Астан Горзолия
Мёртвое сердце

Пролог

Меня всегда называли “примером”. Учителя обожали, соседи улыбались, мама гладила по голове и называла своим золотцем. Я был правильным, всё делал как надо. И если бы можно было выбрать момент, в который всё сломалось – я бы всё равно указал именно этот. День, когда машина перевернулась.

– Ваш сын,Эгросси Морт – просто замечательный мальчик! – улыбалась директорша, кладя перед мамой бумажку для подписи. – Учится только на «отлично», всегда готов помочь, ни разу не опоздал на урок. Вы большие молодцы, что так его воспитали!

Мама кивала, вежливо улыбаясь.

– А у вас же ещё дочка есть, да? Она скоро в первый класс, совсем уже взрослая. Эги, подожди, пожалуйста, снаружи.

Я вышел, как послушный. Меня редко просили, чаще просто говорили. Я был привычен к этому. Я привык быть удобным. Через стеклянную дверь я слышал ещё:

– Я хотела вас предупредить: с наступающего года стоимость обучения повысится на 4%. Понимаю, для вас это не проблема, просто… предупреждаю. Распишитесь, пожалуйста…

– Мам, а вы купите мне машинку на пульте?

– Конечно, сынок, ты заслужил! Ты большой молодец, мы с папой тобой очень гордимся.

Я не знал, гордятся ли они на самом деле. Но я верил. Я всегда верил словам.

– Урааа! Хочу вот эту! – я тыкал пальцем в коробку с огромными колёсами, будто настоящая.

На следующий день я выбежал во двор. Мили уже ждала.

– Привет, Мили! Смотри, мне родители машинку купили!

– Ух ты, крутая! Покажешь, как управлять?

Мы смеялись, как всегда. Она бежала рядом, пока я гонял машинку вокруг лавок. Солнце било в глаза, пыль крутилась в воздухе.

Я хотел показать трюк. Разгон, резкий поворот, дрифт… И вот – переворот. В ту же секунду что-то будто лопнуло внутри. Не просто головокружение – резкий удар, будто в сердце. В прямом смысле.

Я схватился за грудь. Всё вокруг поплыло, будто меня вытолкнули из собственного тела. Гром. Машина. Родители. Горят.

– Эги! – голос Мили был далёким. – У тебя кровь… Эги!

И всё. Очнулся на диване. Голова гудела, тело будто вату налили. Мама сидела рядом. В её голосе были беспокойство и что-то ещё. То, что я не мог тогда распознать.

– Эгросси… в порядке? Ты упал… Солнечный удар, наверное…

Мили рядом. Её пальцы касаются моей руки.

– Я… – я запнулся. – Я видел… нашу машину. Она… она горела.

– Это тебе приснилось, – быстро сказала мама. – Жара, обморок. Тебе показалось, милый.

– Ладно, мам. Как скажешь…

Но внутри меня всё ещё стоял запах горелого металла. И чувствовалось, будто сердце… не одно. Через неделю мама уезжала с папой. Сестру повезли на день рождения подружки.

– Сынок, побудешь немного один? Мультики посмотришь, хорошо?

– Хорошо.

Я улыбался. Машинка стояла у ног. Я больше не играл с ней.

Я смотрел, как они уезжают. Машина медленно скрывалась за поворотом. Я не знал тогда, что больше их не увижу.

Дом стал тише, чем обычно. Не уютно-тихо – а как будто кто-то выключил звук изнутри. Я сидел в гостиной, скрестив ноги на ковре. Передо мной – альбом, открытый на чистом листе. Карандаши лежали в хаосе, рассыпанные, как мои мысли. Я не включал телевизор. Музыки не было. Даже мультики не тянуло смотреть.

Я просто рисовал. В том видении, или в том сне, я видел всё так ясно, будто сам сидел в машине. Машинка, перевернувшись, будто провела черту: теперь всё шло в обратную сторону. На бумаге вырастала та же перевёрнутая машина – наша. Белая, с раздавленной крышей, пробитым лобовым стеклом. Колёса, нелепо вывернутые вбок. Всё пылало. Салон – тень силуэтов внутри. Огонь ел металл. Я рисовал четыре часа. Не ел. Не двигался. Даже не чувствовал, как пальцы покрываются графитовой пылью и размазывают линии. Это был не просто рисунок. Это было воспоминание, ещё не случившееся. Когда я наконец поднял голову – солнце почти ушло за горизонт. Они опаздывали. Сильно.

Я потянулся к пульту и включил телевизор, чтобы заглушить тревогу внутри. Экран вспыхнул ярким светом – и тут же я услышал:

– …трагическое происшествие произошло сегодня около 17:00 на южной трассе недалеко от развязки Селигра. Легковой автомобиль марки «Сандер» перевернулся. В результате возгорания машина взорвалась…

Я застыл. Экран показывал чёрный дым, огонь, обгоревшие металлические останки. За ограждением стояли полицейские и пожарные. Всё выглядело так же, как на моём рисунке. Только это было настоящим.

– …в машине находились мужчина и женщина. Личности пока не установлены, однако известно, что рядом с местом происшествия произошло дерзкое нападение на полицейский грузовик, перевозивший изъятые вещества высокой опасности…

Камера показала другой ракурс: чёрный броневик, на боку которого чётко виднелась огромная царапина, а рядом – краской нарисованный знак. Красный круг, перечёркнутый тремя кинжалами. Я не знал, что это значит. Но сердце сжалось, как от крика внутри.

– По предварительной версии, к нападению могут быть причастны члены организованной группировки, ранее фигурировавшей в расследованиях. Их символ – этот самый знак. Связаны ли события между собой – выясняется.

Ведущая делала вид, что держит себя в руках. Но в её голосе была тревога. Мир застыл. Только слабое жужжание чего-то в стене нарушало тишину. Мой взгляд упал на рисунок. Всё совпало до деталей. Значит, это был не сон. Не солнечный удар. Я видел это заранее.

– …мама?..

Голос сломался.

– Папа?..

Никто не ответил. В груди будто что-то дрогнуло. Сердце застучало не так, как обычно. По телу прошла волна холода, а затем – огонь, будто изнутри что-то треснуло и стало вытекать наружу. Что-то, что давно было закрыто. И теперь… просыпалось. Я не помню, сколько времени прошло. Часы будто утонули во мне, растворились. Я сидел, уставившись в экран, пока он не ослепил меня кадрами – вспышка пламени, перевёрнутая машина. Номер. Цвет. Это была она.

Словно по щелчку – тишина. Такая громкая, что звенело в ушах. Мир за окном – будто под куполом. Я больше не мог сидеть. Больше не мог думать. Руки сами потянулись к велосипеду. Колени дрожали. Но я поехал. Уже темнело. Воздух был густым, будто его можно было резать ножом. Фонари казались прожекторами ада, выхватывающими из темноты обломки, людей в форме и рёв сирен. Я доехал до ограждения, бросил велик, увидел крововавый след, пробрался сквозь высокую траву. И тогда я увидел его.

Тело. Мужчина в маске. Всё лицо в крови, рука тянется к пистолету. Он ещё жив. Тянулся за пистолетом. Я застыл. Он посмотрел на меня – будто узнал. Больной, размытый взгляд.

Я не чувствовал ни рук, ни ног. Всё происходило будто сквозь стекло. Я наклонился. Пистолет был тяжёлым. Холодным. Почти чужим. Я поднял его.

– Зачем? – хрипло выдавил я. – Зачем вы убили их?..

И тогда услышал его.

"Убей."

Я вздрогнул. Это не был мой голос. Не был мой. Но он был во мне.

– Н-нет…

"Он заслужил. Он один из них. Он виновен."

Рука задрожала. Пальцы сжались. Я пытался отпустить. Не получалось. Я словно наблюдал за собой со стороны. Пистолет поднялся. Бандит попытался что-то сказать. Его губы едва двигались. Что-то вроде "Подожди…" – но я уже не слышал.

– Э… это… – я запнулся, задыхаясь. – …за маму. За папу. За Пипу…

Выстрел. Тело дёрнулось. Кровь на траве. На моих руках. На моей футболке. Я не чувствовал пальцев. Я… просто стоял.

– Зачем… – прошептал я. – Зачем я…?

"Ты сделал правильно. Ты защитил себя."

Голос исчез, как только я выбросил оружие в сторону. Оно с глухим звуком упало в грязь. Шаг. Второй. Я подошёл к машине. Почерневший металл, копоть, запах гари. Стёкла оплавлены. Где-то внутри была моя семья.

– Мама… Папа… Пипа… – прошептал я, хрипло, почти беззвучно.

И тогда кто-то положил руку мне на плечо. Я обернулся. Женщина в форме – доктор. У неё были усталые глаза. Она что-то говорила – но я её не слышал. Мир снова стал тихим. Меня осматривала медсестра – холодными руками, тёплыми глазами. Что-то шептала себе под нос, проверяя пульс, глядя в мои глаза. Спросила имя. Я не ответил. Она замолчала. Потом подошёл мужчина в форме – полицейский. В руках у него был блокнот, на лице тревога.

– Ты… – он сглотнул. – Ты нашёл того человека? Там, в траве?

Я не ответил.

– Это… ты стрелял?

Я молчал. Не потому что не знал, что сказать. Просто не слышал. Их голоса были как приглушённые звуки под водой. Бесполезные.

– Мальчик в шоке, – сказала женщина, – он… он не до конца понимает, что произошло.

И правда. Я ничего не понимал. Всё было слишком громко. Слишком ярко. Слишком пусто. Позже приехала мама Мили. Её голос я узнал даже в этом какофоническом аду. Уверенный, чуть строгий, но с надломом. Она спорила с полицейскими, махала руками, что-то объясняла. Говорила, что заберёт меня. Что присмотрит. Что всё будет под контролем.

– Он просто ребёнок. Ему нужны люди, а не стены. Не камеры.

Не знаю, как, но она их убедила. Мили стояла позади, сжимая в руках плюшевого пса. Её лицо было в слезах, но она старалась не показывать. Подошла ко мне, тихо взяла за руку. Я не отдёрнул. Просто… позволил. Мы ехали домой в полной тишине. Снаружи машины проплывали как миражи. Мили держала меня за руку. Я почти не чувствовал этого. Наконец – остановка. Дом. Всё такое же – и в то же время уже никогда не будет таким же.

Я зашёл внутрь. Вымотан. Мама Мили что-то говорила – про ванну, про еду. Я кивнул, пошёл в ванную. Закрыл дверь. Остался один.

Умыться. Обычное действие. Просто ополоснуть лицо. Просто встретиться с отражением. Я поднял голову. И замер. Это был не я. В зеркале – кто-то другой. Мальчишка, но не тот, кого я знал. Волосы – больше не светлые. Они стали тёмными, с едва уловимым пепельным налётом, будто обуглены огнём. А глаза… мои голубые, живые глаза… исчезли. Вместо них – пепельные, выжженные. Пустые. Без искры. Без жизни.

"Теперь ты видишь," – услышал я голос. Уже знакомый. Хриплый. Холодный.

– Кто ты? – прошептал я.

Отражение чуть склонило голову. Как будто оно… изучало меня.

"Я – ты. Тот, кто не боится. Кто не забудет. Кто заставит платить."

– Нет… Я… Я не хочу больше…

"Ты уже начал. Помни, как это было. Ты направил пистолет. Ты нажал на спуск. А теперь ты хочешь отступить?"

Я сжал кулаки. Лицо дрожало. Сердце билось, но я чувствовал… холод.

– Я не… убийца…

"Ты – мстительный. И ты знаешь, что это не конец. Они всё ещё там. Где-то. Живые. Смеются. Празднуют. Ты позволишь?"

Молчание.

"Они должны ответить. За всё. За них. За тебя."

Я прижался к раковине. Всё внутри разрывалось. Один голос – кричал, звал назад. Другой – шептал: «вперёд».

– Нет… – выдохнул я. – Я… Эгросси…

"Нет," – произнёс отражение. – "Ты – Эго."

Утро.

Солнце пробивается сквозь жалюзи. Его полосы – как решётка. Я не спал. Глаза закрывались, тело просило отдыха, но внутри – треск, как будто всё здание моей личности рушится, кирпич за кирпичом. Я просто сидел в кровати, уставившись в пол. Дверь тихо скрипнула.

– Эги… – голос Мили, осторожный. Она заглянула в комнату, словно боялась меня потревожить.

Я поднял голову. Она улыбнулась. Неловко, неуверенно.

– Мам сказала, завтрак почти готов. Пойдёшь? Я кивнул. Без слов. Потому что если скажу хоть что-то – сорвусь. Мы прошли по коридору. В нос ударил запах еды – яичница, тосты, кофе. Приятный. Домашний. Ненавистный. Потому что это не мой дом. И это не мой завтрак. Моя семья сгорела. Моё детство – вместе с ним. За столом мама Мили что-то напевала себе под нос, словно старалась отвлечься. Она улыбнулась мне:

– Доброе утро, Эги. Как ты спал?

– Нормально, – солгал я.

Она поставила тарелку передо мной. Яичница. Хлеб. Сок. Я смотрел на еду, как на музейный экспонат. Чужой, ненужный.

– Ты можешь остаться у нас столько, сколько понадобится, – продолжила она. – Поговорим с психологом, поможем тебе… справиться.

Справиться, с чем? С пустотой? С голосом в голове? С тем, что я чувствовал облегчение, когда тот мужчина умер? Я взял вилку. Руки дрожали. Притворился, что ем. На вкус – ничего. Мили сидела напротив. Смотрела на меня, как будто пыталась заглянуть под кожу.

– Всё будет хорошо, – прошептала она.

Я поднял взгляд. Сильно. Прямо в глаза. И почти поверил ей. Но он уже шевелился внутри.

"Наивная девочка. Она не понимает. Они не понимают."

Я сжал челюсть. Схватил стакан. Сделал глоток. Сок был кислым.

– Я выйду, – бросил я и поднялся. Мама Мили что-то сказала вдогонку, но я уже не слышал. Вышел в сад. В лицо ударил холодный утренний ветер. Я сел на ступени крыльца. Уставился в небо. Тишина. Но не покой.

"Мы найдём их, Эги. Тех, кто сжёг твоих родителей. И когда найдём – ты уже не отступишь."

Я сжал кулаки. Земля под ногтями.

– Нет, я не стану убивать людей

"Они так же говорили?"

молчание. Где-то в глубине души – страх. Но поверх него – новая воля. Холодная. Чёткая. Сильная. Я не знал, кем я становлюсь. Но назад пути уже не было.

Я не сразу понял, что утро всё ещё продолжается.

Мили принесла плед, когда я сидел на крыльце. Молча накинула мне его на плечи и села рядом. Я слышал, как она дышит. Тихо. Ровно. Будто пыталась не спугнуть что-то внутри меня.

Я всё ещё не верил, что она – реальна. Что я – реальный.

– Хочешь… – она запнулась. – …хочешь, сходим в парк позже?

Я не ответил. Потому что не знал, кто из нас должен отвечать. Я – или он. Эго…Затаился. Смотрел моими глазами. Дышал моим дыханием. Но был где-то глубже. Под кожей. В венах. За зубами. И чем тише он был – тем больше я его чувствовал.

День тянулся, как разжеванная бумага. Ни звука, ни цвета, ни вкуса.

Я бродил по дому, как призрак. Комната Мили была слишком яркой. Книги, мягкие игрушки, раскраски. Всё чужое. Не для меня.

Иногда я ловил её взгляд. Тревожный. Осторожный. И слишком взрослый для её возраста. Она будто знала. Чувствовала, что что-то сломалось. Что я треснул. К вечеру я всё-таки вышел. Без спроса. Просто ушёл. Мили не остановила. Только посмотрела, как будто прощалась. Солнце садилось. Воздух был липкий, тяжёлый. Я шёл туда, где вчера всё закончилось – и началось. Место ограждено лентой. Остались следы шин, обгоревшая трава. Металлический запах ещё витал в воздухе. Ни души. Я остановился. Закрыл глаза. Вдохнул. И тогда он заговорил.

"Запоминай. Здесь началась правда."

– Что ты хочешь от меня?

"Ты и есть я. Мы не разные. Просто ты забыл."

– Забыл… что?

"Кто ты. Что ты видел. Что ты умеешь."

Я открыл глаза. На мгновение – мир стал… иначе устроен. Чёрные прожилки по земле. Пульсирующий ритм внутри бетонных плит. Воздух – будто живой. Как будто всё здесь – дышит. Шепчет.

– Что это?

"Это сила. То, что ты чувствуешь – не страх. Это пробуждение."

Я сглотнул. Сердце забилось чаще.

– Это неправильно…

"А смерть родителей была правильной?"

Горло сжалось. Я хотел закричать, но не мог.

"Ты видел всё заранее. Ты пытался предупредить. Ты не виноват. Но ты один знаешь. И ты – должен."

– Должен что?

"Найти тех, кто начал. Найти тех, кто наблюдает."

Я не понял этих слов. Но кожа покрылась мурашками.

Я почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Больше – это уже не просто мои сны. Не просто галлюцинации. Что-то реальное начинает приближаться. Когда я вернулся, Мили ждала меня на крыльце. В руках – тетрадка и ручка.

– Я записывала всё, что могла вспомнить… – она протянула лист. – Про того мужчину. Про новости. Про символ. Ты говорил, ты… видел это заранее. Может, если мы сложим всё вместе…

Я взял бумагу. Почерк – аккуратный, с нервными линиями. Девочка с храбростью взрослого.

– Спасибо, – выдохнул я.

Она кивнула. И тихо добавила:

– Ты не один, Эги. Что бы ты ни думал. Даже если… кто-то внутри говорит обратное.

Я опустил взгляд. Бумага дрожала в руках. Потому что в этот момент – я почувствовал: он тоже услышал её слова. И он злился.

Ночью я снова не спал. Мили лежала в другой комнате, но я слышал, как она переворачивается, как поскрипывает матрас, как она дышит. Будто пыталась не заплакать. Или не разбудить меня. Может – оба сразу. Я не знал, сколько прошло времени. Минуты текли в темноте, как чернила по воде. Голова гудела, мысли неслись – как будто внутри кто-то шептал без остановки. А потом – тишина. Не снаружи, а внутри. И в этой тишине я вдруг услышал…

…её шаги. Мили. Она тихо открыла дверь в мою комнату. В руках – старый плед. На лице – неуверенность, испуг и решимость.

– Ты… ты не спишь? – прошептала она. Я покачал головой. Без слов.

– Можно… посижу рядом?

Я хотел сказать “нет”. Не потому что не хотел – а потому что боялся, что она увидит во мне не Эги.

Но я кивнул. Она подошла и аккуратно села рядом. Закуталась в плед. Некоторое время мы просто сидели. Тишина была не неловкой – она была нужной.

– Ты помнишь, – вдруг прошептала Мили, – как мы в детстве строили дом из подушек? У нас был свой “секретный штаб”. Только наш. Там всегда было безопасно. Я слабо улыбнулся. Помнил. Конечно. Подушки, покрывала, фонарик под потолком из простыни. И её рука, протянутая сквозь складки ткани.

– Там ты сказал, что если кто-то нас обидит – ты станешь героем и всех защитишь. Даже меня.

Я чуть опустил голову.

– А теперь… похож на монстра.

Мили посмотрела на меня. Прямо. Внимательно.

– Нет. Ты хотел быть героем. Герои не боится, да? Но сейчас ты боишься. Это значит ты ещё можешь им стать.

Я не выдержал. Губы задрожали. В груди – словно что-то сломалось снова, и боль вылилась наружу.

– Я не знаю, кто я, Мили… – прошептал я. – Я слышу голос. Он говорит – мстить. Убивать. Я чувствую, как он растёт внутри. Как будто… как будто я не один. И он сильнее меня. Она взяла мою руку. Тепло её ладони – почти обожгло.

– Тогда я буду твоим якорем. Если ты тонешь – я держу. Если ты теряешься – я зову. Я вылечу тебя… я не отступлю.

Я посмотрел на неё. В глаза. Карие. Тёплые. Наполненные страхом, но и верой. Такой, которую я давно не видел. Возможно – никогда.

– Почему?.. – выдохнул я. – Почему ты так со мной, я же убийца?

– Потому что это всё, что у тебя осталось. Я – твой друг. И если ты исчезнешь, если ты исчезнешь в себе – ты останешься там совсем один.

И в этот момент Эго зашевелился. Злобно. Он понимал, что она может помешать.

"Она не понимает твою боль"

"Она хочет остановить тебя"

В груди – что-то дрогнуло. Не холод. Не страх. А будто… капля тепла на раскалённом металле. Она не спасла меня. Но дала отсрочку. Пауза. Между тем, кем я был – и кем могу стать.

Мы так и заснули рядом. Я в первый раз за всё это время не чувствовал себя пустым. Просто тишина. Плечо рядом. Дыхание. Мили. Утро встретило нас сиреневым светом. Я открыл глаза – и она уже смотрела на меня.

– Эги… – тихо.

– Да?..

– Когда ты будешь готов… мы найдём их. Вместе.

Я не ответил сразу. Потому что теперь знал: если я пойду – она пойдёт со мной. И это пугало даже сильнее, чем голос внутри.

Школа встретила Эги тишиной. Но не той, что успокаивает, а той, что щекочет затылок, будто перед бурей. Он шёл по коридору, будто по льду. Все взгляды – скользили. Кто-то опускал глаза, кто-то шептался. Он больше не был просто одноклассником. Он был историей. Тем самым мальчиком. Тем, кто убил.

– Видел его глаза? – шептал кто-то за спиной.

– Его же посадить за решётку должны были. —

– Говорят, у него кровь на руках…

– Да он псих, сто процентов. Бедная Мили, дружила с таким.

И чем дальше – тем тише становилось вокруг. Он ещё не сел за парту, а уже ощущал, что стены смотрят. Что парты дышат. Что каждый его шаг будто оставляет грязный след. Эги молчал. Смотрел в пол. Но внутри – кричал Эго.

"Глупо. Ты снова молчишь."

"Посмотри на них. Эти насмешки, эти взгляды – ты хочешь это терпеть?"

"Хочешь быть куском мяса, на который показывают пальцем?"

"Или хочешь, чтобы заткнулись?"

Он снова пришёл. Громче, чем раньше. Точнее. Злее. Рядом. Внутри. Под кожей.

– О, он даже не здоровается! – выкрикнул кто-то в классе.

– Эй, Эгросси, а ты как родителей поджаривал? На медленном огне или сразу фаерболом? – Смех. Один, второй. Потом весь класс. Эги вздрогнул, руки сжались под партой, ногти впились в ладонь.

"Покажи им. Покажи, что ты не слаб."

– Заткнись… – выдохнул он, склонив голову.

"Нет. Ты. Заткнись. Я – это ты, Эги. Просто честнее."

Он вернулся домой поздно. Весь день прошёл как в тумане.

Мама Мили встретила его взглядом, полным тревоги, но ничего не сказала. Она пыталась. Но слова соскальзывали с Эги, как вода с камня. Он закрылся в комнате. Положил голову на колени. Сидел. Слушал дождь за окном.

"Ты должен стать сильнее Эги. Иначе они разорвут тебя. Размажут. Сотрут. Я могу помочь. Только разреши."

– Я не хочу быть монстром.

"А они уже сделали тебя им."

Прошло несколько недель. Насмешки стали тише, но не исчезли.

Они стали привычкой – как звонок, как смена учителя. Шёпот. Смех. Переглядывания. Слова: «убийца», «псих», «чудовище» – Стали его тенями. Эги привык… Но тело – нет. Разум – трещал. А Эго – ждал. И вот в один день…

– Эй, да он опять сидит, как овощ, – прошипел кто-то сзади,

– Слышь, Эгросси, а покажи, как ты того мужика убил. В замедленной съёмке! Смех. Смех, как плеть. Смех, как иглы в уши. И он обернулся. Резко. Парень, что смеялся – Вейрон. Староста, любимец учителей. Он подошёл ближе, ткнул пальцем в грудь:

– Что, слова забыл, псих?

Удар. Резкий. Кулак в лицо. Вейрон упал на пол, завыл. Класс замолчал. Учитель вскочил. Крики. Паника. А Эги… просто стоял. С кулаком, дрожащим от гнева и страха.

"Вот. Так. Теперь они почувствуют. Теперь – запомнят."

Позже. Сумерки. Крыльцо. Сидели на ступеньках.

– Он первый начал… – тихо сказал Эги, глядя вниз. – Я… Я не хотел, правда…

– Я знаю, – сказала Мили, рядом.

Она держала его руку. Крепко. Как якорь.

– Иногда ты должен защищать себя, Эги. Ты не плохой. Я видела, как ты уже это делал. Помнишь?

Он взглянул на неё.

В глазах – что-то дрогнуло.

– Я?.. Когда?

– Помнишь… тот день у старого сарая? Мне было тогда восемь.

Мальчишки подрезали мне косу и смеялись. Ты не дал им уйти. Ты сам плакал… но стоял между мной и ими. Тишина. Ветер. Эги вспомнил. Обрывками. Образы. Кровь на кулаке. Косички Мили. Плач.

– Ты защитил меня. Тогда. И сейчас ты защитил себя. Ты не монстр.

На следующий день всё было иначе. Тот, кого он ударил – Вейрон – пришёл не один. Три парня. Один больше другого. Они ждали у двери. Смотрели. Без слов. Эги понял сразу. Он хотел уйти. Но уже было поздно. Один из них схватил его за капюшон, другой толкнул. Третий ударил. Сначала в живот. Потом по лицу. Эго заговорил.

"Слабак. Не смог показать силу. Я же говорил. Ты ничего без меня."

Удары были глухими. Как удары по пустой бочке. Тело Эги опустилось к полу. В глазах плыло. Они снова смеялись.

Коридор звенел от топота кроссовок, сдавленных смешков и подначек. Эги встал, с опущенной головой, а перед ним – тот самый «герой класса». Любимец учителей, вечно ухмыляющийся подонок, который считал себя выше остальных. Сегодня он снова не смог удержаться.

– Гляньте, это ж тот, кто убил! – с фальшивым испугом крикнул он. – Убийца! Может, нам всем гроб заказать?

Смех. Сдавленные смешки, обострённые страхом. Эги стоял и молчал. Пальцы в кулаках дрожали.

"Снова молчишь? Вот и в этом твоя слабость," – шипел внутри Эго.

"Покажи им. Пусть узнают, кто ты есть на самом деле."

– Твоя мамочка сгорела, потому что не хотела с тобой жить, урод! – выплюнул мальчишка, шагнув ближе.

Эги поднимает голову. И в его глазах нет ни слёз, ни страха. Только пустота. Один удар – резкий, с хрустом. Второй – по лицу. Тот падает. Крики.

Кто-то вскрикивает «Что он делает?!»

Но Эги уже не слышит. Он на коленях, навис над ним. Руки словно действуют сами. Пальцы врезаются в глазницы. Хруст. Визг. Он орёт, захлёбывается собственной болью. Эги давит сильнее, рычит, как зверь.

"Вот. Вот он ты настоящий," – голос Эго становится сладким и тёплым. "Молодец, Эги."

Кровь бьёт фонтаном. Кто-то кричит. Кто-то сбегает. Учителя в шоке, не решаются подойти. Он вырывает один глаз, затем второй. Они остаются в его трясущихся ладонях…Тишина. Только визг раненого. А потом крик:

– Что ты сделал с моим сыном?! – это мать. Женщина врывается в класс, бросается к изуродованному телу.

– Он не дышит, он убил его! Этот псих его убил! Где были учителя?! Где были вы все?! – орёт она в истерике, держась за голову.

Эги стоит, не двигается. Глаза широко раскрыты. Пальцы сжаты в кулаки. На них кровь, слизь, остатки тканей.

"Ты не слабый, Эги. Ты сильный. Ты живой. Сильные не прощают."

– Ты не человек… ты чудовище… – всхлипывает отец жертвы. Он не может смотреть на сына.

Появляется полиция. Его хватают, скручивают. Он не сопротивляется. Его взгляд – пустой.

– Он… напал на меня первым… – только и говорит Эги, почти шёпотом.

"Они будут ненавидеть тебя теперь. Все. Даже она."

"Нет… Мили…только не Мили…"

"Нет. Она уйдет. И ты останешься один. И теперь я – всё, что у тебя есть."

Сирена. Красный свет отражается от окон школы. Мелькают лица – испуганные, равнодушные, в масках. Эги сидел на асфальте, склонив голову. Руки в наручниках, на запястьях – кровь. Его ведут, но он не сопротивляется. Ни словом, ни взглядом. Он – пустой. Как стекло.

– Это он? – спросил один из полицейских.

– Да, задержали с поличным. Он не отрицал, – сказал охранник. – Он… вырвал ему глаза.

Полицейские переглянулись. Один из них тихо выдохнул:

– Господи, ему ведь только четырнадцать…

Мили бежала. Сквозь толпу. Сквозь учителей. Сквозь оцепление. Она увидела его.

– Эги! Эги, стой! – закричала она.

Полицейские попытались удержать её, но один жестом позволил: «пусть скажет». Она подбежала к нему, глаза налиты слезами.

– Это… не ты, да? Это не ты был… – шептала она, дрожащими пальцами дотрагиваясь до его щеки. Он не отвечал. Только смотрел на неё. Из глаз капали – не слёзы, а страх.

– Ты не чудовище. Ты просто… ты просто сорвался… ты хотел, чтобы они остановились, да?..

– …я не хотел его убивать, – прошептал он. – Я не хотел, Мили…

Она кивнула.

– Я знаю.

И обняла его, несмотря на кровь на его куртке, на взгляды.

– Всё будет хорошо, – выдохнула она, но сама в это не верила.

– Нет, Эмилия! – резко сказала её мать, стоя перед сотрудниками опеки. – Я не пущу тебя к нему. Он опасен. Он убил ребёнка!

– Но это был не он! Это… это всё из-за тех мальчиков, они его довели! Он не злой!

– Он убил! Варварски! Как псих! И если бы не охрана – он бы и тебя мог убить!

Мили сжала кулаки.

– Вы не понимаете. Я знаю его. Я знаю, что он не чудовище. Он просто… сломался. Ему больно.

– Тем более! Именно такие – самые страшные. Хватит. Мы уезжаем. Я уже связалась с приютом. Его переведут под контроль. Ты никогда больше не будешь под одной крышей с ним. Я не позволю.

Прощание было коротким. Она пришла ночью. Сквозь ограду центра, где временно держали Эги. В окно.

– Мне нельзя было приходить… но я не могла уйти, не сказав…

Он поднял глаза. За стеклом – только тусклый свет.

Мили прижала ладонь к стеклу.

Он приложил свою с другой стороны.

– Ты не один, понял?.. Даже если всё будут говорить обратное – я знаю, кто ты.

Он хотел что-то сказать, но не смог. И тогда она добавила:

– Ты не монстр. Ты – человек, которого все бросили. Но не я. Не навсегда.

Потом она ушла. И он остался один…

– Теперь ты один. Теперь всё будет по-другому. Теперь – моя очередь, Эги. Добро пожаловать в новый мир.

Голос Эго в его голове был уже не шёпотом. Он стал громче. Яснее.

Эги отвернулся от окна и сел в угол. Сжав колени к груди, он прошептал:

– Пожалуйста… заткнись уже…

На следующий день.

– Выводим. К судье. Да, тот самый.

Полицейский держал папку с делом. На обложке пятно крови, стёртое, но ещё видимое. Стук в дверь.

– Готовь его.

Дежурный открыл дверь. Эги сидел на стуле, опустив взгляд. Тихий. Смирный.

– Вставай. Руки.

Один из них протянул наручники, тяжёлые, стальные, с отметиной «гос. собственность». Они щёлкнули… почти. Почти. Небольшой кусок пластика от обломанной расчески оказался между звеньями. Щёлчок прозвучал, но замок не до конца сработал. Никто не заметил. Всё шло по плану. Или… нет. Это не был план Эги. Это был план другого.

– М-да… четырнадцать лет… и уже глаза выдавливает.

– Да он псих. Жаль парня. Хотя нет – таких лучше сразу в изоляцию.

– Да, если бы не возраст, его бы давно по полной…

Слова офицеров врезались в уши. Эги шагал между ними, понурив голову. Каждое слово – как гвоздь в череп. Он больше не хотел слышать. Ни их. Ни себя. Он почти остановился – и в этот момент раздалось внутри:

– БЕГИ. Сейчас. Или тебя больше не будет.

– Эго?..

– Не зови меня. ДЕЙСТВУЙ.

Дверь открылась. Один из полицейских повернулся к другому – и Эги сорвался. Удар. Плечом в бок. Второй не успел среагировать. Тяжёлые ботинки забили тревогу по плитке. Сирена, голоса. Эги мчался по коридору, петляя, как зверёныш в капкане.

– Стоять! СТОЯТЬ!

– На выход перекрытие! Он побежал! ЖИВО!

Он вырвался. На улицу. Мокрый асфальт, огни машин. Трещины в заборах. Он нырнул между мусорными баками и ушёл в темноту. Было холодно. Ноги сбились в кровь. Он бежал… пока не увидел старое, заброшенное здание. Кирпичи вывалены, окна пустые. Внутри – запах гнили и мокрой пыли. Тишина. Только дыхание. Он рухнул. Поднял руки. Наручники гремели, ещё не до конца сомкнутые. Он нашёл выступ – металлический угол. Острый. Ржавый.

– Это безумие…

– ТЫ – уже в безумии. Сделай это.

– Я не хочу…

– Ты уже убил. Ты уже выбрал.

Удар. Металл врезался в металл.

Снова. И снова. Рука онемела. Кожа содралась. Он зажал зубы, кровь потекла по локтю. Последний удар – и щелчок. Замок сдался. Он скинул наручники. Он стоял один. В темноте. Снаружи слышался вой сирен. Они искали его. Он шагнул к лестнице. Но остановился.

– Я должен вернуться. Мне нужно… сдаться. Они… они помогут…

– Помогут? Как помогли тогда? Как помогли твоим родителям? Как помогли тебе, когда он плевал тебе в лицо? Когда ВСЕ они молчали? Они не заслуживают твоей правды. У нас есть цель. У нас есть враг. И пока мы не свободны – мы не отомстим.

Эги стоял, сжимая разбитые руки. Его лицо было пустым.

– Но… я же… всё равно… человек…

– Нет.

Теперь ты – сила. Тебя больше никто не тронет. Никогда..

Он поднялся. Крыша была мокрой, скользкой.

Края покрыты ржавыми перилами, где-то уже сломанными. Ветер хлестал, как будто хотел сдуть этого худого мальчика, стоящего под дождём. Мальчика с руками, прижатыми к ушам.

– Заткнись… Уходи… Ты – не я…

Но Эго не утихал.

– Ты слаб. Ты ничтожен. Я защитил тебя. Я спас тебя. А ты хочешь выбросить это? Ради чего? Ради прощения?! Эги опустился на колени. Дождь стучал по волосам, пропитывал одежду насквозь. Он трясся. Он больше не плакал – слёзы не имели значения под этим небом. Он снова поднялся. Шаг к краю. Руки всё ещё закрывали уши.

– Ты не настоящий… Ты… голос… это просто… Я сам…

– Я – лучшее из тебя. Всё, что ты прятал. Всё, чего ты боялся. Я это ты. И ты это я.

– Заткнись. Пожалуйста… Заткнись…

Гром. Освещает небо. И вдруг – тень напротив. Эги замер. Перед ним, в нескольких метрах, стоял он. Тот же силуэт. Те же глаза. Только… глубже. Эго больше не был только голосом. Он стоял перед ним. Эги отшатнулся.

– Эго?..Ты не настоящий…Ты… ты просто… боль…

Эго шёл к нему. Медленно. Шаг за шагом. Эги пятился. До самого края.

– Ты… не должен быть здесь…Я… не хочу умирать…

Тишина. Эго остановился. Лицо спокойное. Почти ласковое. Губы шевельнулись, но звука не было. Отнял руки от ушей. И тогда Эго тихо сказал:

– Так не мешай.

И толкнул… Полёт длился вечность. Мир исчез. Звук исчез. Даже мысли замерли. А потом – удар. Тело упало в пепел. Мокрый, чёрный пепел у подножия сгоревшего здания. Он больше не двигался. Сердце… больше не билось. Капли дождя падали на лицо. Пепел прилипал к коже, к губам. Волосы пропитались сажей. Всё было серым. Мир стал чёрно-белым. Время шло.

И вдруг – лёгкое движение пальца. – плечо дрогнуло. Он встал. Медленно, как восставший из могилы. На лице не было страха. Не было боли. Не было Эги. Только пустота. Глаза смотрели в точку. Вовнутрь. Глубоко. И он произнёс, едва слышно, почти хрипло:

– Я сделаю всё сам.

Глава 1. Мили

Я проснулась под тёплым пледом. В окно заглядывало солнце, будто тихо шептало: "Сегодня будет хороший день."

Мама уже звенела посудой на кухне. Улыбка у неё была такая… спокойная. Словно она тоже старалась. Ради меня.

– Ну что, как первая неделя? – спросила она, наливая мне чай.

– Нормально, – пожала я плечами, пряча улыбку.

Она кивнула и больше не спрашивала. Просто сидела напротив, будто хотела сказать: «Ты в безопасности. Я рядом».

Но внутри я знала – это не тот дом, не тот город, и не та я.

Частичка меня осталась там, среди огня, слёз и криков. С ним. С Эги. Школа была яркой. Оранжевые стены, солнечные классы, много зелени. Дети улыбались. Никто не смотрел на меня с жалостью. Они просто принимали – такой, какая есть. Сара, Мика, Томас – мы сидели вместе, ели в столовой, рисовали на переменах, устраивали мини-танцы в раздевалке. С ними было весело. С ними я смеялась. По-настоящему. Но каждый вечер, возвращаясь домой, я снова становилась тише. Словно внутри меня кто-то выключал свет, оставляя только одну лампу – над блокнотом. Вчера я написала ему письмо.

"Привет, Эги.

Ты не знаешь, где я теперь. Но я в порядке. Мне нравится школа. У меня появились друзья. Они милые. Скоро мне исполнится 13. Странно, правда? Ты всегда говорил, что день рождения – это как Новый год только личный. Знаешь, я оставлю письмо под подушкой. Вдруг ты всё-таки его найдёшь.

Мили."

Я закрыла блокнот. Бумага пахла мятой и чернилами. Положила под подушку. Так глупо, наверное. Но вдруг?..

Сегодня с утра в школу я пришла в пышной юбке. Сара закричала:

– С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, МИЛИ!

Они окружили меня шариками, кто-то сунул в руки открытку, кто-то дал браслет, связанный из цветных резинок. Это был мой день. Тёплый, звонкий. Без боли. Но… иногда я ловила себя на том, что ищу его взгляд среди лиц. Конечно, его не было. Я знала это. Но всё равно искала.

Дверь в квартиру отворилась с привычным скрипом, и в нос тут же ударил запах ванили и корицы. Я сняла кеды и прошептала:

– Мам, я дома…

– С днём рождения, малышка! – её голос вылетел из кухни радостным облачком.

Я шагнула внутрь и остановилась. На столе в гостиной стоял небольшой, кривоватый, но такой домашний торт. Сверху – клубника, мармеладные сердечки и цифры "13", чуть наклонённые, как будто смущались, что уже такие большие.

Мама обняла меня сзади, уткнулась носом в макушку:

– Ты уже взрослая, представляешь?

Я улыбнулась, рассмеялась, но в груди всё же что-то дрогнуло. Я кивнула.

– Спасибо, мам…

Позже пришли Сара, Мика и Томас. Они ввалились в прихожую с коробками, шутками и смехом. Мама принесла лимонад в кувшине, мы сидели на полу, крутили музыку на мамином телефоне, ели торт, дурачились. Сара даже сделала мне корону из фольги. В какой-то момент мама выключила свет, оставив гореть только свечи на торте.

– Загадай желание, Мили, – сказала она, снимая на видео.

Они все замерли. Я закрыла глаза. Внутри меня родилось это так легко, так естественно, словно было всегда:

"Поскорее увидеться с Эги."

Я подула. Свечи затрепетали, погасли. Друзья закричали, хлопая в ладоши. Мама смеялась, обнимая меня за плечи. А я… я просто надеялась, что кто-то услышал. Прошло несколько дней. Школа текла своим чередом – уроки, прогулки, звонкий смех на переменах. Мои друзья стали почти как семья. Томас начал делиться со мной конфетами без просьбы, Сара принесла мне свой браслет "на удачу", а Мика рассказала секрет, который, по её словам, доверяла только мне.

Но по вечерам, когда я оставалась одна, я снова писала письма.

Хранила их под подушкой. Иногда мне казалось, что они теплеют, как будто кто-то касается их.

Утро. Школа. Солнечный свет бил в глаза. Площадка шумела от голосов, перекатывалась от смеха к бегу и обратно. Сара жевала жвачку и рисовала палкой круги в пыли. Мика гонялась за воробьём. Томас лежал на качелях, раскачиваясь медленно, как маятник.

– Слушай, Мили… – сказала Сара, прищурившись. – А чего вы переехали? Вроде ж почти конец учебного года.

– Из-за мамы, – не задумываясь ответила я. – По работе. Ей предложили место тут.

Это была правдой. Или частью её. Остальная часть жила внутри меня и не хотела выходить наружу.

– А ты скучаешь по тому городу? – теперь Томас, не переставая качаться.

Я замолчала. Ветер дотронулся до щёк. Словно кто-то нежно шепнул.

– Да, – кивнула я. – Скучаю.

Они переглянулись, но никто не стал шутить. Я опустилась на лавку, глядя в серый бетон под ногами.

– У меня там был… очень хороший друг, – сказала я, улыбаясь краешком губ. – Мы жили по соседству. Каждое утро он бросал мне под дверь камешек, когда шёл в школу. И если я его находила – это значило, что день будет хороший. А если не находила – он оставлял мне рисунок на асфальте. Мелом. Только для меня. Маленькое солнышко и надпись "Вперёд, Мили!"

Сара прыснула.

– Серьёзно? Он что, был в тебя влюблён?

Я пожала плечами, улыбаясь уже шире.

– Может… но мы никогда об этом не говорили. Мы просто были вместе. Всё время.

Однажды летом мы решили построить "базу" под старым деревом во дворе. Втащили туда одеяла, фонарики, даже принесли пакет с печеньем. И всё это ради того, чтобы сидеть там до ночи и рассказывать друг другу страшилки. Хотя я тогда притворялась, что мне не страшно – а он знал, что страшно, и держал меня за руку всё время. Я посмотрела на них – они слушали. Внимательно. Без перебиваний.

– Я скучаю по нему, – сказала я тихо. – Но мне здесь тоже хорошо. Правда.

Мика положила голову мне на плечо. Томас спрыгнул с качелей и кивнул:

– А мы теперь твои хорошие друзья.

Сара обняла меня сзади, небрежно, но искренне.

– Не знаю, кто он там был, но если что – мы тебя точно не отпустим.

Я рассмеялась. И где-то внутри стало теплее. Поздний вечер. Легкий дождик шепчет по подоконнику.

Комната Мили – уютный, теплый уголок, залитый мягким светом настольной лампы. На кровати – разбросанные тетради, открытки и карандаши. На коленях у неё – блокнот. Она улыбается, когда начинает писать.

"Привет, Эги.

Я всё ещё скучаю. Это не прошло. Но знаешь, мне тут стало чуть легче. Я завела друзей. Они – хорошие. Не как ты, конечно, ты был… ты был особенным. Но с ними весело. Мы ходим в библиотеку вместе, иногда остаёмся после уроков, просто болтаем. Сара смешная, Томас вечно спорит со всеми, а Мика… он очень добрый.

Иногда, когда я смеюсь, я ловлю себя на мысли: «А вот бы ты был рядом». Но потом думаю – ты всё равно бы хмыкнул и отвернулся, делая вид, что не слушаешь. А потом всё равно бы защитил, если бы кто-то меня обидел. Я это знала. И мне этого очень не хватает.

Недавно был мой день рождение. Мне исполнилось тринадцать. Я загадала желание – встретиться с тобой. Просто увидеть тебя. Хоть на миг. Я часто представляю, как ты вдруг стоишь за дверью. Говоришь: “Ой, Мили, ты подросла” и протягиваешь мне какую-то безвкусную шоколадку. И всё снова становится по-настоящему. Если бы ты знал, как я тебя жду."

Она аккуратно закрывает блокнот, гладит обложку пальцами. Потом встает, идёт к кровати и кладёт под подушку – туда, где хранятся все несказанные слова. Через пару дней. Вечер. Кухня. Пар от кружки какао, запах чего-то сладкого в духовке. Мама Мили улыбается, снимая фартук.

– Угадай, что? Меня повысили! Теперь я буду заниматься важными проектами в центре.

– Правда?! – глаза Мили загорелись. – Мама, это… это же здорово!

Она бросается к ней, крепко обнимает. Мама, смеясь, гладит её по волосам.

– Я очень тобой горжусь, Мили. Ты отлично справляешься, даже в новом городе.

– Ну, я стараюсь.

Мама делает театральную паузу и улыбается ещё шире:

– И если ты закончишь учебный год на отлично… Я куплю тебе телефон. С камерой и интернетом.

Мили застывает. В её голове мелькает мысль, как вспышка света во тьме: «Я смогу ему написать. Позвонить. Найти его…»

– Серьёзно?.. – шепчет она.

– Серьёзнее некуда.

И вдруг Мили обнимает её ещё крепче. В груди разливается тепло. Впервые за долгое время она чувствует – у неё есть будущее, и оно может снова соединиться с тем, что было по-настоящему важным.

Следующи день. Шум в классе был рассеянным: кто-то щёлкал ручкой, кто-то тихо переговаривался, а кто-то рисовал. Мили сидела у окна, склонившись над листом. Её движения были осторожны, словно она не просто рисовала – а оживляла. На бумаге появлялся котёнок: круглая мордочка, большие уши и мягкая, взлохмаченная шерсть. Серый, почти серебристый – как лёгкий туман на рассвете.

– Это кто? – прошептала Мики, её соседка по парте. Маленькая, с стрижкой под каре. Черные волосы, зеленые глаза. Она приглядывалась к рисунку с искренним восхищением. Мили подняла глаза и чуть улыбнулась.

– Это Блик. Мой будущий котёнок. Я его так назвала – из-за глаз. У него будут светлые, как вспышка. И он будет знать, когда мне грустно. Будет ложиться рядом и мурчать, пока всё не станет хорошо.

– У тебя уже есть кот? – удивилась Мики.

– Нет, но будет надеюсь. Когда-нибудь, – ответила Мили и снова вернулась к рисунку.

В этот момент по классу раздался голос учителя:

– Ребята. Хочу услышать от каждого: кем вы хотите стать, когда вырастете. Не "не знаю", не "как получится", а вот прям по-честному. Начнём с последнего ряда!

Мили подняла голову. Когда очередь дошла до неё, она на секунду замялась, потом собрала волосы за ухо и сказала:

– Я хочу стать… либо врачом, либо психологом.

Кто-то хихикнул, но она не обратила внимания.

– Я просто… очень хочу помогать людям. Когда им плохо. Когда они боятся, теряются. Хочу для них, чтобы рядом был кто-то, кто скажет: "Я тебя вижу. Я рядом. Ты не один".

Учитель одобрительно кивнул, Мики прошептала «круто», а Мили в этот момент смотрела в окно. За стеклом падали редкие снежинки. И одна из них, казалось, точно повторяла форму её рисунка – как будто сама зима знала, что зовут его Блик.

Когда Мили открыла дверь квартиры, её сразу окутал аромат жареной курицы с розмарином и чего-то сладкого – может быть, пирог. Она сбросила ботинки, повесила шарф на крючок и заглянула в прихожую.

– Мили! – донёсся мамин голос из кухни. – Иди сюда! Не проходи мимо, у нас гость.

Мили прошла в кухню и на мгновение замерла. За столом сидел мужчина, высокий, в светлой рубашке, с чуть растрёпанными волосами и мягким, чуть грустным взглядом. Он сразу встал, когда увидел её.

– Привет, Мили, – сказал он спокойно. – Ты, наверное, меня не помнишь. Я Флок.

Мама с улыбкой подошла к ней и обняла.

– Мы с ним раньше были знакомы. Очень давно. Потом каждый жил своей жизнью… А теперь вот, встретились.

Мили немного неловко кивнула, но напряжение быстро ушло. В голосе Флока не было ни фальши, ни чуждости – он говорил просто, без нажима. Они сели за стол. На нём уже стояли тарелки, запотевший кувшин с морсом и та самая курица с розмарином.

– Как в школе? – спросила мама, наполняя стакан.

– Хорошо. Мы сегодня говорили, кем хотим стать. Я сказала, что хочу быть врачом. Или психологом, – Мили усмехнулась и покосилась на Флока. – А ещё… нарисовала кое-что.

Она потянулась к рюкзаку, достала тетрадку и развернула её прямо на столе. На сероватом листе сияли янтарные глаза котёнка.

– Это Блик. Он мой… будущий кот. Ну, надеюсь. Я его придумала. Уже несколько дней рисую его в разных позах. Вот сегодня он сидит, как будто ждёт, когда я приду домой.

Флок посмотрел на рисунок. Молча. Только уголки губ чуть дрогнули, и он кивнул.

– Красивый. И глаза у него добрые. Похоже, он действительно знает, как тебе помочь, если что.

Мили улыбнулась – и мама тоже. Впервые за долгое время ужин прошёл так… спокойно. Не торопливо. Не через усталость.

Просто – семья. Или, может, нечто новое, но уже родное.

После ужина Флоку пора было уходить. Они с мамой проводили его до лифта, болтая вполголоса, пока тот натягивал куртку. Мили стояла в дверях, опершись на косяк, и наблюдала, как мама легко, по-доброму улыбается – так, как давно не улыбалась никому после ухода папы. Флок на прощание подмигнул Мили и сказал:

– Береги Блика. А может, он скоро и правда появится.

Она усмехнулась:

– Хотелось бы.

Ночь накрыла город. Мили спала, свернувшись калачиком под тёплым пледом, под щелчки часов и едва слышное гудение трубы отопления. А на кухне, тихо, как будто прячась от самой тишины, мама открыла входную дверь. В руках у Флока был небольшой плетёный переносной ящик. Внутри – серый пушистый комочек, с торчащими ушками и огромными янтарными глазами.

– Он даже не пищал в дороге, – шепнул Флок. – Как будто знал, куда едет.

Они оба заглянули в ящик – и котёнок поднял на них глаза. Мама улыбнулась и осторожно взяла его на руки.

– Прямо как на рисунке… – прошептала она. – Это точно он.

Тихо, почти неслышно, они прошли в комнату Мили. На прикроватной тумбочке лежала та самая тетрадь с Бликом. Мама опустила котёнка на кровать, к ногам дочери. Он замер на секунду, затем осторожно свернулся клубком рядом с ней и замурлыкал. Утро было залито мягким солнечным светом.

Мили проснулась от лёгкого, едва заметного прикосновения к щеке. Она прищурилась – и увидела… Блик. Сначала она не поверила – просто замерла, не дыша. Потом резко села, глаза распахнулись, а рот сам растянулся в счастливую, тёплую улыбку.

– Блик?.. – прошептала она.

Котёнок мяукнул, мягко ткнулся в её ладонь – и запрыгнул ей на грудь, замурлыкав громче.

– Это… это ты? Настоящий?..

Мили сорвалась с кровати, выбежала в кухню, где мама уже наливала себе кофе.

– МАМА! Он… он тут! Блик у меня на кровати! Он САМ пришёл?! Как?! – её глаза светились.

Мама рассмеялась и обняла дочь:

– Похоже, мечты всё-таки сбываются. Особенно у тех, кто светится изнутри, как ты. Блик бодро запрыгнул на подоконник, напугав голубя, который тут же вспорхнул и улетел прочь.

Позже в гости пришла Сара. Девчонки прыснули от смеха – Мили валялась на ковре, Сара сидела рядом и чесала котёнку пузико.

– Он как маленький ураган! – фыркнула Сара, когда Блик в очередной раз попытался укусить её за палец, а потом нырнул под подушку. – Как ты вообще тут живёшь с этим монстром?

– Да это он так играет, – Мили взяла Блика на руки, прижала к груди, и котёнок тут же замурлыкал. – Он просто любопытный. Сара улыбнулась и, прищурившись, сказала:

– А ты теперь как настоящая кошачья мама. Тебе бы ещё костюм ветеринара.

– Ха-ха, может и куплю на Хэллоуин! – засмеялась Мили.

Они бегали по комнате, играли с клубком ниток, потом строили для Блика «крепость» из подушек и книжек. А когда устали, просто легли на пол, а Блик устроился между ними, уткнувшись мордочкой в мягкий плед. Солнечный свет лениво тёк по полу. Было тихо и по-домашнему тепло. Позже вечером. Мили сидела у окна. За стеклом сгущались сумерки, фонари жёлтыми пятнами светились на пустой улице. На коленях – блокнот с цветной обложкой, на страницах – уже третье письмо. Всё ещё неотправленное.

“Привет, Эги.

Сегодня был весёлый день. Ко мне пришла Сара, и мы весь день играли с Бликом. Он такой смешной, как будто всё время улыбается. Представляешь? Он точно такой, как я нарисовала! Прям как из снов.

Мне здесь хорошо. Но иногда я представляю, что ты тоже рядом. Что мы втроём гуляем, и Блик гоняется за листьями, а ты смеёшься, как и всегда

Я скучаю, Эги. Очень. Но я стараюсь быть сильной. Думаю, ты бы тоже так сделал.

Я пока не знаю, увидимся ли мы скоро. Но если вдруг это письмо когда-нибудь найдёт тебя – знай, я всё помню. И я всё жду."

Она аккуратно сложила блокнот и положила под подушку. Молча посмотрела на Блика, спящего клубочком у её ног, и с мягкой улыбкой выключила свет.

Утро выдалось хрустящим и светлым. Мили проснулась от лёгкого тычка в щёку – Блик осторожно ступал по её подушке, мяукнув, требовательно и лениво одновременно. Девочка рассмеялась, перекатилась на бок и потянулась.

– Сейчас, сейчас, голодный зверь, – шепнула она и поплелась на кухню в носках.

Она открыла баночку с влажным кормом, аккуратно положила в тарелочку, посмотрела, как Блик вцепился в еду, мурлыча всем телом. Сегодняшний день начинался как надо. По дороге в школу она ощущала лёгкость в груди. Впервые за долгое время ей не хотелось убегать от настоящего – оно было тёплым, с Бликом, мамой, и даже с появлением Флока. В классе её встретили привычным шумом и лёгкой суетой. На уроках она то и дело ловила себя на мысли, что улыбается – просто так. После занятий, в школьном дворе, когда дети потихоньку расходились, Мили заметила женщину у ворот. Та стояла спокойно, будто не торопясь, в чёрном пальто до колена, в тонкой коричневой водолазке, а поверх – строгий, почти деловой вид. Очки с тёмными линзами, ровная осанка. Женщина поймала взгляд Мили и пошла прямо к ней.

– Эмилия Вивант, да? – голос был ровный, но уверенный, почти нейтральный.

– Эм… да. А вы?.. – Мили нахмурилась, сжимая лямку рюкзака.

– Сабрина Чердж. Детектив. У меня есть пара вопросов. Не волнуйся, ты не в беде.

Мили почувствовала, как что-то невидимое дрогнуло в груди. Лёгкая тревога.

– Хорошо, – тихо ответила она.

Сабрина кивнула в сторону машины, припаркованной у обочины. Чёрный автомобиль, затонированные стёкла, мотор уже тихо гудел. Водитель внутри даже не смотрел в их сторону.

– Можно на пару минут? Мы просто поговорим. Там спокойнее.

Мили кивнула, на секунду задержав дыхание, и шагнула вслед за женщиной. Дверца автомобиля мягко закрылась. Внутри было тихо, слишком тихо. Салон пах кожей и чем-то ещё – чуть терпким, как влажная бумага. Мили села на мягкое сиденье, непроизвольно сжав руки в замок на коленях. Сабрина села напротив, открыв тонкую папку, положенную на планшет с зажимами. Водитель даже не шелохнулся.

– Можем начать? – сухо, без тени угрозы. Но и без тепла.

Мили кивнула.

– Знаешь ли ты… кого-то по имени Эгросси Морт?

Сердце тут же отозвалось толчком. Имя ударило, как игла в вену. Холодом.

– …Да, – прошептала она, – я его знала.

Сабрина откинулась чуть назад, кивнула.

– Насколько близко?

– Я была его подругой… лучшей. С самого детства. – Мили пыталась говорить чётко, но голос дрожал. – Мы были очень близки… до… всего.

Пауза. Сабрина записала что-то.

– Что ты знаешь о нём в последнее время?

Мили вдохнула поглубже, не сводя взгляда с собственных коленей.

– Родители… погибли. Машина. Потом… в школе… умер одноклассник. Я… я знаю, что все думают, будто это он, но вы не понимаете, он…

– Неинтересно, – чётко перебила Сабрина, не повышая голоса. – Я здесь, не чтобы слышать оправдания. Мне нужны только факты.

Мили сглотнула, злясь на себя за слёзы, что подступили к глазам.

– Было ли у вас какое-то место? – продолжила Сабрина. – Где вы могли встречаться, если что-то случалось.

Мили молчала. Затем сжала кулаки и подняла взгляд.

– Я скажу… но сначала – вы ответите на мой вопрос.

Сабрина задержала дыхание, глядя ей прямо в глаза через тёмные линзы.

– Это конфиденциально. Но… хорошо. Один вопрос.

Мили выдохнула.

– Заброшенный склад. С мебелью. Рядом с парком. Никто туда не ходит, только мы знали про него.

Сабрина тут же занесла это в папку.

– Какой вопрос?

Мили колебалась. Мысли путались, столько всего хотелось узнать. Но в итоге она выдохнула:

– Почему вы вообще спрашиваете за него? Разве он не… под присмотром полиции?

Пауза. Сабрина медленно подняла взгляд.

– Нет. Он сбежал. И недавно был замечен при попытке подделать документы. Его ищут. И не только мы.

Мили замерла. На секунду перестала дышать.

– Я…

– Больше я ничего сказать не могу, – чётко прервала Сабрина. —

Перед тем как Мили вылезла из машины, Сабрина вдруг снова заговорила, уже мягче, почти по-человечески:

– Подожди.

Мили обернулась.

– Он… что-то говорил тебе? До того как исчез? Странные слова, мысли, что-то, что выбивалось из обычного?

– Он всегда был… не как все, – осторожно сказала Мили. – Но… в последние дни… он стал… другим. Молчаливым. Смотрел мимо меня. Будто уже знал что-то, чего не знала даже я.

– Он упоминал кого-то? Имена, угрозы, какие-то "они", "мы", "он"?

Мили чуть подумала.

– Он говорил… что «это был не я». Я тогда не поняла… спросила, кто он. Он сказал, что он приходит, когда что-то угрожает. Я думала, это просто… образно.

Сабрина ничего не ответила, только тихо щёлкнула ручкой и сделала пометку.

– Ещё что-то? – бросила почти машинально, но в её взгляде промелькнул интерес.

Мили на секунду закусила губу.

– В ту ночь, когда всё случилось… он просил меня простить. Даже не объяснил. Просто… «прости».

Сабрина посмотрела на неё дольше обычного. Потом закрыла папку.

– Всё. Этого достаточно.

…Мили вышла из машины с лёгкой дрожью в коленях. Воздух снаружи показался холоднее, чем был. Дверь чёрного автомобиля мягко захлопнулась за её спиной, оставив с собой напряжённую тишину. Сабрина исчезла почти беззвучно, будто её и не было.

Мили стояла на тротуаре, словно врастая в асфальт. И вдруг – слова Эги всплыли из памяти, резко и отчётливо.

«Я не контролирую его, он… он опасен, прости меня, если я что-то натворю…».

Тогда она не восприняла это. Думала, что он напуган, как и она.

Но теперь, с вопросами Сабрины и этим её холодным взглядом… всё снова обрушилось. Сердце болезненно толкнуло рёбра.

Дома.

Она открыла дверь ключом, вошла тихо. Мама Мили была на кухне – по звуку шипящего масла, значит, что-то жарила.

– Ты рано, милая! – крикнула она с кухни.

– Да, день лёгкий был, – ответила Мили рассеянно, проходя мимо в гостиную.

Телевизор работал вполсилы, новости. Мили почти машинально бросила взгляд – и замерла.

"…разыскивается подросток, возможно, опасен. Был замечен в районе восточного пригорода. Особые приметы: чёрные пепельные волосы, серые глаза, худая фигура. В последний раз был одет в…"

На экране мелькнула фотография. Сначала Мили не поверила. Это был он. Эги. Но… нет. Что-то не так. Чёрные, как сажа, волосы. Глаза, цвета пепла – чужие. Не его.

«Это не он…» – прошептала Мили.

Или он… но другой?

Лицо выглядело жёстче. Пустее. Будто то, что жило внутри – ушло. Или, наоборот, – проснулось?

– Что ты сказала? – крикнула мама с кухни.

– Ничего! Просто телевизор!

Она села медленно, как будто боялась, что земля под ней провалится. Новости шли дальше, но Мили не слышала. Перед глазами было только одно – это лицо.

И одна мысль:

Что с ним случилось?

Глава 2. Псих

Железная дверь с лязгом захлопнулась, отдав эхом по бетонным стенам. Звук задвигаемого засовa словно подчеркивал – выхода нет, только вперёд. Эго провёл рукой по волосам, тяжело выдохнул и со злостью ударил кулаком по железной стойке.

– Ты тупой или притворяешься, Оли?! – рявкнул он, поворачиваясь на напарника. – Как можно было спалиться на такой глупости?!

Парень в серой толстовке, сутулясь, попытался оправдаться:

– Я… Я думал, если я скажу, что это мой дядя женился на тёте из Румынии, и теперь у меня фамилия с четырьмя «ш», – он заткнулся, заметив, как Эго тяжело моргает. – Ну это… типа экзотично…

Эго выдохнул сквозь зубы и отвернулся.

– Ты, блядь, экзотичный. – Он махнул рукой, как от комара. – Заткнись просто. Я не хочу знать, как работает твой мозг. Если он вообще работает.

Оли хотел вставить что-то ещё, но поймал взгляд Эго – и замолчал, сглотнув. Эго прошёл по складу, обходя груды сломанной мебели и пыльных ящиков, подошёл к девушке, присевшей у разложенных бумаг и карт.

– Силия. – Он присел на корточки рядом. – Нет никого на примете? Кто может подделать документы качественно? Нам нужен кто-то надёжный. Без этого мы дальше не двинемся.

Силия не сразу ответила. Прядь её коротких, окрашенных в тёмно-бордовый, почти чёрный цвет волос, свисала на глаза. Она задумчиво жевала кончик ручки, листая блокнот.

– Может быть, есть один… – медленно сказала она. – Но он странный. Он просит оплату не деньгами. Говорит, ему нужны "воспоминания".

– Что? – Эго вскинул брови.

– Он… типа, псих. Но его работа чистая. Без швов. Даже у копов вопросов не возникает.

Эго выпрямился, глядя в потолок, словно там мог найти ответ.

– Воспоминания, говоришь…

– Если хочешь, я договорюсь. Но это будет стоить.

– Нам всё уже стоит, – устало бросил он. – Ладно, попробуй выйти с ним на связь.

Он ещё раз взглянул на Оли, всё ещё стоящего в углу, притихшего и явно мучительно пересматривающего свой жизненный путь.

– И если этот придурок ещё раз откроет рот, пока не спросили – я сам ему фамилию сменю. На «Молчун».

Силия вернулась через пару часов. Лицо её было задумчивым, но удовлетворённым.

– Он согласился. Сказал, придти в подвал под моргом на 12-й улице. Вход через заднюю дверь, в полночь. Без оружия. Только трое.

Оли сглотнул:

– В подвал под моргом?.. А это… безопасно?

Эго даже не обернулся.

– Безопасность, это не про нас.

Они готовились молча. Каждый был на взводе, но никто не хотел этого показывать. Оли вдруг стал рыться в одном из ящиков, и через несколько минут вытащил старую, мято-потрёпанную папку.

– Эй, ребят… – позвал он, приподнимая лист. – Это твои документы. Настоящие, вроде как. Тут написано… Эгросси Морт… У тебя, типа, сегодня день рождения. Пятнадцать .

Эго резко обернулся. На секунду он просто смотрел на Оли, потом медленно подошёл.

– Не у меня. – сказал глухо, но с угрозой в голосе. – И запомни: никогда больше не называй меня Эгросси. Я – Эго. Точка.

Он выхватил папку, скомкал её и засунул во внутренний карман куртки. Глаза его горели странным, холодным светом.

– Пошли. Время.

Ночь была липкой и тяжёлой. На улице почти не было фонарей. Они добрались до 12-й улицы, где мёртвые окна старого морга глядели на них, как пустые глазницы черепа. Запах йода и сырости был здесь всегда. Силия первой заметила ржавую дверь в полу, спрятанную за мусорными баками. Они переглянулись.

Оли поморщился:

– Это и есть "вход"?

– Похоже на то, – кивнула Силия.

Эго молча подошёл первым. Постучал трижды. Пауза. Дверь медленно скрипнула. За ней стоял худощавый, высокий человек. Его лицо было бледным, почти мертвенным, а глаза – чересчур живыми. Подвал встретил их гнилым, тяжёлым запахом сырости и формалина. Потолок был низким, трубы текли, по полу местами пробегали лужицы неясной жидкости. Где-то в глубине мерцал тусклый, жёлтый свет лампы.

– Проходите, проходите, не стесняйтесь! – раздалось неожиданно бодро, но с надрывом, будто старое радио захрипело.

Из тени выступил тот самый худой мужчина. Он был в белом халате, перепачканном чем-то бурым, и выглядел скорее как сбежавший патологоанатом, чем как подделыватель документов. Он улыбался так, будто пытался порвать кожу на лице. Смех его был рваным, хриплым, ненастоящим.

– Сегодня вы – мои гости. Сегодня я… творю!

Он театрально развёл руками и поклонился. Позади него стоял парень. Почти их ровесник. Худощавый, с тёмными волосами, молчаливый. На нём был тёмный комбинезон без опознавательных знаков. Он не смотрел ни на кого, только ждал.

– Это Смоти, – кивнул мужик. – Мой… ассистент. Помощник. Воплощение эффективности! Никогда не спорит. Никогда не задаёт глупых вопросов.

Он хлопнул в ладоши, и Смоти плавно пошёл в сторону шкафа, доставая оттуда кипу бланков и какие-то штампы.

– Итак, – мужчина обернулся к ним, шевеля пальцами, будто дирижируя. – Что нам нужно? Паспорт? Вид на жительство? Возможно, сертификат о смерти? – он рассмеялся снова. – Не волнуйтесь, шучу… пока.

Эго усмехнулся, бросив взгляд на Оли:

– Гляди и учись. Вон парень – ровесник твой, а уже молчит как профи.

Оли фыркнул, но промолчал.

– Смоти, будь добр: неси красный штамп, пару чистых форм – третий ящик, нижняя полка, ты знаешь. – Мужик говорил будто сам с собой, подергиваясь при каждом слове.

Парень молча выполнил всё, как сказано. Без взгляда. Без звука. Как тень.

– Вот это я понимаю – надёжность. Никаких истерик, никаких "а можно я домой?". Вот бы таких клонов делать… – пробормотал подделыватель и кивнул, усаживаясь за дряхлый стол. Он уже начал заполнять документы, его руки двигались быстро, почти механически.

– А вы пока располагайтесь. Тут уютно… если игнорировать кровь на полу.

Силия скривилась, Оли поправил капюшон. Эго просто стоял и наблюдал за Смоти. В этих глазах было что-то знакомое. Что-то пугающее. Эго подошёл ближе к столу, поставив руки на край, заглядывая через плечо безумному подделывателю.

– Нам нужны всё. Паспорта. Медкарты. Права. Всё, что может пригодиться. На каждого. Фотки, отпечатки, подписи – чтоб ни одна собака не докопалась.

Мужик кивнул, продолжая шептать себе под нос формулы, имена, закорючки. Через пару секунд поднял брови:

– А этому, – Эго кивнул в сторону Оли, – сделай справку о временной недееспособности. Или как там… ну, чтоб если чё натупит, бумажка прикроет.

– Я ВСЁ СЛЫШУ! – взвизгнул Оли из угла, где рассматривал инструменты Смоти.

Эго даже не обернулся.

– Вот. Видишь, подходит ему. У него даже голос недееспособный.

Силия усмехнулась:

– Вы два идиота. Только ты – главный, а он по замене.

Она прыснула, прикрывая рот ладонью.

Мужик довольно хрюкнул, бормоча что-то вроде "атмосфера рабочая, это радует" и снова уткнулся в бумаги.

– Сколько ждать? – спросил Эго.

– Часик на каждого. У меня всё тут отлажено, как у немецкого стоматолога, – он ткнул в стену, где действительно висели какие-то хирургические инструменты и три портретика с подписями "лучшие лица 2009". Пока тот строчил, Смоти молча работал. Его движения были чёткими, почти ритуальными. Он подносил печати, фотографии, аккуратно вкладывал бумагу в принтер. Ни одного слова.

– Эй, парень, – подался вперёд Оли, – ты вообще разговариваешь? Или тебя только по Bluetooth подключают?

Молчание. Силия щёлкнула пальцами перед его лицом:

– Ау, Смоти? Ты человек или робот?

Он даже не моргнул. Эго внимательно посмотрел ему в лицо.

«Молчаливый взгляд Смоти ничего не выражает.»

Оли потрясённо закивал:

– Он… как будто выключенный, но всё делает.

Мужик поднял голову, не переставая писать:

– Бесполезно. Этот парень не говорит. Никогда. Слово в слово – никогда. Я даже не уверен, что у него есть голосовые связки. Но это, знаете ли, и к лучшему. Меньше слов – меньше ошибок.

Он хлопнул ладонью по паспорту и с гордостью поднял его:

– Один готов. Кто первый на фотосессию?

Эго молча указал на Оли.

– Он. Его физиономия – как раз то, что надо, чтоб натренироваться.

Оли застонал, но подчинился. Смоти протянул ему черную ткань и пальцем указал на белый фон в углу. Пошёл следующий акт этой странной, почти цирковой подготовки к большой игре. Время спустя… Подвальное помещение будто стало уютнее – или ребята просто привыкли. Силия нашла какой-то потрёпанный томик Паланика и увлечённо читала его, сидя на перевёрнутом ящике. Оли копался в старых радиодеталях, возясь с паяльником, как будто дома. Эго молча сидел на краю стола, наблюдая за Смоти – тот за всё время не сказал ни слова, но собрал поддельные документы лучше любого государственного учреждения.

– Всё готово, птенчики. – голос того самого психа разрезал тишину, как ржавое лезвие. Он разложил папки на столе. – Три новеньких имени, три новых жизни. Хотите – даже школьные дипломы могу сделать. За доплату, ха-ха!

Каждому он вручил по конверту. Бумаги были почти идеальны, даже запах имели официальный.

– Ну что, остался только… – он наклонил голову, словно рептилия, – вопрос оплаты.

Оли вздрогнул:

– А… эм… чем?

Тот медленно вытянул из ящика металлический футляр. Щёлк. И изнутри – три стеклянных шприца с густой тёмной жидкостью и странным металлическим шипом.

– Оплата воспоминаниями. – усмехнулся, скаля зубы. – Вы не ослышались.

Эго напрягся.

– Что это значит?

– Один шприц – один человек. Я ввожу это в вену – смесь. Наркоз, но особенный. Он отключает тело… но открывает разум. Ваш мозг начинает судорожно рыться в архивах, вытаскивая самое сильное воспоминание вашей жизни. Всё: запахи, прикосновения, боль, радость. И всё это я потом… – он провёл пальцем по ампуле с кровью, – могу вколоть себе. И почувствовать всё, что чувствовали вы. Весь спектр. Моя коллекция – как вино: одни бодрят, другие уничтожают.

Он показал заспиртованную витрину в углу – десятки пробирок с этикетками вроде "экстаз", "ужас", "взлёт", "смерть матери", "первая любовь", "полное одиночество".

– Это… жутко, – прошептала Силия.

– Это вкусно. – Он лизнул губу.

Подошёл к Оли:

– Ты первый.

– Что, правда? А может, с девушки начнём?

– Садись.

Он вколол препарат. Оли судорожно вдохнул и завалился назад, будто тело обмякло. Глаза закатились. Через минуту лицо его начало передёргивать от… наслаждения. Он задрожал, весь покраснел, губы изогнулись в блаженной судороге.

– Мммммммммм, – простонал он, лёжа как в оргазмической агонии.

– Ахахахах! – Псих заорал, хлопая в ладоши. – Я так и знал! Самое сильное – это оргазм! О, сладкий ты мой подростковый пик! Хахахаха! Надо подписать: “Мгновенная смерть под одеялом”.

Он вытянул шприц, выдавил каплю и понюхал.

– Бомба. Этому будет цена. Я запомню, Оли. Ты сегодня внёс вклад в мою лабораторию чувств.

Оли очнулся и с трудом поднялся:

– …это было… мерзко…

– Зато честно.

Силия уже сидела на месте. Шприц. Укол. Обмякшее тело.

На её лице – ни гримасы боли, ни страха. Лишь… лёгкая, почти неестественная улыбка.

– Она… чувствует тепло, – шепнул Эго.

– Любовь. – сказал мужик, чуть опуская голос. – Полное принятие. Наверное, мать. Или кто-то… кто её действительно любил. Интересный вкус. Нежный. Я… даже завидую немного.

Силия очнулась, её глаза были мокрыми.

– …я забыла, каково это.

– Ну… теперь у меня копия, если вдруг захочешь снова ощутить, – он подмигнул и хрюкнул.

Все взгляды обратились на Эго.

– Ну что, парень. Остался ты.

Эго подошёл ближе. Его взгляд стал холодным.

– Потом. Я хочу знать, что ты почувствуешь, когда вколешь моё. Вот тогда поговорим об оплате.

Мужик чуть приподнял брови:

– Амбициозно. Люблю дерзких.

Он поднёс последний шприц к лампе, как будто собирался отлить бокал редкого вина. Он сел молча. Ни слова. Только пристальный взгляд, застывший, как лёд в чьём-то последнем стакане. Силия и Оли отступили назад – и не из вежливости. Они почувствовали: в этом человеке живёт что-то… иное. Что-то, что не должно было выжить.

– Ну что, – прохрипел мужик, – готов? Надеюсь, ты не разочаруешь меня, мой особенный.

Эго молча протянул руку. Уголок губ дёрнулся. Он сам не понимал – это был вызов… или прощание.

Щелчок. Укол. Вена приняла тёмную жидкость, и мир исчез.

Внутри…

Тьма. Глухая, вязкая, как нефть. А потом – холод. Такой, что вырывает дыхание. Он как будто падал… или поднимался? Пространства не было, только всепоглощающее чёрное ничто. А потом – вспышка. Боль. Рёбра лопаются. Лёгкие захлёбываются в собственной крови. Всё горит, всё пищит. Скелет выворачивает наизнанку, а сердце… умирает. Оно не стучит. Оно останавливается. Грудная клетка давит, как бетон. Пальцы дрожат, зубы хрустят. Глаза открыты – и они смотрят на себя со стороны. Вот он, Эго. Мёртвый. Рот полуоткрыт. А внутри… внутри – тишина. И вдруг – вспышка номер два. Где-то внутри – треск. Как будто чья-то рука взломала кости изнутри. И вдох. Воздух режет горло, как нож. Он родился. Но не как младенец – как монстр. Сознание вернулось с криком, с рёвом, с невыносимым ощущением: “Я больше не человек.” Всё чужое. Всё слишком острое. Эмоции – кислотой. Воспоминания – как иглы под ногти. Он встал. Дышал. Но это был не он. Это был Эго.

Снаружи…

Его тело дрожало. Глаза закатились. Изо рта – пена. Вены пульсировали под кожей, будто живые змеи. Он выл. Сдавленно. Беззвучно. Как будто душа рвалась изнутри. Мужик отпрянул, облизнул губы, замер в предвкушении.

– Чёрт возьми… Это… это ДЖЕКПОТ! – прохрипел он. – Ты… ты испытывал смерть! Настоящую! Не метафору, не депрессию… СМЕРТЬ, мать его!

Он схватил ампулу, поднял к свету:

– Никто. Никогда. ЭТОГО. Не переживал. Чёрт, я… я должен это вколоть. Я должен почувствовать, как ты умирал… и возродился.

Он смеялся, как наркоман в ломке, мотаясь по комнате, сжимая шприц как реликвию.

– Это… это не просто вкус. Это преображение.

Силия отступила к стене.

– Он умирает? – прошептала она.

– Он… не умирает. Он возвращается. – пробормотал Оли, побелев.

– Что с ним происходит?! – Силия вцепилась в руку друга.

– Это не флешбек… это… он там. Он внутри своей смерти.

Эго резко дёрнулся. Его тело согнулось дугой, как при эпилепсии. Он начал бредить.

– Не трогай меня… не прикасайся… я слышу… слышу, как всё горит… Они смотрят… я САМ ВИЖУ СЕБЯ… ЭГО здесь… он смотрит… смотрит на меня… изнутри…

Он застонал и выпал с кресла. Громкий удар. Кровь из затылка. Мужик визжал:

– ДА! Вот оно! Боль, грани, пик человеческого существования! ЭТО МОЙ ШАНС! Это не просто опыт – это чистый наркотик смерти.

Силия почти плакала:

– Нам нельзя было это делать…

– Он не просто сломанный, – прошептал Оли. – Он… прожил свою смерть.

…Тьма смолкла. Пульс исчез.

И в этой тишине, на миг, словно через рваную плёнку сна, появился он. Эги. Маленький, дрожащий, чужой в этой бездне. Его голос – крохотный, как шёпот под водой:

– Ма…ма… Па…па… Пи…па…

Голос срывается. Исчезает. И резко – вдох. Возвращение в тело.

Эго резко сел. Лёгкие жадно глотали воздух, как утопленник, вынырнувший из бездны. Он захрипел, схватился за грудь, тело сотрясалось.

Силия и Оли тут же бросились к нему:

– Эго! Ты с нами?! Ты в порядке?!

– Живой?! Эй! Смотри на меня, смотри на меня!

Эго с трудом фокусирует взгляд. Веки тяжёлые. В голове всё ещё гудит смерть. Он сплёвывает кровь, дышит, как зверь.

– Да… – выдавливает он. – Да. Всё… всё нормально.

Он переводит взгляд на мужика. Тот наблюдает с маниакальной улыбкой.

– Мы в расчёте? – хрипло спрашивает Эго.

Мужик усмехается, не задумываясь.

– Конечно. Да. Даже больше. Ты… ты изменил мои представления о возможном. Ты – подарок, мальчик. Чистый ад в форме человека.

Оли наклоняется к Силии, прошептав:

– Психи. Он, и его помощник. Ты видела? Даже не дёрнулся. Смотрел, как будто ему кино показывают.

Силия не отводит взгляда от мужика. Голос у неё холодный, уверенный:

– Пора уходить. Пока мы ещё можем.

Но мужик уже не слышал. Он трясущимися пальцами достал шприц. Тот самый. С наполнением того, что было внутри Эго. Он облизал губы. Как перед поцелуем. Или… приговором.

– Я должен. Мне надо знать. Что ты увидел. Я должен… прожить это… тоже.

Укол. Жидкость ушла в вену.

Через пару секунд – началось.

Мышцы вздрогнули. Глаза закатились. Он расхохотался – истерично, не в попад. Потом зашатался и упал на спину, тело выгнуло, как дугу.

– Хах… хахха… АААА… ААААААХХХ! ВОТ ОНО! ВОТ!!!… Кха… кхаа—…

Задыхался. Пена изо рта. Тело сотрясалось. Бьётся, как в припадке. Ещё минута – и он не двигается. Падает тишина. Он мертв. Силия отводит взгляд. Оли стоит в ступоре. Эго тяжело поднимается. Смотрит на тело. И просто говорит:

– …Не всем дано родиться дважды.

Эго молча подошёл к телу. Присел, будто осматривает раненого. Пальцы уверенно коснулись шеи – тишина. Он приложил ладонь к груди. Сердце не билось. Он ничего не сказал. Лишь чуть склонил голову, будто выражая странное уважение… или печаль. Затем положил руку на собственную грудь. Ждал. Секунда. Другая. Ничего. Ни одного удара. Он поднялся. Глаза были мутными, как у человека, вернувшегося из глубины бездна. Словно под толщей воды – всё глухо, но ясно. Он повернулся к остальным.

– У него сердце не бьётся, – сказал без эмоций.

Оли моргнул, прижав ладонь к губам. Силия отвернулась, будто её стошнило.

Эго спокойно обернулся к телу. Потом – к Смоти, всё ещё стоящему в тени. Большой, молчаливый, будто статуя.

– Что с ним делать будем? – бросил Эго.

Оли фыркнул:

– Да брось его. С такими приколами, может, он тоже такой же псих, как тот. Не жалко.

Силия холодно посмотрела:

– Просто оставим его? Здесь? В этой подземке?

Эго пожал плечами. Медленно пошёл к Смоти. Встал перед ним. Их взгляды встретились.

Он был выше Эго. Мощнее. Но в этот момент – будто подчинённый.

Эго спросил:

– Пойдёшь с нами?

Наступила тишина. Никто не мешал. Даже капли в трубах перестали звучать. Смоти молчал. Но его взгляд – уверенный, ровный, спокойный – говорил всё.

«Молчаливый взгляд Смоти выражает согласие.»

Эго кивнул:

– Смоти теперь с нами. Он часть банды.

– А теперь уходим. Время уже половина четвёртого. Место скоро кишеть будет копами или теми, кто похуже.

Он бросил последний взгляд на мёртвое тело. Никто не простился. Никто не сожалел. Они ушли, и только флуоресцентные лампы продолжали мерцать над холодным телом того, кто не смог пережить смерть чужого сердца. Ночь. Влажный воздух. Подвал позади. Трое идут по пустой улице. Смоти сзади, немного в стороне, будто растворяясь в темноте. Он не шумит, не шаркает ногами, не издает ни звука. Но чувствуется. Его молчание давит.

– Честно, он меня немного напрягает, – шепчет Силия, кивая назад.

– Он напрягает всё живое, – бурчит Оли, оглядываясь.

Они проходят мимо автобусной остановки. Силия тормозит и подходит ближе к доске с объявлениями. Склонившись, она замечает один из приклеенных листков и медленно срывает его с доски. Бумага немного отсырела.

– Эй… ребят? – произносит она тихо, показывая листок. – Узнаёте?

На бумаге – чёткое, немного зернистое фото. Группа молодых людей. Внизу – крупные буквы:

«РАЗЫСКИВАЮТСЯ. Особо опасны.»

Эго смотрит, затем резко разворачивается к Оли, который уже и сам прочёл, и сжался, как от удара.

– Это. Из-за. Тебя. – выговаривает Эго медленно, как выстрелами.

– Зато я там… красавчик. Ну, правда! – Оли пытается улыбнуться, делая жест, будто в рамку берёт своё лицо. – Чёлка легла, прям как надо.

– Щас я твою чёлку выровняю твоими же костяшками, – резко бросает Эго и делает шаг вперёд.

Оли отшатывается, смеётся нервно.

– Ладно-ладно, всё, понял. Не смешно. Ну, чуть-чуть.

Силия качает головой и сминает бумагу.

– Надо валить на базу. Быстрее. Люди скоро начнут вставать.

Заброшенный склад мебели. Привычное убежище. Гулкое эхо и запах пыли. Они входят внутрь. Сквозь окна начинают пробиваться первые бледные полосы рассвета. Эго первым заходит, осматривается, привычно задвигает металлическую дверь. Смоти – последним. Останавливается у входа, будто проверяет пространство.

– Дом, милый дом, – бормочет Оли, садясь на какой-то разваленный диван. – Лучше, чем подвал, где психы умирают с пеной у рта.

– Лучше, – коротко подтверждает Эго, подходя к окну и приоткрывая жалюзи, – но теперь нас ищут.

Он поворачивается к Смоти. – И у нас прибавление.

Смоти стоит всё в той же позе. Как статуя. Молчаливый. Его взгляд скользит по комнате, ни на чём не задерживаясь. Силия тихо говорит, уже усаживаясь рядом с Оли:

– Ты уверен, что он… ну… свой?

Эго смотрит на Смоти, тот – в ответ. Никаких эмоций.

«Молчаливый взгляд Смоти ничего не выражает»

– Он никому не скажет, – усмехнувшись говорит Эго

Оли морщит нос:

– А может, он просто не понял, куда попал?

– Не важно, – Эго поворачивается к ним. – Теперь он часть команды. А мы теперь в розыске. Так что спать, в полглаза, оружие рядом, и никаких лишних огней.