Роман Валерьевич Сенчин
Детонация. Проза нашего времени

© Сенчин Р.В.

© ООО «Издательство АСТ».

На большой площадке

В сорок с небольшим я был уверен – скоро стану дедом. Дедом не стал до сих пор, зато в пятьдесят стал отцом третьей дочери. Через восемнадцать лет после рождения предыдущей. А старшей было уже двадцать четыре.

Говорят, числительные в прозе – дурной тон, но как в моем возрасте не подсчитывать…

Да, снова стал отцом, хотя природой в мои годы положено быть дедом.

Жена работала и зарабатывала, а я, самозанятый литератор со скромными гонорарами и мизерными роялти, как бы ушел в декрет. Мало писал и читал, но много занимался ребенком.

Известно, что чужие дети быстро растут. Ну и свои с определенного момента – по-моему, лет с десяти-двенадцати. А вот на первых порах… Медленно это все происходит, развитие в смысле, очень медленно. Или мне теперь это казалось, в мои пятьдесят плюс.

Я вспоминал, как развивались те мои дочери, старшие. Наверняка не быстрее, а может, и медленнее. Но у меня было больше сил, крепче нервы. Многое забылось, многое тяжелое с годами превратилось чуть ли не в удовольствие, в так называемую радость отцовства.

Хотя – насколько природой заложено в отцах выращивание совсем маленьких детей? Чуть ли не вся история человеческой цивилизации показывает: мать с потомством сидят дома, отец же ходит на охоту, на войну и приносит добычу. А нередко не возвращается…

Если покопаться в документах, посчитать, то обилие полных семей мы не увидим ни в восемнадцатом веке, ни позже. И не только войны были причиной. Мужчин забирало на многомесячные работы государство, отпускали в отходники помещики, а потом община, и многие забывали о доме – или оседали на новых местах, заводили новые семьи (пусть и без венчания), или попросту гибли.

В детстве мама буквально заставляла нас с сестрой запоминать имена художников и названия картин: у нее была целая коробка репродукций. Ну и вот как раз вспомнилось: картина «На бульваре» Маковского. По всей видимости, типическая русская семья второй половины позапрошлого века. Муж уже обжился в городе, к нему приехала из деревни жена с грудным ребенком. Они встретились на бульваре (у мужа, не исключено, и отдельной каморки нет, живет где-нибудь в фабричной казарме); муж подпил, наигрывает на гармошке, а жена ошеломленно смотрит в землю – места им с ребенком здесь нет, надо возвращаться в деревню. Может быть, муж приедет на побывку или в отпуск (если они тогда были), а может, и нет. Зачем ему, по сути-то? Женщины в публичных домах есть, и по разной цене, как мы знаем из «Ямы» писателя Куприна…

Насколько я могу судить по книгам, по наблюдениям, мужчины бежали от семьи. Не всегда, конечно, прямо вот так бежали, а под разными предлогами, выдумывая поводы. В основном, конечно, на заработки. Ехали на вахты, на стройки социализма, в длительные командировки, в том числе творческие. Туризм был развит, тот, с рюкзаками и палатками. Женщины сидели дома с детьми, а мужчины ехали в горы и тайгу, закаливали волю, тело, дух. Я еще застал это.

Застал и такое отношение мужчин к женщинам: женщина, конечно, необходима, но в то же время она мешает, она привязывает к себе с ее бытом, повседневностью, мещанством. Этот мотив есть во многих рассказах Юрия Казакова, Глеба Горышина, вообще писателей того поколения.

Лет двадцать назад… Нет, раньше. Может, в начале девяностых еще, когда жизнь советских мужчин сломалась (женщины оказались гибче), мужчины стали превращаться в домоседов.

Помню, я хмыкал над приятелями, которые в то время отказывались тусоваться – выпивать и обсуждать книги, фильмы, строить планы, как перевернуть культуру, а то и мир, прекращали ходить на репетиции наших рок-групп, в самодеятельные театры (мы тогда пробовали ставить авангардные пьесы, иногда и свои). Вместо этого приятели сидели дома с подругами, а некоторые уже и с женами; они осваивали кулинарию, полюбили генералить – вылизывать свои жилища.

Я сказал «сидели дома с подругами и женами». Нет, не совсем так. Подруги и жены у них чаще всего были деятельными, работали, мотались за товаром – одни за пуховиками, другие за обувью, третьи за брендовой косметикой, которая до нашей Тувы и в начале нулевых не добралась. В общем, мужской пол с какой-то даже готовностью уступал звание сильного пола женщинам.

С детства я не любил пацанство, бугорство, то, что потом стали называть брутальностью, альфачеством, мачизмом. Поэтому меня не зарезали и не посадили, как почти всех моих приятелей, живших в нашем квартале. Они дрались, обворовывали дачи, снимали шапки с прохожих, налетали на посты ГАИ, чтоб завладеть оружием… А я сидел дома, читал, слушал советский рок и Высоцкого и смотрел в окно.

В Ленинграде я попал в пэтэушный общажный мир. Поступил в строительное училище (путягу) после десятого класса (тогда были десятилетки), учиться мне предстояло не три года, как большинству, вчерашним восьмиклассникам, – но они были тут же, и эти пятнадцатилетние, съехавшиеся с разных углов Союза, вели себя как настоящие бандиты. Особенно борзели чуваки из Кушки, военного городка на юге Туркмении, – мелкие, зато дружные, настоящая стая.

Очень быстро мы с одним парнем сняли комнату на Васильевском острове; в училище я ездил все реже, вместо этого гулял по городу, слушал публичные лекции по истории и литературе в Музее истории Ленинграда, подрабатывал на разгрузке картошки на товарных станциях, ждал переводов от родителей, а в середине декабря попал в армию. Появился однажды в путяге – приехал пообедать, – и военрук вручил повестку.

В армии пацанства хватало. Слава богу, я недолго пробыл в части (в погранвойсках части называются «отряды»), был отправлен на заставу. А там особо не побыкуешь – доступ к оружию имеет каждый.

После дембеля вернулся на родину и попал в творческую среду. Творили там мало – все были молодые, бедные, пока не знающие, чем заниматься, – зато много читали, слушали рок, спорили, обсуждали, мечтали. Если и случались драки, то такие, интеллигентские – больше орали и махали руками, чем били…

Потом был переезд в Красноярский край. Знакомство в городе Минусинске с местными художниками, в соседнем городе, Абакане, с музыкантами и поэтами. Потом – удачное поступление в Литературный институт.

В середине первого курса я женился на москвичке и переехал из общежития на улице Добролюбова в квартиру на проспекте Андропова. Это, наверное, меня спасло – многие не выдерживали в общаге. Действительно, почти невыносимо обитать там, где находится еще сотня людей, считающих себя гениями. Особенно первокурсники. Кто-то бросал институт и исчезал, некоторые выпрыгивали из окон или сходили с ума.

Вскоре после свадьбы родился ребенок, но еще года два я не чувствовал себя отцом, семейным человеком. После пар редко мчался домой. Сидел с приятелями-литераторами или на Тверском бульваре, или в нижнем буфете ЦДЛ, или ехал в общежитие, которое теперь, когда я был там гостем, да к тому же стал публиковаться, сделалось не таким опасным для психики.

Были тогда в Москве литературные клубы «ОГИ», «ПирОГИ», «Билингва», был бункер нацболов, были литературные вечера в музее Маяковского, книжный магазин «Фаланстер» в Большом Козихинском и «Театр. doc» по соседству… И везде изобретали новое, спорили, мечтали, создавали течения и направления и тут же их разрушали, не сходясь в какой-нибудь мелочи. Пили. Я крепко пил. А утром, прямо по Блоку, проблевавшись, писал тупо и рьяно.

Много тогда писал. В двадцать пять – тридцать пять лет получалось и пить, и писать, и читать, и лекции посещать, и с ребенком нянчиться. И драться иногда.

Потом стал слабеть. Все дольше сидел за письменным столом и все меньше писал. Зато со вторым ребенком проводил больше времени. Сделался домоседом. Участились ссоры с женой; раньше ее раздражали мои загулы, а теперь раздражало, что я постоянно дома. И в сорок пять я ушел. Мы развелись; я переехал в другой город, женился на другой женщине. Мы купили двухкомнатную квартиру с огромной кухней-столовой-гостиной.

В этом другом городе поначалу я ходил на литературные вечера, выпивал с местными литераторами в Доме писателя, а потом засел в своем кабинете. Вяло читал, вяло писал, и обрадовался, когда на шестом году нашего брака родился ребенок, моя третья дочка. И с готовностью стал ей не только отцом, но и нянькой.

Нет, жена, конечно, участвовала. И памперсы меняла, если меня не было дома, и кормила, и прочее. Она записывалась на приемы к педиатру, следила за прививками, выбирала коляски, одежду; она нашла такую очень удобную, недавно вошедшую в обиход вещь, как кокон. Ребенок в нем спал хорошо и спокойно и до поры до времени не мог из него выбраться… Но в основном время с дочкой проводил я, и мне это, в общем-то, нравилось. Теперь я понимаю, что появилось оправдание, почему не пишу прозу и рецензии, мало читаю, зато много лежу: устаю с ребенком.

Да и не писалось, не читалось. Рождение ребенка почти совпало с началом известных событий, которые до сих пор продолжаются и набирают силу. Выражение «переоценка ценностей», которое я слышал с ранней юности, стало реальностью жизни. И моей, и общественной. Кажется, даже в перестройку такого не было… Я ужасался происходящему, кровожадности моих вчерашних товарищей, неизвестных мне молодых женщин, которые требовали больше вражеской крови и оправдывали жертвы необходимостью спасти страну и народ.

Одна наша с женой знакомая, эмоциональная и легкоранимая, узнав, что у нас родился ребенок, написала: «Не понимаю, как в такой обстановке можно размножаться!» Другие поздравляли и радовались, но непременно, полушепотом, замечали: «Хорошо, хорошо, что девочка».

Да, чужие дети растут быстро, а свои – нет. И расти им трудно, и вырастить их непросто.

Просматриваю записные книжки годичной, двухлетней давности, цепляюсь взглядом: «колики», «дочка плачет», «всю ночь страдала», «дочка мучается животиком», «весь день спала, а ночью плакала», «ночью устроила концерт», «не писал, дочка ноет, не дает настроиться», «повесть двигается медленно, постоянно отвлекаюсь на дочку», «жена полдня гуляла с ребенком, а я просто валялся на диване, не писал», «заболела, температура», «ребенку лучше, но мы с женой слегли, состояние чумное».

Весной, когда дочке исполнилось месяцев семь, все больше записей о наших прогулках. Не тех, когда взрослый катает коляску, а ребенок в ней дрыхнет, а более-менее деятельных – когда он рвется на волю.

Я старался каждый день гулять с дочкой. Не потому только, что свежий воздух полезен, что прогулки делают ее здоровее. Заметил, что непогулявший ребенок ночью плохо спит, а если он плохо спит, то не спят и родители. Да, ребенок проснется, покричит две минуты, получит грудь, бутылочку или пустышку, покачается на ручках и уснет, а родителям быстро уснуть не получается. Лежат, прислушиваются к его дыханию, потом мысли всякие начинают голову засорять, воспоминания, заботы… Громко дышит ребенок – тревога, дыхания не слышно – тревога еще больше.

Вроде начинают родители в сон сползать, а из кроватки опять: «А-а-а!..» И снова встаешь, кормишь, качаешь. Но ребенку хочется не есть, не качаться на ручках, а двигаться. Еда, качка придавливают и успокаивают на полчаса, на час, а потом его снова тянет жить.

А погуляешь с ним ближе к вечеру, и он может проспать до семи-восьми утра. И не надо пугаться во время прогулки желанию еще не умеющего ходить вылезти из коляски. Помогите, опустите на землю. Пусть ползает, пусть раз за разом пытается перебраться через препятствие, пусть хватает камешки, листья, траву. Пусть сжигает свою энергию.

Вот еще одна запись: «На большой площадке снова странная женщина у песочницы».

Да, та женщина на большой площадке…

Мы жили тогда в новом и одиноко стоявшем двадцатипятиэтажном доме. Детская площадка у нас была крошечная, скучная. Даже полугодовалому ребенку быстро сделалось неинтересно. А родители сторонились ее, так как там весной и осенью и после дождей возникала и долго держалась жирная грязь, которую в тех местах называют няшей.

Немного позже рядом построили широкую многоэтажку с отличной площадкой – современные качели с ограждениями для маленьких детей, горки, песочницы с золотистым песком… Но вход туда для посторонних был закрыт – территория жилого комплекса.

В полукилометре от нас находился микрорайон, построенный лет десять назад, обжитой, даже уютный. Несколько небоскребиков прямоугольником, а в центре – школа, детский сад, супермаркет и настоящий детский городок с баскетбольной площадкой, хоккейной коробкой.

Чтобы кратко обозначить, куда мы идем или где находимся, я или жена говорили, писали в мессенджерах: «Мы будем на маленькой площадке», ну или – «на большой».

Мне нравилась эта большая площадка. И так называемого игрового оборудования много, и есть участок с резиновым покрытием, по которому ребенка можно безопасно пускать бегать на карачках, и часто сверстников дочки мы там заставали. А общение со сверстниками малышей здорово развивает.

Я говорил мамам и папам: «Здравствуйте!» И вскоре дочка тоже стала произносить нечто похожее на это приветствие. Что-то вроде «бабуби».

Конечно, ее, в силу возраста, манила песочница. Самая доступная игра месяцев в семь – возиться с формочками, пробовать сыпать в них песок. Тем более если рядом то же самое делают другие дети.

Но здесь, у песочницы, мы часто встречали помеху. Не помеху даже… В общем, играть от души, без особой опаски (опасаться, конечно, надо – и других детей, которые могут сыпануть песок в лицо, или дочка сыпанет кому-нибудь, и совочка, грабелек, которые вдруг потянет в рот), так вот, играть без особой опаски мешала женщина, которая сидела на бортике и лепила так называемые куличики. И что-то лепетала.

В это время родители обычно держали малышей в стороне от песочницы.

Сразу было понятно: женщина не в себе, а попросту – ненормальная. Но не буйная. Она улыбалась, нашептывала ласково и нежно:

– Вот так, вот так… Песочек сырой нужен, он здесь, надо покопать немножко… Насыпаем, и совочком постукать, чтоб плотно. И вот так… – Резко переворачивала формочку на бортик. – Еще постукать – песочек отстанет. – Поднимала формочку. – Во-от какой куличик у нас получился… А теперь давай эту возьмем, черепашку сделаем…

Дочка не хотела на горку, на качели, не хотела ползать по резиновому покрытию – у нее был как раз период песочницы. Она училась делать эти самые куличики. Научится, и ей станет скучно, и она будет покорять ступеньки горки. А пока прямо рвалась к песку.

Я помогал ей преодолеть бортик с противоположной от женщины стороны, высыпал из пакета наши формочки, совок, ведерко, лопатку. Лепил с ней вместе, чтобы не ползла в сторону женщины. Невольно слушал лепетанье, хотя хотелось в эти моменты ловить перекрикивание мотылявшихся на лавках у хоккейной коробки подростков, стараться запомнить их словечки – вполне может пригодиться для какого-нибудь рассказа…

Женщине было лет пятьдесят, но одета не по возрасту – слишком короткое домашнее платье, не скрывающее ее сухие ноги и костистые колени, кофточка с вышитыми цветами, розовые заколки в волосах, сандалии, в прорезях которых виднелись кривоватые, растоптанные пальцы…

Однажды мы с дочкой пришли на большую площадку в тот момент, когда три ее сверстника устроили возню на резиновом покрытии. Были машинки, тяжелые мячики, которые вообще-то покупают для собак, но и для малышей они подходят – катаются слабо, поднять их малышу трудно… Я спустил дочку с коляски, и она тут же поползла к детям, включилась в игру.

Глянул в сторону песочницы. Ненормальная была там.

– Извините, – обратился к стоявшим рядом родительницам (это давнее слово почему-то вспоминалось мне здесь, на площадке), – что там за женщина? Прямо оккупировала песочницу.

– Соседка моя, – ответила одна, невысокая, широкая, неопределенного возраста – то ли молодая, то ли уже не очень; так бывает с женщинами после родов. – Сына недавно потеряла.

Я вздохнул. И другие тоже вздохнули. Поглядывали на ту, у песочницы. Сейчас, ранним позднеапрельским вечером, в огромном дворе нескольких высоких и широких домов, под крики и визг резвящихся детей, эти слова – «сына недавно потеряла» – прозвучали жутковато. Мне сразу захотелось курить.

– Маленький был? – спросил я.

– Да нет, лет двадцать. Или больше. Невеста была, – невысокая и широкая говорила отрывисто, с усилием и в то же время с охотой, что ли. – Он на контракт пошел, заработать хотел. Ну и вот… А он один у нее. Теперь представляет то ли его маленьким, то ли внучку, может…

Я чуть было не сказал: «Ясно». Проглотил это дежурное слово, хуже которого «ясненько». Увидел, что дочка отбирает машинку у другой девочки (или мальчика, но комбинезончик был фиолетовый), стал ее останавливать. Мать этой девочки (или мальчика) отозвалась:

– Да пускай сами разбираются.

– Ну как, воспитывать надо, – сказал я.

Невысокая и широкая меня поддержала:

– Эт точно. Воспитывать надо.

В общем, от женщины, потерявшей сына, мы отвлеклись.

А через несколько дней стало уже по-настоящему жарко, няша высохла, старый, напоминающий цемент песок в нашей песочнице заменили на новый, речной, на одну из качелей установили ограничитель для малышей, и на большой площадке мы бывать перестали.

2025

Вторая жизнь

Дни Зинаиды Петровны становились все длиннее. При этом они словно бы сливались в один: ночи не отделяли дни один от другого – ночь была тем же днем, просто Зинаида Петровна в это время не ходила, а лежала. Слава богу, бессонница ее не мучила, и сон редко когда сопровождался сновидениями. Обычно – черный провал, а потом свет солнца или торшера. Зинаида Петровна поднималась, и начинался новый день, но почти такой же, что и прошлый, и позапрошлый. В общем, тот же самый. И, наверное, найти там, в прошлом, рубеж, за которым было иначе, у Зинаиды Петровны вряд ли бы получилось.

Ее навещали. И соцработница, и соседки, и бывшие ученики, и внучки иногда приезжали, но все это укладывалось в бесконечный день. Вот придут гости, посидят и уйдут, а день продолжается.

Зинаида Петровна с детства не любила вспоминать. Сначала воспоминания были такими, что от них становилось страшно: война, которая выметала людей и у них здесь, в Сибири, дрожавшая при виде почтальонки мать, она сама, плачущая на руках отца, но не от радости, а от страха – успела его забыть. Потом голод; в мозг врезались слова девочки-соседки на удушливой кухне их коммунальной квартиры: «Мама, а почему хлеб стали делать из земли?» И это спустя год с небольшим после Победы…

Там, далеко, остались припадки отца, который из-за контузии или еще чего заболел эпилепсией, его похороны морозным февральским днем пятьдесят первого; уроки в школе, на которые она ходила со все меньшей охотой – учителя были сухие, строгие, рассказывали неинтересно. И, наверное, тогда она решила стать учительницей и учить детей совсем иначе.

Ей нравилось читать книги про путешествия, открытие новых земель, про далекие страны. Первой брала в библиотеке свежие номера «Вокруг света». И хотя экономическая география, которую проходили в последних классах, ей была скучна, Зинаида Петровна выбрала географический факультет их педагогического института.

Окончила его в пятьдесят седьмом году, в хорошие, в общем-то, времена. Вернее, во времена, когда по-настоящему стало вериться: дальше будет лучше и лучше. Даже ее маме, уставшей, прибитой бедами, казалось, совсем не хотевшей жить. Но захотела и прожила еще долго. Восемьдесят четыре года. А Зинаиде Петровне сейчас восемьдесят семь.

В их родове женщины долго жили. Может, и мужчины бы тоже жили долго, если бы их не убивали на войнах, по приговорам троек, на рудниках и лесоповалах…

Пять лет проработала в школе в том же Ленинском районе города, где жила, а в шестьдесят втором вместе с мужем-инженером уехала в строящийся рабочий поселок Синие Горки.

Название было почти сказочное, но дело, происходившее там, – очень серьезное. Неподалеку от поселка заканчивали возводить химический комбинат и машиностроительный завод. На комбинате должны были производить ракетное топливо, а на заводе – собирать ракетные двигатели. В поселке селились те, кто предприятия создавал, и их семьи; часто и мужья, и жены были строителями, инженерами, химиками.

Муж Зинаиды Петровны был инженером-технологом по водоподготовке. Нечастая и становившаяся очень востребованной специальность… А сама она пошла работать в местную, тогда еще совсем маленькую школу. Впрочем, нагрузка была серьезная – после пяти часов вечера начинались уроки для рабочих, стремящихся получить среднее образование, и два раза в неделю Зинаида Петровна возвращалась домой позже мужа.

Впрочем, и возвращаться было особенно некуда – им выделили комнату в общежитии-бараке. Стены между комнатами тонкие, все слышно. Кухня общая, не протолкнуться. И поначалу Зинаида Петровна сомневалась, правильно ли поступила, переехав сюда. Квартиру обещали дать весной, но эти осенние и зимние месяцы надо было пережить. Тем более в ноябре она поняла, что беременна.

Руководство не обмануло – в мае справляли новоселье. И не в однокомнатной квартире, а в двухкомнатной. «С перспективой на пополнение в семье», – как сказал главный инженер Тарницкий Евгений Владимирович, совсем молодой тогда, почти как они сами, новоселы.

Да все они были тогда здесь молодыми. Пожилых, а тем более старых можно было ни одного за весь день не встретить. А теперь молодых не увидишь…

Строились Синие Горки буквально на глазах у Зинаиды Петровны. И быстро, стремительно. Вот появились их четыре пятиэтажки с видом на мутный, стремительный Иртыш, а на следующий год еще несколько; вот вырос двухэтажный детский комбинат (сад и ясли), а вот больница, непомерно, казалось, огромная. Местные жители удивлялись: зачем такая? Болеть никто не предполагал.

В шестьдесят пятом школа перебралась в новое здание. Два крыла, три этажа, по шесть классных комнаты на каждом. Широкие рекреации с большими окнами. Первое время школа была пугающе малолюдной. По классу учеников одного года, да и в классах по десять – двенадцать ребят. Кто бы мог подумать, что лет через пять в школе станет тесно и построят еще одну…

Сына, первенца, Зинаида Петровна родила в городе, за пятьдесят километров от Синих Горок, а дочку, через два года, уже здесь. Вскоре после ее рождения им дали трехкомнатную квартиру. Но увеличения жилплощади они не очень заметили – комнаты были маленькие, к тому же к ним переехала мать Зинаиды Петровны, нянчила детей.

Сын и дочь окончили школу и уехали подальше. С тех пор время от времени – нечасто – навещали; приезжали и внучки.

Муж умер в девяносто четвертом, в пятьдесят девять лет, мать через два года. И Зинаида Петровна осталась одна, еще через год ушла из школы. Трудно стало учить, дети пошли другие, да и она сама чувствовала, стареет. Да, стареет, но живет и живет. Живет этот самый бесконечный день.

Кажется, с тех пор как перестала работать, он и начался.

Старалась не закисать. Часто и подолгу гуляла, осматривая поселок. Гнала воспоминания, но они лезли, и даже радостные теперь были какими-то… с горчинкой, что ли.

Вот высокий холм над рекой. Зимой здесь организуют лыжный спуск, и ее дети, внучки катались на лыжах и санках… А в один из вечеров в декабре шестьдесят второго они с мужем стояли на этом холме вместе с несколькими сотнями синегорцев, и все смотрели в сторону машиностроительного завода.

Близилось первое испытание двигателя для ракет. Никто о нем не объявлял, но местные знали и пришли увидеть. И смотрели, смотрели за дома, за лес, туда, где находился испытательный стенд высотой с девятиэтажный дом и глубиной, говорили, больше пятидесяти метров.

И вот послышался гул, тональность его менялась, становилась острее, острее. Задрожала земля, потом черное небо озарилось разноцветным дымом. А потом загрохотало. Кто-то в толпе ойкнул, кто-то заикнулся молитвой… Наверное, многие со страхом ожидали взрыва. Взрыва не было, грохотало, клубилось, дрожало. Затем стало смолкать.

И в толпе запели:

…Я верю, друзья, караваны ракет
Помчат нас вперед от звезды до звезды!

Тогда, после полетов Гагарина, Титова, Николаева, Поповича была уверенность: да, скоро мы помчимся от звезды до звезды. С такой-то техникой, с такой энергией и космоса нам окажется мало…

Утром стало известно: испытание прошло успешно. И муж с гордостью сказал: «А горючее – наше!»

Да, у них возникла целая цивилизация: на заводе собирали и испытывали двигатели, на комбинате, в нескольких километрах, производили топливо для них. А в поселке учили, воспитывали, лечили, награждали, кормили, просвещали…

Вот огромный, с залом на шестьсот мест, Дом культуры. Здесь проходили торжественные собрания, на площади перед ним – демонстрации и уличные представления.

Зинаида Петровна не знает, как в других подобных поселках, но у них сделали очень разумно: времянки, бараки разбирали после того, как возводили капитальные здания, и теперь нет трухлявых деревяшек. Все современное… Правда, современное по меркам семидесятых годов. Администрация и жители содержат Синие Горки в чистоте, ремонтируют дома, тротуары, засеивают газоны травой и высаживают цветы, но той свежести, какая была здесь тогда, полвека назад, конечно, нет…

Она мало где бывала. Три раза в Москве, один – в Ленинграде, один раз – на родине мужа под Ворошиловградом. На море два раза – в Анапе и Сочи. Трижды гостила у сына, который со своей семьей жил на Урале; до семьи дочери во Владивостоке не добралась – ехать долго, лететь с пересадками.

А так – родной город и этот поселок, ставший родным.

Сначала покидать его было непросто. Разрешение надо получить, трястись по ухабистой дороге почти двадцать километров, пока автобус не выберется на трассу. Дорогу, говорят, специально держали такой, почти проселок, чтоб не бросалась в глаза тому, кому не надо знать, куда ведет.

Еще во время строительства комбината и завода проложили к ним железную дорогу, но по ней ходили только грузовые поезда, да и то ночью, без фонарей. Что-то привозили, что-то увозили. На картах дорога эта до сих пор не обозначена, хотя все про нее знают; а теперь она и не действует давно. Вернее, до самого недавнего времени не действовала…

Конечно, детская мечта поездить по дальним, диковинным краям долго не отпускала Зинаиду Петровну. Понимала, это выглядит странно: учить детей географии, рассказывать о Риме и Париже, о Китае, Африке, Андах по прочитанному, а не увиденному. Но ведь если так буквально подходить, то каждый географ должен объехать мир, каждый учитель иностранного языка пожить там, где на этом языке говорит каждый первый…

В конце восьмидесятых и начале девяностых часто ловила на лицах учеников иронические улыбки, а несколько раз самые наглые спрашивали с издевочкой: «Зинаида Пална, а вы откуда знаете? А вы видели?»

Сначала она терялась, потом нашла ответ: «Вы сейчас это от меня узнайте, а потом проверите и нам расскажете. Договорились?»

Многие из ее учеников побывали и в Риме, и в Париже, в США, в Китае, некоторые и до Африки с Южной Америкой добрались, но мало кто из них возвращался сюда, в Синие Горки. Новых специалистов стало приезжать меньше и меньше, так что строительство прекратилось, а потом начался и так называемый отток населения.

Машиностроительный завод с выпуска ракетных двигателей под конец восьмидесятых перешел на производство совсем другого: поршней, автомобильных коробок передач, электродов. А химкомбинат постепенно превратился в нефтебазу.

В конце девяностых завод и вовсе закрыли. Его охраняли, но так, вполглаза. Говорят, тащили оттуда приборы, металл, по стенам испытательного стенда лазали альпинисты, по подземным бункерам разные сталкеры…

Да, Зинаида Петровна не любит вспоминать, мучительно это, но вот сочатся и сочатся воспоминания. Против воли прокручивается ее длинная жизнь. И пусть не так уж много в ней было событий – вспомнить есть что. Больно только, больно. Даже от хороших воспоминаний больно теперь.

Если рисовать график ее жизни, то высшей точкой будет тот вечер на холме. Грохот и разноцветное зарево, ликование. Тогда у них с мужем почти ничего не было, но было главное – ожидание лучшего. И оно вроде бы оправдалось: сначала двухкомнатная квартира, потом трехкомнатная, дети, устроенный быт, дачный участок плюс участок под сад, мотоцикл «Иж» с коляской, а после, правда, незадолго до смерти мужа, «Жигули» шестой модели. Но на графике линия после того вечера на холме все равно как бы съезжала вниз, лишь вздрагивая этими событиями.

Ее возмущало мелькавшее на телевидении, слышимое на улице выраженьице: «Что-то пошло не так». Ведь придумал же острослов какой-то, явно с иронией сказал, а теперь повторяют вполне серьезно. Она морщилась, и всегда хотелось сказать:

«А что пошло? Вы подумайте, объясните». Но вот в ее жизни и вообще, кажется, в жизни страны однажды взяло и пошло что-то не так.

Можно было объяснить это тем, что их поколение стало старше, поблекла романтика, исчезла та самая энергия. Или на другое стала тратиться. Но и следующие поколения были какими-то… Не созидающими, что ли.

У старших принято поругивать молодежь; Зинаида Петровна читала, что в одном из древнейших письменных документов, найденных то ли в Месопотамии, то ли в Египте, было о том, какая легкомысленная и испорченная молодежь, и с такой молодежью скоро придут последние времена, поэтому относилась и к своей критике молодежи со скидкой на это свойство возраста. И в то же время с тревогой и болью наблюдала за теми, кто здесь, на земле, остается, кто будет жить двадцать, тридцать, пятьдесят лет после нее…

В последние времена она не верила, даже ядерная война ее не пугала. Не может такого быть, чтобы человечество все погибло. Останется, расплодится, победит заражение территорий, приспособится… Может, тогда и появится у него, этого самого человечества, новая большая цель. А сейчас вон сонные все, растерянные, снулые. Нет цели. Нет смысла жизни.

А у нее были? Да, и смысл был, и цель. Дать знания, заразить потребностью открывать новое. Она на уроках часто читала фрагменты из книг Тян-Шанского, Миклухо-Маклая, Обручева, Потанина. И дети, и взрослые вечерники слушали ее внимательно и увлеченно… Зинаида Петровна заходила в библиотеку, интересовалась, какие книги берут. Те, что она читала, были почти всегда на руках.

Стоит надеяться, что для кого-то из сотен ее учеников те уроки не прошли даром. Пусть хотя бы в их воображении мир расширился, не стал черной пустыней за рамками увиденного их собственными глазами. Знать, что есть далеко-далеко Копенгаген или Фарерские острова, Новая Гвинея, то самое Рио-де-Жанейро из романа «Золотой теленок», и там живут люди, по большому счету, мало чем от нас отличимые, уже немало. Главное, чтоб не эта черная пустыня незнания. Невежества.

Но постепенно, сама чувствовала, она учила со все меньшим вдохновением. И мир, такой в шестьдесят втором, когда смотрела на разноцветное зарево, маленький и понятный по сравнению с космосом, становился сложнее, больше. И жизнь усложнялась, убыстрялась, как-то пошатывалась, как школьный глобус на плохо закрепленном стержне.

Застряло в памяти такое… Они с мужем ходили почти на каждый новый фильм в их Дом культуры. Пошли и на этот… Название простое, бледное, не запомнилось. Там Шукшин играет морского капитана, фронтовика с сединой в волосах, который теперь в порту работает. У этого капитана есть сын-подросток, а мать… Сыну говорят, что она задерживается в командировке, но он узнаёт: мать сбежала с каким-то мужчиной. Он ругается с отцом, говорит ему: «Слабак ты, батя», – и едет к матери. Оказывается, она работает на строительстве ГЭС. Братской или Красноярской – сцена встречи с матерью происходит прямо под стеной плотины. Мать рада, она бежит отпрашиваться со смены, встречает, видимо, того, с кем уехала на стройку, они мимолетно обнимаются. Сын видит это и уезжает обратно. По дороге с почты звонит отцу: «Отец, ты был прав». Дескать, не нужна нам такая жена и мать.

Сложная история. И как в ней разобраться? Ведь можно трактовать так: живет семья, кажется, в Ленинграде. А может, в Новороссийске, Одессе, Севастополе. Немаленьком городе с морским портом. И вот женщине, еще молодой, сильной, становится в нем тесно, душно. Наверняка она обсуждала с мужем возможность переехать, отправиться на новое место, созидать. Он против. И она уезжает с тем, кто разделяет ее порыв. Строит ГЭС. И становится предательницей для мужа и сына…

Сложных фильмов появлялось все больше. Фильм «Ты и я» запомнился. Очень странный фильм «Долгая счастливая жизнь», фильм «Странная женщина»… И книги тоже становились сложнее и сложнее. Вернее, сюжеты.

Говорят, что сложность – это хорошо. Заставляет думать. А с другой стороны, сложность разъедает, лишает опоры. Должна быть опора. Такое вот слово часто теперь повторяют – скрепа. Да, именно – скрепа.

В семидесятые стали исчезать книги некоторых известных писателей. Гладилина, Виктора Некрасова, Владимира Максимова, автора романтических повестей, потом замолчали о Василии Аксенове. И автор слов той песни, какую пели тогда на холме, оказался плохим человеком – написал глумливую книгу о красноармейце и сбежал на Запад.

Уже, кажется, в перестройку появился слух, что Валентина Леонтьева, ведущая любимой передачи Зинаиды Петровны «От всей души», – американская шпионка. Какая шпионка, когда уже разоружение, Горбачев с Рейганом чуть ли не дружат?! Но Леонтьева пропала из телевизора. Ни «От всей души», ни в «Гостях у сказки», «Спокойной ночи, малыши»… Через несколько месяцев появилась, но какая-то поблекшая, словно обожженная. «Ну, простили, – отмахивались люди, если речь о ней заходила. – Теперь принято всех прощать».

Вот так расшатывалось, разбалтывалось. Свои становились чужими, друзья – врагами. Или друзей объявляли врагами, или друзья объявляли врагами недавних друзей… Вчерашние ценности превращались в мусор, самоотверженный труд оказывался бесполезным.

В начале девяностых и их Синие Горки сделались лишними и бесполезными. Со всем населением. Дескать, продукция вашего завода теперь не нужна, да и вообще изначально была убыточной, топливо вашего комбината устаревшее, страшно токсичное, предельно опасное. Оттого и смертность среди тех, кто на комбинате работал, такая высокая. (А работники действительно стали уходить один за другим – доживали до пятидесяти пяти – шестидесяти, худели, превращаясь чуть не в скелеты.) Все десятилетия работы предприятий была угроза мощного взрыва – недаром поселок построили на пересеченной местности, под этими самыми горками, чтоб не стерла его ударная волна… В общем, и предприятия, и сам поселок – одна из ошибок советской системы. Уезжайте, переселяйтесь, ищите другую работу…

Недалеко от Синих Горок есть старинная деревня Даниловка. От поселка ее отделяли километра три пустой земли, которую отдали под участки синегорцам.

Зинаида Петровна бывала и в самой деревне, а часто смотрела на нее со своего участка – Даниловка находилась немного ниже, была хорошо видна. И всегда такой тоской от нее веяло… Старые дома, кривые заборы, этот неприбранный, неопрятный деревенский быт, разбитые тракторами улицы, по которым легковушки не едут, а ползут, переваливаясь и хромая…

И вот в Синих Горках начался не то чтобы голод, но нечто его предвещавшее – магазины почти опустели. Старая система снабжения погибла, новой еще не было. Везти продукты из города государству стало невыгодно, а коммерсанты до их поселка пока не добрались.

Те, кто помоложе и с машинами, сами ездили в город, снабжали и знакомых, если те просили, но это было дорого – бензин тогда тоже оказался в дефиците, продавали его не на заправках, а с цистерн на трассе втридорога, на автобусах же… Перестали ходить вместительные «ЛиАЗы», вместо них пустили коммерческие «Рафики» по бешеным ценам; «Рафики» эти то и дело ломались.

И некоторые синегорцы пошли в Даниловку. Пошла и мать Зинаиды Петровны… Машины у них тогда еще не было, а мотоцикл на ладан дышал; раз, другой попросили соседей, ездивших в город, купить продуктов, потом увидели на их лицах неудовольствие, перестали… В общем, мать взяла и пошла в Даниловку.

Принесла две куриные тушки, желтоватые, опаленные, сетку яиц, свежей картошки, соленых помидоров… Через неделю отправилась уже Зинаида Петровна. Но стучаться в калитки, спрашивать, продает ли кто мясо, овощи, как советовала мать, не решилась. Было стыдно. И жутко. Вспомнились пушкинские строчки – «Смотри, какой здесь вид: избушек ряд убогий…» Померещился даже человек с гробиком под мышкой.

Помесила грязь на пустынных деревенских улицах и вернулась домой.

После этого насела на мужа: сколько лет собираемся машину купить, теперь никаких очередей, свободно продают хоть наши, хоть иномарки, а деньги с каждым днем дешевеют… В ближайшие выходные – муж еще работал, его должность, связанную с обеспечением комплекса и поселка водой, сокращать не собирались – поехали в город, за один день выбрали и оформили «Жигули» с небольшим пробегом.

Пришлось нанять человека, чтоб перегнал машину в поселок – у мужа были права на категорию А – управление мотоциклом. И Зинаида Петровна ворчала: «Сколько лет собирался переучиться. Ну вот что теперь делать?..» – «Переучу-усь», – вздыхал муж.

Тогда он уже менялся. Не то чтобы становился равнодушным, но на работу уходил как на повинность, садом и огородным участком интересовался меньше и меньше, зато часто сидел один, листая книги из их домашней библиотеки. Книг было несколько сотен, в том числе и многотомные собрания сочинений, приобретенные по подписке, но читать всё не получалось, было недосуг, и вот муж, кажется, начинал увлекаться чтением. И это Зинаиду Петровну тревожило.

Хотя, пыталась себя успокаивать, что ж, дети выросли и разъехались, на комбинате дела неважные, да и возраст уже… Не молодость, в общем.

Потом перемены стали заметней. Муж предлагал переехать к нему на малую родину, под Ворошиловград, у которого к тому времени сменилось название на прежнее. Зинаида Петровна с матерью были против категорически: «Во-первых, это другая страна теперь, а во-вторых, кто нас там ждет, кому мы там нужны?» Мужа увезли оттуда в начале войны в один райгородок соседней области, где он и прожил до поступления в университет в их городе. На родине за все время побывал два раза – один раз студентом, второй – с молодой женой. Какие-то дальние родственники, с которыми хорошо за столом посидеть, но которые вряд ли обрадуются, если к ним заявятся насовсем… И теперь Зинаида Петровна была рада, что не согласилась. Теперь там снова война…

Муж пристрастился к алкоголю. Не то чтобы напивался, но пил часто, шумно. На берегу с давних пор были вкопанные в землю деревянный стол и лавки, и вот там он и его приятели стали проводить время. Еще и грибок железный смастерили, чтоб от дождя прятаться.

В выходные сидели, а то и после работы. И муж пел. Никогда раньше она от него не слышала песен, а тут – прорвало. И песни какие-то… не из их краев.

…Ой, да офицер-майор,
Отпусти домой,
Ой, да отпусти домой
До матки до родной!..

Пошли скандалы, взбухали обиды. Какая-нибудь мелочь из далекого прошлого вдруг становилась важной, начинала болеть, и они упрекали, корили, а то и попросту оскорбляли друг друга. Мать пыталась мирить их, но сама быстро заражалась их раздражением, ругалась и с зятем, и с дочерью.

Новые права муж получил, но ездить на машине желания не выказывал. Стояла под дождями, снегом, палящим солнцем рядом с соседскими гаражами. Чтоб купить или строить гараж, Зинаида Петровна и не заикалась. Тем более увидела однажды – как глаза открылись, – муж-то тает.

Первой мыслью было: допился. Заставила пойти на обследование, оказалось – лейкемия. Какая-то уже последняя стадия. И через полтора года его не стало. Следом ушла и мама. И осталась Зинаида Петровна одна в трехкомнатной своей квартире, с садом и огородом, «Жигулями» под окнами. В гибнущих постепенно Синих Горках.

Сын и дочь звали ее к себе, впрочем, не очень настойчиво. Да она бы в любом случае не поехала. Здесь прошла ее жизнь, и себя в другом месте она уже не представляла.

Дети в первое время приезжали часто. Гостили, иногда с внучками. Машину и сад продали, деньги поделили. Постепенно наезды стали реже, да оно и понятно – дочь совсем далеко, у сына работа, внучки учились сначала в школе, потом в вузах, а теперь уже и работают, взрослые… А у Зинаиды Петровны тянется и тянется один и тот же день… Да, она помнит, был такой фильм – «День сурка», его часто показывали по телевизору; но ее повторяемость событий не пугает, наоборот, пугают мысли о неожиданных переменах, о том, что может выбить ее из той самой колеи. Выбьет, и полетит она в тартарары.

Запросто полетит – она чувствовала: и физическое, и, как говорится, моральное здоровье у нее на пределе.

Держала себя, не позволяла скиснуть. Часто гуляла, бывало, и по вечерам. Вечера, особенно летние, ей очень здесь нравились. Живительная свежесть с реки, запах трав и цветов, тишина. Правда, тишина бывала совсем уж полной, мертвой какой-то. И очень мало окон горело в домах…

Несколько лет назад произошел страшный случай. Для поселка в неполные теперь пять тысяч жителей это была трагедия.

Местная девушка пропала. Алина. Окончила школу, поступала куда-то в городе, не поступила, жила здесь, говорят, как в клетке. Никто ее не держал, но и возможности устроиться в другом месте не было. Или она эти возможности не замечала. Может быть, и боялась… Бывает так: хочешь изменить свою жизнь, но боишься. И маешься. Вот она и маялась. И однажды, поздняя осень была – Зинаида Петровна запомнила, что как раз лед на Иртыше вставал, – пропала.

Сначала думали – уехала. Но мать и отчим говорили: никуда не собиралась, денег у нее нет. Сидела дома, иногда в Дом культуры ходила, к подружкам.

Сутки нет, неделю, две… Отчима стали подозревать, хореографа местного, который танцевальную студию вел. С этим хореографом Алину видели накануне или даже в день пропажи. Допрашивали их, но вроде бы не арестовывали. Да и так – подозреваемым – приятного мало быть, видеть на себе косые взгляды. Отчим из выпивающих, про хореографа поговаривать стали, что и к Алине он знаки внимания проявлял, и к другим девушкам… Кажется, под подписками о невыезде были…

Искали девушку – прочесывали берег, дачки, подвалы. Весной рыбаки нашли далеко ниже по течению. В зимней куртке записка оказалась, сумели прочитать, что надоело ей все, никакого будущего не видит… Хореограф тут же переехал.

Зинаиде Петровне в силу возраста вроде как ничего не нужно, кроме тишины и покоя, но на нее порой такая тоска находит, что ей кажется, она понимает эту глупенькую Алину…

Года два назад вдруг начались в Синих Горках перемены. Не те, каких боялась Зинаида Петровна, а какие давно уже устала ждать, перестала верить. Поселок заметно наполнялся людьми. Не пенсионерами, которым иногда здесь покупали квартиры, чтоб доживали на свежем воздухе среди подобных, а молодыми, деятельными, активными.

Стало известно, что нефтебазу начинают снова переделывать в химкомбинат, изучают состояние завода и планируют восстановление…

Она смотрела телевизор, разговаривала со знакомыми – знала о происходящем в мире. Видела, страна проснулась, зашевелилась, заработала, начала показывать силу. Но в то, что это шевеление и работа доберутся до их Синих Горок, что обретут они вторую жизнь, и представить не могла. Слава богу, ошиблась.

Прошлой осенью расконсервировали больницу. Ту самую, которой сначала удивлялись – зачем такая большая? – потом гордились, а последние лет пятнадцать оплакивали, наблюдая, как она ветшает, буквально осыпается.

А этим летом, в июле, Зинаида Петровна решилась и дошла до своего дачного участка, на котором из построек был туалет и сарайчик для инструментов, собрала немного вишни с нижних кустов. Не пропадать ведь ягоде – в морозильнике заморозит… Глянула в сторону Даниловки и охнула: там желтели свежие срубы домов, зеленели новые крыши. Деревня тоже словно бы обрела вторую – или какую там за время с ее основания? – жизнь.

В августе приехала старшая внучка. Ей за тридцать, но мужа и детей нет. Не хочет. Много лет работала журналистом, а недавно переучилась на дизайнера.

Об этом и заговорили после приветствий, за чаем.

– Нет теперь журналистики, баб, – сказала внучка.

– Ну как же… – Зинаида Петровна сделала вид, что удивилась (отчасти она разделяла это утверждение, но работа дизайнера казалась ей какой-то нестоящей, игрушечной, что ли). – Как нет? И новости вон сплошные, репортажи о проблемах, – кивнула на телевизор, – и газеты выходят, в интернете тоже… – Интернетом она почти не пользовалась: не то чтобы не умела – боялась пропасть в нем, как в омуте. – Пишут, говорят, спорят…

– О разрешенном, баб, о разрешенном. Каждую мелочь надо согласовывать, перепроверять сто раз. Кого можно упоминать, кого нет…

– Разве это совсем уж плохо – перепроверять? Сколько лилось клеветы всякой, ничему верить было нельзя.

Внучка поморщилась:

– Да и сейчас ничему не надо верить.

Зинаида Петровна чуть не сказала: «Ну а как жить тогда, ничему не веря?» Остановила себя – не надо спорить, – спросила о другом, постаравшись сделать голос мягче, доверительней:

– Молодого человека-то не встретила?

– О-о, – снова поморщилась внучка – прямо как подросток морщилась, кривилась. – Много их встречается, только без толку.

– С таким настроем и замуж не выйдешь, и детей не появится.

– Может, оно и к лучшему…

Так ее ждала, так радовалась приезду, а теперь хотелось одной оказаться. Спокойней одной.

– Такое время, баб, – стала объяснять внучка тоже помягчевшим тоном, – не до свадеб, не до детей. Все вон горит, взрывается, ужас сплошной.

– И что теперь? Еще хуже было, и ведь ручки не складывали…

– На моем веку хуже не было.

Помолчали, без аппетита отпивая чай из чашек… Да, тягостный у них получался разговор, но в то же время в голове Зинаиды Петровны словно бы зашевелились давно заржавевшие шестеренки. И она задала новый вопрос, с подвохом:

– А на новой работе как?

Внучка мгновенно воодушевилась:

– Там все отлично! Дома строят, квартиры ремонтируют. Так что я, баб, нарасхват.

– Ну вот видишь, люди помирать не собираются. Еще, поди, и детские спальни просят придумать…

– Так, ладно. – Внучка поднялась. – Устала с дороги. Я пойду полежу, можно?

– Да-да, там белье свежее. Отдохни.

На другой день гуляли по центру. Острых тем старались не касаться. Зинаида Петровна ненавязчиво обращала внимание, что вот школу отремонтировали, заводоуправление реставрируют, больницу открыли. А все эти годы приходилось или скорую вызывать, которая ехала в лучшем случае час, а так – часа три, или к ним сюда приезжала бригада врачей раз в месяц – измеряли давление, выслушивали жалобы, слушали легкие, сердце…

Внучка и радовалась, и тут же морщилась. Накачали ее где-то там негативом, утонула, видимо, в интернетовском омуте.

– О! – вскрикнула совсем как в детстве, – черемуха!

И подбежала к дереву, стала срывать красные ягодки, бросать в рот.

– Красная вкусней черной! Сто лет не ела…

Да, кто-то еще тогда, во время строительства поселка, высадил целую аллею красной черемухи, которой в этих краях до того и не видывали. И вот до сих пор большинство деревьев живы, правда, подсыхают. Но за ними следят – сухие ветки спиливают, стволы понизу белят…

– Давай завтра до участка сходим, – предложила Зинаида Петровна. – Кизил надо собрать. – Она очень гордилась кизилом, который когда-то, саженцем, не просто выжил в их суровые зимы, но и превратился в огромное дерево. – Компота наварим. Может, и вишня еще осталась. Месяц назад хорошая была…

– Конечно, баб! – внучка совсем развеселилась, тянулась руками к ягоде, громко выплевывала косточки.

– Заодно посмотришь, какой деревня стала, Даниловка.

– А какой она стала?

– Будто новая. Дома перестраивают, крыши этим, металлочерепицей или чем там, кроют…

Внучка стала серьезной:

– Сейчас повсюду так. Деньги у людей появились. Но лучше, чтоб не появлялись… Это, баб, кровавые деньги.

Зинаиду Петровну как холодной водой обдало.

– С чего это?

– И завод с комбинатом тоже… Не для полетов на Марс там моторы будут делать, как вы мечтали и меня приучили… Для ракет, которые на людей полетят.

Зинаида Петровна смолчала. Вернулись домой; она сослалась на то, что плохо себя чувствует, ушла в спальню. Лежала, думала… Может, всё так, всё так. Внучке лучше знать. Хотя откуда? Наслушалась, начиталась… А телевизор она – сколько раз с гордостью говорила – не смотрит. Вот и черпает из того омута… «На людей»… На тех людей и ракет не жалко. И не люди они, такое творить…

Гнала, гнала, гнала от себя сомнения. Начнешь сомневаться – и разрушится эта вторая жизнь. Рассыплешься, превратишься в пыль, труху. И первая жизнь станет напрасной, ошибочной. Поэтому – нельзя, нельзя ей в восемьдесят семь лет сомневаться.

Поднялась. Постояла и села. Посидела, решаясь. Посмотрела на часы. Встала и пошла в зал.

Внучка сидела на диване и пристально смотрела в телефон.

– Знаешь, – заговорила Зинаида Петровна; внучка вздрогнула и перевела взгляд на нее. – Ты, наверное, поезжай. Все хорошо у меня. Поезжай. Автобус будет через сорок минут. Успеешь.

Вернулась к себе, закрыла дверь. И накинула крючок на петлю.

2025

Время

Первый раз я держал путь на малую родину не на свои деньги. За двадцать лет, с тех пор как обрел какую-никакую известность, побывал в большей части областей, республик и краев, в полутора десятках стран на книжных фестивалях, встречах в библиотеках, литературных семинарах. А на малую родину не приглашали, не везли.

Ну, у меня специфическая малая родина, Тува, которую все чаще даже русские называют Тыва. Когда-то автономная республика, а теперь просто республика. С большой буквы «Р».

Было время, отправляешь в Туву бандероль (одноклассникам новую книжку), и тебе говорят из окошечка: «А вы почему сюда пришли? Вам за угол, где зарубежная корреспонденция». И стоило труда убедить, что Тува – часть России.

Потом перестали отправлять за углы – о Туве узнали. Министр МЧС (потом министр обороны) родом оттуда, в Туве президент очень большую щуку поймал, тревел-блогеры полюбили о ней рассказывать: экстрим во всех отношениях…

Литературных фестивалей в Туве не проводилось, библиотеки не приглашали. Не только меня не приглашали (я уж думал, что обидел местных жителей – много разного нелицеприятного о них написал), но и других. Никого не приглашали. Бедная республика, дотационная, да и закрытая, чужих – из-за Саян – там не очень-то привечают.

Я, конечно, ездил. На автобусе, на такси, место в котором ненамного дороже билета на автобус, со знакомыми. Тянула малая родина даже после того, как там не осталось друзей, почти не осталось одноклассников, родни. Но день, два, три там даже в одиночестве придавали сил. Что ж, на то она и родина, чтоб питать. Даже через тоску наполнять силами.

Ну а тут вдруг: приезжайте. Фестиваль «Читай, Тува». На один день, но как уж получилось, что удалось…

Я жил тогда в Екатеринбурге; тут же предложил организаторам маршрут: из Еката в Новосибирск, там пересадка, и из Новосибирска в Кызыл – столицу моей малой родины и мой родной город.

Организаторы ответили: из Новосибирска в Кызыл самолеты летают не каждый день, ваш день с рейсом не совпадает. Придется лететь через Москву. Да и из Москвы в Кызыл летают не всегда, периодами. Сейчас ранняя осень, спрос есть, так что сообщение имеется.

Отпросился у жены. Отпустила. Сказала, что малая родина – святое, как-нибудь три дня выдержит одна с годовалой дочкой.

Ну да, фестиваль был однодневный, но на обратном пути я решил побывать в деревне на юге Красноярского края, в том доме, где после переезда из Тувы жили мои родители. Нужно было забрать хотя бы некоторые, дорогие памяти вещи.

Родители умерли, дом стоял без призора.

Я взял с собой огромный чемодан, хотя обычно путешествую с сумкой для ноутбука или рюкзаком. Приехал в аэропорт, и тут, еще даже не вошел внутрь, теленькнула эсэмэска: ваш рейс задерживается на полчаса.

Обычно самолеты в Москву отправлялись вовремя – люди из Еката летают туда в основном на работу. Купить билет на ночные рейсы в столицу с воскресенья на понедельник и с пятницы на субботу обратно – дело вообще почти безнадежное.

Для некоторых екатеринбуржцев самолет так и вовсе как электричка в Москву для жителей, например, Дмитрова или Коломны. Так что у них все рассчитано иногда поминутно, и вот – задержка.

Редкая, надо отдать должное; еще года полтора назад разнообразные специалисты говорили, что с гражданской авиацией в России скоро станет совсем плохо – самолеты, дескать, почти все иностранные, на запчасти и на покупку новых наложены санкции. Вот-вот небо для граждан РФ станет недоступным. Но – летаем. И в основном по расписанию.

Для меня полчаса – пустяк. Зазор между прилетом в «Домодедово» и вылетом в Кызыл больше трех часов. Что ж, меньше буду торчать в этом «Домодедово», где до сих пор не открыли курилки. Во «Внуково» есть, в «Шереметьево» тоже, а домодедовские кобенятся. (Справедливости ради надо уточнить: во время действия рассказа кобенились, вскоре сдались.)

Очень медленно выкурил сигарету, вошел в «Кольцово», зарегистрировался, сдал практически пустой (пакет со сменой белья) чемодан, вес которого вызвал у девушки за стойкой молчаливое, но выразительное удивление. И, кажется, подозрение.

– В Сибирь еду – обратно он будет под завязку, – объяснил я, чтоб снять это подозрение.

Эх, могла бы ты, девушка, сказать: а билет у вас только до Москвы, тогда бы у меня в голове щелкнуло… Но она не сказала, нацепила на ручку чемодана клейкую бумажку, и чемодан уехал в недра технической зоны.

Я же получил посадочный, поднялся на эскалаторе на второй этаж. Прошел досмотр, в очередной раз (наверняка не в последний) подосадовав, что не вынул дома ремень из джинсов. Ничего этот ремень не держит, хожу спокойно без него, но джинсы ведь без ремня не смотрятся, а в аэропортах приходится этот ремень торопливо (хотя никто обычно не торопит) вытягивать, роняя на пол то, что в армии называют тренчик.

И именно в этот момент вспоминается сцена из фильма с Джорджем Клуни, где он так профессионально проходит все эти досмотры…

Ладно, в общем, и я тоже довольно профессионально прошел, оказался в так называемой стерильной зоне. И сразу почувствовал, как устал. От чего, казалось бы… Но вот так – усталость. Раньше были радость, предвкушение нового, нетерпеливое ожидание полета. Ведь это чудо – здоровенная металлическая штуковина, набитая людьми и багажом, разбегается и взлетает. Наверняка многие, даже привыкшие летать, не понимают, как это возможно. Можно сколько угодно говорить заученное про турбины, особую форму крыльев, но вот так – сердцем, что ли, – мало кто понимает. Лично я не понимаю и воспринимаю как чудо.

Но – налетался я. Налетался за последние годы. «Зажрался» – скажет кто-нибудь. Наверно. И тем не менее жрать, то есть лететь, – надо. Малая родина все-таки. Впервые пригласили…

Купил бутылку воды в автомате, нашел свободное место возле курилки. Уселся. Да, полчаса это терпимо. Тем более что вот можно покурить в любой момент. Курилка здесь существовала все годы запрета. Жестяная будка с дверью на колесиках, с гофрой вентиляции в потолке. Она была вся обклеена перечеркнутыми красным сигаретами: дескать, нельзя категорически. Но пепельницы внутри присутствовали, вытяжка работала. Люди входили и курили.

Хорошо. Отсутствие курилок в этих самых стерильных зонах нервирует, и курить хочется особенно сильно. Вот и курят в туалетах, курильщиков ловит полиция, орут на них уборщицы…

Достал тетрадь с начатой повестью, глянул, что там написал накануне. Попробовал писать дальше. Не писалось. Убрал тетрадь, вынул ноутбук. Стал читать книгу, которую читал время от времени последние недели. Не по работе, а для души. Не читалось.

Тело ломило, словно я физически переработал. В сон клонило. Задремать мешали объявления: туда-то начинается посадка, тех-то срочно приглашают к такому-то выходу, прибыл оттуда-то самолет…

Пошел в курилку. Людей почти что битком. Один раз затянулся и понял: курить совсем не хочется. Ну и не приспособлена эта будка для смакования. Над головой гудит вытяжка, но мало что вытягивает, душно, едко, глаза щиплет… Люди скорее всасывают в себя никотин, смолы и прочее, с отвращением давят окурки на бортике пепельницы-дыры и выскакивают.

Ну и я тоже вскоре выскочил. Снова сел, достал смартфон. Дисплей ожил от моего взгляда, приглашая погрузиться в чтение новостей, постов, блогов, просмотр роликов и фильмов. Можно набрать «Монтескьё» и погрузиться в его «Персидские письма», можно – «Диалоги» Платона попробовать осилить. При помощи смартфона очень многое можно… Нет, не хочу, не могу.

Впрочем, писать хочу, но опять же – не могу. Как-то там в дневнике у Толстого: «Писать не могу, а хочется». Ну вот и у меня типа того. И давно уже, почти год.

В первые недели после двадцать четвертого февраля состояние было, конечно, жуткое. И недоумение, и страх, и стыд, и сомнение в том, что не сошел с ума, что это происходит на самом деле. Но и… В голове постоянно колотилось: сколько сюжетов! сколько сюжетов! Я копировал разные статьи, посты из интернета, записывал детали событий, сводок из так называемых линий соприкосновения, цифры, даты, имена людей, которые вполне могут стать персонажами будущих рассказов, а то и большого романа.

Хм, так Михаил Шолохов, в общем-то, собирал материал для своего «Тихого Дона» – юнцом еще запоминал, фиксировал. Да, он был очевидцем боев, отступлений и наступлений, расправ, налетов, а позже и участником того, что отразилось в последних частях книги.

С другой стороны, необязательно делать местом действия большого романа о переломных событиях истории именно ту территорию, где они происходят. Герой может жить в относительно безопасном Екатеринбурге, например, и переживать (во всех значениях этого слова) не меньше тех, кто живет там, где стреляют…

Так я считал, так готовился к настоящей работе. Но шли месяцы, и сюжеты не превращались в рассказы, большой роман оставался даже не целью, а очень размытой абстракцией. Я успокаивал себя тем, что по горячим следам о таких вещах писать не стоит. Да и следов еще нет – исторические события еще только начинаются, перелом наметился, он неизбежен, но еще не случился. Нужно продолжать собирать материалы, копить впечатления, наблюдать. Время писать еще не пришло.

Правда, над одной повестью я кое-как работал. Начал ее больше года назад – через четыре с небольшим месяца после двадцать четвертого.

Вернее, я набросал ее за один день – действие повести происходит на протяжении 29 июня 2022 года, – а теперь, что называется, расписывал.

Дело двигалось медленно, без охоты, без того, что называют вдохновением. И мешал навязчивый вопрос: кому это надо?

Вот ведь, примерно с четырнадцати до пятидесяти одного года я писал и писал и никогда не задавался им – мнé надо было, мнé это было интересно и важно, а теперь вот задался, и не мог от вопроса избавиться.

Но что действительно на фоне происходящего моя история: герой повести, мой ровесник, приезжает в деревню, где жили и умерли его родители. Пытается придать участку обитаемый вид – рвет траву во дворе и огороде, подновляет забор и при этом вспоминает, вспоминает. У человека ведь под черепом постоянно что-нибудь варится, чаще всего – воспоминания…

Меня часто ругали (теперь не ругают – то ли привыкли, то ли не читают) за мелкотемье, бытовизм. Хотя я пытаюсь насыщать этот самый бытовизм мыслями, пресловутой рефлексией, какими-никакими, но конфликтами. Здесь, в этой повести, тоже пытаюсь. Правда, не очень-то выходит. Перед глазами фильм «Баллада о солдате», и фильм и повесть «Двадцать дней без войны», книги «Время жить и время умирать», «Живи и помни»…

Все это написано, снято через годы и десятилетия после… А что писали тогда, во второй половине сорок первого, в сорок втором, сорок третьем? Не все ведь типа «Они сражались за Родину» (кстати, в первых публикациях «родину» было с маленькой буквы) и «Василия Теркина»… А, да, Зощенко «Перед восходом солнца» написал и вскоре получил отзыв: вывернул наизнанку свою низкую душонку.

Пришло время крупнотемья, и как быть тем, кто всю жизнь поднимал мелкие темы… Да и где те, кто поднимал крупные?.. Есть один писатель – немного моложе меня; мы с ним одно время дружили – так он сразу пришел с романом о войне, о чеченской. Почти двадцать лет назад. Сначала роман восприняли как антивоенный, а позже, теперь… Время показало, что человек по-настоящему сильно чувствует жизнь на войне, или вблизи войны, или в тех ситуациях, когда жизнь его может вот-вот оборваться.

Этот писатель, отменно талантливый (иначе я бы вряд ли о нем сейчас вспоминал), все последние годы утверждал в своей прозе, в статьях, постах: надо воевать. И вот его словно услышали, началось, и он вскоре отправился туда. Кажется, реально воюет.

Наверное, его примеру последуют. Да уже следуют единицы, большинство же литераторов возят помощь, собирают деньги на экипировку, читают стихи солдатам, подбадривают, поднимают моральный дух. Скоро, наверное, и книги пойдут. О войне. Крупная тема…

Да, человека три-четыре из литераторов ушли добровольцами. Один из них, большой, пузатый, несуразный, автор лирических стихотворений и рассказов, тут же пропал без вести. Осталось двое, кажется, сыновей-подростков…

Посадка. Щелканье ремнями безопасности. Инструктаж бортпроводницы. И под этот инструктаж я – давно заметил, что он стал для меня как колыбельная, – засыпаю.

И так хорошо спалось почти два часа – с трудом вытянул себя в реальность лишь после объявления: «Двери в положение дизарм».

Высадка производилась не в автобус, а по теле-трапу, и это порадовало. Спокойно прошел по нему, вышел в зону прилета, а оттуда – где встречают прилетевших. Не обращая внимания на призывы: «Такси берем. Такси, ребята, такси», – оказался на улице.

Тепло, по московскому обыкновению что-то накрапывает с неба, сумерки, приятная суета. Подъезжают машины, забирают людей; из здания аэропорта вращающаяся дверь выталкивает и выталкивает людей, кто-то с цветами, большинство катят чемоданы, и звук постукивающих по плитке колесиков мне очень приятен – романтический звук.

Я стою возле большой урны с решетчатым верхом. Сейчас докурю, и вернусь в аэропорт, и через два с половиной часа полечу дальше, в Кызыл. Многие про него слышали – Тува вообще в последние годы на слуху, несколько документальных фильмов-тревелогов выпустили, – но были-то единицы. А я – почти каждый год. Но, кажется, первый раз вот так: из Москвы на самолете…

Прошел досмотр, остановился перед табло с расписанием вылетов, нашел Кызыл. И завис в растерянности: рейс задержали до четырех ночи. Это значит – пытался подсчитать – мне торчать здесь больше восьми часов и на свое мероприятие на фестивале я опоздаю.

Да, растерялся, но не разозлился – теперь казалось, что изначально знал: поездка не будет простой.

Отыскал стойку, где должна быть регистрация, – обычно и на те рейсы, что задерживают, регистрируют в положенное изначально время. На сей раз стойка была темна и безжизненна.

Написал эсэмэс организаторам «Читай, Тува» – так и так. Те ответили: о-хо-хо, встречу перенесем, прилетайте, ждем…

Я стал бродить по аэропорту. Перекусил в «Бургер Кинге». Кстати, здесь повезло – кассир спросила: «За “Спасибо” рассчитаетесь?» Я, конечно, согласился и заплатил за шесть крылышек, картошку фри, бутылку воды без газа всего один рубль. Это очень приятно – что-либо купить в аэропорту за один рубль.

После еды снова захотелось курить. Пошел на улицу… Вот так и будет до двух часов, пока не зарегистрируюсь, не окажусь в зоне вылета, а потом в кресле самолета; вот так и буду – туда-сюда, туда-сюда. Покурю, поброжу, покурю, поброжу…

Так уже было лет семь назад, когда прилетел в это же «Домодедово» из Братиславы и нужно было через семь часов лететь в Новосибирск. В Москве у меня тогда была семья, но глупо показалось ехать домой, чтоб только поздороваться. И я мучился здесь.

Сиденья свободные были, но сидеть долго на них не получалось – неудобно. Сидушки твердые, спинки короткие. Доставал телефон, открывал новости, соцсети. Не читалось. Снова наваливалась усталость. И спать тянуло. Пакостное состояние. Напоминает наряд часового – таскаешься четыре часа по территории заставы; можешь и посидеть, можешь даже рискнуть подремать, но не сидится, не дремлется. То и дело смотришь на часы, и время даже не тянется, а попросту стоит.

Тогда мне было девятнадцать лет, а теперь… И в голове давило (недавно у меня обнаружилось повышенное давление), во рту – кисло и горько.

Нашел в кармашке рюкзака «Орбит», пожевал, вскоре надоело, челюсти тоже давали знать, что устали. Увидел урну, бросил в нее то, что в детстве мы называли жовкой. Кажется, еще до появления у нас жевательной резинки. Тогда жевали серу – на базаре ее продавали, да и моя бабушка сама делала…

Многое из того, что было лет сорок назад, ну тридцать пять, представляется совсем недавним. Так ярко – до запаха, до ощущения на пальцах. А потом задумываешься: действительно, огромный срок тебя отделяет от этого случая, прикосновения, вдоха. От какого-нибудь столько раз описанного в основном слабыми литераторами солнечного луча, скользящего по шторе, по шкафу, или от лица молодой мамы, говорящей «доброе утро, сынок». Словно на днях это было, но прошло… почти вся жизнь прошла, и тебе не пять, а пятьдесят. И мамы нет, и той квартиры, по которой полз тот луч. Хм, квартиры в прямом смысле нет – квартира переделана в магазин.

И вот ты старый… Нет, не то чтобы старый, а… У Андрея Платонова вроде бы где-то было – «истраченный человек». Вот именно, истраченный. Или почти истраченный. Уже несколько лет чувствую в себе эту истраченность. Хотя, хм, дочку сделал, новые книги до самого последнего времени раз в год-полтора выпускаю. Но ощущение истраченности, исчерпанности все сильнее. И та повесть, которую теперь с натугой пишу, это какое-то черпание со дна, что ли…

Впрочем, я с юности жалуюсь. Любимая поэтическая строка: «Я усталым таким еще не был».

И сейчас, может быть, в том числе чтобы отвлечься, я пытаюсь представить себя со стороны, обращаюсь к себе на «ты», говорю сочувствующе.

Ты бродишь, бродишь по пустеющему аэропорту, ждешь рейс в город за четыре тысячи километров отсюда. Ты поучаствуешь там в скромном, на самом-то деле наверняка никому не нужном фестивале, попытаешься покрасоваться перед людьми, которые не читали (и слава богу) твои книжки, а потом поедешь через горы в деревню, где стоит трехоконный домик, в котором последние тридцать лет прожили твои родители.

Домик и участок выставлены на продажу, риелтор уже два раза привозила туда потенциальных покупателей. Им нравилось, они обещали «подумать». Если кто-то из них надумает, ты потеряешь этот кусочек земли, ставший тебе родным. Родным и лишним, точнее обременительным. Ты знаешь, что не будешь там жить постоянно – зимы там суровые, а домик уже плохо держит тепло, и главное – ты давно отвык от деревенской жизни, и здоровье не то, и возраст. Пятьдесят лет это много. Тем более куришь, выпиваешь почти каждый вечер. Недавно у тебя появилась напоминающая женскую косметичку коробочка с лекарствами…

Да, я чувствую, как старею. Или истрачиваюсь. И не на заводе каком-нибудь, не за письменным столом и даже не за кухонным с бутылкой водки, а… От мыслей, что ли. Или, может, от невозможности говорить и писать все, что думаю.

Как сформулировал один советский диссидент еще в то время: инакомыслие у нас не запрещено, у нас запрещено выражать иные мысли. (Что-то такое, по памяти.) Теперь это повторяется.

Лет десять назад мы, в общем-то, поддержали введение «текстового предупреждения» на книгах «содержит нецензурную брань» и упаковку таких книг в полиэтилен; примерно тогда же согласились, что не стоит воспевать политических радикалов, маргиналов от культуры, что чувства верующих нельзя затрагивать. А теперь впереди маячит одна безопасная тема: воспевать березки и колокольчики…

Впрочем, некоторые мои коллеги на этом в последние годы и сконцентрировались – из социальной прозы ушли в экзистенциальную, познают себя внутри природы, описывают жизнь домашних животных, травы, речек рядом с их домами… Такое уже бывало в нашей литературе и в царские времена, и в советские.

Заметил массажные кресла в переходе между терминалами. Я всегда мысленно возмущался, когда видел в этих креслах людей, которые просто сидят, ничего не массируя. Не для того их здесь установили, говорил про себя, но как бы им. А сейчас чуть не бегом направился к свободному. Плюхнулся, утвердился. Поставил будильник в мобильнике, попил воды и постарался уснуть.

Уснул. Быстро и легко. Оказывается, массажные кресла очень удобны для сна.

Но легкость засыпания сменилась какими-то тягучими видениями. Это были не кошмары – я помнил, что нахожусь в аэропорту «Домодедово», но в то же время перенесся в Кызыл, на встречу. И мне задавали риторические вопросы, как я мог такое написать о месте, где родился и вырос, а потом на меня бросился парень, чтоб избить, убить, наказать.

Там, в видении, а может, и в кресле, я встряхнулся, парень, зал, где проходила встреча, исчезли, и я оказался на печи…

Когда я был в армии, родители купили дачу под Кызылом. С подземным гаражом, каменным двухэтажным домом. Правда, на каждом этаже было всего по одной комнате, но дом производил впечатление – добротный.

Вернувшись на гражданку, я почти сразу поселился на даче. Была зима с девяносто первого на девяносто второй – хотелось спрятаться и никого не видеть.

В морозы я спал на печи, большой, с лежанкой, и однажды проснулся от того, что вся комната была в белом дыму, удушливом, едком. Скатился на пол, на карачках добежал до двери, выскочил на крыльцо. Долго отхаркивался, дышал, дышал…

Каким-то образом стала тлеть подушка, набитая перьями. Хотя, осматривая потом печь, я не нашел трещины, через которую могла бы проскочить искра… В общем, мне повезло проснуться тогда, я продышался и стал жить дальше. И сколько всего у меня с тех пор произошло. Теперь же, в этом видении, я не проснулся – я задохнулся, умер, я видел себя лежащим в белом дыму…

А потом вошли родители, не такие, какими были в девяносто втором, а старенькие и немощные. И та печь мгновенно сделалась маленькой и тоже старой, как у нас в деревенском доме. И я был не тем молодым, только что дембельнувшимся.

«Сынок, ты зачем дом продаешь? – плачуще спросила мама. – Мы ведь не умерли, там всё перепутали».

А кого я тогда похоронил?.. Я не задал этот вопрос вслух; кажется, от ужаса я там, в видении, лишился дара речи.

Читал: ученые установили, что сновидения длятся в основном несколько минут, редко дольше. Не знаю, но мое, в трех частях, показалось мне долгим. И когда распахнул глаза, посмотрел в телефон, оказалось, что всего лишь через двадцать минут сработает будильник. То есть спал, а по ощущениям поверхностно дремал я больше пяти часов.

Поднялся, постоял. Чувствовал себя физически бодро, а душевно… Снова пакостно как-то, муторно, но уже по-другому. Не как перед сном.

Что означают эти три сцены? Может, не лететь и риелтору написать, что дом продавать раздумал? Выплатить штраф, тем более он какой-то крошечный.

Попил воды, нашел туалет, потом пошел на улицу.

В отличие от вечера, когда надувал холодный мокрый ветер и во всем чувствовался подмосковный октябрь, сейчас оказалось тепло. И, не застегивая пальто, я с удовольствием выкурил сигарету. Погулял вдоль терминала. Радовала безлюдность. Подошел было таксист с предложением отвезти меня куда мне надо, но я ответил, что еще не улетел, и он исчез.

Докурил, затушил окурок, но в аэропорт не возвращался. Стоял, дышал. Вспомнил, что не отключил будильник. Достал телефон – прошло-то всего пятнадцать минут. Время снова стало тянуться.

И вместо того чтобы о чем-нибудь подумать, что-то представить, я стал против воли наблюдать за своим состоянием.

Да нет, какое тут «против воли», если я по… Хотел было употребить штампик «поминутно», но куда чаще – крайняя правая цифра не менялась… В общем, то и дело заглядывая на дисплей.

Состояние отвратительное. До зуда, до тошноты. И всегда в такие периоды кажется, что, окажись ты в благоприятных условиях, так бы плодотворно, вдохновенно работал… И оправдываешь себя: как вот здесь-то, без письменного стола, без чашки чая…

Хочется одного, вернее, той цепочки действий, каких хотелось еще в Екатеринбурге, – зарегистрироваться, пройти досмотр, перетерпеть час-полтора в зоне вылета и сесть в самолет. И провести эти пять часов полета лучше всего во сне… Но так как я уже надремался, то наверняка придется маяться.

Выкурил вторую. Тоже медленно, но не с таким удовольствием, как первую. Все доставал и доставал из кармана пальто телефон и смотрел, сколько там.

Зачем-то смотрел, хотя понимал, что прошло пять, от силы семь минут.

А было время, я писал и в аэропортах, и в самолетах. С удовольствием писал, никого не стесняясь. И в поездах тоже. Заберешься на верхнюю полку и пишешь, лежа на животе, подоткнув под себя тощую подушку.

Регистрация наверняка уже началась, но я не торопился. Словно мстя за то, что рейс задержали так надолго, что не зарегистрировали тогда, я тянул время, с каким-то детским удовольствием хмыкал: я ждал, теперь вы подождете. Понимая при этом – никто меня ждать не будет. Закроют стойку минута в минуту, и останусь здесь, без полета.

Наконец затыкал окурок, положил в рюкзак сигареты, зажигалку, жвачку, мобильник, прошел через рамку, подхватил рюкзак с ленты. Теперь налево, к стойке регистрации.

К ней вытянулась очередь. И откуда взялись люди? Наверное, многие все эти часы, как и я, сидели по углам. Дремали, мучились, ждали.

Постепенно, по шагу в две-три минуты, добрался до стойки. Подал паспорт, уточнил:

– В Кызыл.

Девушка пошелестела клавишами компьютера, спросила:

– Багаж будет?

– А?

Я хорошо расслышал вопрос, и в этом моем «а» было осознание того, что о чемодане я забыл.

Нет, не о чемодане я забыл, а что его нужно было забрать после прилета. Таскаться с ним, а потом сдать сюда.

– Будет… багаж будет. Сейчас… – Я засуетился. – Сколько до конца регистрации?

– Пятьдесят минут.

– Выдайте мне сейчас посадочный, а чемодан я позже сдам. Можно?

Девушка покривила губы – у каждого, дескать, свои причуды – и ответила:

– Можно.

С зажатыми в руке паспортом и посадочным я побежал в зону прилета. По дороге вроде одумался, понял, что документы мне сейчас не нужны, сунул их в пальто, зато полез за телефоном.

«Зачем?»

Отыскал указатель «Розыск багажа». Пошел по нему. Свернуть… Свернул. Коридор, совсем не похожий на то, что осталось за ним – там была чистота и свежесть. А здесь что-то от отделения милиции из девяностых.

Вот тупик. Дверь без таблички. Но других нет. Я стал стучать. Сначала костяшками пальцев, потом кулаком. Потом заметил нечто похожее на домофон. Кнопка и крошечная решетка динамика. Нажал на кнопку.

Я понимал: паниковать пока нет причин. И при этом паниковал – меня трясло, и пот щипал и холодил спину. И время только что еле ползшее и замиравшее (даже сны-видения были долгими, тягучими), теперь помчалось. У меня в голове будто часы затикали, отсчитывая секунды. Тик, тик, тик, тик…

Скрипучий голос из домофончика. Слов не разбираю, но интонация вопросительная. И поэтому отвечаю: забыл забрать чемодан после прилета.

– Какой рейс? – голос разборчивей.

– Из Екатеринбурга.

Пауза. И скрип:

– Нет с этого рейса забытых вещей.

– Ну как, если есть. Я!.. – Сообщение голоса подстегнуло панику.

– Идите в сектор «Б». Там садился Екатеринбург.

Я знал, что вышел из самолета в этом терминале (секторе, получается). Впрочем, знал до того самого момента, когда меня отправили в другой. Теперь же я сомневался.

И побежал в сектор «Б» (официально – «В»). Хорошо хоть, что в отличие от «Шереметьево» все терминалы-секторы здесь располагались в одном здании.

Добежал, убедился, что терминал не тот – международных сообщений, но прибывают и самолеты внутренних линий, – и все же отыскал «Розыск багажа» (что ж, иногда каламбуры неизбежны). При помощи домофончика состоялся еще один такой же диалог с другим скрипучим голосом. Никаких вещей с ближайших рейсов из Екатеринбурга у них на багажной ленте не забывали.

Побежал обратно. Взмыленный и ноющий ругательства. Уже сомневался и в том, что прилетел из Екатеринбурга, что у меня был чемодан, что вообще все это на самом деле.

Да, как мало нужно, чтобы реальность стала сомнительной.

Остановился, достал посадочный талон с прошлого рейса. Нет, все так: Екатеринбург – Москва, «Домодедово», и багажная бирка (или как там это правильно называют) наклеена.

А может, плюнуть? Чемодан пустой, какая-то мелочь типа трусов-носков… Пусть хранится в дебрях аэропорта. Лучше пойти покурить, отдышаться – и на рейс. Чемодан в Кызыле купить.

Может, и сделал бы так, если бы не увидел стойку «Информация» меж двух терминалов-секторов. Будто сказочная избушка она мне встретилась. За стойкой сидела очередная аэропортовская девушка/женщина. И к ней я обратился, мало надеясь на помощь. Что-то там лепетал – «извините… забыл… не могу найти… говорят, что нет…».

Лепетал и с удивлением слушал эту свою бессильную ноту. Будто я действительно, по-настоящему старик, теряющий память, впадающий в слабоумие. А может, так оно и есть. Вот сейчас оно взяло и в первый раз проявилось.

– Посадочный сохранили? – строго перебила женщина.

– А? Да-да, сейчас! – И я полез в один карман, в другой. – Да ведь только что… Вот!

Женщина посмотрела, пошелестела клавишами. Звук этот меня всегда успокаивает, и в тот раз я немного успокоился и даже приободрился – хоть что-то зашевелилось, помимо меня… Женщина пощурилась в монитор, сняла трубку стационарного телефона, натыкала номер.

Не помню, не буду врать или фантазировать, что она говорила, но через минуту или две (течет ли, бежит ли время, я тогда совершенно перестал понимать) сказала мне:

– Идите в розыск багажа сектора «А». Вот туда. Там ваш чемодан.

– Спасибо! – сказал я и повторил еще выразительней: – Спасибо огромное!

Не пошел, а побежал. Задыхаясь то ли от курения, то ли от сердца или давления, то ли от страха не найти, не успеть, не улететь. Ну или свойственно людям в моем возрасте так волноваться, до задыхания. Хотя в «Календаре возрастов», старинном, дореволюционном, видел: период от пятидесяти до шестидесяти лет назван – «спокойствие».

На сей раз мне открыли. Впустили. Опять женщина. В аэропортовской форме.

– Покажите посадочный.

Показал, и она провела в кабинет, посреди которого стоял мой чемодан.

Я уже машинально стал благодарить; женщина перебила:

– Как же вы так? И ведь рейс-то когда пришел!..

– Да вот, – я дернул плечами, – сбой программы.

– Ничего себе сбой – чемодан забыть!

Я глянул в соседнее помещение. Оно было больше и выше. Стеллажи вдоль стен все забиты чемоданами, колясками, сумками.

– Ну вон, не у одного меня, получается.

Хотел уйти, но женщина как-то оскорбленно, что ли, остановила:

– Нет-нет. Вы вот присаживайтесь, пишите.

– Мне на регистрацию.

– А мне – отчет. Ваш багаж оформлен. С меня без документа спросят. – И добавила такое знакомое мне по Москве нулевых: – А оно мне надо?

Под ее диктовку я что-то быстро намарал на листе. Правда, пришлось повозиться, списывая паспортные данные. Черкнул подпись.

– Свободны.

И я снова побежал. К стойке регистрации. Сдал чемодан за семь минут до ее окончания. Побежал в зону досмотра.

Через полчаса сидел в кресле самолета. Впереди было пять часов полета. Спать, как я и предполагал, не хотелось. Время вновь стало тянуться. В голову опять полезли тяжелые мысли.

2024

Удар

1

Когда на родине Германа сменилась власть, он не уехал – он находился на гастролях в заокеанской стране и после их окончания там остался, поэтому эмигрантом себя не считал. Не делал заявлений, не соглашался на интервью, не подписывал новых контрактов. Снял дом неподалеку от большого и шумного города и стал жить уединенно. Целыми сутками слушал радио, читал газеты, наблюдал издалека, как меняется его страна.

Новая власть заявляла, что ставит своей главной задачей устранение той несправедливости, какая унижала народ все эти годы – после проигрыша последней войны; что вернет исконные территории, прекратит издевательства над соплеменниками в соседних странах, покончит с внутренними врагами…

Все это говорилось и раньше, но тогда говорилось маргиналами, их мало кто слушал, их слова не воспринимали всерьез. И вот маргиналы пришли к власти, стали руководителями государства. Они заняли кабинеты в министерствах, все больше кресел в парламенте (а через неполный год и все кресла), активно правили конституцию, уголовный кодекс.

Недавние маргиналы укрепились, завели, словно часовой механизм, народ на борьбу. И сначала победили внутренних врагов, а потом стали готовиться победить внешних. Оказалось, что чуть ли не весь мир их страну ненавидит и хочет уничтожить.

Совсем недавно, уже и при новой власти, сюда ехали туристы, заключались все новые торговые договоры, открывались представительства иностранных фирм, строились магазины, фабрики международных компаний. Прошли Олимпийские игры. Но, как объяснили политические журналисты, это зарубежное дружелюбие было обманом – таким коварным образом внешние враги хотели задушить их родину в якобы дружеских объятиях, лишить народ идентичности, завладеть ресурсами…

Сотни и сотни таких выступлений услышал, сотни и сотни таких статей прочитал Герман за несколько лет между приходом новой власти и объявлением о решающей битве с внешними врагами.

Порой он готов был поверить, что в статьях и выступлениях есть доля правды, но вспоминал свою жизнь на родине и не видел почти ничего из того, в чем и его в том числе убеждают.

Да, двадцать лет назад страну постигло несчастье – она развалилась на части, вскоре собралась снова, правда, не вся – часть земель оказались в составе соседних стран. Но развал произошел из-за того, что его родина решила захватить соседей, подчинить, навязать свои порядки. После четырех лет кровопролитной войны проиграла, долго содрогалась в муках голода и безработицы.

И вот, оправившись, решила повторить попытку. Вернее, совершить большее: превратить соседей на востоке, юге, западе, севере в части себя, а народы, их населяющие, ассимилировать…

С родины Германа эмиграция на протяжении некоторого времени приветствовалась – пусть несогласные уезжают, не мешают нам создавать свое государство, свою культуру, свою экономику. Но вскоре, видимо, там увидели, что уезжают по большей части люди образованные, талантливые – ученые, писатели, актеры, архитекторы, режиссеры, врачи, преподаватели. Поняли: полезней таких держать в тюрьмах, отправлять на принудительные работы, чем выпускать, делая из внутреннего врага помощника внешнему.

Некоторым удавалось вырваться, и они рассказывали миру о марширующих по городам активистах-громилах, о дивизиях, ждущих команды ринуться в бой, о тысячах танков, самолетов, орудий, о сверхновом оружии, которое никто из них не видел, но которое наверняка есть и способно сжечь, испепелить огромные пространства. И еще – о невообразимом единодушии оставшихся там; каждый следующий вырвавшийся обязательно об этом говорил, с недоумением и возмущением.

У родины Германа появились союзники – несколько таких же государств, чувствующих себя обделенными, оскорбленными.

И Герман, и, кажется, все остальные люди на планете, кроме, может быть, амазонских племен и тибетских отшельников, были уверены: вот-вот начнется война. Новая большая война. Ни одна страна не останется в стороне – будет участвовать если не отправляя на поля сражений своих сыновей, то поставляя технику, горючее, продовольствие одной из сторон. Суда и поезда станут взрывать диверсанты, диверсантов станут ловить, диверсантам будут помогать. И все равно польется кровь за тысячи километров от эпицентра войны.

Война все не начиналась. Родина Германа, угрожая, потряхивая оружием, но пока мирно или очень малой кровью, забирала себе те земли, что были у нее отторгнуты по итогам прошлой войны. К этому относились, в общем-то, с пониманием – населены-то те земли в основном народом страны, требующей возвращения, а остальные пусть или переселяются на свои исторические территории, или остаются, смирившись с обстоятельствами.

Да, относились с пониманием даже власти тех стран, от которых эти земли отторгали, – что ж, историческая справедливость. И подписывали соглашения, договоры… Но за пониманием прятали страх: если не отдадим добровольно, заберут силой, могут все проглотить, всю их страну целиком.

Появилась надежда: может быть, так и закончится, мирно. Вот восстановят эту самую, в их понимании, справедливость и успокоятся. Казалось, все к этому шло.

И когда министр народного просвещения родной Герману страны пригласил его вернуться, гарантируя не просто безопасность, а свободу творчества, Герман всерьез задумался. Может, действительно?.. Тем более министр писал: «Мы знаем, что не все делаем абсолютно правильно, что совершаем ошибки, но указывать на эти ошибки и нам, руководству государства, и народу должны по-настоящему талантливые люди, к каковым вы, без сомнения, относитесь. Наша общая родина нуждается в вас».

До прихода новой власти Герман был популярнейшим актером. И театральным, и кино. Сам писал пьесы, сценарии, много гастролировал. Последние гастроли по другому континенту совпали с переменами в его стране. И теперь он седьмой год жил уединенно, не решаясь ни вернуться, ни стать здесь своим.

Скорее всего, он бы вернулся. Без родины было тяжело.

Да, постепенно, медленно, но с каждым днем все тверже и тверже Герман утверждался в решении возвращаться. Может быть, не получится издавать пьесы, ставить и играть то, что считает нужным и важным, – ладно, будет просто жить в родовом доме, вернется к фамильной работе – разведению овец. Дед и отец его этому научили.

И когда он уже был готов, даже заказал мастеру соорудить контейнеры для перевозки картин, приобретенных за годы жизни здесь, вспыхнула большая война.

Впрочем, объявления войны, как это делалось раньше, не произошло – просто войска его родной страны пересекли границу страны соседней и стали захватывать города, деревни, хутора; в первые же часы боевых действий погибшие мирные граждане соседней страны стали исчисляться сотнями. Через два дня глава родного Герману государства заявил, что соседнее государство – историческая нелепость, а министр народного просвещения добавил, что и язык у соседнего народа уродливый, искусственный, оскорбляющий слух любого культурного европейца.

За «историческую нелепость» заступились союзные ей державы. Они поступили честно, но эта честность похоронила надежды на то, что это очередной локальный конфликт, – объявили войну родине Германа.

В ответ прозвучало: «Пришло время решающей битвы!» И началась долгая, кровопролитная, ожесточенная война.

Родина Германа кидалась то влево, то вправо, на север, на юг. Бомбила города, морила пленных, жестоко карала любое сопротивление гражданских. Новости о военных преступлениях шли одна за другой.

Нейтралитет соблюдать становилось все труднее – отовсюду слышались призывы сделать выбор. Многие соотечественники Германа, оказавшиеся за границей, стали выступать с заявлениями: нужно свергнуть установившийся режим, а для этого придется побеждать в войне. Сил внутри страны, способных осуществить свержение, – нет. Нация монолитна, крепка и опасна для человечества. Цель одна – вынудить ее капитулировать.

Герман был в числе последних известных людей, кто присоединился к этому хору. Зато стал действовать ярко, громко, заметно. Выступал перед войсками, воюющими с войсками его родины, публиковал статьи, писал пьесы, ставил спектакли, в которых показывал, какое чудовище создали пришедшие к власти в его родной стране всего-то меньше десяти лет назад.

Власть продержалась чуть больше двенадцати. Война была проиграна, одни вожди покончили с собой, других повесили. Страну наводнили оккупационные войска. Почти треть территории присоединили к себе соседи. Страна стала еще меньше той, что была после прошлой войны.

Новое поражение и небывалое унижение, клеймо нации-монстра, которого одолели чуть ли не всем миром. Таков был итог.

2

Герман вернулся на родину через три месяца после капитуляции. Родина лежала в руинах, не уцелел ни один хотя бы относительно крупный город. Люди стояли в очередях за похлебкой и куском хлеба, которые раздавали победители.

Родительский дом сохранился, но обветшал, запустение царило в хозяйстве, сараи, в которых раньше жили овцы, были пусты. Мама умерла, а отец умирал. Он встретил Германа молча, даже не качнул головой. Сестра тоже не выразила при появлении Германа ни удивления, ни радости. Племянники смотрели волчатами.

– Я поживу здесь? – спросил Герман.

Сестра взглянула на отца. Тот отвернулся и сказал:

– Это и твой дом. Твоя комната свободна.

Герман поднялся на второй этаж, открыл дверь в комнату, где прошло его отрочество, его ранняя юность до отъезда в столицу, поступления в театральную школу… Открыл дверь и увидел, что в комнате все осталось, как было в прошлый приезд. За полгода до тех гастролей за океан. Даже томик Кафки лежал на письменном столе на том самом месте, где оставил его Герман. И закладка торчала.

Герман запомнил, как положил книгу, в очередной раз не дочитав «Америку». Впрочем, он всегда буксовал там, где роман начинал напоминать черновик… Да, запомнил: положил на край стола, сказал себе: «Дочитаю» – и пристукнул по обложке пальцами. Вышел. На четырнадцать лет.

Теперь знал, что не будет дочитывать – финала у этой книги нет.

И стул с полукруглой спинкой так же боком стоит, и гантели не убрали, остались возле платяного шкафа. Лишь постель идеально застелена и подушка с явно свежей наволочкой.

Герман понял: его здесь ждали. Не пускали ни жильцов, ни племянников. А людей без крыши над головой в последние два года стало множество, любая конурка была желанна, бесценна. Но его комнату берегли. Берегли для него. Наверняка представляли, что вот он войдет, сядет за стол, придвинет стул с полукруглой спинкой и откроет книгу. А потом ляжет в свежую постель…

Отец умер через два дня. Молча. Герман держал его руку и ждал слов. Пусть упреков. Но отец молчал. И не смотрел на него. Мимо смотрел. На потолок, на штору, на постукивающие часы на стене. Потом взгляд остановился, и глаза стали долго-долго смотреть в одну какую-то точку. Но уже невидяще смотрели, мертво.

Похоронили его тихо, без слез и стенаний. Вокруг стенали по молодым мужчинам, по женщинам и детям, что ж смерть старого, долго болевшего человека…

Через день после похорон Герман уехал. Сестре сказал, что его комнату больше не надо сохранять, пусть поселится один из племянников или жильцов возьмут.

Поколесил по стране, наблюдая людей, стоявших в очередях за едой, копошащихся среди развалин, передающих друг другу по цепочке куски расколотых снарядами кирпичей. Вскоре видеть это стало невыносимо. Напоследок сказал в интервью, что той страны, в которой родился и вырос, больше не существует, и вернулся за океан, купил тот дом, что снимал все эти годы, принял гражданство заокеанской страны…

В следующий раз он приехал на родину через пятнадцать лет.

Новое время, гигантский скачок в развитии человечества, какие происходят после великих потрясений, страшных войн. И родина Германа снова была новая – в экономике, демократии, облегчении быта людей она обогнала почти все другие страны. Города восстали из руин небоскребами, дороги сделались широкие и идеально ровные, по ним мчались лучшие в мире автомобили; нарождались авангардные музыканты, художники, режиссеры, которые воспринимались как пришельцы из будущего века. Но и традиции – лучшие традиции – народ сохранил.

И Герман за эти годы стал… Нет, он стал не другим, но он тоже совершил огромный скачок вперед. Вернее, это были шаги, много шагов, но, оглядываясь назад, он видел, что за эти пятнадцать лет сделал столько, сколько не смог за предыдущие двадцать пять лет творчества.

Объездил десятки стран, создал свой театр, написал дюжину пьес и две книги эссе; кинорежиссеры и продюсеры мечтали снять его и его актеров хотя бы в эпизодических ролях. Его популярность была так велика, что приходилось ходить с охраной. Это ему не нравилось, но иначе уже было нельзя – поклонники буквально не давали проходу. Встречались и сумасшедшие, которые хотели оторвать пуговицу, выдернуть запонку, зажим для галстука. Женщины предлагали себя без всякого смущения, в том числе и те, что годились ему во внучки.

Он считался одним из самых завидных холостяков, несмотря на то что ему было почти шестьдесят. А может, и поэтому – завладеть его наследством хотели многие…

Продажа билетов на спектакли театра Германа на его родине началась за месяц до гастролей. Ажиотажа не наблюдалось, но и сам Герман, и его менеджер объясняли это тем, что люди живут очень тяжело – несмотря на экономический рост, зарплаты были невелики, страна до сих пор восстанавливала города, реставрировала или воссоздавала храмы и дворцы, музеи, университеты. Да и репарации победителям были выплачены совсем недавно.

Гастроли начались со столицы.

Герман видел сотни фотографий, десятки кинороликов ее в нынешнем виде, но… Видел, смотрел, но не воспринимал сердцем, не верил, что вот таким стал главный город его страны. А когда оказался в нем… Чувства, что он здесь учился в театральной школе, гулял по улицам с девушками, часами обсуждал в кабачках со сверстниками будущее театра, не возникло. Герман заставлял себя, но сердце молчало.

Кое-что уцелело, некоторые дома он узнавал, а в целом это был уже совсем другой город.

Странно, когда он приезжал сюда вскоре после войны, видел руины, руины, руины, чувство это было, а теперь – нет.

Первый спектакль должен был состояться в Национальном театре.

Название старое, и само здание возведено по сохранившимся фотографиям и чертежам, но с первого взгляда Герману стало ясно: ни кирпичика от прежнего театра здесь не осталось. И сцена была другой. Герман прекрасно помнил ту, прежнюю. Доски пола, границу рампы, расположение софитов, запах кулис. И гримерки были не теми, и коридор к сцене вел не такой.

«Ты же сам сказал в прошлый раз, что той страны больше не существует, – укорял себя, – так что же ты расстраиваешься, чему удивляешься? Твоя родина начала жить заново, с чистого листа».

На первом спектакле был полный зал. (Несколько пустых кресел не в счет – может быть, кто-то заболел, кто-то срочно уехал.) Играли постановку по пьесе Германа о националисте, который в реальности столкнулся с воплощением своих идей, ужаснулся и стал с ними бороться.

Националист был абстрактный, страна тоже, и это придавало пьесе вневременной характер. Пьеса была востребована на всех континентах во время войны и после нее, а на родине Германа спектакль по ней шел впервые.

Закончился, зазвучали аплодисменты. Не такие горячие, как хотелось бы Герману, но все же. Не молчание.

– Пожалуйста, на поклон, – легко подтолкнул его к сцене менеджер.

И Герман пошел. Вышел; его подхватили руки актеров, по цепочке передали в центр. Он стал кланяться, благодарить публику.

Несколько женщин поднялись на сцену с букетами. Одна, Герман отметил, была без букета. Он успел удивиться: «Зачем поднялась?» Женщина подошла к нему, посмотрела в глаза и без размаха ударила в лицо. Не сбоку, а прямо. Сильно.

Герман давно не занимался акробатикой, которую сам же пропагандировал среди актеров, отяжелел, играл в основном пожилых флегматичных мужчин и потому не сгруппировался, не извернулся, как бы сделал еще несколько лет назад, чтобы упасть на руки, а всей массой рыхловатого тела рухнул на сцену. Последнее, что запомнил: стук своей головы о доски.

3

Он пришел в себя на больничной койке. Рядом сидела медсестра, которая тут же заявила, что он в лучшей клинике города.

Через минуту появился доктор, а чуть позже достаточно молодой и явно не воевавший человек с внешностью полицейского. Герман всегда узнавал их, в любой стране мира, будь они в шляпах, в кепках, в плавках на пляже, во фраках на церемониях награждений или светских раутах.

Этот оказался дознавателем. Уселся на стул рядом с кроватью, раскрыл блокнот, достал ручку.

– Рады, что живы и практически здоровы. Доктор сказал – ничего страшного.

Доктор с готовностью кивнул и подтвердил:

– Сотрясение мозга, слабое. Обморок…

Герман усмехнулся на это слово. Обычно в обморок падали женщины в плохих фильмах.

– Хотите ли подать заявление? – спросил дознаватель.

– Конечно! Конечно, хочу! – сказал Герман и удивился, что говорить ему совсем легко – нет боли ни в затылке, ни в висках.

«Да, сотрясение наверняка несильное». А вслух добавил:

– Это ведь возмутительно – бить человека.

– Хорошо. – Дознаватель щелкнул ручкой. – Диктуйте.

Герман надиктовал. Описал тот момент на сцене, неожиданный удар. И о звуке удара упомянул.

– И женщину вы не знаете? – спросил дознаватель.

– Не знаю. По крайней мере, не помню.

– Хорошо. Подпишите. Сейчас этого достаточно для возбуждения дела. Как поправитесь, зайдите вот по этому адресу. – Дознаватель вложил меж пальцев Германа визитную карточку.

– Обязательно.

До конца дня он оставался в клинике, два раза ему делали кардиограмму, измеряли давление, водили перед лицом палочкой, следя за движением глаз. В конце концов доктор объявил: все в порядке, дал несколько рекомендаций и отпустил. Через четверть часа Герман был в номере отеля. Свежем, современном, с огромным окном и видом на такие же современные и свежие здания.

Все это время – и в клинике, и потом в отеле – он размышлял, что могло заставить женщину его ударить. Скорее всего, вдова какого-нибудь партийного деятеля, или офицера, погибшего на фронте, или казненного сотрудника спецслужб, который пытал и казнил инакомыслящих.

Скорее всего… И она решила вот так отомстить – глупо, нелепо, смешно, в конце концов. Он, Герман, упавший от ее удара, потерявший сознание (никакой это не обморок, а настоящая потеря сознания), скорее всего, вызвал у людей сочувствие, и теперь он здоров, он продолжит делать свое дело, а эта женщина станет парией, про нее напишут во всех газетах, поместят фото ее искаженного злобой и страхом – ее ведь там схватили, поволокли – лица.

Да, наверняка вдова, может быть, и совсем одинокая. Несчастная, давно потерявшая смысл жизни. Успешный Герман, примерно ее сверстник, конечно, ей ненавистен. Она здесь, как сейчас повсюду говорят, избегая резких оценок, заблуждалась вместе с подавляющим большинством граждан, а он в числе меньшинства – нет. Он чист, он не участвовал…

Желание наказать женщину и в ее лице ей подобных боролось в Германе с желанием простить, забрать заявление из полиции, хлопотать о том, чтобы случай в театре оставили без последствий. Эта женщина и так наказана – она соучастница, активная или нет, неважно, тех ужасов, что творило государство, а следовательно и народ, по отношению ко всему цивилизованному миру.

Да, именно так, ведь происходящие сейчас в Африке, Южной Азии, Южной Америке перевороты, расстрелы, пытки, кровавые причуды диктаторов – следствие творившегося здесь, в Европе, пятнадцать – двадцать лет назад. Мир увидел тогда, до какой степени можно расчеловечить людей, до какого градуса ненависти довести. Ну вот и нашлись подражатели.

Так что никакого снисхождения, скидки на то, что это женщина. Что там предусмотрено за причинение телесных повреждений? Штраф, административный арест, исправительные работы? Вот-вот, пусть получит по закону.

Утром, около девяти часов, Герман отправился в участок. Его провели к следователю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.