Ярослава Корсакова
Ромео выпил йод!

Глава 1

– Выражаясь понятными вам словами, Маргариточка Павловна: ночная кукушка всегда дневную перекукует. Да и в принципе так и должно быть, сынок – не собственность, дорогая моя. – С самодовольной усмешкой заявила Рада.

Я посмотрела на хорошенькую мордашку Радаславы Хмельнинской и весело улыбнулась, а Маргарита Павловна же наоборот покраснела и ещё больше насупилась, став похожа на упитанную, крайне недовольную индюшку.

– Да, да! Права ты, Радка, я вот сыночку корзиночку ни дня терпеть не готова! – Влезла в разговор миловидная шатенка Танечка Власова.

Я устало откинулась в кресле и с интересом навострила уши в ожидании, когда набожная, целомудренная Костикова выдаст девочкам жёсткую тираду.

Коллеги в разгар рабочего дня схлестнулись в дебатах.

Рада считала правильной точку зрения, что в браке молодые должны жить своим и только своим умом. Никакие маменьки и папеньки в это лезть не имеют права. Многодетная мать Маргарита же, напротив, утверждала: – Мать для сына должна быть как царь и бог, и никак! Слышите? Никак иначе! Свекровь, по её мнению, всегда имеет право научить и проучить невестку, а также правильно позаботиться о взрослом сыночке. Они яростно спорили, и каждая стремилась отстоять своё мнение и поделить на ноль мнение оппонента. По итогу конфликтный диалог зашёл в тупик, и Костикова тяжело вздохнув пробасила:

– Потерянная вы девица, милая Радослава! Такое имя прекрасное, божье, а позиция по жизни глупая. Обратитесь лучше в веру, помолитесь хорошенько, тогда и поймёте, как для человека семья важна и как сын в любом возрасте и положении должен мать свою любить, а главное – уважать!

Грузная, плечистая Маргарита с явно прокуренным голосом и далеко не святым монастырским прошлым могла напугать одним взглядом. Лично я всегда ежусь под её внимательным и холодным взглядом исподлобья. Четыре года уже с большим трудом учусь не отводить взгляд при разговоре. Но хлесткая и открытая Рада совершенно Павловну не боялась, смотрела открыто с вызовом, говорила прямо.

– Вы обо мне не беспокойтесь. Я уж сама о себе подумаю, Маргариточка. А мнение менять не буду, потому что знаю, что полностью права. Когда женятся, они строят новую семью, и у меня будет то же самое. Я не позволю мужу бегать к маме и жаловаться! – Спокойно заявила Хмельницкая и, не дожидаясь ответа, отвернулась и равнодушно принялась исправлять собственную статью.

Костикова так и ничего не сказала. Недовольно поджав губы, она тяжело махнула рукой и уткнулась взглядом в компьютер, а Таня беспечно принялась листать модный журнал и выбирать очередную сумочку или кофточку. Я же с тоской уставилась на законченную статью. Ничего интересного, очередная эпатажная выходка Анара Умерова. Разглядываю снимок, где он нагло высовывает язык с пирсингом и тыкает средним пальцем в объектив, – сморщилась и захлопнула крышку MacBook.

Во времена, когда я ещё училась в институте, профессия журналиста казалась мне волнующей, манящей, острой почти на грани. Были грезы о приключениях, репортажах в разных местах, интересных и необычных случаях. Я была уверена, что работа будет шокировать и увлекать, но по итогу…

Да, я стала журналисткой и работаю в соответствии со своей профессией, хотя на курсе, со слов преподавателей, всегда была слабым звеном. Но есть ли в моей работе в редакции, пять дней в неделю с 9 до 17 часов, что-то по-настоящему волнующее и увлекательное?

Едва ли…

Наша контора пристально смотрит в сторону российского шоу-бизнеса, моя работа буквально складывается из сплетен и раздувания из мухи слона. Вот вам, кстати, лайфхак опытной журналистки: берешь самую грязную сплетню из жизни известного в стране человека, пишешь статью с самым ярким и, как это сейчас называется, кликбейтным заголовком – и вуаля!

Ваша сенсация готова. Начальник доволен, премия обеспечена, конечно, обиженным и обделенным остается лишь главный герой вашей писанины, но на него можно и внимания не обращать. Подумаешь, ненавидит он госпожу Некрасову… Мальчик мой, скажу я, дурачась, у меня таких, как ты, уже не один десяток набрался, пффф, тоже мне, подумаешь!

Но иногда, как сегодня, в этот дождливый сентябрьский вторник, меня берет жуткая тоска. На грудь будто заботливо и аккуратно кладут булыжник весом в тридцать килограмм и крепко привязывают его веревками, а потом ласково мне так говорят: «Ходи так целый день и делай вид, что все в порядке». Да смотри, недовольство не высказывай ни жестом, ни взглядом.

Одно время я даже твердо решила уволиться и попытать счастье на телевидении или в другом журнале, но розовые очки, как известно, бьются стеклами наружу. На телек пробиться просто не хватит связей, там мой удел – вести православную ерунду на телеканале «Спас». А что насчет другой редакции… Там тоже мало интересного, либо такая же желтуха, либо то, что ещё страшнее для прогрессивной девушки, – работа в захудалом журнале «Сад-огород» или условной «Марии».

Хотя моя институтская приятельница Клара Кабанова заняла таки горячее местечко в журнале Vogue в своё время.

Завидую ли я ей? Лишь самую малость…

У меня скучнейшая работа, ещё бы, ведь я веду колонку в этакой интеллигентной желтухе под весьма романтичным и я бы даже сказала поэтическим названием, но я счастлива в браке вот уже пятый год, а от дорогой Кларочки недавно муж ушел к любовнице, едва окончившей школу…

– Анатольевич ожидает тебя в кабинете через минуту. Беги срочно! У него какое-то важное дело, он весь как на иголках…

Пробегая мимо моего стола, нервно шепнула секретарша Полтавцева, загорелая, голубоглазая блондинка Стася Морозова. Её острые красные шпильки мирно постукивали по новенькому паркету, одной рукой она быстро оправила черную юбку-клеш, а другой крепко прижимала папку с отчетами и, судя по всему, очень спешила в бухгалтерию.

Я встала и с некоторой опаской направилась в кабинет шефа.

Тарас Анатольевич стоял и глядел в окно, заложив руки за спиной. Услышав мои шаги и скрип дверных петель, он не глядя велел мне сесть, а сам развернувшись, тут же плюхнулся в кожаное кресло напротив.

– Новости уже видала? – Спросил начальник без прелюдий, в духе: «Здравствуй, и как твои дела».

Его выцветшие голубые глаза смотрели на меня со всей усталостью мира, а грозные черные брови были сведены, образуя неприятную, глубокую складку на переносице.

Полтавцеву пятьдесят два года. Совсем ещё не старик. Крепкому, рослому и умному мужчине со всей его житейской мудростью удивительно не везло ни в личной жизни, ни в работе.

Он начал с самых низов журналистики. Окончил школу с золотой медалью, институт с красным дипломом. В 90-е годы работал ассистентом на телевидении, в нулевые вёл не шибко популярную программу, где, на удачу, его заметили и пригласили на работу намного выше и крупнее, чем до этого. Тарас стал политическим журналистом. У него, как у человека образованного, был всего один недостаток. Недостаток, который в конечном счёте и разрушил всю его жизнь, рассчитанную на годы вперёд.

На работе скверный характер звезды терпели много лет, потому что специалист отличный, но потом терпение резко лопнуло у всех. Уволили с волчьим билетом. Ни один канал не готов был принимать выпивоху со скандальным прошлым. Жена тоже подлила масла в огонь, когда подала на развод и забрала дочь. Тогда у мужчины наступили совсем тёмные времена, и так бы он и спился, если не одна роковая встреча. Встреча с самой судьбой-матушкой, как называл это сам Полтавцев.

В ресторане, вусмерть пьяный, Тарас встретил свою вторую жену – Элеонору. Она же кокетливо называла себя Нелей, а для мужчины она стала всем: женой, любовницей, музой и главной мечтой.

Он решительно собирался бросить к ногам молодой любви весь мир. Окрылённый целью, открыл редакцию, решил выпускать журнал. Мечтал о крупном заработке, о славе, грезил, что будет выпускать что-то по-настоящему увлекательное. Даже детище своё назвал в честь возлюбленной – коротко, но не совсем ясно – Нель. Вот только юной и корыстной Элеоноре хотелось совсем другого. Поначалу её сердце металось, и она честно хотела завязать со своим хобби.

А такое увлечение, даже сейчас в век прогрессивного мышления, вызывает у многих отторжение, осуждение и непонимание.

Сейчас, кстати, в обществе принято называть это более лояльно, чем прежде, – эскорт.

И я совсем не обвиняю Нелю, напротив, спрос рождает предложения, и это ясно, понятно и старо как мир. Некоторые девочки идут на такой шаг от отчаяния, другие – от жажды лёгких денег. Но как бы ни было прискорбно признавать, – все мы делаем очень важный выбор, который в дальнейшем и определяет нашу жизнь.

Женщина, которая терпит мужа-тирана ради сохранения семьи и чтобы только у детей был отец, или вчерашняя школьница, продающая свое тело в Москва-Сити. И не важно, что в случае девушки она навсегда останется падшей женщиной и никакой клиент-миллионер не сделает своей женой. Сахарные мечты рассыпятся в прах.

А в случае бедной женщины всегда хочется спросить, а точно ли дети будут благодарны за присутствие такого папаши в их жизни? И не понадобится ли им серьезная помощь психотерапевта в дальнейшем? Тут думаю ответ вполне очевиден. Элеонора пыталась, но холодный расчет в очередной раз в её жизни победил глупые чувства. Она бросила Полтавцева резко и подло. Сбежала в ночи, ограничившись до боли неприятной запиской: «Прощай и, наверное, прости, но жить в грязи и нищете не мой уровень».

Это был удар. Жестокий и очень болезненный, но на удивление не подкосивший Тараса Анатольевича, наоборот, очередная жизненная неудача придала ему сил. Он развелся, оставив на память только свой журнал, закодировался, наладил общение с дочерью, но так и остался бесконечно одиноким, даже кошку себе и то не завел. Боялся привязаться и снова потерять…

С работой тоже всё складывалось абы как. Стремление писать что-то оригинальное и самобытное давно уступило место хайпу, сплетням и грязному вранью.

– Ну, видела или не видела? – Потерял терпение начальник, и я, махнув головой, выудила из себя неуверенно: «Нет».

– А что стряслось-то? Неприятности у нас?

Полтавцев усмехнулся, сцепил пальцы в замок и мрачно ответил с издевкой:

– Не у нас, но нам предоставили отличный повод для разгромной статьи, дело как раз по тебе.

– По мне? – Удивленно переспросила я. В животе неприятно закопошились закрадывающиеся догадки и липкие сомнения, и, будучи дамой без тормозов, если, конечно, только на меня нахлынул стресс, нетерпеливо выпалила следующее:

– С Умеровым что-то приключилось? Неужели в аварию угодил на своем байке?

В это время Анатольевич уже отхлебнул воды из бутылки, но, услышав мое взволнованное предположение, подавился и громко закашлялся. Натужно захрипел, будто бы едва оправившись, вскочил с места и принялся ходить взад-вперед по кабинету.

– Какой Умеров, Некрасова? Что у тебя в голове, мартышки что ли скачут по деревьям и бананы лениво жуют? Голова совсем не варит? Причем тут твой эмо, или как его там, панк для малолеток, а? – Всплеснул он рассерженно мощными ручищами.

Я было хотела обидеться и возразить, что никакие обезьяны у меня не скачут, все у меня варит как надо, я интеллигентная девушка, коренная Ярославна в четвертом поколении, между прочим, и вообще какое он имеет право разговаривать со мной в таком тоне? Куда это делось рабочее вежливое отношение, о котором он так старательно пел на собеседовании? Но потом память мне заботливо подкинула напоминание о том, что я работаю на Полтавцева уже четвёртый год и прекрасно знаю, какой он в общении.

Неподготовленной фиалке и впрямь мужчина может показаться грубым, жестоким и заносчивым типом, но на самом деле хамоватые манеры, когда он выходит из себя, кардинально различаются с его характером после многолетней терапии и работы с психологом. Он умеет быть и добрым, и понимающим, а ещё он человек невероятной щедрости. Даже взять недавний случай, когда он без всяких проблем отпустил Степаниду Александровну из бухгалтерии в отпуск и несколько месяцев подряд исправно платил ей зарплату, плюс ещё премию выплачивал из своего кармана, и всё это из-за того, что у Ниды мать разбил инсульт, срочно нужны были деньги и круглосуточный уход. Потом, конечно, Стеша нашла хорошую сиделку, и мама у неё, слава богу, на поправку пошла, но забыть и не принимать во внимание такой широкий жест начальника невозможно.

И таких случаев лично на моей памяти чертова пропасть наберется. Начнёшь пересказывать – не перескажешь за один день всё, что сделал и не дал сделать Тарас Анатольевич.

Маргарите Павловне он помог починить крышу в доме, построил новую баню с её сыновьями, когда мужа Марго скрутил жуткий радикулит. Нашей острой на язык, жгучей как соус табаско Раде он лично подарил путевку в Грецию со словами:

– Я тебе уже отпуск на следующий месяц поставил. Поезжай отдохни, а то устали мы от тебя, Лапушка! Ох, как устали!

Танюше помог отделяться от властного, абьюзивного бойфренда Владика.

Владиком был тщедушный паренек, которому едва перевалило за двадцать с чем-то там. Человек, возомнивший себя гуру в IT сфере и, обладая большим-большим самомнением, считал, что крупные компании его совершенно не достойны, поэтому работу не искал. Любил выпить сладкой жижи, закурить приторный вейп и поиграть в компьютер, что заботливо приобрела ему в рассрочку любящая Таня. С огромной манией величия и такими загонами насчет длины юбки своей суженной, которым позавидовал бы даже самый отпетый ревнивец, он два года поласкивал наивные, малодушные мозги Власовой, а потом ударил.

Вот так вот просто!

Схватил за горло и поставил сочный фингал под правый глаз. А потом ещё и довольно улыбаясь грозил рыдающей девушке кулаком и обещал, что теперь-то она всегда у него ходит с синяками станет, потому что он будет её по-мужски учить уму-разуму. Тогда Полтавцев лично поехал к Тане домой, начистил морду этому существу, которого даже особью мужского пола и то ошибочно будет признавать. Выкинул вещи мерзавца, спустил с лестницы.

А визг какой стоял!

– Не бейте, только не по лицу! Больше не буду! Отпустите, умоляю…

Что и требовалось доказать!

Подлец был слаб и телом, и духом, чтобы хоть кончиком мизинца прикоснуться к мужчине, а беззащитную девушку обидеть – это пожалуйста. Как говорится, с превеликой радостью, мерзость.

Власова потом рассказывала эту историю так, будто она произошла вовсе не с ней, но по нервной улыбке, натужному смеху и постоянному заламыванию пальцев не могло не считываться, и все понимали, что на милой Танечке эти отношения оставили самый что ни на есть грубый, неизгладимый след. Босс лично отвел её в полицию тогда, буквально заставил написать заявления и снять побои. С начальником местного РОВД он был, как это называется, на короткой ноге: они вместе ездили на рыбалку и в турпоходы по горам, и благодаря такому своеобразному панибратству Владика все-таки удалось посадить. Сейчас он где-то в Норильске, отбывает срок в колонии общего режима, и я очень надеюсь, что такой сволочи, как он, там ой как несладко спать.

Теперь вы понимаете, почему я не взорвалась ответной тирадой?

Пожала плечами, спокойно пояснила причины своей резкой озабоченности чужой судьбой.

– Умеров – главная звезда моей колонки вот уже как целый год, Тарас Анатольевич. Вы сказали о разгромной статье, которая как раз по мне. Вот я и подумала о…

– Не о том ты думаешь, ягодка моя! – Перебил начальник. – Я бы на месте твоего Романа задумался, почему жену постоянно заботит другой мужик…

Мои недовольно искривившиеся губы и напускной тяжелый вздох он нарочито пропустил мимо ушей и глаз.

Его грузные плечи выпрямились, он вздохнул полной грудью, и голос, обращенный ко мне, заметно потеплел. Полтавцев сел в кресло и закурил свои удушливые Captain Black Madagascar Vanilla Aroma. От табака и ванили тошнота подкатила к горлу, и меня уже не просто распирало любопытство, а буквально разрывало от нетерпения.

К этому чувству еще прибавилось раздражение, и стало очень дурно. Хвала всевышнему! И пусть я и не особо верю в бога и не принадлежу к какой-либо религии, но сейчас благодарила всех, кого могла, и даже неведанные высшие силы. Шеф решил меня помиловать и пустился в обстоятельный рассказ о происшествии, которое заинтересовало его до печеночных коликов.

В субботу вечером на выступлении в филармонии стало плохо известной, талантливой пианистке Янине Чакрацкой. У девушки сильно заболел живот, но от скорой она отказалась и просто отправилась домой. Все, включая юную звезду, думали, что это банальная ротавирусная инфекция, но Яна зашла в парадную и… скончалась возле лифта. Янина была известна не только своим редким музыкальным талантом, но еще и семьей.

Её отец, Михаил Валентинович, – очень значимая в городе личность, бизнесмен. Совладелец популярной сети кофеен под названием «Чак и Кот». Это и правда очень популярный многолетний бренд. Кофейни есть не только в Ярославле, но и в Москве, Санкт-Петербурге, Новгороде и даже в Челябинске.

Первое кофе-кафе Михаил со своим другом Александром Котовым открыли ещё в начале нулевых. Мать – не настолько известная личность, но её профессия тесно связана с миром богатства, роскоши и невиданных простым мечтательным обывателям баснословных сумм, которые измеряются в основном в тысячах и миллионах долларов. Юнона Чакрацкая – искусствовед и входит в десятку лучших экспертов страны. Ещё важно будет отметить, что мэр города – давний и очень близкий приятель Михаила Валентиновича, поэтому прессу так и взбудоражило это печальное происшествие.

– Сейчас все хотят заполучить эксклюзив – интервью Чакрацких. Но на публику они, понятно дело, не выходят, засели дома.

Поэтому поезжай к ним на адрес и…

– Окститесь, Тарас Анатольевич! Мне серьёзно нужно именно сейчас беспокоить убитых горем родителей? – воскликнула я.

Жестокосердный циник внутри меня усердно боролся с моей чистой незапятнанной совестью, но я не могла позволить себе опуститься до громогласных, бестактных турецких журналистов. Вы вообще видели, с каким остервенением они преследуют кумиров своей страны, телезвёзд, актёров? А бесконечное нарушение личных границ и вторжение в частную собственность путем фотографии? У нас с этим тоже не сладко, но там, судя по новостным пабликам, ситуация повальная – сплошь и рядом. Всегда и везде.

В торговом центре, на дороге, у машины и в большинстве своём нагло и без стеснения игнорируя все необходимые нормы приличия.

Полтавцев недовольно поморщился и расстроенно махнул рукой.

– Знаю, знаю, что приказываю тебе поступить не по-человечески. Но ты журналистка, мать его, а не продавщица в цветочной лавке, которая не желает втюхивать вялые розы за бешеную стоимость пьяному мужику, очнись, девочка! У нас бешенная конкуренция, и в этих бетонных джунглях либо ты, либо тебя. Мне нужна эта статья! Не будет у нас этого материала, другая желтуха возьмёт это злосчастное интервью, а нам надо выпустить хоть одну бомбу в стиле принцессы Дианы, а то все одни сплетни и хиханьки да хаханьки…

– К чему тут принцесса Диана? – спросила тихо, почти шепотом.

Начальник снова закурил, голова его нервно дернулась, и мужчина смачно выругался, когда зажжённая спичка обожгла шершавые натруженные пальцы.

– Да пёс его знает! Я и сам-то не знаю, наверное, потому что семья у пианистки почти королевская. Вот и выходит не больше и не меньше – российская версия британской трагедии…

Хмуро изрёк Полтавцев и аккуратно стряхнул пепел в свою облюбленную мраморную пепельницу в виде реалистичного слона с клыками – подарок дочери на юбилей. Мне вдруг подумалось, что сигарета в какой-то степени – это отражение жизни человеческой. Раз – жизнь, а два уже смерть, и в лучшем случае от нас всех останется только пепел, и то если в принципе что-то да останется…

Вот и Янина Чакрацкая как та дорогая сигара, которую закурили, но резко передумали и затушили, придавив ботинком и стоптав в отвратительный окурок, что так и останется лежать на грязном тротуаре, пока одним ранним утром его не сметет дворник и не отправит в мусорный бак к другим таким же окуркам.

У неё была жизнь. Молодость, талант и достаток, а после… Ведь ничего с собой на тот свет не заберёшь… Не утащишь в карманах папины рубли и доллары, не заберёшь пианино с нотами, и бессмысленными станут мамины нотации…

И метафора о том свете мне лично всегда казалась бессмысленной, непонятной…

Кому доподлинно известно, что там, кроме пустоты?

Одно только известно абсолютно всем – жизнь есть начало, а смерть есть конец и точка.

Глава 2

Я приехала на улицу Свободы ближе к обеду.

Стоило мне сказать охране «по делу к Чакрацким», как охранник мигом сменил хмурую мину на вежливую незаинтересованную улыбку и без дальнейших расспросов пропустил на территорию жилого комплекса. Подобное удивило меня и заставило поразмышлять на тему: а что это собственно было? И не ожидает ли семейство другое издание? Неужели кто-то всё-таки пробил панцирь траура и сумел договориться о паре слов для газеты/журнала?

Чьё место я заняла и не придёт ли время серьёзно отвечать?

Дверь мне открыл мужчина в годах. С залысинами, седыми прядями и в помятой пиджачной паре. Стало быть, это был сам хозяин – Михаил Чакрацкий.

–Здравствуйте. —Промямлила, без конца переминаясь с ноги на ногу.

Михаил окинул меня безразличным взглядом, и я сразу, по методу Полтавцева, постаралась запомнить каждую деталь в его образе. Жесты, мимику, манеру общения, состояние. Чтобы легче было понять, я представила главу семейства персонажем художественного романа, а себя рассказчиком, который должен изложить все события с присущей реализму дотошностью.

Так вот. Мужчина бегло обвёл меня взглядом. У него были квадратные очки в массивной серебряной оправе с толстыми линзами, что говорило о явных проблемах со зрением. Его лицо было серым, пугающего землистого цвета, а обескровленные губы сжаты в непрерывную линию. Последнее, на что я обратила внимание, были две интересные детали: хорошо поставленный дикторский, абсолютно спокойный голос и оторванный с мясом воротничок рубашки.

–Добрый день. Вы, стало быть, Алиса из «Облачной Арфы»? Прошу, проходите внутрь, не стойте на пороге…

Квартира Чакрацких представляла собой что-то между ухом богатеев, где жирно живут, и в то же время для тех, кто ворочает такими деньгами, даже скромно существует. Переступив порог, я попала в просторную, но тёмную, богато обставленную прихожую.

Стояли бесконечные вазы с цветами: удушливые розы, сводящие аллергиков с ума лилии и орхидеи. Огромное зеркало в металлической, позолоченной раме, журнальный столик, где небрежно были свалены журналы: «Искусство», «Художник», «Русская галерея XXI век», «Декоративное искусство СНГ», «Третьяковская галерея» и несколько связок ключей с различными брелоками.

Ключница же в виде копии картины Густава Климта «Поцелуй» напротив висела пустой. На полу стояли небольшие бюсты Венеры Милосской и Артемиды.

Возле ваз крутился шикарный Сибирский кот с длинным хвостом и густой рыжей шерстью. Домашний хищник нюхал бесчисленные букеты и беспрестанно смешно чихал, пока из глубин квартиры хриплый женский голос громогласно не вскричал:

– Илюша, ко мне, живо!

И кот неожиданно поджав уши и в ту же секунду бегом, словно надрессированная годами овчарка, откликнулся на зов… Хозяйки?

– Прошу вас, Драгоценная, снимайте пальто и идите за мной, в гостиную. – Холодным голосом вел Михаил.

Послушалась, хотя и было дико неловко. Ощущение не из приятных: Якобы хочу залезть в открытую, мокрую от крови рану и специально делаю так, чтобы она нагноилась и образовался огромный, болезненный нарыв…

С другой стороны, жаловалась на скучную работу, одни сплетни и сплошное раздувание. А сейчас мне не нравится настоящая журналистика?

Будь со мной рядом, Полтавцев, он бы наорал на меня, а потом сжал бы мои плечи и произнес вдохновляющую речь, обязательно добавив, что поистине настоящая работа журналиста – это грязная работа, и мы в этой профессии всего лишь лицедеи, и наша роль простая – писать хорошие тексты, получать причитающееся нам деньги и развлекать публику.

Вот и всё, так просто…

Но неужели к этому возможно привыкнуть? И через какой годик-другой я буду без стеснения, мучившей меня совести и потных ладошек, входить в доверие, представляясь другим человеком, лгать и сочувственно улыбаться? И это всё ради информации, успешного материала для журнала?

В данный момент я совсем не знала ответ и твердо решила спросить у себя после подъёма карьеры со дна глубокого Байкала. Сжав дрожащие ладони в кулаки и натянув вежливую улыбку, твердая, решительная и беспринципная девушка, которую я и не подозревала в себе, найти прошла в украшенную золотом и серебром гостиную комнату.

Там меня ждала семья в полном составе – отец, мать и сын.

Юнона, женщина приятной внешности, раскинулась на диване в расшитом красном халате, на коленях у неё мирно спал тот самый кот, а она почесывала ему холку, ушки и спинку ногтями со явно свежесделанным маникюром.

Когда я гуглила биографию дамы, то несказанно удивилась цифрам в графе возраст – пятьдесят три года.

На фотографиях ей можно было дать максимум сорок лет. Но скептицизм в какой-то момент победил: Adobe Photoshop в конце концов в наше время творит чудеса, даже с самым безнадежным лицом, убирая любые морщины, складки и зажигая усталый, стареющий взгляд.

Сейчас передо мной сидела ослепительная, почти юная копия Анны Павловой с бледно-розовыми волосами. Не больше тридцати с хвостиком. Одним словом, молодая, цветущая нимфа, здоровая и розовощекая, в отличие от её дочери – бледной покойницы.

–Ну и что вы застыли? Проблемы со слухом? Уши почистить забыли? Присаживайтесь в кресло вон там и побыстрее.

У госпожи Чакрацкой был на редкость грубый и режущий по струнам моих нервов голосок. Для такой утончённой внешности это был настоящий нонсенс.

Торопливо расплылась в извинениях и присела куда велено. Приторно улыбаясь, выслушала все пожелания клиентов.

–Гроб обязательно нужен закрытый, – заявила Юнона, но рядом стоявший муж простонал:

–Юна, пожалуйста! Только без твоих выкрутасов!

–Не смей называть мои желания выкрутасами! – со злостью выкрикнула женщина, прижимая бедного Илюшу к ногам. – Я просто хочу, чтобы мою девочку запомнили не уродкой!

Я насторожилась. Мой любопытный прищуренный взгляд заметил только сын Чакрацких, который тенью стоял в углу.

Высокий, коротко стриженный парень с развитой мускулатурой. Устремил на меня нелюдимые, сухие и покрасневшие голубые глаза и в другую же секунду безучастно отвёл их.

Он был призраком. И ни умом, ни сердцем не находился в комнате и, в принципе, судя по виду, не желал участвовать в выборе ящика для погребения почившей родственницы.

–Лицо серьёзно повреждено? У нас есть разные модели, и я могу предложить вам… – Я мастерски дернула за ниточку, и глава семейства взвился словно ужаленный. Подскочил и размахивая руками, брызжа слюной, принялся разубеждать меня и объяснять, что ни надо им никаких особых моделей и в особенности закрытых.

–Она умерла! Просто умерла, понимаете вы или нет?! На неё не нападали с ножом, её не сбивала машина, и погибла моя дочь не в авиакатастрофе… Нам нужен просто гроб. Скромный чёртов ящик!

–Нет, нам нужен именно закрытый, девушка! – Смерть плохо сказалась на Яночке… – громко зарыдала Юнона, которая ещё минуту назад была титанически спокойна.

–Она такая некрасивая, такая бледная, ужасная, уродливая… С перекошенным, вздутым лицом, с синяками, кошмар! Скажи, Гена! Скажи отцу! Ты видел её, видел, какая твоя сестра стала… – плакала Юнона, пока грохот наконец-то не заткнул ей рот.

Скажу честно, я не люблю судить, а тем более осуждать людей. У каждого своя реакция, будь то радость или горе. Тем более, неправильно ожидать сдержанности, когда происходит настолько печальное событие. Ведь всем доподлинно известно: родители не должны хоронить детей своих. Не должны, и всё тут.

Но слёзы Юноны Чакрацкой отдавали ужасной театральщиной, и судя по реакции семьи, женщины, эта скорбь и выражение чувств от горькой утраты казались цирком не только мне. Ужасный треск прервал страдания: ваза с шумом встретилась с паркетом, и разноцветные осколки хрусталя разлетелись по комнате.

–Она мне не сестра! НЕ СЕСТРА! – взревел Гена.

Юнона всхлипнула и принялась вытирать лицо платком, а я проводила крепкую спину взбешенного парня взглядом.

Михаил досадливо закряхтел, шагнул навстречу и, нависая, настойчиво пропел:

–Алиночка, Милочка! Прошу вас, давайте оформим всё быстренько и пойдёте? Вы же видите, в каком мы подвешенном состоянии, очень горько…

–Нам нужен закрытый гроб, материал обязательно вишнёвый дуб, и да, Янусю мы будем хранить как принцессу 50-х. Платье белое, лёгкая вуаль и перчатки с прекрасными кремовыми туфельками, ещё и локоны хорошо бы завить и макияж сделать…—вставила серьёзные десять копеек Юнона.

Это позволило мне точно оценить эту даму и её психологическое состояние.

Пришло осознание, что либо мать сходит с ума от потери дочери. Шарики за ролики, крыша едет и дом не стоит, и всё такое, либо женщина уж очень помешана на внешнем виде. И то, как выглядит лицо дочери, ей важнее того факта, что Янина как бы мертва и не важно, какой её увидят в гробу другие люди, в основном те, которых покойная даже в лицо не знала.

Абсурд следовал за абсурдом. Гроб закрытый, но макияж и фата зачем-то нужны?

На кой черт?

У Михаила зазвонил телефон. На рингтоне стояла непривычная для мужчины его возраста лирическая композиция на стихи А. Ахматовой. Юный голос, похоже, девочки-подростка, запел из динамиков неожиданно прекрасно и ровно:

Между кленов шепот осенний

Попросил: Со мною умри!

Я обманут моей унылой, переменчивой злой судьбой.

Я ответила, милый, милый!

И я тоже умру с тобой…

–Простите, одну секунду…—Михаил стушевался и вышел в коридор.

Я тщетно пыталась подслушать чужую беседу, но слух улавливал сначала спокойную речь, а потом уже раздраженные обрывки фраз: показала удостоверение, паспорт, мошенница, пресса, тварь…

В моё тело будто воткнули три десятка или даже несколько сотен не меньше игл. Пальцы на руках онемели, и меня пробрало от холода и ужаса неминуемой расплаты, стоило лишь посмотреть в глаза вернувшегося Чакрацкого.

Ни о каком спокойствии и тихой гавани горя больше и речи не шло. Взгляд Михаила метал молнии, а лицо настолько раскраснелось, что я даже испугалась, не хватит ли его паралича.

–Ну, что там, Миша, кто звонил? Выглядишь неважно. —Расслабленно бросила Юнона, запахивая полы халата.

Но Миша не повернул к жене головы. Он глядел на меня, прежде чем тихо поинтересоваться, а ещё констатировать факты:

– Вас зовут вовсе не Алиса, и вы не из похоронного бюро. Так кто вы? Пресса, не так ли? Журналистка из этой мерзкой желтухи? Ваш главный Мартынов звонил мне, просил об интервью. Буквально клянчил, но чтобы вот так вот нагло действовать? Немедленно убирайтесь и знайте, что я подам жалобу в прокуратуру! И не только на ваше жалкое издание, но и на вас в частности, госпожа Березина.

–Журналистка? Ах ты ж дрянь бессовестная! Сука!!

Юнона довольно прытко вскочила с дивана и кинулась ко мне с одним лишь желанием, которое так явно читалось на перекосившемся лице. Но к счастью, её перехватил муж.

– Простите меня… Прошу простите… Я виновата… Я не хотела так…

Бормотала хаотичные извинения, заливалась краской и, умирая со стыда, буквально желала провалиться под землю и исчезнуть навсегда, только бы не видеть их глаза, полные осуждения и праведного гнева.

– Тварь мелкая! Я тебя убью, слышишь? Какое право ты имела, сволочь? Приходить сюда, расспрашивать, вынюхивать? Крыса! Сучка поганая…

Кричала Чакрацкая в диком, неистовом припадке, извиваясь в мужских руках. Я отшатнулась, а Михаил прикрикнул напоследок:

– Да убирайтесь вы уже! Хватит с нас ваших издевательств!

Не стану подробно описывать всё, что испытала на своём первом серьёзном задании, и также мне очень не хочется расписывать все те нецензурные эпитеты, которыми меня заботливо наградила ослепительная Юнона Чакрацкая. Поэтому остановимся на том, что я вышла из квартиры. На лестничной клетке стоял ужасный холод. Кто-то открыл окно настежь, и этого неизвестного любителя свежего воздуха совсем не смутил осенний ветер, гнувший деревья, и гадкая дождливая погода.

Лето было аномально жарким. В середине сентября, наоборот, установились стабильные минус десять по Цельсию, а на прошлой неделе даже выпадал снег.

Мысленно обругав всех и вся в собственных неудачах, я поежилась. Было зябко, замерзли кончики ушей и нос. Набрала быстрое сообщение Полтавцеву.

Всё прошло плохо. Сейчас приеду в редакцию.

Ответ пришел незамедлительно. Представила, как начальник сидел в томительном ожидании, при этом нервно дергал ногами и много-много курил, заливая в себя литры любимого черного цейлонского с лимоном.

Плохо? Насколько плохо? Жду подробности, Ягодка. (игривый смайлик.)

Покривилась. Полтавцев – отличный босс, хоть и малость самодур, прекрасный, тёплый и отзывчивый мужчина, но вот его чувство юмора… Иногда конкретно раздражает. Он всегда пытается разрядить обстановку – выходит дурно, не стану оправдывать шефа на этот раз.

После этого смайлика захотелось серьёзно отключить мобильный и поехать домой. Принять горячую ванну и открыть большущую пачку чипсов, что я ухватила по акции ещё пару месяцев тому назад. Мысль о еде взбодрила дремавший желудок, и он тут же начал издавать требовательное урчание. Образ моей уютной трёшки был так сладок, что я пожалела о том, что являюсь честной, благонадёжной и крайне исполнительной работницей, а не эгоистичной дамой, которая только и делает, что листает соцсети и летает в облаках…

Вместо того, чтобы послать начальство в пешее эротическое, я послушно набрала:

Они подумали, что я сотрудница похоронного бюро. Но правда вскрылась и меня выставили вон со скандалом. Ничего особо и не узнала. Родители Янины явно переживают потерю очень болезненно, а на их сына и вовсе страшно смотреть…

С соседями поговорила? Обязательно отыщи какую-нибудь старушку и присядь ей на уши. Или наоборот. Короче, сделай так, чтобы она рассказала тебе всё. Соседи знают все секреты, сплетни и давно прознали про грязные, пыльные скелеты в шкафу.

Давай держись там, Котик.

Люблю и целую Т.А.

Закрыла сообщение и спрятала телефон обратно в сумку. Люблю и целую лично у Полтавцева означало – Разговор окончен и больше не пиши, а лучше займись делом.

Но как мне было им заняться?

Я решительно этого не понимала. Ходить по квартирам и настойчиво стучаться в двери, лелея слепую надежду найти ту самую разговорчивую бабку, готовую промыть известной семейке кости, было бы унизительно.

Поэтому приняла не простое решение – ослушаться указаний. Конечно, я осознавала, что по шапке мне за такое прилетит нехило, но со своей гордостью справиться не могла.

Правду говорила мне моя свекровь: Такие гордые в журналистки не идут, а ты с дуру рехнулась и пошла…

Но неожиданно всё повернулось на 180 градусов. Входная дверь напротив, весьма потрепанная из кожзама, распахнулась и оттуда высунулась голова в кружевном чепчике. Старушка лет за семьдесят на вид, с огромными аквамариновыми глазищами на сморщенном как перезрелый изюм лице, поднесла к губам палец, а второй рукой тихонечко подозвала меня к себе.

–Идите сюда! Идите скорее, милочка…

Прошептала она, и я, не веря в свою удачу, медленно шагнула по направлению к бабушке в странном для нашего времени головном уборе.

–Здравствуйте, меня зовут Эра Некрасова, и не могли бы вы…

–Тише ты, голосистая птица Эра! – Шикнула на меня бабулька, по всей видимости, одуванчик божий, и глянула так, что я мигом почувствовала себя без вины виноватой.

Воровато оглядевшись, женщина, не теряя времени, цепко ухватила меня за руку и приговаривая:

–Журналистка значит? Ох, как хорошо… Давно пора этих буржуев проклятых на чистую воду… Грешники загубили девчоночку-красавицу… Ох и посадить же их мало, иродов…

Втянула в свое жилище.

В маленькой прихожей пахло хлоркой и пирожками. На стенах висели картины: Грачи прилетели, Итальянский полдень, Встреча, Пасхальный день, Аленушка… (Конечно же, копии.) И опять я была в удивлении. Неужели все в этом доме такие поклонники живописи? И не абы какой, а настоящей. В каком-то роде, даже классической. Либо мне так повезло, либо я и правда попала в творческий дом, и в какую бы квартиру я ни захотела зайти, какую семью бы ни довелось мне увидеть, у них всегда будет полно картин.

Например, мой муж – очень обеспеченный человек, и тут нужно подчеркнуть слово «очень» дважды, но картина у нас всего одна.

Рома привез копию «Крика» Эдварда Мунка в прошлом году, когда ездил в Норвегию в командировку.

Ему показалось забавным повесить ее не в коридоре, а в нашей спальне. Но мне постоянно снились кошмары из-за этой шедевральной репродукции, и после длительной ругани и даже битья сервиза его мамочки муж все-таки понял, в чем была его ошибка, и перевесил картину в прихожую.

И ладно Чакрацкие. У богатых, как говорится, свои причуды – бесконечные букеты, вазы эпохи Возрождения и дорогая мебель… Другое дело – одинокие старушки, но старушки умеют удивлять. Вот и моя бабулька, белый платочек увидав в моей скромной персоне заинтересованное лицо, вцепилась в меня как мурена в морского ежа и не намерена была отпускать, пока полностью не облегчит душу. Мы прошли с нею в светлую кухоньку, оформленную в кремовых тонах с красивыми лимонными шторами из шелка.

–Ну, проходи, садись, Эра. Какое, однако, имя тебе родители подобрали… Чудно, чудно… А меня по-простому кличут Полиной Аркадьевной, но можно и проще, по-домашнему – Баба Поля.

Продолжая суетливо говорить, Баба Поля придвинула ко мне огромный поднос с румяными ещё теплыми пирожками и разлила по чашкам чай с чабрецом и малиной.

Выпечка на вкус оказалась божественной, или как сказал бы мой менее художественный Ромка, – пироги просто офигенные. Особенно мой желудок был рад мясным и картофельным начинкам, а на десерт были шикарные самодельные пончики с творогом и грушей.

–Спасибо, Полина Аркадьевна, все было вкусно, – улыбаясь, я отодвинула свою тарелку и шутливо бросила:

–Но после вашей еды боюсь, на мне не сойдутся ни одни джинсы…

Полина Аркадьевна смущенно прыснула в сухую пигментированную ладошку и зардев от удовольствия, принялась меня крестить.

–Свят, свят с тобою, милая! Ты же тощая как эти все модели-шмадели в этом телевизоре! Кожа и косточки, а мясца ни грамма! Как так можно? Кушай, кушай, дорогая. Поди и мужичонка у тебя есть?

–Есть, и он мой муж, – коротко кивнула я.

–Ну вот, – деловито зацокала языком старушка. – Мужу же надо за что-то держаться там и там…

Сморщенными пальцами она очертила женскую фигуру, в основном бедра и грудь. Мне стало смешно и неприятно.

Не представляете, сколько я выслушала издевок, насмешек и оскорблений, которые переходят все границы, из-за фигуры за всю мою жизнь.

Дорогие девчонки, у которых подвергались буллингу из-за лишних кг, я искренне с вами. Поддерживаю вас из-за всех сил и крепко обнимаю, но худые и высокие люди тоже подвержены травле не меньше вашего. Я всё ещё помню те унижения и едкие комментарии одноклассников – гладильная доска, червь, плоскодонка, гвоздь…

Апогеем школьного безумия стало до боли обидная речь биологички – Ольги Натановны в старших классах. Она вызвала меня и мою одноклассницу Светку Козлову и стала объяснять анатомию, строение женского тела классу, тыкая в нас деревянной указкой.

Одноклассники покатывались со смеху от слов – молочные железы, влагалище, матка, яичники… Она долго тыкала в Свету указкой, чертила в воздухе, объясняла и приводила примеры, отвлекаясь только на то, чтобы яростно прошипеть: «Закрыли, черти рты!» И вся лекция была про Козлову, не про меня. Я же в тот момент неловко переминалась с ноги на ногу и сутулилась, чтобы казаться ниже, чем есть на самом деле. От этой дурацкой привычки, что испортила мне спину и помогла заработать сколиоз, я, к слову, успешно избавилась. Теперь с гордостью хожу, выпрямившись и задрав голову, и не стесняюсь на вопрос, какой у тебя рост, важно произносить 175. Так вот, когда дело дошло до меня, милейшая и очень тактичная Ольга Натановна спустила свои старомодные очки на нос и тяжело вдохнув, махнула на меня пухлой рученькой, обращаясь к ребятам:

– Ну а про Некрасову говорить не будем плохо. Тут ни сиськи, ни писки, к сожалению. Прямо можно сказать, с какой рисовали модель для эскиза одежды…

Помню, какой липкий и неприятный стыд обуял меня тогда. Я плакала каждую перемену втихаря в туалете вплоть до выпуска. Надо ли говорить, какими злыми и жестокими бывают подростки и до чего хорошая у них бывает память?

– Полина Аркадьевна, не могли бы перейти к сути? Можете немного рассказать мне о семье Чакрацких. Какие у них отношения были между собой? Может, слышали чего, скандалы были, например, ссоры, крики…

Мастерски вышла из неловкого положения и настроила старушку на нужную мне волну. Баба Поля очень быстро закивала, снова принялась креститься, но уже себя, и у неё сильно задрожали руки.

– Конечно, конечно, слышала… Всё слышала, внученька… Ох и греховодники-то старшие. Особенно Юлька, развратница… Мне прям и произносить это грешно…

– Произносить, что? – Прищурилась я.

Кто знает, что для женщины её возраста грех. Покупка дорогой шубы? Алкоголь или может любовник?

Но внутри все закипело от волнения. Мне необходима самая разрывная статья о гибели и семье Янины. Мне искренне жаль Чакрацких, но жалость и сочувствие не имеют ничего общего с работой. Эх, журналистика – беспощадная же ты сука!

Нель, убыточное место. Статьи про очередную выходку актера мыльных опер и беспредельщика рокера в одном лице Умерова давно не приносили желанных охватов. А мне очень хотелось охватов. Думаете, кто-то знает меня как журналистку, которая пишет острый сюжет по реальным событиям? Нет, даже недавний скандал с моим Умеровым, когда тот подал на меня в суд, не стал поводом для популярности. Поэтому мне во что бы то ни стало нужна статья. И очень-очень мощная статья, практически компромат на богемскую семейку, которая будто сошла с обложек глянцевых журналов и тут же вляпалась в историю смерти, так попахивающую криминалом…

Готова на все. НА ВСЕ, даже раскрутить богобоязливую старуху.

– Полина Аркадьевна, прошу вас… – Я с осторожностью коснулась её руки и твердо произнесла: – Понимаю, вы напуганы, но если вы хотите, чтобы виновные понесли заслуженное наказание, мне нужно знать всё, пожалуйста… И тогда я могу дать вам честное слово, что сделаю все для того, чтобы справедливость восторжествовала.

Старушка глянула с опаской, но в итоге сдалась.

– Ох, ох, слышала… Чуть сердце не остановилось, ей богу. Спала она с мальчиком… Грех то какой! Ой-ёй…

– С каким мальчиком? О ком вы говорите? О Янине?

Полина Аркадьевна отрицательно качнула головой и хмуро отрезала:

– О Юльке говорю. О непутёвой матери Яночки. В связь она с Генкой вступила. Они, как там говорилось в программе, – давай-ка вспомнить… – Прелюбодеи, о!

Находясь в шоке от данной мне информации, я с трудом складывала мысли в предложения.

Но почему Юнона и Гена прелюбодеями-то оказались?

Да у Юноны есть муж, но Геннадий – ее сын, а это намного хуже измены и короткой интрижки на стороне. Что-то в этой истории не давало мне покоя, и я судорожно попыталась вспомнить полную биографию семьи. Помню, Полтавцев что-то говорил мне в редакции напоследок: «Не забудь задать вопросы о… Ромео и Джульетта…»

Только вот как история о преступлении со стороны женщины связана с шекспировской трагедией?

– Погодите, вы хотите сказать, что она спала с собственным сыном? Какой кошмар!

Аквамариновые глаза расширились, и бабушка уставилась на меня в полном непонимании происходящего.

– Чого-чого? Так они и не родственники, деточка. Говорю же тебе, прелюбодеи, изменники… Грех взяла она большой на свою и так темную душонку, что с приемышем связалась… Да только тут уж ничего не попишешь.

Я попросила старушку говорить яснее и рассказать мне все с самого начала и с подробностями.

Глава 3

В то утром Полину Аркадьевну скрутил приступ артрита.

Суставы горели огнем и терпеть не было никакой мочи, а последняя пачка Мильгаммы как назло оказалась пустой. Старушке не хотелось беспокоить внука, отвлекать того от важных пар. Он у нее студент-филолог её самая большая гордость и радость. Поэтому решено было самой отправиться за медикаментами, тем более в движении боль казалась менее сильной чем в состоянии покоя, да и аптека была через два дома не так уж этого и далеко.

Наспех одевшись и приведя себя в порядок она вышла на лестничную клетку. Не торопясь закрыла входную дверь, крепко ухватившись за перила поставила дрожащую ногу на ступеньку, и тут услышала нервные голоса.

Женщина говорила скучающий тоном полным надменности и скуки и Баба Поля сразу же узнала в ней соседку Юнону. Всегда Чакрацкая для интеллигентки родом из Питера была словно птица— Павлин, который перья свои распустит и идет на всех косо смотрит.

Мужчина же говорил отрывисто и его тихий голос нет-нет, да и срывался перебредая истеричные ноты. В нем баба Поля почти сразу признала Генку названного сына Чакрацких, но на самом деле родом мальчишка был из детского дома. Этот факт знали все соседи, но старались тему эту не мусолить, ведь люди сделали доброе дело и дите к себе взяли – молодцы одним словом…

–Она все узнает. Я должен ей сказать.

Произнес Геннадий дрожа как осиновый лист на ветру.

–И в какого ты такой идиот скажи мне, Геночка? Эх да наверное в мамашу свою наркошку или в папашку сантехника… Произнесла Юнона спокойно со всей ей присущей выдержкой и самообладанием.

–Мне надоели твои унижения! Заткнись! – Выплюнул неожиданно зло парень.

Этажом ниже послышалась возня и прозвучал тихий и рваный вскрик. Полина Аркадьевна со страху вцепилась в перила, забыв про все на свете. Аптека и больные суставы отошли на второй план. С ужасом и природным любопытством она вслушалась в то, что происходит там и у нее натурально холодели внутренности.

–Отпусти меня, придурок! Пусти я сказала!

Пропищала Чакрацкая, но пасынок не слушал. Крепко схватил ее за плечи и удерживал сам не зная, что делать дальше. Ярость кипела в нем холодным ключом и требовала найти выход который обязательно должен был облегчить мучения.

–Заткнись, заткнись, заткнись! Всю жизнь мне испоганила, сука!

Старушка ойкнула и тут же закрыла рот рукой. Какой кошмар, какое душевное смятение она испытала одному только богу и известно. Гена всегда вежливый, добрый мальчик с холодными и грустными глазами открылся ей в тот миг с совершенно другой противоположной стороны – темной, неизвестной и отчаянно пугающей.

–Ха! Испоганила говоришь? Ах обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад! Ха-ха-ха…

Юнона заливисто расхохоталась, а потом серьезно произнесла:

–Дави-дави на шею. Сжимай пальцы покрепче, милый! Но мы оба знаем, что ты сам этого хотел! Я тебя в койку прыгать не заставляла…

–Мне было всего шестнадцать чертова ты извращенка!

–Не всего! А уже, УЖЕ! Целых шестнадцать, здоровый лоб… Про возраст согласия слышал что ни будь? Да и не насиловала я тебя вовсе хватить! Да и между нами тебе же понравилось, так?

Женщина снова рассмеялась, и парень оттолкнул приемную мать от себя с тихим шипением:

–Тварь вонючая…

Юнона наткнулась спиной на подоконник, выпрямилась и закурила пока Гена натурально бился головой об бетонную стенку и что-то без конца бормотал.

Полина Аркадьевна наблюдала за невообразимой сценой раскрыв рот, это было подобно Бразильской мыльной опере, причем самой забористой прямиком из прошлого. С таким интересом старушка смотрела только очередную серию Рабыни Изауры.

Но страсти улеглись, что явно в тот момент сказалось благотворно на слабом сердце бабы Поли. На этаже установилась тишина, а потом твердый хорошо поставленный голос работницы Музея отрезал:

–Если ты ей хоть слово скажешь пеняй на себя, понял меня выродок малолетний? А теперь в ресторан поехали, счастливую семью изображать будем.

Чакрацкие удалились. Они наверняка и не подозревали, что в их слишком личной беседе будут задействованы чужие уши, но зря не подстраховались ибо столь яркий эпизод пожилая вдова ювелира Корикова помнила как будто это все происходило вчера. Во всех деталях и со всеми пикантными подробностями.

—Бедная, бедная Яниночка… Чистый цветочек, нежная роза среди гнилых сорняков…—Причитала сейчас Корикова.—Наверняка узнала об этой грязи, не выдержала такого удара… Организм ослаб, видать… А кто скажите мне, милочка, выдержал бы? Родная мать и любимый… Вы знаете, Яночка же обожала этого приемыша без памяти… Всегда, когда ко мне на чай забегала, всё «Гена, Гена, Гена!» Так радовалась его успехам, только о нём и говорила, а у самой глазища по десять рублей – влюбленные донельзя… Вот где судьбинушка то жестокая, а Юлька вон так и ходит голову задрав, ещё краше стала, чем прежде!

Теперь картина хоть как-то прояснялась. И сюжет великой трагедии Шекспира был как раз кстати. Невозможная история любви в случае Янины могла сыграть с ней злую шутку.

Но сыграла ли?

Даже смерть молодой наследницы внушительного капитала, юной звезды сцены, девочки, будто поцелованной в уста самим Сергеем Рахманиновым, казалась полной мутных загадок. Какие серьезные проблемы со здоровьем могли быть у двадцати двухлетней девушки? Из досье, которое удалось собрать Полтавцеву в кротчайшие сроки, я узнала, – Чакрацкая младшая в свое время выбрала специальность биохимика. Ей удалось удачно поступить на бюджет, но из института она ушла уже через несколько лет. Может, не выдержала нагрузок и изматывающую учебу, а может быть, не смогла совмещать великое искусство с получением профессии, кто знает… Поэтому мне лично слабо верилось, что такая Янина могла бы отмахнуться от пугающих симптомов, даже если чувства к приемному брату принесли ей немало трудностей и душевных терзаний.

И если копать нужно было в глубь, а не барахтаться на сухом берегу?

Хотела было задать Белому платочку вопрос, но старушка заговорила сама. Низко наклонившись, поставив локти на стол, она поманила меня сухонькой ручкой, чтобы наклонилась и я.

–Послушай, девица, скажу как на духу, всё выложу. Могло и убийство быть! Да-да! Как этот Генка, паршивец, кричал, о как он негодный кричал! Так у меня всё и сложилось в мозгу-то! Он мог и прибить от злости бедную, когда та его поскудства прощать и забыть не захотела.

–Вы правда так считаете?

–Ну так, конечно, считаю, раз говорю! Он, он Яночку тюкнул, да так умудрился черт потихоньку это обставить! Так по-хитрому всё дело свое поганое совершил, что не придраться! Да и никто не стал выяснять-то, понимаешь?! Казалось бы, семья богатая, но у таких всё схвачено. А что?

Корикова поймала мой удивленный взгляд и постучала пальцем по седой голове.

–Ты если что, внученька, меня за дуру не держи! До деменции и старческой шизофрении мне ещё далековато, телевизор смотрю, романы читаю. Сейчас детективы все изобретательнее делают, а почему? Да от того, что новое поколение выросло, и преступники, черти скаженные, да всякие убийцы, наркоманы сейчас тоже иные. По-другому свои грязные дела проворачивают! Изощрённость! О! Имеют!

И природной жестокостью наделены сверх меры, душенька.

Я с интересом продолжала слушать Полину Аркадьевну. Выражаясь глубоким литературным языком, старуха разглагольствовала об вещах, на первый взгляд интересных, но как только решишь подойти поближе и разглядеть, пощупать, то окажется как с той игрушкой, которую никто не желает приобретать – пластиковый глаз отвалился, а хлипкая рука условной Резиновой Зины отпала. Так можно и, скажу вам даже, нужно было охарактеризовать речь пожилой кокетки.

–Вот раньше такого не было, птичка моя! Преступность в наше нынешнее время просто повальная, страна в лютом беспределе варится как в адовом котле. Наркоманы, убийцы, вандалы, ещё и эмигранты эти из ближних стран Зарубежья к нам толпами перебираются! С детьми, с женами, с тетями и дядями… Ни вздохнуть, ни выдохнуть, честно слово!

В общем, в конечном счёте, у Кориковой всё сводилось к одному: раньше было лучше. Трава зеленее, воздух чище, и всякие эти ваши преступники по земле русской не шастали. И мы, само собой, опустим, что в СССР родились, выросли и совершали такое, о чём страшно подумать, а уж говорить об этом и вовсе невозможно: Андрей Чикатило, Владимир Ионесян, Василий Кулик, Михасевич… Знакомы имена? А их таких много, не один десяток наберётся, и было задолго до пропащего поколения зумеров.

Выводы делайте сами, но я уже давно уяснила одну простую истину: дело не в поколениях, не в состоянии страны и в том, у кого воздух был чище и птички громче пели, а в людях. Человек одинаков в любой эпохе, а монстром его делает прежде всего окружение и семья. И зверя нет страшней, чем человек – до ужаса банально, но факт. Любите своих детей, воспитывайте и проявляйте заботу прежде всего по отношению к их психическому состоянию, и будет вам счастье.

Но старушку я переубеждать не стала – а к чему? Если у таких личностей, чтобы им ни скажи, всё равно за спиной будет своя правда и свои, пусть неверные, но твёрдые убеждения.

Лязгнул металлический ключ в замочной скважине, и будто бы кто-то раздражённо толкнул дверь плечом. Баба Поля довольно энергично, учитывая весьма преклонный возраст, вскочила с табуретки и, опасливо озираясь, принялась размахивать руками и улыбаться. Руки у неё были подобны тонким веточкам липы с обвисшей и, казалось, сползающей дряблой кожей, очень загорелые и пигментированные. А улыбка рассеянная, неумелая и заискивающаяся. – Во рту можно было заметить два сиротливых серебряных зуба.

– Ой-ей-ой! Костюша мой пришёл, соколёночек мой ясный! Тут уж простите, милая сударыня, но ничего не попишешь. При внуке не станут я подобного рода беседы вести. Он у меня мальчишка тихий, приличный, очень уж учёбой занят. Он, как о смерти Яночки узнал, чуть в обморок у меня не грохнулся, психика ещё не окрепла, тонкой душевной натуры мальчишечка…

Я поднялась следом и живенько сложила блокнот и ручку в сумку.

–Конечно, конечно, Полина Аркадьевна, о чём разговор? Да мне и большего не требуется.

–Ба, ирбитского творога не было, поэтому я взял таллинский 9 процентов, сойдёт?

В кухне сначала показались доверху плотно набитые пакеты в количестве трех-четырех штук, а потом уже за этой продуктовой вакханалией следовал парень – высокий, худой, с растрепанной головой и в модных очках.

–Сойдёт, сойдёт, котик. Ты сегодня раненько, неужели с пары пораньше отпустили? Смотри мне не прогуливай! Не смей!

Старуха погрозила пальцем внуку, но смотрела она на юного филолога с невероятным обожанием. Мне подумалось, что наверное Корикова с детства душит своего кровиночку заботой и любовью без меры. Из-за собственных страхов такие старушки нередко привязывают к себе детей, внуков. Не дают им совершать ошибки, не желают, чтобы те жили отдельно и самостоятельно, позвали этот мир. Манипуляции и слезы – вот главное оружие таких божьих одуванчиков. Как в таком случае оставить больную мать или ворчливую, но заботливую бабку? В конце концов такие женщины не осознают и не желают понимать, что подобные методы воспитания приводят к личностному краху. Краху людей, которых они так любили и так усердно заботились добрую половину всей жизни.

Нет ничего вечного на земле, и когда с людей спадают тиски безусловной любви многие теряются. Оказываются не в середине мира, а где-то там, с краю. Им ничего не надо, ничего неинтересно. Боязнь совершить ошибку и невозможность опереться на того, кто всегда направлял, командовал и знал, как лучше, загоняет людей в психологическую или реальную петлю. Вот почему там важна сепарация для построения здоровых отношений с окружающим нас миром, с этим муравейником, что соткан из тысячи дорог и населён миллионами людей, и где может произойти всё, что угодно, и ты должен быть к этому готов.

Ну, что-то я зафилософствовалась. А тем делом внимательный Константин уже разглядывал меня холодными глазами. Взгляд и вправду показался мне жутким, он леденил горячую кровь в венах и заставил, таки, меня, журналистку, на минуточку! Как-то неловко и стыдливо опустить очи и приняться за рассмотрение аккуратного, ромбовидного паркета под ногами.

Мерзлые и суровые карие глаза обратились к Полине Аркадьевне, и внук так строго произнес, намного строже самой старухи:

–Кто это, Ба? Опять всяких тёток с целебными пилюлями в дом впускаешь? Эй вы!

Это уже обращение, адресованное мне, и прошу заметить, крайне невежливое обращение.

–Что ты, коза, наплела моей доверчивой бабке? Таблетка вечной молодости? Полностью здоровое сердце благодаря пачке капсул? Или волшебный порошочек от гипертонии, а? Когда же вы уже вымрете, как ебаные мамонты, и прекратите пенсионеров разводить?!– В сердцах выкрикнул студент.

Я ошалела от подобных ласковых обращений, стояла как памятник Ленину возле мавзолея. Натурально так раскрыв рот и широко распахнув глаза, уже готовила в голове отпор полный острейших колкостей и зло брошенных фраз, но за меня лихо вступилась баба Поля.

–Я тебя! По губам отхожу, понял? Ругаешься в моем-то доме? Как тебе не стыдно, Костя! Совестно должно быть, а девочку оставь в покое и к тому же никакая деточка не мошенница! Пришла по делу, из соцзащиты…

–Да. По поводу увеличения пенсий и выдачи подарков на Новый год. – Брякнула я.

Филолог насупился, сложив руки на груди и грозно свел брови с проплешинами.

–Серьезно? И с какой такой радости, скажите пожалуйста? Никогда не приходили, а бабушка, к вашему сведению, дитя войны, рождение пришлось на страшные события, а типа счастливые годы детства – на послевоенную разруху. И никакой помощи, хотя, наверное, двенадцать косарей каждый месяц для вас – капец, наверное, какая поддержка от государства, угадал? И вообще требую, чтобы вы немедленно показали удостоверение, а то хотят тут всякие и наживаются на доверии беззащитной части нашего населения…

И вновь я растерялась. М-да, документы точно за секунду не нарисуешь! И опять на помощь пришла находчивая старушка.

–Так, а ну живо иди и мой руки с мылом, пирог с яблоками в духовке как раз уже заждался, даже подостыть успел, а я девоньку провожу, выведу под белые рученьки, так сказать, к двери, а то ты мне бедняжку доведешь до обморока… И об корочках не забивай головушку, я все видела, мне показывали…

–Ну, ба! Пусть и мне продемонстрирует, а то вдруг подделка, а ты и не разобралась!

Парень возмущенно запротестовал, но Полина Аркадьевна схватила меня под руку и буквально потащила вон.

–Идем, идем, голубушка, не слушай его, а ты, Костюша, ешь пирог, чай там на столе, а хочешь – завари себе новую заварку…

Корикова довела меня до двери и вдруг порывисто обняла на прощание. От старухи пахло корвалолом и едва уловимым ароматом черемухи. Учитывая, что на дворе стоял холодный сентябрь месяц, это были духи, чем-то подобный выбор парфюма напоминал мне Брокар, своими холодными, но сочными оттенками ароматов.

В ответ я неловко улыбнулась, а пожилая леди ещё и в щеку меня чмокнула.

–С богом, деточка! Хорошая ты, я это сразу поняла. Сердце-то старушечье не обманешь, тут как и с детским его не проведёшь, поэтому надеюсь на божью волю и буду уверена в том, что сумеешь вывести эту поганую семейку Чакрацких на чистую воду, тем самым успокоишь бедную душеньку чистой и светлой Яниночки…

–Ещё раз спасибо за помощь, доброго дня, Полина Аркадьевна.

Вежливо кивнула и отстранилась. Когда я вышла из подъезда и проскользнула мимо поста с охраной, я тут же испытала стыд, изошла вся пятнами, как цветущий летом борщевик, натурально позеленела, заметив взгляды мужчин. В них было столько неприязни и осуждения, что всё то время, что шла до машины, не переставала ежиться и греть в рукавах ледяные пальцы.

Домой ехала с непрекращающейся тяжестью в груди. Конечно, я чувствовала себя последней сукой, наживающейся на чужом горе, по-настоящему ужасающей истории, где родители вынуждены хоронить любимую дочь, такую молодую и такую талантливую. Разговор с непосредственной семьей Янины не удался, а беседа с Кориковой не пролила свет ни на одну из деталей дела, хотя бы самую крошечную.

По факту, всё, что мне сумела донести пожилая соседка, – одни только сплетни без всякой доказательной базы. И что писать?

Осуждать связь Юноны и её приемного сына Геннадия или намерено выдумывать то, чего может и не было, и приступить к написанию криминального очерка, где женщина развращает возлюбленного собственной дочери, а парень, оставшись непонятым, в порыве ярости убивает ненавистную теперь уже ему девушку? Это должен был решить Полтавцев, за начальником всегда стоит последнее слово, и он всегда лично ставит точку. Но у меня права голоса никто не отменял, и в абсолютную жесть скатываться тоже не хотелось, особенно втягиваться в грязные, мокрые злоязычия, где в топе обсуждений находится убийство.

Глава 4

—И сколько бабульке-то лет напомни-ка, милая?

–Не знаю, я не интересовалась даже. Это знаете ли, дорогой мой босс, не прилично женщину допытывать вопросами о цифрах в паспорте, но её внук – крайне неприятный тип, и, по всей видимости, тот ещё кретин – упомянул, что она дитя войны, а это значит…

–Это значит, что старушке под восемьдесят точно, может и девятый десяток пошёл. Ты знаешь, что по статистике маразм уже в шестьдесят тебя непременно догонит? – серьёзно поинтересовался начальник.

Я взглянула в ясные голубые глаза Полтавцева и хмыкнула, борясь с желанием уйти в размышления, каким же маразматиком будет крайне эксцентричный и не терпящий споров и бабских склок Тарас Анатольевич. Вряд ли, будучи стариком, он станет ходить с палкой, гоняя у подъезда влюблённых мальчишек, сплетничать со знакомыми старыми клячами на лавочке и делить поровну чекушку с соседом-забулдыгой с первого этажа.

Сегодня отоспавшись до обеда и с наслаждением вкусив кофе с шикарными кремовыми пончиками из кондитерской под домом, я неспешно оделась, надела давно забытые сережки и, получив тревожное сообщение от шефа, ринулась в редакцию.

А тревогу смс у меня вызвало из-за странного содержания: такая истерика была несвойственна игривой и контролирующей всё и вся знакомой мне мужской натуре.

Он писал:

«Это кошмар! Наводнение, пожар, землетрясение! Мы потеряем всё! Всё рухнет! Срочно, срочно приезжай.»

И в данный момент я стояла буквально на ковре у начальства и вынуждена была выслушать долгое и нервное выступление насчёт конкуренции, прежде чем перейти к самой сути, и всё это в мой единственный выходной, черт побери!

–Мартынов – скользкий гад! Уже всё растрепал, что будто и интервью у него в кармане, и Юнона Чакрацкая на крючке, как глупая рыбка гуппи! – свирепствовал Полтавцев.

Циничный смешок сорвался с губ. Неожиданно, неосторожно. Возмущения смогли меня развеселить, да так, что я едва сдержалась, чтобы весело не рассмеяться. Тарас Анатольевич раскраснелся, и лицо его от накатившего негатива раздулось страшно, похож он был на жабу в предынсультном состоянии.

–Смешно тебе, Некрасова? А мне вот совсем не до веселья! Этот мерзкий лицедей вознамерился уничтожить дело всей моей жизни, жизни, понимаешь ты или нет? – совсем вскипел начальник.

Вскочив с кресла, мужчина принялся ходить туда-сюда и в конце концов обессиленно остановился у окна и смачно закурил. Я молчала, в голове старательно работали так называемые шестеренки и старались все тщательно обдумать и выдать такую речь, которая непременно бы ободрила и успокоила Полтавцева.

Ну, что ж, начнем хотя бы с того, что Мартынов Яков Михайлович – тридцати пятилетней лгун, жлоб и негодяй. И ко всему прочему владелец популярного издания «Триада». Теперь попробуйте угадать, о чём повествует «Триада», на чём специализируется, что у них в приоритете? Правильно – шоу-бизнес, жизнь богатых и знаменитых, сплетни, слухи, грязь.

Как известно, в настоящей игре не бывает двух победителей: один обязательно должен остаться не у дел, а другой получить все и даже больше. Вот и нечестный на руку и совесть, в том числе, делец Яков решил, что в Ярославле должен быть лишь один крупный сплетник, и имя ей – «Триада». Не слишком-то удачливая «Нель» обязана была уйти на покой, кануть в забвение веков, как бы смешно это ни звучало.

Но с этим в корне не согласился Полтавцев – прожжённый циник и великолепный журналист. Он не готов был уступить арену и упустить свою давнюю, заветную мечту – ему мучительно хотелось сделать нашу редакцию самой популярной в городе. И двое прирожденных эгоистов столкнулись в борьбе за трон. За несколько последних лет вражда приняла совершенно непримиримый оборот. Мартынов и Полтавцев ненавидели друг дружку и оба старались как можно больше насолить другому, вырвать лакомый кусок ценного материала прямо из рук и радостно посмеяться над проигрышем соперника и, конечно же, порадоваться своей удаче.

Шеф бесновался, и с одной стороны я понимала его злость, его опасения. Когда на лице уверенно в себе некогда мужчины промелькнул самый настоящий страх, у меня неожиданно кольнуло сердце. Я впервые видела начальника таким… хмм… неуверенным.

Беспокойство взяло верх, в конце концов Тарас Анатольевич как-то само собой, легко и непринуждённо за каких-то три-четыре года стал в моей жизни значимой фигурой – фигурой отца, которого мне так не хватало в детстве и старших классах, и в институте…

А с другой меня и вправду веселили эти пустые переживания. Да, Мартынов был высоким, симпатичным, с хорошим чувством юмора и подвешенным языком – это знаем, плавали, но проницательный человек всегда будет способен понять, что перед ним предстал – надменный, самовлюбленный пустоголовый хлыщ.

Но была ли Юнона проницательна?

По моему скромному мнению, вполне. Госпожа Чакрацкая являлась настоящей фурией в человеческом обличии, акулой, да что уж там, пираньей, которая ради своих интересов, желаний и хотелок пойдет на что угодно. Именно такой пазл-портрет женщины я сумела сложить в первую встречу. Даже горе, Юлия, как ее называла Корикова, проживала нетипично, но вся эта истерия чертовски подходила её хищной натуре.

Все внимание должно было принадлежать ей, вся любовь и жалость обязана быть направлена ей, даже из родных она искусно лепила зрителей, которые вынуждены покорно терпеть все выступления и неприличные сцены, завидев которые принято шумно перешёптываться и украдкой тыкать пальцем.

Так что подведем удовлетворительный итог: Яков Мартынов может быть увлекательным приключением, интересным собеседником и сладострастным любовником, но человеком, которому можно доверить потаенные секреты своей души и впустить в собственный дом, где все отложено и механизм работает ровно, винтик к винтику? Сомнительно. В такой семье, как у Юноны, нередко неисчисляемое количество скелетов в шкафах, а тайны она не выдаст, даже под угрозами жестокой расправы.

Я подошла к Полтавцеву и положила одну руку ему на плечо, а другой похлопала по спине.

–Ну полно вам печалиться, папенька!—Произнесла я веселым тоном с жирной порцией иронии.—Даю вам слово честной барышни, что Чакрацкая – это дохлый номер, абсолютно. Поэтому стоит только посочувствовать товарищу Якову. Бедняжка! Простофиля ничего не получит, хотя, наверное, он так старается, рвет жилы, трудится усердно и в поте лица…

Начальник нежно сжал руку, но оттаивать не спешил. Мы вернулись на свои места, к более официальной стороне нашей маленькой беседы. Тарас Анатольевич затушил сигарету и уставился на меня тяжелым, немигающим взглядом. Этот взгляд я знала, и он мне ох, как не нравился! Моя чуткая, нервная и изнеженная любовью натура не могла переносить тяжелые глаза, излишне громкий голос и, не дай боже, оры и истерики. Поэтому под этим холодом и свинцовой тяжестью я готова была пообещать Полтавцеву все, что угодно.

–Ладно, проехали, как говорится, проплыли, и черт с ним! Как там статья? Хорошо бы в понедельник выпустить…

Я не сдержалась и поперхнулась леденцом, который умыкнула у Стаси со стола. На календаре бледнела унылая среда, то есть до начала новой недели четыре дня. И как мне успеть написать интересную, обширную статью, когда там ещё и конь не валялся? Вопрос, естественно, риторический – это невозможно.

–Каким образом, милейший мой? Я еще в поиске информации, да к тому же мы с вами все еще не выбрали точную тему, о чем мне писать?

Полтавцев закатил глазища и недовольно зацокал языком:

– Вечно от тебя, Некрасова, ни молока, ни шерсти не дождешься, все сам, всё сам! Старухе верить – себя не уважать, да и прилететь нам может не хило, если разрывать все их семейные связи начнем, а иск в суд точно заставит Нель прикрыть. Поэтому про пасынка с мачехой и всю эту чушь не пиши! Ни слова, ясно? Накалякай что-то биографичное, легонькое, без напряга: Жила-была талантливая девочка, почти восходящая звезда, красавица и вообще дикая умница, но, к сожалению, трагически погибла и бла-бла-бла… Все понятно? Тогда иди, моя курочка, и снеси мне золотые яички.

Поморщилась, но покорно кивнула и, как послушная марионетка в руках сурового кукловода, поднялась и спокойно направилась вон.

– И да, попробуй разузнать про близкий круг общения погибшей. Найди хоть одну подружку и пообщайся с девчонкой, чтобы статья красочней вышла! – Прилетело в догоночку.

***

Любимый серпентарий находился без изменений. Как и в любом другом коллективе, у нас тоже, словно в театральной студии, нашлась и своя нежная дурочка с добрым взглядом, и своя дива, и своя грозная ворчащая на всех престарелая дебютантка, которая все еще считает, что без лишней фальши способна играть Джульетту, Дездемону и Золушку намного лучше, чем помпезная молодая нимфетка, от того старуха и брюзжит как заведенные часы с дурацкой, устаревшей кукушкой…

Танюша лениво зевала и запивала свою сонливость латте на миндальном молоке, продолжая при этом недовольно стонать:

– Мода меняется каждую неделю, кошмар! А тетки, нас читающие, все еще в совдепе застряли! Вы только посмотрите, какую чушь мне каждый раз пишут в тгшку, про нафталиновые платья, немодные фасоны и устаревшие тренды с припиской, что я свой диплом в переходе купила, ну не кисло так, а? Жабы, блин, да у меня несколько дипломов, я курсы с отличием закончила и колледж тоже с отличием как дизайнер, между прочим…

– Дизайн, ха!

Хмыкнула Хмельницкая без стеснения вытаскивая мое печенье с шоколадной крошкой из пачки и при всем при этом не забывая бесстыдно подмигнуть. Это был не первый раз, когда коллега меня бесчестно объедала – чипсы, конфеты, печенья, зефир в шоколаде… Не так давно сожрала даже мою гречку с индейкой и сладким перцем, прямо из холодильника подрезала. В первый год мы страшно ссорились, я с наивностью ромашки верила, что смогу напрочь отбить у наглой девицы запихивать в рот чужое и вообще наставлю Раду на путь истинный, ведь воровать – это же стыдно!

И пусть это казалось бы такая мелочь, как пачка конфет или скромный обед, но на второй год моя решительность вкупе с твердостью и непоколебимостью откровенно подсудилась, а позже и вовсе испарилась без следа. Я устала бороться за каждый кусок и решила, пусть лучше коллега возьмёт мое печенье, чем будет обиженно дуться и на всю редакцию разносить, какая миссис Некрасова жадная до ужаса и к тому же обжорливая с верху меры… Да и наша главная красотка со временем почти исправилась – мои контейнеры больше не трогала и не редко приносила свои вкусняшки и молча и заботливо делилась ими со мной.

– Ты дизайнерка, я рекламщица, Костикова и вовсе юрист общественного права с тремя классами церковной приходской школы, не так ли, Маргаритка Павловна? Ну и коллективчик у нас капец полный, и только Эрочка у нас по прямой специальности пашет, чудеса!

Я глянула в сторону Костиковой. Настолько нездорового цвета лица у человека мне ещё наблюдать не доводилось – краснота с гранатовым подтоном переходила к болотного цвета бледности, а заканчивалась синими губами. Все это в совокупности представляло собой такое зрелище, что казалось, даже не Фома неверующий бы в страхе принялся креститься и отплевываться. Женщина подняла на Радославу свои тяжелые глаза, которые в миг налились кровью, но неожиданно промолчала.

Странная изнеможенная, вымученная неприязнь Хмельницкой вызывала вопросы. Молоденькая красавица в самом расцвете сил. Такой нимфе как нельзя подходит диалог из сказочного фильма Морозко: Не принцесса, а Королевна. Без всяких привязок и отсылок на Марфушеньку-душеньку, просто и понятно – Рада была этой самой Королевной. Яркой, самодостаточной с терпимым характером и хорошим вкусом, а ещё в ней кипел живым ключом феминистический посыл: Женщина женщине друг и все в этом духе.

И если Радослава и была заносчива, то в меру и в большинстве своем с юмором, но в отношении к Марго были иными: девушка не чуралась при каждом удобном случае больно уколоть коллегу: укусить, задеть, поддеть, толкнуть, пихнуть…

От чего же образовалась настолько сильная разрыв и антипатия? Неужели конкуренция?

Это предположение являлось полной бессмыслицей, так как пятидесятилетняя Костикова вела скромную колонку, где задействовала все знания, полученные ею на юридическом факультете – разбирала брачные контракты и громкие разводы мировых и Российских звезд, раскладывала по полочкам истории обращавшихся к ней читателей. В то время как Рада, соединив милую мордашку и проницательный ум, имея за плечами раскрученную инсту и тг канал, блистала с не слишком удачными пиар-статьями и купалась во всеобщей любви и внимании.

Все это выглядело настолько странным, но таким привычным, что в издательстве на гадости Хмельницкой перестали обращать внимание, но для меня это ощущалось всегда как в первый раз, и даже ком полный обиды застревал в горле, а ладони зудели от желания заступиться за угрюмую и закрытую Маргариту Павловну.

Хотя сейчас все эти сумасбродные выходки и конфликты были лишними, и разбираться в этом во всем не нашлось ни времени, ни сил, потому что для меня была задачка посерьезней, и голова была забита только Чакрацкими, будущей статьей и предстоящей встречей с подружкой Янины для разговора.

Пришла в себя от уведомления из тг и огляделась. Корикова насупленно занималась новой статьей, уставившись в старенький компьютер, а Рада с Таней, хихикая, обсуждали смешные и нелепые образы читательниц, которые те прислали Власовой в специальную рубрику «разбор от стилиста».

Я разблокировала телефон и прочла сообщения от контакта: Дарья Горбунова

Здравствуйте. Нашла свободное время и готова с вами встретиться и проговорить о Леське. Жду вас завтра в 12:00, кафе «Любимый кувшин».

Глава 5

Редакция находилась в Фрунзенском районе, а кафе, в котором мне назначили встречу, – в Кировском. Никаких проблем возникнуть не должно было, буквально десять минут на машине, но со мной никогда и ничего не проходит гладко. Вначале я повернула не туда, куда на самом деле указывал навигатор, а потом мне пришлось отстоять километровую пробку, и, конечно же, к тому времени пунктуальная журналистка Некрасова безнадежно опоздала.

Лучшая подруга Янины Чакрацкой – Дарья Горбунова оказалась нежной рыжеволосой русалочкой, буквально метр с кепкой. В явно поношенном свитере и многократно застиранных джинсах из zara она ждала меня за столиком у окна, в уголке, в самом конце кафе. Почему я так вдруг резко подметила, в какой именно одежде девушка пришла на встречу? Нет, вовсе во мне не взыграл снобизм, как в деревенской простушке, что только вчера коров доила, а стоило выйти замуж за бизнесмена, так все теперь меряет всех по одежке…

Мне показалось странным, что утонченная Янина, наверняка воспитанная с брильянтовой ложкой во рту (единственный ребенок, как никак!), крепко дружила только с одной девочкой – соседкой по подъезду. Бедной студенткой, с бедной родней: мать – вахтерша в гимназии, и отчим – слесарь, который, судя по частым приводам и отсидкам по пятнадцать суток каждый месяц, тот ещё страшный папаша-алконавт. Люди, выросшие в диаметрально разных слоях общества, зачастую понять друг друга не способны. Сытый голодному не товарищ – безапелляционная истина. Это только в книгах богатая подружка есть у каждой главной героини, а в сериалах богатый мальчик обязательно обращает свое внимание на застенчивую, университетскую мышку, и живут они долго и счастливо. Реальность же бьет под дых и даже за это не извиняется, в ней существование таких дружеских союзов и парочек равно всего лишь 3–4 процентам из тысячи.

Так что же так могло связать двух абсолютно разных девочек вместе?

Ответ на этот вопрос я и собиралась получить в данный момент.

– Здрасти. Это вы хотели об Леське поговорить? Вы журналистка, да? Поди из триады прикатили…

Я улыбнулась. Обворожительно и удушающе. Ещё в самом начале моей так называемой карьеры Полтавцев учил меня всем тем штучкам, которыми непременно должна владеть опытная девушка-журналист. Милая улыбка, доброжелательность и не менее важная вещь – никакого осуждения при беседе. Только кивай да записывай на диктофон.

– Здравствуй. Меня зовут Эра Некрасова, и я работаю в редакции журнала «Нель». Слышали о таком?

– Не-а. Я как бы журналы не читаю и прессу не люблю, там одна муть. Я в твиттере ошиваюсь, в тг переписываюсь, в тиктоке залипаю, да в инсте. Зачем мне какие-то журналы? Печатные издания – прошлый век, а век макулатуры давно уже канул в лету! – махнула рукой очаровательная рыжуля.

Да, что ты говоришь, моя ты заинька!

Хотела сказать я, но по-умному промолчала. Посетила бы Дашенька любой книжный магазин или библиотеку со своей речью про макулатуру – книголюбы растерзали бы русалочку по кусочкам. И то, что Нель не только печатные, но и цифровые издания тоже умолчала. К нам подошел официант – высокий парниша с длинными и густыми волосами, да ещё и азиатской внешности, – капитан Ли Шан, не иначе. И пока я бессовестно разглядывала юношу, Даша продиктовала свой заказ, и, к слову, она оказалась очень, очень голодной девой.

– Мне, пожалуйста, шашлык из грудки цыплёнка, хачапури мегрули, тар-тар из говядины и крем-суп из грибов.

Мельком окинула улыбающуюся, тонкую как тростинку, девицу взглядом. Официант усталым тоном предложил напитки и соусы, на что Дарья закивала:

– Блю-чиз и сладкий чили, а на попить – лимонад ежевика-миндаль-кардамон.

Ли Шан с криво прикреплённым квадратиком пластика на груди с именем Андрей повернулся и вкрадчивым тоном поинтересовался, что принести мне. Я же не была голодна и заказала самое банальное, что только можно было – чизкейк и капучино, а как только официант нас покинул, тут же приступила к милой беседе с наводящими вопросами.

– Скажи, а как давно вы с Яниной… дружили?

Рыжуля сдула яркую прядку со лба и задумчиво забарабанила пальцами по столешнице. Несколько минут упорно складывала дважды два, прежде чем скучающим тоном дать точный ответ.

– Да всю жизнь, почти, то есть всё детство вместе бок о бок, мы в коммуналке жили, а тут какая-то троюродная тетка матери померла и хату нам оставила – двушку в приличном районе. Мы переехали, когда я ещё в садик ходила, а на детской площадке с Лесей познакомились, помню, она мне куклу дорогущую сунула и заявила: «Будешь моей сестрой!» Знаете, она всегда была такой… Ну такой пробивной, что ли, понимаете? Напористой, характерной, но при всем при этом такой ранимой, нежной, простой, без всяких этих характерных закидонов и золотых вилок-ложек во рту и в жопе. У меня характер-то не сахар и кожа толстая, закаленная, а у Леси чуть что – сразу панички и слезы, вот мы за друг дружку и держались, поддерживали. Когда ты одна, то тебе бывает очень страшно, а двоим и море по колено будет, понимаете? А теперь я снова одна…

Даша постоянно повторяла: понимаете, понимаете, да понимаете вы в конце концов или нет? Видно было, что девушка, она хоть и закалённая тяжелым детством, но очень слабенькая и потерянная. Я ещё раз внимательно рассмотрела её красивый, почти модельный лик, болезненную худобу, выпирающие кости, печальные карие глаза, необременённые большим интеллектом, изрядно поношенные вещи, обгрызенные до самого мяса ногти. Девушка олицетворяла бедность, разруху, дешёвую водку, изнуряющую работу, упадок молодости, быстрое старение и тихую смерть. Люди не прекращают спорить о том, что генетически в нас заложено идти по стопам родителей или каждый сам кузнец своего счастья?

Моя бабуля, театралка в четвёртом поколении, считала, что из любимой, простите, задницы можно выбраться. Трудно это, да, но всегда возможно. Просто некоторые выбирают самый лёгкий путь – плыть по течению и сбрасывать естественность на гнилую наследственность.

И я полностью согласна с бабушкой, но Горбунову мне было искренне жаль. Судьба всегда была к ней особенно жестока, начиная с рождения в малоблагополучной семье и скоропостижной смерти отца от инфаркта и продолжая пьющим отчимом, забитой матерью, бедным существованием и смертью единственной близкой подруги.

Да, она жила в хорошем районе, среди приличных людей, училась в институте на бюджете и наверняка работала. В общем, вела порядочную жизнь, и всё у неё в будущем может сложиться наилучшим образом, вот только прошлое так просто не отпустит. Найдет ли сама Даша в себе силы выбраться из грязи, которая уже успела превратиться в липкую, засасывающую глину?

Мысленно я пожелала ей поскорее найти свой независимый путь и тут же отбросила все сантименты. Полтавцев не раз уверял меня в том, что журналист всегда катастрофически обязан находиться в беспристрастном состоянии. Ни радости, ни жалости, ни горя. Ничего не должно его трогать, тревожить, бередить душу, заставлять пренебрегать работой. И только полностью холодная голова позволяет получить информацию в полном объёме. Я взглянула на край стола, там лежало прямоугольное устройство чёрного цвета – жидкокристаллический экран переливался в лучах полуденного солнца. Диктофон бесшумно вёл отчёт времени, прошло двадцать три минуты и ни секундой больше. У меня был всего лишь час, чтобы собрать по кусочкам сведения о Янине и чете Чакрацких в частности, и я, воодушевлённая настолько, насколько это возможно, подгоняемая временем, напутственными речами начальника, а также жаждой славы, больше не собиралась упускать ни минуты нашего диалога попусту.

–Почему ты называешь Янину Лесей, милое прозвище?

Даша улыбнулась. Улыбка показалась мне по-детски наивной, светлой и даже какой-то по-особенному теплой, но она погасла также быстро, как оседает печаль и горечь на губах. Прищуренные глаза, как бескрайние осенние поля в грозовую ночь на окраине тихой уральской деревни, вмиг превратились в две бездушные пластмассовые детальки, которые уставились в стену.

–Семейка у Яны была удивительная, а её мать, неудивительно, придурошной. Они друг друга переварить не могли. Родные люди, блин. Леська мне все уши про маман свою прожужжала. Про вечные истерики в ресторанах, бутиках, в спа-центрах и даже на парковках… У неё мания была, понимаете? Буквально с девизом жила – всё должно быть идеально. На стол положили не того цвета салфетки? Получите вопли, пожалуйста! Мастер заболел? Гневный ор. Платьев в размере, который подходит владычице, не осталось? О, берегитесь, все будут отчитаны с помощью великого и могучего матерного языка!

Я слушала не отрываясь, но то и дело поглядывала на диктофон. Пишет? Даша будто ожила, проснулась от спячки и превратилась в сметающую всё на своём пути фурию. Она активно жестикулировала, эмоции в её рваном и не совсем цельном повествовании били через край. Мне уже приходилось встречаться с Юноной лично, тяжёлый характер женщины виден издалека, он словно гниющая опухоль. Все хотят на это поглазеть, но никто не хочет с этим столкнуться. С таким человеком тяжело жить, тяжело общаться. И это нормально, когда у повзрослевших детей и родителей случаются мелкие конфликты, обидные ссоры и скандалы из-за бытовых мелочей.

–Помешенная мамаша, так она её называла, а ещё мамка и часто просто по имени, сокращала глумливо, хохотала: О, Юлька звонит! Юнона же – голубая кровь, белая кость – дама исключительно из высшего общества. Всё напоказ, никаких казусов на публике, чтобы белое пальто не запачкать в грязи. Она даже имя Янина дочери дала не потому, что оно ей понравилось, а чтобы перед подружкой выпендриться! Чакрацкая Янина Михайловна, ну согласитесь, кринге?

Я неопределённо пожала плечами. Имя Янина лично мне стыдным не показалось. Хорошее, красивое греческое женское имя со славянскими корнями, и отчество Михайловна встало как влитое.

Подростковый период – один из самых тяжёлых фаз в отношениях родителей и детей, не каждая семья способна пережить эту фазу в спокойствии и гармонии, но, что мне поведала Горбунова, казалось, выходило за все грани допустимого.

В тот роковой день, что навсегда отвернул мать и дочь друг от друга, пятнадцатилетняя Янина вернулась домой раньше обычного. Владислав Юлианович – её преподаватель по фортепиано – как некстати заболел ангиной, но за выходные обещал поправиться и велел школьнице упражняться дома, ведь через несколько недель важные соревнования. Ещё у юного дарования были занятия по гимнастике и кружок художественного чтения, репетитор по французскому и математике, но погода портилась. Яростный ветер гонял яркие оранжево-желтые листья и поднимал клубки удушающей пыли, облака грозно нахмурились, тучи потемнели и налились свинцом. И тогда Яна простодушно решила: пропущу один день – ничего не будет – и сразу после занятий в гимназии отправилась домой.

Не успела девочка ещё скинуть обувь, как из родительской спальни донеслись стоны. Тихие, приглушенные, и всё-таки стоны. Яна застыла. Что делать? Как быть? И через несколько секунд за стонами послышался голос, даже два голоса: второй смеялся маминым смехом, а первый…

– Я люблю тебя, люблю…

Восклицал мамин любовник голосом… Гены!

Яна прижала немеющие пальцы к губам, а потом вовсе закрыла себе рот двумя ладонями крест-накрест. Сердце оборвалось и куда-то полетело, в голове застучало, в ушах зашумело, и гул нестерпимой боли и потрясения всё нарастал и нарастал… И она зажала уши руками – не помогло. Янина находилась на грани громадной истерики, но почему-то вместо слез и воплей просто ушла. Тихо закрыла дверь, вышла из парадной и, волоча за собой ненавистную сменку и тяжелый рюкзак с учебниками на спине, пошла куда глаза глядят. А глаза глядели в сторону Дамского парка. Она прошла три километра пешком, в парке купила себе сладкую вату на бумажной палочке и билет на колесо обозрения и уже там вдоволь дала себе вволю наплакаться.

Тогда школьница прагматично решила и приняла решение с холодной головой. Слезы высохли, после боли в груди навсегда осталась зияющая дыра, как после самой страшной и тяжелой пули, но надо было жить дальше. И она всё просто решила, как ей тогда казалось правильно: мать – предательница, она ни жалости, ни любви не заслуживает, а за Генку она будет бороться, не отдаст его дважды…

–И Леська таки добавилась своего, Генка стал ходить за неё как пес привязанный, ну последние три года так точно. Такси закажет, после выступления встретит, сумку и букеты от поклонников после концертов таскал, на тренировки забивал, только ради того, чтобы её вечером проводить с допов или в кино с ней сходить! Жуткая любовь, жуткая привязанность, я бы такого не выдержала, но Яне очень нравилось, она так этим гордилась будто целую войну выиграла!

–Так, а почему ты зовёшь Янину Лесей-то?– Не вытерпела я.

Горбунова рассмеялась и махнула тонкой, изящной рукой на покрасневшем запястье, где цвел и буйствовал фиолетовый синяк, переходящий в сплошную синеву. Редко когда подобную отметину можно получить случайно, особенно на таком месте. Сердце кольнула игла жалости, скорее всего отчим не только устраивал шумные попойки, а ещё и поколачивал падчерицу под воздействием огненной воды…

–Я уже говорила. Ей не нравилось собственное имя, а после того случая она его особенно возненавидела, даже больше матери, вот и выбрала себе другое. Ей очень нравилась повесть Куприна «Олеся». Леська очень любила главную героиню, считала её образ мистическим, волшебным, романтичным и недосягаемым…

–Это всё? Или есть ещё что-то важное, чем бы вы могли со мной поделиться?

Рыжуля кивнула с набитым ртом и ещё долго жевала, прежде чем внятно пояснить. Скрупулёзно прожёвывала куски куриного шашлыка, затем в один присест с наикрасивейшей синей тарелки исчез тартар с расплывшимся сырым желтком. У меня свело желудок от одного только вида. Ромка всегда был поклонником всего необычного и смеялся, когда меня тошнило от таких блюд высокой кухни как: карпаччо, тартар, крудо, савече. Но меня и правда дико выворачивало от одного только вида подобных деликатесов, вот и сейчас я не удержалась и нервно сглотнула, переведя взор на бесконечное мельтешение за окном: люди шли кто на работу, кто домой, кто в магазин, а иные просто наслаждались редким солнцем.

Из неровного потока собственных размышлений, прерываемых внутренним голосом, что бесконечно страдал, мучился и вообще устал работать и больше не хочет писать статьи и тем более не желает бегать по городу с диктофоном под мышкой, меня вырвал неестественно тихий, даже в какой-то мере жалостливый голос Даши.

–У Яны был интернет-поклонник со странным ником zēns. Мы гуглили, с латышского это переводится как «парень», а если совсем дословно – «мальчик». Он каждый день ей писал. Ей с ним очень нравилось общаться. Её любимая еда была его любимой, увлечения, книги, музыка, сериалы, фильмы – буквально всё совпадало. Мы даже обсуждали, что чел легко может быть каким-то фриком, конченым сталкером. Леся испугалась, а я посоветовала ей прекратить с ним общение, блокнуть его и забыть.

–Как давно это было?

Горбунова ответила не задумываясь:

–Около года назад или типа того, но полгода прошло точно.

–Ага, ясно.

Медленно прошлась пальцами по столешнице и задала финальный вопрос прежде, чем рука потянулась остановить запись.

–Позже вы обсуждали с Яниной этого поклонника? Она заблокировала его или решила продолжить общение? Что она тебе говорила?

Даша пожала плечами, и из её груди вырвался какой-то отчаянно немощный глухой звук, как будто что-то бросили, и это что-то с треском разбилось. Я взглянула на белевшее лицо собеседницы, губы у неё страшно налились кровью, а синяки под глазами из едва заметных отметин, изюминок во внешности, превратились в понятные всем недостатки. Дарья явно перенервничала, и похоже, больше всего нервную систему Горбуновой задели расспросы, связанные с мальчиком. Я чувствовала в этом всю загвоздку, ощущала профессиональный интерес, нутро рвалось к решению этой сложной загадки, но я решила не дожимать впечатлительную и крайне нервную студентку, не мучать её.

–Мы с ней больше его не обсуждали, никогда, – в конце концов выдохнула она.

Принесли счет. Даша что-то невнятно залепетала, зашарила по карманам, вытряхнула небольшое содержимое дамской сумочки прямо на стол: жевательная резинка «Эклипс» с вишней, дешевенькие «Кавалло» с клубникой, мятный «Ментос», бесконечные чеки, какие-то купоны, записная книжка, книга «Мидлмарч» Джордж Элиот в мягком переплете (макулатура прошлый век, да? Правда?), заляпанный чем-то жирный, весь в отпечатках пальцев старенький «Хуавей» и ни намека на кошелек и бумажные купюры, только пять сиротливых монет, каждая из которых была номиналом по 10 рублей.

–Забыла дома кошелек, вот растяпа-то я! Ну вы же заплатите, правда?

Хитрющие глаза уставились на меня в немом ожидании, над душой стоял официант и терпеливо ждал оплаты. Я вздохнула, но не спешила раскрывать бумажник, тогда изворотливая девчонка сделала ход конем, и её аргумент был железным и неоспоримым:

–Долг платежом красен, слышали о таком? Я прогуляла пары в колледже, потратила время, рассказала вам всё, что знаю, даже то, что поклялась никому никогда не говорить… Неужели так сложно оплатить мой скромный обед?

Стоит ли говорить о том, что я не стала её поправлять из-за досадной ошибки, которую дева допустила в отношении простой купеческой поговорки?

***

Вместе мы доехали до Свободы. Я любезно подвезла Горбунову до охранного пункта, и там мы достаточно мило распрощались, но напоследок студентка доверительно сжала мою ладонь своей сухой ладошкой, и её неровный, холодный шепот, казалось, заполнил салон, когда она заговорила.

–Давайте встретимся ещё раз на этой неделе, в выходные дни, так через два? Мне есть, что вам рассказать, правда, вот только разберусь с одним делом, и тогда…

–Ты знаешь что-то большее о Янине? Просто не рассказала?

–Ага.

Даша прикусила тонкую губу, склонила голову на бок, параллельно убрав с лица мешавшиеся волосы. Старомодная рыжая косичка совсем и безнадежно растрепалась. Глаза уставились на меня, в их отражении промелькнула сладость предвкушения и моё сосредоточенное и немного растерянное лицо.

–Думаю, две тысячи, и мы с вами поладим во всех смыслах,– громкий нервный смех эхом отдался в ушах.

–Что, две тысячи?– Растерялась я.

–Ну, знамо дело, не рублей, баксов, конечно же.

Заявила наглая девица и, с удовольствием наблюдая за тем, как я медленно и топорно переваривала информацию, вальяжно закинула ногу на ногу, достала из сумки жвачку и задорно, с противным и протяжным чавкающим звуком, принялась жевать.

–С ума сошла? Какие доллары, думаешь, в журналистки-миллионерши косяком идут?

Мне даже смешно сделалось от тупости и непробиваемой наглости подружки Янины. Вот где отдыхала природа, и не было тени родительского воспитания. Об чувстве такта и хоть какой-то маломальской образованности я и вовсе хочу смолчать.

–Ха! Можете не строить из себя обнищавшую, всё равно не поможет! Штука такая знаете, есть интернет, называется? Так вот, там засветился ваш муженек – Печоркин Роман Захарович, о нём статью выпустили как об одном из лучших лингвистов страны. Он очень дорогой переводчик, а его семья богата. У отца нефтяной бизнес, у брата строительная фирма, жена – молодая и бойкая журналистка… Смекаете теперь?

Я ядовито улыбнулась в ответ. Что ж, интернет – штука полезная, но какая же коварная! Искажения информации на лицо. Да мой муж – обеспеченный человек, родители его тоже не бедные люди, к слову, они, как и я, из грязи в князи не прыгали, и как моя бабушка, не стаптывали ноги до кровавых мозолей на репетициях и не начищали полы до блеска в мебельном салоне, не жалея нежных, юных пальцев. Но всё же стоит сказать, что Ромочка не баснословный богач, свалившийся на мою тугую голову. Нам всё же приходится считать деньги, а иногда и экономить.

Мой отец скончался, когда мне от роду было всего ничего, мать я пятнадцать лет не видела, даже не знаю, жива ли она ещё. Деда с бабушкой я схоронила почти одновременно – сначала ушла бабушка, скончалась от инсульта, а через неделю за своей лебёдушкой (так ласково он звал бабу) ушел и сам дед Матвей – тихо во сне, просто сердце остановилось и всё.

Ромины родители живы, но в пору нам помогать старикам, а не им нам. У Захара Ивановича и правда был бизнес, связанный с нефтью, но дело это было ещё аж в нулевых годах, а сейчас, спустя двадцать с лишним лет, ничего уже и нет. От богатств остались, пожалуй, только украшения Екатерины Александровны, шикарная трёшка прямиком с видом на Волгу и тёплая дача. Со старшим братом муж не общается. Иногда пересекаются на днях рождениях матери, на этом всё. Конечно, я всегда могу снять деньги с нашего резервного семейного счёта, но я не уверена, что девичьи рассказы могут стоить почти двести тысяч рублей…

– Я подумаю над твоим предложением, а теперь покинь, пожалуйста, мою машину и дверью попрошу не хлопать.

Сколько самообладания мне понадобилось, чтобы не приложить обнаглевшую соплячку тупым лбом об подлокотник? До хрена! Прямо так вам и скажу, без всякой цензуры, – ДО ХРЕНА!

Кулаки сжались, ногти до неприятной колкости впились в ладони, а Горбунова пожала плечами и неприятно улыбнулась.

– Оки доки, товарищ журналистка. Подумайте, поразмышляйте. Сроку вам дня три я дам, не больше, а может и меньше, не знаю, если согласиться… – Она осеклась, не договорила. – Ну, короче-с напишите, 3 штуки баксов можно двумя переводами.

– Эй, стой, куда? Было же две! – Не смогла не возмутиться я.

Рыжуля обернулась и ехидно закатила глазки.

– Накинула за нерешительность, а инфа реально эксклюзив, бомба, прям как цианид быстрого действия. Поэтому советую шевелить извилинами, а за сим откланиваюсь, чао, детка, дозревай!

И эта дрянь со всей силы хлопнула дверью моей ласточки. Я раздражённо откинулась назад, потом легла на руль и тихо выругалась. Все возможные рубежи уже пройдены, а статья так и не идёт мне на ум. Что писать?

Сковырнуть старый гнойник семейства Чакрацких? Рассказать о связи Юноны и пасынка? Тогда не сносить мне головы! Собрать все сплетни в один клубок? Написать о шокирующей связи и о натянутых отношениях матери и дочери, впихнуть в это варево неизвестного сетевого сталкера и вплести в это всё биографический мотив: жила-была?

Что же предпринять?

Глава 6

Кофе в восемь часов утра, в твой единственный выходной никогда не бывает вкусным, никогда!

Я сонно вздохнула, потянувшись к чашке горячего эспрессо – быстро и сердито, когда холодным осенним утром тебе так не хватает бодрости и тепла. Даже ручка фарфоровой чашки обжигала пальцы, настолько высока была температура моего вынужденного утреннего напитка. Ромин голос по ту сторону телефонной линии невольно растворялся в потоке сонных мыслей, на фоне шумел телевизор. В свое время я была слишком отрицательно настроена на его счет. Считала, что телевизор только испортит интерьер нашей квартиры, где был сделан потрясающий минималистический ремонт, что телевизор – это отрицательная энергия и вообще мы же не смотрим его почти совсем, но сейчас этот сторонний шум успокаивал меня, создавая атмосферу уюта, и я была благодарна, что в свое время муж не пошел на попятную и сделал так, как хотел этого сам.

–Как работа? Пал Палыч не держит в черном теле?– Ромин голос звучал нежно и бодро, за такую веселость мне захотелось прибить его через экран сотового.

Пал Палычем он фамильярно, так скажем, панибратски называл Полтавцева. Сам начальник не был против подобного, напротив, с радостью отплачивал Роме той же монетой – Ромик, Ромино, балабол, иностранный работник с иностранной заразой и многое-многое другое. И никто не был в обиде, и никто не оставался обделённым странными, а иногда откровенно глупыми прозвищами.

–Он держит меня в белом теле!– Отшутилась я.

И снова голову заполнили рассуждения, перипетии, раздражения.

Янина, Чакрацкие, наблюдательная старая сплетница Корикова, тайный сетевой сталкер, ушлая студентка Горбунова… Мысль скакала к другой мысли, а от нее к следующей, которая была хуже и туманнее предыдущей, но я резко вздохнула, сцепила зубы покрепче, также резко выдохнула и, чтобы не показаться плохой женой, не интересующейся возлюбленным, спросила:

–Как ты там? Как работа, когда домой? Скучаю тут без тебя…

Мой муж – бесконечный, неуемный трудоголик. За полгода у него бывает по три, а то и по четыре командировки, и каждая не менее двух недель. Работа трудоёмкая, важная. Любая ошибка в переводе, даже самая мелкая, нелепая оплошность грозит срывом контакта, большими штрафами и выговором вплоть до увольнения. Рома практически в совершенстве владеет тремя языками: французским, итальянским, английским. Умение, которое позволило ему мастерски и совершенно пользоваться родным русским, он овладел ещё в школе, а затем закреплял эту науку в институте. Также на приличном разговорном уровне мой мужчина владеет такими языками, как: арабский и немецкий. В этом году вот ещё японский собрался учить. Такими темпами объездил пол мира: Лондон, Неаполь, Марсель, Берлин, Гамбург, Кельн, Бейрут, Александрия, Багдад, Венеция, Падуя…

Сейчас он в завораживающем городе Страсбурге. Этот город, совсем небольшой по нынешним меркам, находится на востоке Франции. Он какой-то фантастически красивый, и хотя я видела его лишь на картинках в интернете, да на фотографиях/видеоотчётах, которыми меня ежедневно подкармливал Ромка, я влюбилась в него без остатка. Жаль только, что заботливо подкармливает меня муженек вот уже четыре года только картинками. Отправиться в отпуск со мной для него была непосильная ноша или, лучше сказать, миссия невыполнима!

Служба занимала всё его внимание и время, и я давно уже перестала обижаться, просто иногда так и подмывает плаксиво пожаловаться, не из-за серьёзных обид, что рьяно бередят душу, а просто из вредности.

– Всё хорошо, почти подписали контракт. Думаю, ещё задержимся на недельку, я тоже, – спокойно отрапортовал он.

Как вы понимаете, мой Роман не силён в нежностях и сопливых ласках, но любят ведь не за слова, верно?

Наши отношения построены на сплошном доверии. Я не переживаю, когда он ездит в рабочие поездки в сопровождении симпатичных помощниц больших начальников, он не волнуется, когда я остаюсь одна надолго и на внушительный срок. Вот и сейчас он – во Франции, я – в России, и в этом нет ничего плохого, мы не живём, опираясь на старые уклады. Муж – в Тверь, а жена – в дверь. Это не с нами и не про нас.

Глотнула кофе, сморщилась. Остыл, зараза! Ухватила холодную ручку чашки покрепче, взгляд невольно метнулся вперёд, нашёл телевизор. Голос Ромы поутих и постепенно угасая, всё больше и больше переместился на дальний план, слух уцепился за слова диктора криминальной сводки новостей Ярославля: розовощёкого полного мужчины в молочном костюме, из-под пиджака которого торчал воротник мятой белой рубашки, неаккуратная чёлка-шторка явно старила его, выглядела сальной и небрежно прикрывала низкий лоб. Но говорил он прямо, чётко, не заикался, не запинался, голос у него был громогласный, и казалось, что он через экран грубо призывает зрителей: Эй ты! Да ты, чучело, смотри!

Вчера поздним вечером на улице Свободы развернулась смертельная трагедия. Находясь в крайней стадии алкогольного опьянения, уроженец города Тольятти, гражданин Суздальский Антон Макарович, напал на свою падчерицу, студентку пищевого колледжа, – Горбунову Дарью Петровну, и в ходе ссоры, причину которой обвиняемый вспомнить не смог, забил жертву до смерти, используя подручные средства: ноги, руки, молоток. Потерпевшая скончалась на месте. Суздальский задержан и уже дал признательные показания, но в этом деле ещё предстоит разобраться следователям. Напомним, неделю назад на улице Свободы уже было дело со смертельным исходом – юная пианистка Янина Чакрацкая скончалась от остановки сердца прямо возле лифта. Что это? Проклятье улицы, которое забирает молодых девушек на тот свет? Или же стечение обстоятельств, как в плохом кино? Наша корреспондентка Валерия Магомедова побывала на улице Свободы, которую жильцы уже окрестили проклятой дьяволом, смотрите репортаж с места событий…

Я заторможенно пялилась в экран, мучительно пытаясь понять саму суть слов ведущего. Пришла в себя быстро, когда из рук выпала чашка, пальцы будто маслом намазали, моргнула и с удивлением обнаружила на полу тонкие осколки – кофейная чашечка была фарфоровой, тончайшая работа, почти кружево, а не стекло.

Сервиз с шестью светло-розовыми, нежнейшего цвета чашками и шестью серебряными чайными ложечками – моё наследство, приданное, подарок бабушки на восемнадцатилетие. Как я уже рассказывала, бабуля половину жизни посвятила театру, отдала ему всю неуемную энергию, вложила в цепкие и горячие руки искусства искру, что пылала в ней и не угасала даже в старости. Этот сервиз делали по заказу, частным самолетом отправляли из Франции в Россию.

Был у бабули один поклонник, французский предприниматель, магнат по имени Августин, моложе её на десяток, а то и больше лет. Августин был сумасбродно влюблён в Россию, её могучую, красивую природу, культуру и театр. Особенно в театр, в него он был влюблён мучительно, до боли, до пересохшего горла.

Моя Варвара Филипповна сделалась его фавориткой на долгие пятнадцать лет, особенно он обожал в её исполнении Вассу Железнову. Бабушка в принципе играла так, как ни играл больше никто. Буквально вкладывала всю себя, на разрыв аорты, раньше, да и сейчас мало кто так играет, возможно, поэтому бабушка так рано и ушла в мир иной…

Августин вручил сервиз торжественно после спектакля с огромными букетами и аплодисментами. На каждой чашечке и ложечке стояла специальная золотая гравировка: vie heureuse, ma reine. Счастливой жизни, королева. Жизнь у бабули и вправду была счастливая, по крайней мере она никогда не жаловалась, жили с дедом душа в душу, на самом деле хорошо жили. И вот я не заостренным, тупым взглядом смотрела на ковер из культивируемого шелка, жутко дорогой и такой же чудовищно красивый. По ковру расплывалось уродливое кофейное пятно, осколки чистейшего мраморного хрусталя потерялись на фоне белоснежного коврового изделия.

Я глядела на него, глядела, глядела и ясно поняла две вещи:

Первая. Ковры – прошлый век, нужно было класть паркет, и такая оплошность, как пролитый кофе, не разбила бы мое и так плохое настроение в хлам.

Вторая. Кофейное пятно похоже на слизня и лягушку одновременно, а около криминальная история, в которой я вписала свое имя как невольный наблюдатель, уж больно напоминает чей-то зад.

***

Погода днем выдалась какая-то странная. Солнце лилось из всех щелей, даже припекало по-летнему, жарко, но холодный ветер, состояние промозглой осени и постепенно наступающая на пятки зима глушили солнечный проход как могли, поэтому и погода в итоге представляла собой невнятную картину, где сошлись два противоположных берега – налетели друг на друга, столкнулись тяжелыми мысами и не пожелали разъединиться.

К частной картинной галерее «Искусство Лозы», где трудилась Юнона, я в хмуром настроении прикатила часа в четыре дня. Меня разъедала твердая решимость – во что бы то ни стало выметать из биографии Янины Чакрацкой сенсацию!

Я не думала о последствиях, не размышляла, что мои мечты о славе и помощь в раскрутке редакции Нель могут быть неэтичными. Что статья может кому-то показаться оскорбительной, а какого, даже глубоко ранить. Кровь бурлила и нагревалась от неожиданного всплеска адреналина. Меня уже было не остановить, я должна была узнать всю правду о бедной пианистке, и в этом крылась очередная сложность – нужно было убедить её мать в пользе небольшой беседы.

Когда я вышла из машины, меня поджидал неприятнейший подарочек. Предстал он в виде высокого и поджарого Якова Мартынова собственной персоны. Дорогой мой лицедей, как всегда, был неизменно хорош собой. Идеально отглаженный и отутюженный костюм, накрахмаленная голубая рубашечка. Галстуков местный мистер Дориан Грей не носил, вместо этого предпочитал расстёгивать пару пуговиц, завлекая своей мощной шеей девиц. Особо рьяные и ушловатые, всегда, проверено, клюют на толстую золотую цепочку с кулончиком из розового золота, гладковыбритое холеное лицо, улыбка во тридцать два отбеленных зуба (да, все зубы мудрости у него на месте). Солнцезащитные очки закрывали бесстыжие глаза, когда он подошел. Если бы не было учинено такого препятствия, наверное, я бы в них плюнула разок.

– Какие люди и без охраны! Здравствуйте, дикая похитительница моего сердца, без тебя я так стра…

– Даже не говори мне этого!

Прервала его взмахом руки, и Яков довольно рассмеялся. Мы знали друг друга ещё с тех пор, когда я была просто бесхарактерной чудачкой. Представьте себе наивную восемнадцатилетнюю зануду, решившую покорить мир журналистики? Представили? Так вот, я была в пять раз хуже. Являла собой картину приторной студентки, которая с первого раза поступила на бюджет в федеральный университет имени Бориса Ельцина и, недолго думая, рванула учиться в Екатеринбург. И ощутила все прелести роли провинциальной ромашки на собственной шкуре.

Жила в общаге, платницы с моего курса недовольно бурчали: Понаехали! Не пробиться, даже на бюджет, как мухи налетели… Но я, гонимая масштабными мечтами, пропускала всё мимо ушей. Из-за своего мнения, дотошности, молодости, которая нередко идёт рука об руку с горячей, буйной головой, я спорила и придиралась к уважаемым профессорам, резко отстаивала своё мнение перед однокурсниками. В общем, в конце концов, я со своей ценной позицией оказалась слабенькой и отстающей, а ещё склочной, резкой, скандальной и невыносимой. С Мартыновым мы сошлись на тусовке по причине дня рождения моей змеиной одногруппницы – Динары Лыковой.

Золотой девчонке, что была полна яда и хуже сибирской язвы. Она ни разу толком не заговорила со мной, а тут пригласила на праздник. Яков пришёл просто развлечься. Уже тогда у него были мысли открыть свой журнал и сделать из него мегапопулярную желтуху и чуть ли не войти этим в современную историю. Это всё и даже больше он рассказал мне, будучи под крепким градусом. Плохо помню тот вечер, но уже на следующий день, с грязного пинка Лыковой, я прославилась в институте как девушка низкой социальной ответственности. И прозвище было мгновенная давалка, грешно и гадко. Оказалось, Динаре безумно нравился Мартынов, вот и позвала его на праздник, чтобы сблизиться, а тут я, разлучница, сука, взяла и из-под носа увела перспективного мужичка. Хотя кто кого увел – ещё вопрос открытый. Учёба закончилась, вернулась я в родной Ярославль. Карикатурный любитель помоложе, Яков, растворился как щёлок в воде, потом я узнала, что Лыковой таки удалось пригреться в его объятиях. Срок их отношений был короткий, но бурный и яркий, если, конечно, можно судить по инсте Динары.

И кто же знал, что спустя буквально года три мы снова встретимся, но уже находясь по диаметрально разные стороны баррикад? Я работаю в Нель, что приносит ему головную боль, а он бережно носится со своей Триадой, мечтая принизить Полтавцева. Мы незнакомцы, но наши головы и души скреплены общими воспоминаниями. Не так сильно, чтобы от этого страдать, но ощутимо, чтобы это вносило некоторые неудобства.

–Ты как всегда шикарно выглядишь! Цветы для принцессы. «Ведь теперь без принцессы не прожить мне и дня…»

Едва сдержала насмешливую улыбку, хмыкнула, закатила глаза и только тогда заметила в его руках огромный букет малиновых роз. Цветы были бережно упакованы в молочную флористическую сетку, он протянул букет, и я протестующе отступила.

– У меня штамп в паспорте, если ты не забыл, не нужно этих сомнительных жестов.

– Бери, бери. Как говорится, не гоже красивой женщине без букетов разгуливать!

Мое отчаянное сопротивление было подавлено сильной рукой, которой он всучил мне злосчастные цветы и, довольный, бросив громкое: «До новых встреч», направился к своей машине, но я заметила странное выражение лица, нервную походку и кривую улыбку. Яков постоял возле автомобиля с минуту, прежде чем вернуться ко мне и опасно бодрым, несвойственно режущим голосом произнести:

– Заканчивает в шесть тридцать, раньше на парковке не появится, даже не жди.

Мартынов уехал, а я потом ещё приличное количество времени потратила на размышления о том, какую игру он ведёт, и если незадачливого донжуана Чакрацкая слила, то какой знак это для меня – плохой или хороший? Цветы мне понравились, но отправились в мусорку, ведь я знала наперед, что Яков Мартынов не тот человек, от которого стоит принимать что-либо.

Как бы там ни было, женщина и правда мелькнула в моем поле зрения только в шесть сорок, не теряя ни минуты и не давая Юноне даже малюсенького шанса опомниться, я выскочила из машины и бросилась ей навстречу.

– Простите, постойте, прошу, постойте!

Юнона остановилась, ее полные губы скривились от гримасы поглотительного отвращения – кажется, она узнала во мне ту самую непорядочную журналистку. Двумя руками Юнона осторожно сняла с себя солнцезащитные очки – плотные, нежного изумрудно-зеленого цвета. В отблесках жаркого заходящего солнца мелькнула фирма – Prada, аккуратная надпись на дужке очков. Глаза, устремившиеся на меня, были холодным оружием, без жалости, без лести. Миссис Чакрацкая не собиралась проявлять даже базового минимума вежливости, и тогда я поняла, что она точно помнит всё.

– Как вас там? Березина? Вижу, писаки напрочь лишены чувством меры и не обладают совестью, возможно, ее вам перерезают в родильном доме вместе с пуповиной, как считаете?

Я моргнула, и ещё, и ещё, сгоняя непрошенное раздражение. Она имела право на злость, и она её выплеснула, а я должна была с покорностью принять последствия своей работы. Улыбка заиграла на моих увлажнённых блеском, а не солью от горьких слез (как бы этого хотелось исключительно Юноне) губах. Улыбка была широкой и безудержно наигранной – исключительно деловой настрой, исключительно голый расчет.

– Понимаю ваше негодование и принимаю ваш скептицизм на мой счет, дорогая Юнона Васильевна, но позвольте мне быть с вами откровенно честной и прямой. Прежде всего, я бы хотела заново познакомиться: зовут меня Эра Некрасова, являюсь журналисткой, представляющей издание «Нель». И я хочу, чтобы память о вашей дочери сохранилась на сто лет вперед!

Последнее выпалила с запалом, с чувствами. Эмоционально, не подумав. Конечно, это было абсурдным завершением монолога: кто будет помнить о какой-то там пианистке и о каком-то некрологе в журнале желтушного разлива через целый век? Ответом мне стал заливистый и ехидный смех, но взгляд, последовавший за весельем, оказался оценивающим и даже в какой-то степени довольным.

– Ну, отчество тут явно лишняя деталь, лапушка. Ненавижу прямые намеки на мой возраст, запомни и заруби себе в мозгах, если они, конечно, имеют место быть. А так мне очень, даже по душе твоя идея. Только будет два условия…

Чакрацкая с равнодушием покрутила в руках очки и, помявшись, надела их обратно. Я же застыла в напряжении, ожидая итог чужих слов, как осужденный восемнадцатого века питал слабую надежду избежать гильотины.

– Условия у меня жесткие, и если ты согласишься с ними, но не исполнишь как следует, то кары тебе не избежать, лапушка, учти. Сгною, как есть, сгною, ясно? Первое – никакой чернухи, грязи, выдумок или, как вы это называете: информации из скрытых источников. Только факты, только правда. Второе – четкое согласование со мной. Я разбираю статью по пунктам, и ты отчитываешься мне за каждый. Все понятно?

– Предельно.

***

Мы устроились в милом, уютном кафе. Оно находилось в двух кварталах прямо от картинной галереи. Снаружи оно было похоже на покосившийся домик, а внутри по ощущениям напоминало спичечный коробок, куда как в той всеми известной сказке «Теремок», куда залезло куча народу и в итоге он рухнул. Кафе, конечно, не собиралось обрушиваться, но полная посадка в подобном месте наталкивала на нехорошие мыслишки. Мою спутницу, конечно, ничего такого не заботило, она спокойно уселась за крошечный столик, заказала себе лимонад и салат цезарь без лука и майонезной заправки. Я воздержалась, мне кусок в горло не лез. Сначала мы мирно обсуждали Янину: рождение, детские годы, школьную пору, музыкальную школу, характер, привычки, поведение, триггеры, проблемы. Пока я не повела себя как полная дура. В середине разговора я беспечно обронила следующее:

– Наверное, Янине было тяжело смириться, но невозможно полноценно осуждать человека за страсти, что кипят в теле и душе, ведь так?

Юнона впилась в меня равнодушными глазами, которые все равно укололи меня как иголка. Она поняла, все мучительно осознала, но маска, плотно прилегавшая к ее коже, даже не дрогнула. Тем не менее, раньше в разговоре о друзьях Янины я мельком отметила, что уже встречалась и беседовала с лучшей подругой, а ныне уже погибшей Дашей. Чакрацкая не могла не предположить, что болтливая и жадная до наживы Горбунова будет рада выложить журналистке все самое интригующее, скрытое, сокровенное – все секреты и тайны, ложь и мечты, а также не забыть добавить про пикантные эпизоды давно минувших дней.

На какое-то время между нами установилось тянущееся молчание. Воздух сгустился от напряжения, повисшего между нашими лицами, при желании его можно было нарезать ножом, как большой невкусный торт. Лучше бы при первой реплике я прикусила язык, а затем вырвала бы его из-за рта с корнем. Не просто так же говорят: «Язык мой – враг мой?» Но меня понесло, я вспомнила учебник по психологии и применила к оппонентке то ли метод формирования благосклонности, то ли метод манипуляции, если честно, сама не разобралась. Схема была хороша, но я учла только то, что психолог из меня как из мокрицы шоколадные конфеты. И что провал в этой психологической игре неминуем.

– «Её жизнь холодна как чердак со слуховым окошком на север, и тоска бессловесным пауком оплетала в тени паутиной все уголки её сердца,» – спокойно продекларировала я.

Юнона молча нацепила очки на нос и достала из миниатюрной сумочки saint laurent бренда Saint Laurent. Мне, к слову, даже дурно от того, что люди ходят по нашим улицам с сумками по цене одной почки. Достала жвачку, на голубой пачке был нарисован яркий лимон, и бумага была сплошь усеяна иероглифами, надписями на японском. Она достала одну пластинку, развернула обертку и сунула в рот. Пожевала и хмыкнула:

– Я читала госпожу Бавари, благодарю.

Затем Чакрацкая достала из кошелька одну пятитысячную купюру и бросила её на хлипкий стол. Встала, отряхнула шелковую юбку, глянула на свои идеальные красные шпильки и, наклонившись ко мне, прошипела. Казалось, у Юноны вздулось лицо, глаза увеличились в размерах, вот она сейчас моргнет, и они выпадут как искусственные. Зона декольте покраснела до состояния переспевшего ослиного огурца, а безупречно исколотый шприцом с гиалуронкой рот искривился настолько, что можно было подумать, что даму подкосил инсульт.

– Если ты, сука мелкая, напишешь хоть слово о моей дочери или хоть раз затронешь мою семью, урою! Баланду будешь со шконки оттирать и чужие пятки вылизывать, впитала, нет? У меня такие связи, что тебе десять лет просто так дадут, потому что бабушку отказалась через дорогу перевести! А газетенку, где твои грязные выдумки посмеют опубликовать, я к чертям собачьим дотла сожгу и ламбаду на пепелище спляшу! Только посмей, мразь въедливая, я не позволю тебе даже рубля заработать на имени Яны!

Сжала кулаки, но ничего не сказала в ответ. Ну, а что тут скажешь? Закопала себя полностью, и уже не похоже, что откопаю. Уже представляю истерику Полтавцева в духе: Я тебя просил с подругой поговорить! Зачем к матери поперлась, дура? Могли бы все деликатно обстропать, а теперь нам путь к этой теме заказан! Точно заказан. Юнона удалилась, бормоча под нос ругательства, я же так и осталась сидеть в кафе, похожем на спичечный коробок, пока меня за плечо не потрясла официантка. Миловидная блондинка с пухлым, бледным лицом и кудрявыми волосами, заделанными в высокий пучок. – Простите, но у вас… У вас… Кровь! – С дрожащим голосом она ткнула пальцем на мой кулак. Я разжала ладонь и посмотрела на кожу: шариковая ручка лопнула, острые края порезали мне ладонь, кровь шла как из забитого поросенка. Я молча встала и вышла из кафе, меня ничего более не волновало и не корёжило так сильно, как провал со статьей.