Ольга Пауль
Ванечка

ВАНЕЧКА

Первые дни июня были свежи и прохладны. Медленно по воздуху плыл ивовый пух. Каждый редкий порыв молодого летнего ветерка срывал с веток все больше пушинок и нес их по воздуху, забавляясь, порой замысловато закручивал в воронки, которые очень походили на зимнюю метель, но мягкую и теплую. Мохнатый и невесомый, пух докучал, оседая на ресницах, щекотал лицо, попадал в нос при вдохе, вызывая чихание и зуд в горле, прилипал к одежде, путался в волосах. В сжатой ладони становился серым и мятым. На земле сбивался в хлопья, такие плотные и белые, что походили на маленькие облака, и поток воздуха то гнал их в неизвестность, то развевал по ворсу еще молодой зелени. В этот год пуха было удивительно много.

Воздух был заполнен душистым ароматом сирени и дурманящим сладким запахом акации. Каждый вдох опьянял, заставлял замирать и ждать, когда тело полностью заполнится нежным благоуханием, и каждая клеточка вдоволь насладится им. Еще не успев полностью выдохнуть, ноздри втягивали воздух вновь – жадно, урывками, пока в груди не становилось тесно и не начинало болезненно кружить голову. Но надышаться было невозможно.

Раскаленный солнечный диск, уже цепляясь за верхушки деревьев, медленно катился к горизонту, рассеивая по выцветшему небу огненный закат. Его лучи яркими вспышками отражались в окнах, лениво лизали коньки крыш, прятались в листве, потихоньку превращаясь в малиновую полоску на краю небосклона. В наступающей тишине слышалось, как кукует в лесных дебрях за рекой кукушка. Словно отсчитывая последние мгновения вечерней зари, она неумолимо чеканила звуки и вдруг умолкала, но, спустя короткое время, начинала петь снова, продлевая жизнь угасающему дню и порой вторя своим беспокойным «ку-ку» редким голосам иных птиц.

Но то – все живущее свободой и упоением – было там, далеко. А здесь, во дворе небольшого почерневшего от времени дома с грустными глазницами окон, которые не радовались даже целующим их напоследок догорающим лучам, воздух был сжат и натянут, будто струна, наполнен страхом и печалью, которые вытесняли все благоухания юного июня. Дышалось им тяжело и неохотно. И не было вокруг радовавшей глаз и успокаивавшей молодой изумрудной зелени, все, что мог охватить взгляд, – вытоптанный островок ровной бурой земли. А слух, как ни старался услышать щемящее душу пение птах, ловил иное, мучительное для сердца, то, что заставляло смиряться и молчать. И дышать – часто-часто, но не для того, чтобы насытиться медовыми ароматами наступившего лета, а для того, чтобы вдруг не заплакать и тем не провиниться снова.

Со стороны реки потянуло прохладой. Но объятое жаром от волнения тело не замечало дыхания свежести остывающей природы, в легких касаниях ветра не различались ни сумасшедший свист снующих ласточек, ни мелодичные напевы соловьев. Доносился лишь разговор двух взволнованных голосов. «Что значит – не могу? Пять лет могла, а теперь не можешь? Ты что, бросаешь его?», – дрожал испугом и недоумением один голос. «Прости…», – обреченно и еле слышно, словно выдохнул, другой. «Как ты можешь? Он же твой сын…». Последняя фраза потонула в крике севшей на край крыши вороны, но он услышал ее. А что было потом – слушать не хотелось.

Гремя тяжелой цепью, в поле зрения попал большой, лохматый пес. Из-за неизвестной породы называли его просто барбос, а кличку дали сокращенно от прозвища – Бари. Бари медленно подошел к мальчику, поднял на него полные собачьей тоски глаза, словно понимая, что происходит, неуверенно завилял мохнатым хвостом и лизнул худенькую ручку. Не дождавшись ответной реакции, пес тяжело вздохнул, сел около ребенка, чью горечь чувствовал всем своим звериным нутром, и уткнулся мокрым носом в детскую ладошку. Ванечка изучал рыжие пятна клочковатой шерсти на спине пристроившегося рядом животного, чувствовал теплое дыхание во вспотевшей ручонке и молчал.

Он давно привык молчать. Сначала было трудно, всегда внутри горело возразить, но разве под напором взрослого – сильнее не только морально, но и физически – можно устоять маленькому беззащитному человечку? Разве можно сопротивляться тому, в ком должен чувствовать защиту, кого любишь больше всех? И со временем – совсем за короткий срок – Ванечка усвоил, что молчать, делать, то, что говорила ему мама – это лучший способ избежать ее сверкающего взгляда, гневных выкриков и, что было, пожалуй, страшнее, неслабых шлепков женской ладони по чему придется. На первых порах плакал, но слыша раздраженное «замолчи», притихал, сворачивался калачиком на своей кроватке и с недоумением внимал всхлипам из соседней комнаты. А потом, уже сквозь дремоту, чувствовал, как крепко обнимали его любимые руки, как мама целовала взъерошенную макушку, чувствовал ее ровное дыхание и забывался спокойным сном в теплых объятиях.

Все повторялось каждый раз с точной последовательностью: раздражение, крик, плач и объятия. И порой, сам того не понимая, в поисках недостающей ему материнской ласки Ванечка сам искал причину, чтобы мама снова накричала, а он уходил, ложился на кроватку и ждал. Ждал, когда она успокоится, и, заслышав шаги, быстро смыкал веки в предвкушении вновь оказаться в кольце нежных рук. Он не понимал, почему она плачет. Слушал прерывистое дыхание, громкое шмыганье и тихий шепот сквозь потоки слез, не понимая ни слова. Но спросить боялся. Боялся, что это он причина расстройства, он огорчил ее, хотя никак не мог понять – чем. И Ванечка тихонько выглядывал из-за угла своей крохотной комнатушки, устремляя виноватый взгляд на плачущую маму, борясь с пульсирующим желанием подбежать к ней и крепко обнять.

Она была для него самой лучшей на свете. Когда мама улыбалась, ему казалось, что он наполнялся счастьем и, видя ее сияющий взгляд, невольно улыбался сам. Он любил смотреть в ее глаза. Пусть они были другого цвета в отличие от его, но в эти редкие мгновения в них было столько внимания и любви, что Ванечка забывал все плохое и радостно тонул в наполненных чувствами темных глазах, словно в маленьких озерах. А ее смех, такой нечастый и звонкий, пробуждал в нем дикий восторг. И заслышав его, Ванечка бежал со всех ног к маме, не зная причины, смеялся сам и обнимал ее. Крепко-крепко. Он, словно пытаясь удержать в ней это веселье, делавшее ее такой сияющей и милой, сильнее сжимал ручонки и замирал, не отрывая больших голубых глаз, смотрел на маму, любя ее еще больше и еще больше утверждаясь, что она самая красивая в мире.

Она ничего ему не объяснила. Просто достала дорожную сумку и сказала: «Поживешь у бабушки». А у него внутри рухнул целый мир. Ванечка молча наблюдал, как мама сновала по небольшой съемной квартире, торопливо укладывая вещи, сдерживал в себе порыв отнять свою одежду и сказать ей, что нигде не будет жить без нее. Но глядя на мамино напряженное лицо, резкие движения, чувствовал ее нервозность и рассеянность, не произносил ни слова, наблюдая в бессилии, как наполнялась сумка.

Ванечка чертил зигзаги на пыльном окне автобуса. Странно, но раньше мама всегда запрещала ему это делать, а сейчас она, опустив голову, уперлась взглядом перед собой и не обращала внимания на то, что происходило рядом. Ванечка искоса наблюдал за ней, видел полные грусти глаза, отрешенный взгляд в никуда, и, желая успокоить, осторожно коснулся ее руки. От неожиданности она вздрогнула, посмотрела на него с недоумением и, будто чего-то испугавшись, осторожно убрала руку, шепнув: «Не надо…». Он словно опустел внутри. Молча смотрел в ее глаза, пока она виновато не отвела взгляд. Он так и прочертил зигзаги на окне всю дорогу.

От очередного порыва ветра облысел высокий, тонконогий одуванчик. Словно белые мухи, полетела его шевелюра в потоке воздуха легко и невесомо в разные стороны. «Ты должна ему сказать, что у тебя есть сын», – обреченно шептал первый голос. «Скажу…» – с сомнением ответил второй. Потом наступила тишина. Бари зевнул и, гремя цепью, поплелся обследовать свои пустые плошки. Ничего не обнаружив, улегся около них и прикрыл глаза.

«Мне пора… Сейчас уйдет последний автобус», – наконец, очень тихо произнес второй голос.

«Конечно», – также тихо, упавши, ответил первый.

Ванечке казалось, что кто-то звал его. Звал неуверенно, словно стоял на краю пропасти и не знал – прыгнуть или нет, и скользящая в голосе ниточка надежды могла помочь определить этот выбор. И Ванечка, зажмурив глаза, слушал, как шумит воздух под крыльями пролетающих птиц, как дышит грустный Бари, и даже как летит ивовый пух, но не хотел слышать зовущего. Сколько он был поглощен разными звуками – не знал. Не понимал. Не считал. Просто, когда открыл глаза, наконец решился повернуть голову в ту сторону, где недавно спорили голоса. На край старого бака, из которого черпалась вода для полива огорода, сгорбившись, присела бабушка. Так же, как и Ванечка, она смотрела себе под ноги и задумчиво молчала. Он неуверенно подошел к ней. Бабушка подняла на него печальный взгляд и вздохнула, протяжно и тяжело, совсем как Бари. Потом вытянула руки, и Ванечка упал в теплые объятия. Заботливые руки прижали его к себе. В них было столько ласки и доброты, что Ванечка разрешил себе расслабиться, глядя на догорающую золотую полоску на горизонте.

«Вот так, Ванюшка, мой Галчонок стала матерью-кукушкой», – сглотнув, тихо шепнула бабушка.

Он не понял ее слов. Чувствовал нежность прикосновений, слушал, как равномерно отбивает ритм бабушкино сердце, как грустно порой она вздыхает. Закрыл глаза, погрузившись в легкое забытье, и никак не мог унять в себе скребущую тоску по любимому голосу и по желанным рукам, в кольце которых так хотел сейчас оказаться.

Он невыносимо скучал по маме.

А следующий день был по-настоящему летний: в раскаленном воздухе плавилась природа, лениво тащились по небу облака, застыла трава, не шевелился ни один листочек на деревьях – было безветренно. Запрокинув голову, Ванечка наблюдал за белыми барашками на небосводе и думал о том, что, наверное, все они плывут в далекую сказочную страну, но обязательно со своей мамой. Он выглядывал небольшие, почти прозрачные клочки – детей, а затем находил для них более плотные и косматые – мам, и всегда тихо радовался, когда ни один ребенок не оставался без своей мамы. Долго стоял, пока не затекла шея. Потом медленно спустился с крылечка и тяжко выдохнул – плотный бабушкин завтрак еще напоминал о себе. Радостный ему навстречу вышел Бари. Мотал из стороны в сторону мохнатым хвостом, увешанным колтунами, жмурился от яркого солнца, часто дышал, вывалив большой розовый язык. Ванечка подошел к псу, погладил по гладким висячим ушам, увидел, что чашка из-под воды пуста, схватил ее и, набрав в баке кристальной жидкости, вернул на место. Улыбаясь, наблюдал, как жадно лакала Бари воду, а после, увидев свисавшие длинные нити слюней, поморщился и отошел от пса подальше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.