Александр Карцев
Шелковый путь. Записки военного разведчика

Посвящается Сергею Карпову

С завистью к его офицерской молодости. Солдату маршрута Кабул – Джабаль-Ус-Сирадж.

Серия «Тупичок Гоблина»

В книге возможны упоминания организаций, деятельность которых запрещена на территории Российской Федерации, таких как Meta Platforms Inc., Facebook, Instagram и др.

© ООО Издательство «Питер», 2025

© ООО «Лира», 2025

© Карцев А. И., 2014

© Фото автора на 4-й сторонке обложки: Михаил Михин, 2025

© Серия «Тупичок Гоблина», 2025

Партийное задание

Когда начальнику политотдела Московского ВОКУ полковнику Чемисову поставили задачу порекомендовать кого-нибудь из четверокурсников для службы в одной из организаций, он почему-то сразу подумал о курсанте Карпове из седьмой роты. И приказал своему помощнику принести из отдела кадров личное дело этого курсанта.

Читая его, Владимир Сергеевич убеждался, что не ошибся в своем выборе, Сергей Карпов подходил по всем параметрам: учился в спортивном взводе, был коммунистом, заместителем секретаря комитета ВЛКСМ батальона, Фрунзенским стипендиатом. В составе спортивного взвода занял первое место на первенстве Московского военного округа по военно-прикладному плаванию и второе место по марш-броску на десять километров с боевой стрельбой.

Вечера для молодоженов, которые они с сержантом Черниковым проводят в училище, наделали много шума не только среди московских красавиц, но и в политуправлении Московского военного округа. Толковая идея! Почему раньше об этом не додумались? И его предложение – привлекать старшекурсников к проведению занятий по начальной военной подготовке в подшефных школах – тоже вполне разумное. Хороший, инициативный из него офицер получится. К тому же он не только предлагает интересные идеи, но и успешно реализует их на деле.

В дверь постучали.

– Разрешите войти?

– Входите. – Владимир Сергеевич отложил личное дело в сторону и посмотрел на входящего в кабинет курсанта, словно пытался понять, не ошибся ли он в своем выборе. – Присаживайтесь!

«Нет, не ошибся», – удовлетворенно подумал он, а вслух произнес:

– Завтра в шестнадцать ноль-ноль вам нужно прибыть в издательство «Правда» вот по этому адресу и позвонить Александру Александровичу. – Полковник протянул небольшой лист бумаги с адресом и телефонным номером. – Вам сделают предложение по поводу вашей дальнейшей службы после окончания училища. Считайте это предложение партийным заданием. Увольнительную получите у ротного. Все понятно?

– Так точно, товарищ полковник. Разрешите идти?

– Идите!

Сказать, что я был в шоке, когда вышел из кабинета начальника политотдела, – значит ничего не сказать. Я с детства мечтал стать разведчиком, окончил среднюю школу без четверок, поступил в прославленное Московское высшее общевойсковое командное училище и четыре года учился на отлично для того, чтобы стать хорошим разведчиком. Но оказалось, что моей мечте не суждено сбыться. Перспектива после окончания училища продолжить службу в газете «Правда» меня совершенно не радовала. Но и отказаться от этого предложения я не мог, раз это было партийное задание. В общем, я был в печали и полной растерянности.

Почему-то вспомнилось, что отец был категорически против моего поступления в военное училище и вступления в партию. С училищем все понятно: когда я учился в десятом классе, в Афганистане уже два года шла война. Оба моих дедушки погибли в годы Великой Отечественной, и мои родители, пережившие все тяготы безотцовщины, почему-то были уверены: если я стану офицером, то непременно попаду в Афганистан и погибну. Или пропаду без вести. Как мой прадед – донской казак Данила Лаврович Паршин, отличившийся в Русско-японскую, а затем в Первую мировую и сгинувший в смуте Гражданской войны. Или мой дедушка Егор Петрович Карцев, бывший царский офицер-артиллерист, умерший от ран в годы Великой Отечественной.

Что же касается моего вступления в партию, отец всегда говорил, что в ней есть коммунисты и члены (после этого слова он всегда делал небольшую паузу) партии. Коммунисты – это те, кто в мирное время выполняют самые опасные и тяжелые задачи. А во время войны поднимают своих бойцов словами: «За мной в атаку, вперед!» Члены партии в мирное время говорят красивые и правильные слова, а в военное время поднимают бойцов в атаку словами: «В атаку вперед!» И чаще всего поднимают, сидя в тылу. В этом есть небольшая, но принципиальная разница.

По словам отца, после Великой Отечественной настоящих коммунистов в нашей стране осталось мало, а членов партии с каждым годом становится все больше и больше. Я же никогда не смогу быть членом партии, а всегда буду коммунистом. Как и мой дедушка, Иван Васильевич Чураков, коммунист-двадцатипятитысячник, первый председатель колхоза в селе Теплом, который вместе со своими братьями ушел в 1941 году добровольцем на фронт, погиб в боях под Ржевом и 65 лет числился пропавшим без вести. Потому что я – копия моих дедов и прадеда. Так что, по мнению отца, шансов уцелеть на войне у меня нет.

Я же был почему-то уверен, что обязательно уцелею на войне. Быстренько отслужу положенные двадцать лет, выйду в запас, получу земельный участок в двадцать пять соток, построю дом, женюсь, буду воспитывать детей и внуков, жить долго и счастливо. А мои родители всегда будут гордиться мною и понимать, что они были не правы.

На следующий день я приехал на улицу Правды, д. 24. Мы встретились с Александром Александровичем, поднялись на этаж, на котором висела табличка «Агитатор. Журнал ЦК КПСС», прошли в один из кабинетов, на котором не было никаких табличек. Александр Александрович был краток и задал мне лишь один вопрос: как я смотрю на то, чтобы после окончания училища продолжить свою службу в разведке.

Мое сердце готово было выскочить из груди от этого вопроса. Но я нашел в себе силы не прыгать от радости, а просто ответил:

– Положительно.

На оформление необходимых документов и выбор моего нового «имени» ушло совсем немного времени. После этого мы прошли в соседнее помещение, в котором художник Михаил Емельянович Кузнецов начал рисовать мой портрет. Я почему-то был уверен, что меня будут фотографировать для личного дела. Но портрет, да еще и написанный не масляными, а акварельными красками, показался мне явным авангардизмом.

Через несколько дней я уехал на войсковую стажировку в Калининград. Кроме практики в должности командира взвода, на этой стажировке я собирал и материалы для своего реферата по военной истории «Тактика действий штурмовых отрядов в боях за Кёнигсберг». И в этом мне очень помогли студенты и преподаватели Калининградского государственного университета. Они же предложили мне в моем первом лейтенантском отпуске принять участие в их ежегодной экспедиции, цель которой – проверка состояния памятников архитектуры, расположенных в Калининградской области и в Литве.

Месяц спустя я вернулся в Москву. На стажировке у меня возникла конфликтная ситуация с одним из проверяющих, после которой я уже больше не хотел становиться офицером и даже разведчиком. И принял решение уйти из училища. В принципе, ничего страшного в этом не было. Занятия в «Правде» еще даже не начались, мне легко могли найти замену и подготовить вместо меня любого другого. Сан Саныч с первого взгляда догадался, что что-то произошло.

– Рассказывай!

Я рассказал все, без утайки. Сказал, что разведчик из меня не получится.

– Сережа, дураков везде хватает. И в армии тоже. Мы не ради них служим. Так что забудь об этом проверяющем. Тебе предстоит участвовать в операции, которая спасет многие жизни. А каждый спасенный тобою человек – это чей-то сын, муж, отец. Это важнее любых обид.

Я не был уверен, что у меня получится забыть о произошедшем, но, чтобы сменить тему разговора, рассказал Сан Санычу о том, что мне предложили поучаствовать в экспедиции. Он горячо поддержал эту идею:

– Архитектура – интереснейшее искусство не только проектирования и строительства зданий и сооружений, но и их эффективного уничтожения, если в том возникнет необходимость. Думаю, на занятиях по военно-инженерной подготовке вам это уже объяснили. Но в экспедиции обращай внимание не только на «болевые точки» замков и крепостей, а в первую очередь на геометрию защитных сооружений – пытайся понять, в чем был замысел древних зодчих и как это работало.

Сан Саныч убедил меня остаться, но первые занятия проходили как в тумане. Поначалу было трудно сосредоточиться. Но постепенно я начал втягиваться в учебный процесс.

В феврале вышел из печати журнал «Агитатор» с моим портретом и моей статьей о нашем училище. По логике вещей разведчики должны быть скромными и неприметными. На вопрос, для чего нужно меня «засвечивать», Александр Александрович ответил иносказательно, что темней всего под фонарем. И попросил посмотреть тираж этого журнала.

– Один миллион пятьсот пятьдесят девять тысяч экземпляров.

– Умножь это число хотя бы на два – это более трех миллионов человек, готовых тебе помочь, если у тебя возникнет в том необходимость. Но главное, о помощи никого не нужно будет просить, тебе будут ее предлагать сами. Это гораздо удобнее. Вскоре ты начнешь получать письма от читателей этого журнала, заведи себе записную книжку, в которую записывай их адреса. И размещай их в алфавитном порядке не по фамилиям или именам, а по странам и городам.

И действительно, уже через несколько дней я начал ежедневно получать множество писем с предложениями приехать в гости, познакомиться поближе – практически из всех городов Советского Союза и многих стран Варшавского договора. А авторы этих писем на долгие годы стали моими хорошими друзьями и товарищами, которые не раз выручали меня в трудные минуты.

Весь последний семестр, два раза в неделю, под видом общественной работы я приезжал в издательство «Правда». Формально я выезжал из училища проверять занятия по начальной военной подготовке, которые по моей инициативе проводили наши старшекурсники в подшефных школах. Но проверять тех, кто проводил занятия на самом высоком уровне, смысла не было. А вот использовать это время для решения других, более важных задач было вполне разумно.

Почему-то я был уверен, что меня, как и всех приличных разведчиков, будут учить стрельбе по-македонски, с двух рук, прыжкам с парашютом и использованию азбуки Морзе. Но вместо этого мне пришлось изучать фарси и историю Афганистана, традиции и обычаи афганского народа, труды древнекитайских мудрецов, основы организации национально-освободительного движения в зарубежных странах и ряд специальных предметов. А главный упор почему-то был сделан на военно-медицинскую подготовку и совершенно неожиданно для меня – на занятия по массажу.

В училище я занимался на курсах военных переводчиков. Нас заставляли зубрить слова и фразы, требующиеся для допроса военнопленных. Методика изучения фарси была немного иной – в первую очередь нужно было запоминать слова, необходимые в быту и при общении. И если тебе было что-то нужно, ты мог это попросить, но на фарси. Ежедневно надо было запомнить несколько новых слов. Это оказалось совсем не трудно, и за полгода мой словарный запас заметно вырос.

На занятиях довольно сложным для меня, с моей травмой позвоночника, было научиться длительное время сидеть на полу, скрестив ноги (оказалось, что в подготовке разведчиков не бывает мелочей, и позднее эти навыки помогали мне успешно проводить переговоры с афганцами). Занятия проводились по методу «лекции-провокации», когда преподаватели умышленно закладывали в учебный материал одну или две ошибки, которые я должен был обнаружить в ходе самоподготовки. Но сложнее всего оказалось работать с материалом, когда ошибок в нем не было, а я их искал.

По словам Сан Саныча, многие из моих преподавателей были обычными журналистами-международниками. Думаю, это было правдой. Точнее, одной из их многочисленных профессий могла быть и такая. Нетрудно было догадаться, что некоторые из них работали в Афганистане еще при Нур Мухаммеде Тараки, но явно не журналистами. Они рассказывали забавные истории о своих афганских похождениях и об обычаях, чудом сохранившихся в горных кишлаках. Таких как «хлебное» братство, которое дороже кровного. По их словам, если кто-то разделил с тобой лепешку, ты становился его «хлебным» братом. Но, чтобы я не строил ненужных иллюзий, меня сразу же успокоили, что обычай этот почти утрачен. И если уж кровные братья иногда могли что-то не поделить между собой, то и «хлебный» брат мог не задумываясь выстрелить в спину.

Нас не представляли друг другу, для занятий это было не обязательно. Но с двумя из преподавателей я уже встречался ранее. Первый был профессором-историком, вместе с которым пару месяцев назад мы работали в издательстве «Известия», во время подготовки материалов к 40-летию Победы. А второй проводил занятия на слете отличников московских вузов в Академии общественных наук при ЦК КПСС, на которых мне довелось присутствовать. Нетрудно было догадаться: чтобы я попал на занятия в «Правду», понадобилась не только рекомендация начальника политотдела нашего училища, но и их рекомендации. Когда я поинтересовался у Сан Саныча, так ли это, он улыбнулся и ответил вопросом на вопрос:

– Ты помнишь, сколько глаз было у циклопа?

– Один, – не задумываясь ответил я.

– На самом деле в древнегреческой мифологии у циклопов были один или три глаза. Обычные люди уверены, что им достаточно и одной точки зрения. Разведчики же должны использовать информацию, полученную из разных, не связанных друг с другом источников. Поэтому мы не одноглазые, а трехглазые циклопы. И не случайно именно три точки опоры определяют устойчивое положение в пространстве.

То, что меня готовят к Афганистану, не было секретом. Но уровень информации, которую мне приходилось изучать, явно превышал тот, который мог мне понадобиться в ближайшее время. И, похоже, был рассчитан на вырост. Но все оказалось гораздо проще. Сан Саныч уже рассказывал мне о главном жизненном принципе Рихарда Зорге, но теперь он озвучил и его девиз: «Чтобы узнать больше, нужно знать больше других. Нужно стать интересным для тех, кто тебя интересует».

– Это основа подготовки разведчиков. Так что твои главные задачи на ближайшее время – многому научиться и стать интересным для тех, кто нас интересует.

На одном из занятий Сан Саныч познакомил меня со своим другом и моим однофамильцем Героем Советского Союза Владимиром Васильевичем Карповым. Во время войны он был войсковым разведчиком, после ее окончания стал известным писателем. Его книга «Взять живым!» была одной из моих любимых. А слова Владимира Васильевича, сказанные им на этой встрече, о том, что самой страшной проблемой на фронте для наших разведчиков были противопехотные мины (не только немецкие, но и наши), запомнились мне на всю жизнь.

Вскоре Сан Саныч подарил мне книгу афганских сказок и легенд. По его словам, в сказках хранится душа и ключ к пониманию любого народа. И из сказок можно узнать о народе, его обычаях и традициях гораздо больше, чем из любых справочников по этнографии.

Постепенно я втягивался в занятия по разведподготовке, но, помимо этого, мне нужно было готовиться к училищным занятиям и выпускным экзаменам. Время для этого было только ночью. От постоянного недосыпа я начинал превращаться в лунатика. Хотя, что такое настоящий недосып, я узнаю позднее, уже на войне.

И одновременно с этим на меня посыпались неприятности как из рога изобилия. Мой лучший друг по училищу и секретарь комитета комсомола нашего курса Володя Черников откуда-то узнал, что в последнее время я не ездил в подшефные школы, а пропадал невесть где. Володя сказал, что он больше не считает меня своим другом.

Сан Саныч говорил, что учить «легенду» о своем «прошлом» мне не придется. Ведь любую «легенду» профессионалы расколют на раз. Потому идея совмещать учебу в училище с занятиями по разведподготовке была правильной. Ведь если враги захватят меня в плен и будут спрашивать, чем я занимался с августа 1981-го по июнь 1985 года, можно будет честно признаться, что учился в военном училище. Это будет правдой. Одной только правдой, но не всей правдой. Все остальное можно будет списать на склероз.

Но оказалось, что идея «говорить не всю правду» могла ввести в заблуждение только врагов, а не друзей. Было очень горько слышать эти слова от Володи, но я ничего не мог сказать ему в ответ.

Перед выпускными экзаменами ко мне подошли двое ребят из моего взвода, сказали, что в последнее время я слишком отдалился от своих товарищей. И они не хотят, чтобы я присутствовал в ресторане, в котором мы планировали отметить свой выпуск из училища. Эта новость оказалась неожиданной, ведь у меня всегда были хорошие отношения с моими товарищами. Хотя последние полгода я действительно немного от них отдалился. Не по своей вине.

А на государственных экзаменах я получил две четверки: по огневой подготовке и по эксплуатации боевых машин. Это тоже стало для меня неожиданностью. Ведь за все четыре года учебы у меня была только одна четверка – по «Технологии металлов», которую я знал гораздо лучше, чем наша новенькая преподавательница, только что окончившая институт. Два года был Фрунзенским стипендиатом, к тому же точно знал, что ответил на билеты государственных экзаменов на отлично. Но в результате остался без красного диплома. Хотя о нем я как-то и не думал, но красный диплом давал возможность выбора места дальнейшей службы и поступления в академию без вступительных экзаменов.

Много лет спустя Сан Саныч извинится за эти две четверки. Скажет, что он не сомневался во мне, но наверху решили подстраховаться, чтобы я не передумал ехать в Афганистан. И попросили поставить мне четверку за один из госов (даже с одной четверкой, полученной на госах, красный диплом уже не полагался). А в академию, скажет Сан Саныч, я бы в любом случае успешно сдал вступительные экзамены. Если бы захотел.

Никогда не думал, что служба в разведке окажется такой тяжелой – особенно в моральном плане. Хотя самой службы еще и не было! А мне предстояло как-то сказать родителям о своей командировке в Афганистан. Надо было что-то придумывать, ведь они боялись этого больше всего.

Чтобы как-то отвлечь меня от этих невеселых мыслей, Сан Саныч рассказал мне забавную историю о том, как он получил назначение на руководящую должность в Военном отделе ЦК КПСС. По роду деятельности ему предстояло много общаться с представителями зарубежных стран, которые обращались к руководству нашей страны с различными просьбами.

Во многих странах принято делать подарки перед тем, как озвучивать подобные просьбы, сказал ему руководитель Военного отдела. И просителям будет гораздо проще в выборе подарков, если они будут знать, чем вы увлекаетесь, какое у вас хобби. Возможно, вы коллекционируете картины, марки, холодное оружие или борзых щенков?

– А деньги?

– Деньги – это взятка, уголовно наказуемое деяние.

– А если старые деньги, уже вышедшие из оборота?

– Нумизматика? Это можно!

Так Сан Саныч за очень короткое время стал одним из самых известных нумизматов в СССР. А среди его близких знакомых оказались нумизматы со всего мира, очень влиятельные и серьезные люди.

Вскоре я узнал, что мне предстоит встретиться в Афганистане с другом Сан Саныча – бывшим преподавателем Кабульского политехнического института, который проходил в наших документах под псевдонимом Судья (Кази на фарси). Наладить с ним контакт и, по возможности, стать его учеником.

Батальон резерва

Мне повезло: во время моего выпуска из училища я разминулся со своими родителями и родственниками, приехавшими на Красную площадь. Так что в училище за распределением поехал один. Благодаря этому они не увидели мой отпускной билет, в котором было написано, что после окончания отпуска я должен прибыть в штаб Туркестанского военного округа. А в открепительном талоне к партбилету – запись о необходимости встать на учет в партийном отделе 40-й общевойсковой армии.

Врать я никогда не умел, но и сказать родителям правду не мог. Понимая, что правда их просто убьет. Поэтому сказал, что получил направление в Южную группу войск, намекая на Венгрию. Первые дни родители усиленно делали вид, что поверили мне. Хотя отец всегда знал, куда я поеду после окончания училища. А маме это подсказало ее материнское сердце. И я часто слышал, как она плакала по ночам.

Отец настаивал, чтобы я непременно женился в этом отпуске. Это было логично: если меня убьют, после меня останутся мои дети. Но, видимо, к своим двадцати годам я был слишком мал для понимания этого. И у меня еще не было девушки. Отец был уверен, что выпускнику Московского высшего общевойскового командного училища достаточно одной недели, чтобы жениться. Один день – познакомиться с красивой девушкой, три дня, чтобы она в него влюбилась, и три дня для того, чтобы расписаться (в связи с войной в Афганистане срок между подачей заявления и росписью в ЗАГСе был сокращен для офицеров до трех дней). И у меня еще оставалось около трех недель для того, чтобы плодиться и размножаться. Но я считал, что это нечестно. И будет правильно, если я сначала вернусь с войны, а уже потом начну заниматься всеми этими важными и нужными делами.

А пока я нашел одно из многочисленных писем, полученных мною от читателей журнала «Агитатор», и написал в ответ, что в ближайшее время непременно воспользуюсь приглашением и прилечу в гости. В город Ташкент.

Сан Саныч был прав, говоря, что мне не придется никого просить о помощи, ее будут предлагать. И вместо того, чтобы прилететь в незнакомый город, искать гостиницу и штаб округа, я всего лишь прилетел в аэропорт, где меня встречали очаровательная девушка по имени Марина и ее отец, который отвез нас на своей машине к ним домой. Это оказалось гораздо удобнее, чем одному скитаться по незнакомому городу с огромным чемоданом «смерть носильщика». Такие чемоданы с формой были у всех выпускников военных училищ. Хорошо еще, что второй такой же чемодан с зимней формой я оставил дома.

С детства я помнил фильм «Ташкент – город хлебный». В первый же вечер выяснилось, что он не только хлебный, но и очень гостеприимный. Марина была художником. Поэтому сутки с небольшим, проведенные мною в Ташкенте, превратились в калейдоскоп беспрестанных встреч с ее друзьями-художниками, посещение их выставок и мастерских. И в увлекательные экскурсии по замечательному и очень красивому городу.

Из нашего выпуска распределение в ТуркВО получили тридцать человек. Десять из них остались служить в военных частях округа, а двадцать молодых лейтенантов, и я в том числе, получили загранпаспорта для убытия в Афганистан. Мои товарищи Игорь Гук, Олег Якута и Игорь Овсянников решили лететь в Афганистан сразу. Остальные были направлены в поселок Азадбаш, находившийся в пригороде Чирчика, примерно в тридцати километрах от Ташкента. Отец Марины отвез меня и мой огромный чемодан на своей машине туда менее чем за час. На общественном транспорте эта дорога заняла бы у меня гораздо больше времени и сил.

Целый год я проходил дополнительную подготовку в 197-м отдельном батальоне резерва офицерского состава: акклиматизацию, горную, минно-взрывную подготовку, огневую подготовку на горном стрельбище, учился вождению боевой техники на горном танкодроме. Но кроме этого, почти два месяца исполнял обязанности помощника начальника оперативного отделения дивизии в поселке Азадбаш и один месяц – начальника разведки полка (во время развертывания, учений, боевых стрельб и выполнения учебно-боевых задач в Каракумах в январе 1986 года), выезжал с проверкой разведбата в Кушку.

Если поначалу наш батальон формировался из молодых лейтенантов, только что окончивших военные училища, то после того, как осенью 1985 года нас перевели из Азадбаша в Келяту, стали появляться и офицеры в более высоких званиях – старшие лейтенанты и капитаны, успевшие уже послужить в войсках. Ходили мы в солдатской форме, но подпоясанные офицерскими ремнями и с кокардами на панамах. Вместе с моим другом Володей Ивановым по выходным бегали купаться в бахарденском подземном озере Ков-ата («Отец пещер» на туркменском), находившемся километрах в двадцати от нашего учебного центра. Или вместе с выпускником ЛенВОКУ Игорем Дорогановым ездили прогуляться в Ашхабад.

Во время одной из таких поездок я навестил своего друга по училищу Сергея Андреева, который служил в Ашхабаде. Передал ему стопку почтовых конвертов, на которых подписал почтовый адрес своих родителей, а в качестве обратного адреса указал его ашхабадский адрес. Договорились, когда я попаду в Афганистан, буду отправлять письма родителям на его адрес. Он будет перекладывать их в эти конверты и отправлять. А письма от моих родителей будет пересылать на мою полевую почту. По моему разумению, такая небольшая военная хитрость позволила бы скрыть от моих родителей то, что я уже нахожусь в Афганистане. Чтобы они узнали об этом как можно позже.

Изредка получалось слетать на выходные домой. Обычно из дома я привозил пятилитровую пластмассовую канистру с клубничным вареньем. К тому времени по почте приходила пятикилограммовая посылка с печеньем, которую присылала моя сестра. Всего этого богатства хватало нам на один вечер, когда мы, почти всей ротой, собирались в ленинской комнате. Грозя всем электрическим сетям учебного центра коротким замыканием, в трехлитровых банках с водой гудели самодельные кипятильники, сделанные из лезвий бритв или стальных подковок к сапогам. Из-за проблем с гепатитом, который в то время начал косить наши ряды, мы использовали не чайную заварку, а верблюжью колючку (предварительно тщательно измельчали ее, превращая в кашицу). По словам нашего командира батальона, эта настойка хорошо защищала от гепатита, но желтухой тогда у нас переболели многие.

Сразу после Нового года наших резервистов стали отправлять в очередные отпуска, чтобы мы успели отгулять их до отправки в Афганистан. Моя очередь подошла только в апреле. Обстановка дома была тяжелая, все прекрасно понимали, что ожидает меня в ближайшем будущем, поэтому я решил немного попутешествовать. Сначала полетел в Калининград, где вместе с преподавателями Калининградского университета принял участие в экспедиции по проверке состояния памятников архитектуры в Калининградской области и в Литве. В этот раз по совету Сан Саныча форты, крепости и старинные замки я рассматривал с точки зрения не только военного, но и инженера, и архитектора. И сделал для себя много интересных открытий о том, как инженерные решения могут помочь сохранить жизни моих бойцов.

Из Калининграда я планировал полететь в Киев. Там жил еще один читатель журнала «Агитатор» – ученик пятого класса Костя Г. Он пригласил меня приехать в гости, сразиться на шахматной доске. Первую партию мы играли с ним около года, по переписке: одно письмо – один ход. Сыграли партию вничью, и мне было интересно познакомиться со столь юным и талантливым подростком, у которого я не смог выиграть в шахматы.

Когда 26 апреля я приехал в аэропорт, мне сказали, что на Киев все рейсы отменены. Причину отмены не озвучили. Это было довольно неожиданно. До Киева можно было добраться и на поезде. В кармане у меня лежал транзитный билет на самолет Москва – Калининград – Киев – Москва. Разумеется, его можно было поменять, но дорога на поезде заняла бы гораздо больше времени, чем я планировал. До конца отпуска оставались считаные дни, и каждая минута была у меня на вес золота.

Возможно, кто-то другой решил бы эту задачу иным способом. Но после службы в оперативном отделении дивизии и исполнения обязанностей начальника разведки полка меня уже приучили находить не совсем привычные способы решения поставленных задач. Я подумал, что на Киев может лететь самолет военно-транспортной авиации, но оказалось, что летит обычный Ан-24 с какими-то спецами на борту. Договорился с их старшим (удостоверение личности офицера Советской армии тогда было почти «вездеходом»). Он попытался меня отговорить. По его словам, в Киеве произошла какая-то серьезная авария. Но я сказал волшебное слово «надо!». И примерно через два часа был уже в киевском аэропорту Жуляны, где меня встречал Костя со своими родителями.

Вечером было большое и очень хлебосольное застолье. А утром Костя показывал мне Киев. Мы гуляли по набережным и по Крещатику, которые были удивительно безлюдными. Город мне понравился, и очень понравилась квартира, в которой Костя жил со своими родителями, – просторная, светлая, с интересной планировкой. Я подумал, что скоро такие квартиры начнут строить по всему Советскому Союзу.

Но больше всего мне понравилось, что Костя не предлагал мне сыграть с ним в шахматы. Почему-то играть не хотелось. Не потому, что где-то неподалеку, на Чернобыльской АЭС, в эти дни произошла какая-то непонятная авария. А потому, что едва ли в этот раз мы смогли бы с ним свести партию вничью. А мне не хотелось, чтобы среди нас были проигравшие.

На следующее утро я улетал в Москву. Во время регистрации обратил внимание на то, что среди пассажиров были только женщины. Подавляющее большинство с малолетними детьми. Не знал, были ли в это время какие-то ограничения на вылет мужчин из Киева. У меня в кармане лежал транзитный билет на Москву, и я об этом как-то не задумывался. Но мне казалось, что все эти женщины смотрят на меня с плохо скрываемым презрением, как на какого-то труса. И было глупо пытаться объяснить им, что я не бегу из Киева, а лечу через Москву в Афганистан.

Минут через десять после взлета самолет развернулся и снова приземлился в Жулянах. У него оказалась какая-то неисправность. Примерно через час мы взлетели снова, но уже на другом самолете. Почти сразу же после взлета в салоне самолета заплакал чей-то ребенок. Следом второй, третий… Этот полет запомнился мне жутким детским плачем, который никто не в силах был остановить.

А еще через несколько дней я летел в Туркмению, в свой родной батальон резерва. И почему-то вспоминал, как в начале моей службы в Азадбаше к общежитию, в котором я тогда жил (в бывшей дворянской усадьбе), по утрам приходили узбекские женщины, приносили фрукты. Денег за них не брали. Говорили: «Мы знаем, куда вас готовят. Вернитесь домой живыми. И наших сыновей тоже верните живыми». Я до сих пор помню их добрые и очень светлые лица. И их материнский наказ.

Почему-то я был уверен, что после отпуска нас сразу отправят в Афганистан. Но прошли май, июнь. Наступил июль. Это было время изнурительного ожидания. Учебные занятия продолжались до позднего вечера, но не могли занять нас полностью. Мысленно мы были уже далеко от этих мест. Тогда мы еще не понимали, что эти месяцы – просто подарок судьбы. Нам подарили возможность прожить еще несколько мирных дней. Но мы ждали вызова.

В середине июля пришло письмо от Сан Саныча:

Дорогой Сережа! Получил твое письмо от 9 июля. С интересом прочитал повествование о твоем житье-бытье и вот что хочу сказать. Главное, что сейчас определяет твою жизнь, – это чувство сидения на чемодане. Точно такое же ощущение испытывают пассажиры на аэровокзалах, когда задерживаются рейсы. Но там больше недели никто не ждет. Твое ожидание подлиннее. Между прочим, вся армейская служба для многих – это постоянное сидение на чемоданах. Сидят в группах войск – время идет, переведут в страну, там и начнем дела. Сидят в Заполярье – время идет, переведут в группу войск, ну и так далее. Так проходит жизнь и утрачивается время, которое можно использовать с толком.

Сколь бы ни был неустроен быт резерва, какие бы психологические состояния ни приходилось испытывать – себя от личного дела, ведущего к личной цели, отставлять нельзя. Ты же волевой парень. Скоро, как говоришь, на несколько дней приедешь в отпуск. Приедешь, купишь новый календарь. Значит, год улетел – и не догонишь. А разве за это время нельзя было довести английский до 20 тысяч слов? Или взять что-то иное, требующее усилий. И что может пригодиться впоследствии. И довести дело до ума?

Хотелось бы, Сережа, чтобы ты понял, что время утекает как песок и вот так в бесцельном созерцании себя держать не стоит. Человек целеустремленный не может дать себе права быть в резерве. Пусть как хотят называют подразделение, где тебе служить, – сам не будь в резерве. Делай шаги всегда и везде. Я тут в последнее время приболел. Завтра выхожу на службу. Жму руку, обнимаю.

А. Щ.

Письмо могло означать только одно – необходимость подучить английский. Видимо, он понадобится мне в недалеком будущем. Я думал, что в Афганистане, но Сан Саныч любил многоходовые комбинации. И уже сейчас начинал готовить меня к следующей командировке.

Уже скоро в батальон должны были прибывать новые выпускники военных училищ. Из первого набора нас осталось человек пятнадцать. И в чью-то светлую голову пришла мысль отправить нас на Арбат. Служба на Арбате (в Москве, или в «Приарбатском» военном округе, как мы в шутку его называли) в Советской армии считалась самой престижной. Гораздо круче, чем служба в заграничных группах войск. В группах войск была очень серьезная боевая подготовка, что для дальнейшей службы было хорошим трамплином, да и заграницу посмотреть было интересно. Но в «Приарбатском» военном округе было легче сделать карьеру. Проблема заключалась в том, что служить нас отправили не на московский Арбат, а на туркменский. Точнее, на Красный постоялый двор, в Кизыл-Арват (Гызыларбат; на туркменском языке гызыл – «красный»; арбат – «постоялый двор», «укрепление», «крепость»).

Понятно, что в батальоне резерва учиться нам уже было нечему, а в Афганистан нас могли отправить и оттуда. В Кизыл-Арват мы прибыли на поезде около двух часов ночи. Через час разместились в офицерском общежитии. В наших планах было поспать хотя бы пару часов, позавтракать и часам к восьми прийти в штаб полка, представиться командиру. Но в пять утра в общежитие прибежал посыльный и сказал, что нас срочно вызывают на плац. Мы ответили, что придем после завтрака. Через несколько минут прибежал какой-то полковник и покрыл нас матом. Это нам не понравилось, и мы не придумали ничего лучше, чем вернуться в свой родной батальон. А я смотался в Москву.

Мы встретились у Сан Саныча дома. Он сказал, что завтра будет в Кремле и решит этот вопрос. То, что в Кремле будут обсуждать проблемы какого-то лейтенанта, прозвучало довольно смешно. Но позднее оказалось, что на следующий день Сан Санычу вручали в Кремле какой-то орден и он действительно переговорил с заместителем министра обороны СССР по кадрам генералом армии Иваном Николаевичем Шкадовым, присутствовавшим на награждении.

Я почему-то думал, что получу от Сан Саныча инструкции, шифры, явки, парашют и буденовку. Но вместо этого получил визитку первого секретаря посольства СССР в ДРА Юрия Рудченко для экстренной связи. Пароль, с которым на меня при необходимости выйдет наш связной. И настоятельную просьбу от Сан Саныча никогда не забывать о профессиональной деформации.

– Сережа, в Афганистане после нескольких рейдов или засад наши солдаты и офицеры начинают забывать, зачем и для чего мы пришли в эту страну. Начинают воевать. Это и есть профессиональная деформация. Но мы пришли не воевать, а помогать нашим соседям, строить вместе с ними лучшую жизнь, укреплять дружбу и сотрудничество. Поэтому тебя и учат сейчас медицине для оказания помощи не только своим бойцам, но и местным жителям. Чтобы потом они вспоминали о тебе не только как о хорошем воине, но и как о человеке, который спас многих из них. А это важно, как о нас будут помнить. Никогда не забывай об этом! Каждый наш солдат и офицер в Афганистане – представитель Советского Союза! Это не только высокое звание, но и большая ответственность. И ты теперь тоже государственный человек. Поэтому должен думать как государственный человек. И действовать.

Хотя, как я должен действовать, мне было еще не совсем понятно. Но на первом этапе моя задача выглядела как-то несерьезно – всего лишь передать привет от Сан Саныча его другу Шафи. На мой вопросительный взгляд Сан Саныч улыбнулся:

– Восток – дело тонкое. И небыстрое. Очень важно, чтобы Шафи сам пошел на контакт с тобой. Поэтому не нужно ничего из себя изображать, просто будь собой. Твои дедушки, бабушки, родители и учителя вложили в тебя самое главное – умение думать, трудиться и созидать. Афганцы умеют это ценить. Поэтому выполняй задачи, которые будет ставить перед тобой твое армейское командование, береги своих бойцов и помогай местным жителям чем сможешь. А когда придет время, связной передаст тебе новые инструкции.

Афганистан

Я не сомневался, что Сан Саныч переговорит обо мне с Иваном Николаевичем Шкадовым. Оставалось только произвести расчет времени, необходимого для того, чтобы команда от него дошла до командира нашего батальона резерва. Вполне логично было предположить, что в пятницу Иван Николаевич после Кремля поедет домой или на дачу. И вся «движуха» начнется только в понедельник. Пока информация из Москвы придет в штаб округа, оттуда в наш батальон… По моим расчетам, раньше вторника появляться в Келяте смысла не было. К тому же мы сбежали из кизыларватского полка, и если я приеду в батальон раньше, чем на меня придет вызов, то могу попасть комбату под горячую руку. И быть расстрелянным за побег, дезертирство и измену Родине. А если меня расстреляют в понедельник, то как же я смогу совершить свои подвиги во вторник?

В общем, я приехал в Келяту во вторник утром. Оказалось, что со своими расчетами я немного ошибся. Генерал позвонил напрямую в штаб Туркестанского военного округа сразу же после посещения Кремля. В тот же день приказ срочно отправить меня в Ташкент был уже у нас в батальоне. К моему удивлению, меня ни за что не ругали (оказалось, что командир кизыларватского полка мудро решил не докладывать наверх о конфликте, который у нас произошел с ним, а доложил, что мы просто еще не приехали). Комбат вручил мне предписание прибыть в управление округа и проездные документы. Меня отвезли на машине до ашхабадского аэропорта. На самолете я долетел до Ташкента. И в тот же день прибыл в управление кадров округа.

Перед кабинетом кадровиков гуляли два лейтенанта. Нас запустили в кабинет всех вместе. На одном из столов лежали небольшие листочки бумаги, похожие на экзаменационные билеты. Как на экзаменах, лейтенанты подходили по очереди к столу, брали листочек, переворачивали его и докладывали кадровику содержание билета. Точнее, номер войсковой части, полевой почты и фамилию того, кого им предстояло заменить в Афганистане.

Подобная лотерея мне понравилась. Невольно подумалось, что у каждого из нас есть шанс вытащить билет со своей фамилией и своим домашним адресом. Но когда лейтенанты вышли из кабинета, кадровик вместо того, чтобы дать мне шанс вытянуть счастливый билет, просто достал из папки и протянул мне листочек с надписью: «180 мсп, п.п. 51884. Вместо офицера Егорова Сергея Андреевича».

– Полк стоит в Кабуле. Сейчас едете в Тузель на пересыльный пункт. Вылет завтра.

А после этого вручил мне предписание. Загранпаспорт с отрытой визой я получил еще год назад. В батальоне резерва занятия с нами проводили офицеры, вернувшиеся из Афганистана. Они-то и подсказали, что на войну можно везти всю офицерскую форму и выбросить ее там, потому что ходить в ней не придется. Или не везти ничего, потому что там нам выдадут единую для всех солдат и офицеров экспериментальную форму – «афганку». Поэтому в этот раз багаж у меня был более чем скромный. И умещался не в двух огромных чемоданах, а в обычной спортивной сумке: портупея, смена нижнего белья, носки, умывальные и бритвенные принадлежности. А еще: две общие тетради, шариковые ручки, несколько конвертов без марок, самоучитель английского, краткий русско-дари разговорник, пакет с моими любимыми ирисками «Золотой ключик» и кое-что по мелочи. Свой чемодан «смерть носильщика» с офицерской формой я отправил домой еще год назад через проводника поезда Ташкент – Москва.

Пересыльный пункт оказался чем-то похожим на пионерский лагерь: медпункт, буфет, четыре двухэтажных общежития и почти ежедневная смена жителей этого небольшого островка «афганской» земли. Мой вылет планировался на девять утра. Но где-то под Кабулом обстреляли наш самолет. И все вылеты отложили на трое суток. Вскоре на пересылке скопилось несколько десятков офицеров и прапорщиков. Полупустые общежития наполнились шумом и гамом.

Границу открыли только на четвертый день. В восемнадцать тридцать мою фамилию зачитали среди вылетающих утром на Ил-76. Глажу свою повседневную форму, бреюсь, пишу письма маме и сестре. Завтра на войну. Не проспать бы. Но всю ночь в нашем номере народ травит анекдоты, рассказывает байки. Из двенадцати человек в нашей комнате спят только трое: прапорщик Слава из 180-го полка, капитан из штаба армии и летчик. Безуспешно пытаюсь уснуть и я.

В 4 утра подъем. Короткие сборы – и небольшие цепочки полусонных людей потянулись в сторону контрольно-пропускного пункта. Старенькие ЗИЛы, забитые нашей разношерстной командой, отбывают в аэропорт Южный. Длиннющая очередь на таможне. Перед нами регистрируется группа афганцев из ХАД (афганской госбезопасности) на Ил-18. Затем наш 76-й. Получаю «талон-вылет», заполняю его. И на взлетную полосу. Слышен голос командира экипажа: «…борт-стрелку занять свое место». Короткий взлет, и через полтора часа крутая посадка в Кабуле. Кабул встречает нас грязью и моросящим дождем, температура около плюс восемнадцати градусов. И это после плюс сорока в Ташкенте. Сказывается высокогорье.

Сдаем предписания и паспорта. Разбитый ПАЗ отвозит нас на самый край взлетно-посадочной полосы. Там находится центральная кабульская пересылка. Штаб, три одноэтажные сборно-щитовые казармы, две столовые, брезентовые палатки и кинотеатр «Ветерок» – несколько скамеек и белый экран под открытым небом. В кинотеатре каждый вечер – новый фильм: «Салют, Мария», «Эта настоящая мужская работа».

Инструктаж вновь прибывших: «На территории пересыльного пункта запрещается: ходить по центральной дорожке (чтобы не мозолить глаза командованию), нарушать форму одежды, ходить в спортивной форме, выходить из помещений после отбоя, покидать территорию пересыльного пункта». Добро пожаловать на войну!

Согласно предписанию мне нужно прибыть во второй батальон 180-го кабульского мотострелкового полка. Для этого необходимо съездить в Баграм, встать на партийный учет в штабе 108-й мотострелковой дивизии (это примерно в шестидесяти километрах севернее Кабула). Затем вернуться в столицу, представиться в полку. И снова вернуться в Баграм. Там располагается второй батальон. Мне еще повезло, что я не попал в третий батальон – он стоит под Джелалабадом. А это в несколько раз дальше.

По громкоговорителю на пересыльном пункте целый день одна и та же песня без музыки: «Лейтенанты… прапорщики… вылетающие в… срочно собраться с вещами у автомобильной стоянки». Наконец-то звучит моя фамилия. В Баграм летела большая партия молодых солдат, и я вылетел с ними.

Ан-12. Мое первое знакомство с ним было не самым приятным. Вы когда-нибудь летали в бочке с пропеллером? Падал вниз он точно так же. Правда, в отличие от бочки, мог еще и подниматься вверх. Крутой взлет, три круга над аэродромом для набора высоты и минут пятнадцать перелета. В Баграме меня никто не встречал. Не было ни цветов, ни музыки. Хорошо, что от аэродрома в сторону штаба дивизии ехал ГАЗ-66. Никак не могу поверить, что я уже на афганской земле. Изрытая, словно оспой, дорога. Пыльные кишлаки. В горах догорает закат. Кто-то торгует в дуканах, местных магазинчиках. Кто-то ковыряется на своих крохотных участках земли. Кто-то достраивает свой дувал (глинобитный забор), а кто-то наверняка готовит оружие к ночной смене. Даже не верится, что это уже не наша земля.

Добираюсь до штаба дивизии, но заходить уже поздно. Устраиваюсь в гостинице. Это сборно-щитовое одноэтажное здание, которое здесь называют модулем. Самое распространенное архитектурное творение на территории военных городков в Афганистане. В гостинице довольно уютно: свет, вода в душе, чистое белье. Возможно, и не пятизвездочный отель, но после пересыльного пункта чувствуешь себя почти как дома. Всю ночь над модулем ревели взлетающие штурмовики, за перевалом слышалась орудийная канонада и совсем рядом – автоматные очереди. Такая обычная домашняя обстановка.

Подъем в пять часов. А я-то надеялся, что на войне можно поспать до обеда. Ведь кроме обеда, я люблю только одну вещь – это поспать. Иду представляться командиру дивизии полковнику Виктору Михайловичу Барынькину. Но вместо комдива меня встречают старший прапорщик Володя и рядовой Слава. Заносят мою фамилию в списки учета личного состава и просят дождаться начальника разведки дивизии. Он где-то на боевых действиях и должен вернуться к вечеру. Но к вечеру он в штабе не появился. Зато у меня появилась возможность сходить в баню. Оказалось, что бани в Баграме – как в лучших домах Лондона и Парижа. Парилка, душ, бассейн. И стерильная чистота, которой могли бы позавидовать многие московские бани. После бани и небольшого застолья сосед по комнате подарил мне гранату Ф-1. Это хороший и правильный подарок. Кататься по Афганистану в повседневной форме и без оружия весело, но неуютно. Я чувствую себя королем. Королем, но голым. С чистой совестью и чистой спиной я сладко уснул, нежно обнимая рукой ребристую оболочку лучшего в мире подарка.

Начальник разведки дивизии майор Анатолий Николаевич Качан появился на следующий день после обеда. Больше часа вводил меня в курс дел. И рассказывал, что я должен буду принять под командование сторожевую заставу, расположенную на окраине кишлака Калагулай. В этом кишлаке сейчас проживает мой контакт Шафи.

Просто фантастика! Всю жизнь мечтал командовать сторожевой заставой. Если бы еще знать, что это такое. Ладно, разберемся. Мысленно я вспомнил все, что знал о Шафи. Обычный дехканин, проживающий в кишлаке Калагулай. Родился в провинции Нуристан («Страна света» на фарси). Хотя некоторые афганцы называют эти земли Кафиристаном – «Страной неверных». По национальности – грек, потомок воинов Александра Македонского, оставшихся на древнем Шелковом пути во время индийского похода. Когда Шафи было около двух лет, его семья перебралась в кишлак Калагулай под Чарикаром. Семья была богатой. На образование детей денег не жалели. В молодости Шафи учился в Оксфорде, занимался спортивной акробатикой. Затем работал врачом в Японии и Китае. Преподавал в кабульском политехническом институте. Ему сорок два года. Холодным и стрелковым оружием владеет в совершенстве. Эксперт в области джен-дзю-терапии. Близкий друг своего бывшего студента Ахмад Шаха Масуда, а ныне главаря крупнейшей банды в Панджшерском ущелье. Такой вот обычный житель кишлака Калагулай! Интересно, как и когда Шафи познакомился с Сан Санычем и начал работать на нашу разведку? И начал ли? Вопросов больше, чем ответов.

По словам Сан Саныча, я должен с ним встретиться, передать ему привет, наладить личный контакт и постараться стать его учеником – для чего это нужно, мне еще не совсем понятно.

Над столом начальника разведки висит плакат: «Человек, который хочет выполнить поставленную задачу, ищет пути и средства. Тот, кто не хочет, – ищет причины и отговорки». На душе сразу становится грустно. Похоже, здесь придется вкалывать до седьмого пота, чтобы выполнить поставленные задачи. Я бы лучше повесил на стене фотографию красивой девушки из ближайшего военного госпиталя.

Еще несколько часов я просидел в разведотделе. Знакомился с оперативной обстановкой, запоминал имена главарей бандформирований и их краткие характеристики, состав банд и их примерное расположение. Незаметно подкрадываются сумерки. Прожит еще один день. Оказывается, здесь каждый день за три!

На следующее утро в седьмом часу я был на баграмском перекрестке. Дежурный по контрольно-диспетчерскому пункту сообщает мне, что все машины на Кабул уже ушли. Ближайшая колонна будет только через неделю. В связи с началом праздника Курбан все передвижения автомобильной техники с 15 по 20 августа категорически запрещены. Что-то об этом вчера говорили в разведотделе. Надо было слушать внимательнее. Тем более что сегодня как раз 15-е число. Дежурный посоветовал добраться до аэродрома и поговорить с вертолетчиками. Их машины под приказ не попадали. Да и просто там мог оказаться попутный борт на Кабул.

И действительно, на Кабул был попутный рейс. Через Шиндант. Солидный крюк! Но мне повезло. В Кабуле не дали разрешение на посадку самолета советника, и он приземлился в Баграме. Через полчаса пришло разрешение. Договариваюсь с командиром экипажа. Командир дает добро. Поднимаюсь на борт. Пассажиры удивлены: вот из-за кого их посадили в Баграме. Ну что ж, людям свойственно заблуждаться. Я к их проблемам никакого отношения не имею.

Через пятнадцать минут самолет приземляется в Кабуле. В самом дальнем конце взлетно-посадочной полосы. На полпути меня подбирает уазик какого-то десантника. Он едет к штабу армии. Там где-то рядом находится мой 180-й мотострелковый полк.

Небольшие узкие улочки Кабула, по-восточному яркие и оживленные. В толпе мелькают европейские лица. Многие женщины не носят паранджу. Бегают ребятишки, качаются на деревянных качелях, крутятся на деревянных каруселях. В небе парят самолеты, отстреливая тепловые ловушки. Удивительно колоритное смешение века четырнадцатого и века двадцатого. Бросается в глаза военное одеяние города, царандой (милиция) у зданий с автоматами. Бронированные стрелковые ячейки, бронетранспортеры на перекрестках.

От штаба армии до полка рукой подать. Жалко, что нет рейсовых автобусов. Приходится ждать попутную машину. Полковой контрольно-пропускной пункт. Недалеко от штаба встречаю подполковника Аушева. Руслан Султанович старожил в полку. Уже второй раз в Афганистане. Недавно получил звание Героя Советского Союза. По словам начальника разведки дивизии, в полку он царь и бог. Полтора года назад у родителей моего друга Гены Левкина я совершенно случайно познакомился с его старшим братом Адамом. Руслан Султанович пристально смотрит на меня.

– Карпов?

Да, приятно, когда каждый встречный начальник штаба полка знает тебя в лицо.

– Так точно, товарищ подполковник. Лейтенант Карпов прибыл для прохождения дальнейшей службы.

– Хорошо. Иди представляйся командиру. Я завтра еду в Баграм, подброшу до КП (командного пункта) батальона. Сбор в шесть у КПП (контрольно-пропускного пункта). Без опозданий!

Трудно поверить, чтобы начальник штаба полка знал о том, куда нужно ехать младшим офицерам. Не его это уровень! И тем более заниматься частным извозом, развозить их к месту службы уж никак не входит в круг его обязанностей! Но в этом я ошибаюсь: Руслан Султанович действительно знает почти всех офицеров полка. В том числе и младших. Особенно в рейдовых подразделениях. А вот с частным извозом все гораздо проще – обычное везение. Его вызывают в штабдивизии, я – всего лишь попутный груз.

Представляюсь командиру полка и его заместителям. Сдаю предписание, получаю на вещевом складе полевую форму и иду устраиваться на ночь в общежитие. А утром на двух БМП мы выезжаем в Баграм. Продолжает действовать запрет на передвижение автомобильных колонн. К счастью, на «броню» он не распространяется. Дорога пустынна и спокойна. Через час с небольшим мы подъезжаем к кишлаку Чауни. На его окраине, в старинной крепости, расположена десятая сторожевая застава, командный пункт второго мотострелкового батальона нашего полка.

Да, мне продолжает везти. По моим расчетам, в батальоне я должен появиться не раньше двадцать третьего. Сегодня – шестнадцатое. Идем с опережением графика.

Неожиданный приезд Аушева никого не застает врасплох. Как всегда, без сбоев работает «солдатский телеграф» – кто-то из полковых связистов заранее сообщил о его приезде по засекречивающей аппаратуре связи. Командир батальона майор Миронов встречает нас у ворот крепости. Руслан Султанович поздравляет его с приездом какого-то майора Петухова. На несколько минут они отходят в сторону, о чем-то секретничают. И изредка посматривают на меня. Аушев начинает сердиться. Что-то не так в датском королевстве! Затем он запрыгивает на БМП, и машины уходят в сторону штаба дивизии. Комбат возвращается в крепость, на ходу бросив в мою сторону:

– Через десять минут.

Через десять минут Владимир Александрович уже на боевом посту. В большой панаме и шортах он лежит на плетеной деревянной кровати в тени крепостной стены. Таинственный майор Петухов – его заменщик. Сегодня утром он приехал в дивизию, следовательно, через пару дней будет здесь. Это значит, что для комбата война закончилась. Пустячок, конечно, а приятно!

Выясняется причина недовольства Руслана Султановича: два дня назад Шафи перебрался из кишлака Калагулай в кишлак Калашахи. Это семью километрами южнее. Причина неизвестна. Это путало все наши планы. Как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Сергей Андреевич Егоров, на чье место я приехал, служит командиром взвода автоматических гранатометов. Его застава прикрывает штаб дивизии и кишлак Калагулай. Кишлак Калашахи совсем в другой стороне. Но это не проблема. Небольшая рокировка: одного из офицеров шестой мотострелковой роты переводят на место Сергея Егорова. А я еду в шестую роту.

Звучат два слова: «Шапко» и «Тотахан». Какая же маленькая деревня этот Афганистан! Все свои. Вместе с Женей Шапко мы занимались в батальоне резерва альпинизмом. Кто такой Тотахан, мне неизвестно. А комбат – выпускник нашего училища. Жалко, что он скоро уезжает, кремлевцев в дивизии не так-то и много.

Тотахан

На следующее утро уезжаю знакомиться с Тотаханом. Таинственный «Хан» оказывается горой в пяти километрах западнее хребта Зингар. И в девяти километрах южнее Баграма. Высота с отметкой 1641 метр. Восьмая сторожевая застава. На ней расположены командный пункт шестой роты и ее управление, второй мотострелковый взвод, экипаж танка Т-62, минометный расчет и станция радиоперехвата из дивизионного разведбата. Командует станцией старший прапорщик Витя Томчук по прозвищу Дед. Кроме него на станции служат: водитель ГАЗ-66, механик и три солдата-таджика.

Все постройки на заставе представляют собой нечто среднее между блиндажом и пещерой. Технология строительства очень простая – взрывным способом в горке пробиваются углубления, обкладываются камнем, перекрываются бревнами, досками и глиной. Таким способом на заставе построены казарма, продовольственный склад, склад боеприпасов и штабная землянка.

Особняком стоит ленинская комната. Самое капитальное и красивое помещение на заставе. Она полностью построена из глинобитных кирпичей. В ней есть даже окна, но находиться там опасно – от обстрелов она плохо защищена. По периметру заставы выложена небольшая, чуть больше метра высотой, стена из камней. Вдоль этой стены оборудованы СПС (стрелково-пулеметные сооружения). Там в деревянных ящиках из-под патронов хранится дежурный запас боеприпасов: патроны в пачках к автомату или пулемету, две наступательные гранаты РГД-5 и две оборонительные Ф-1. На северной вершине горы, на небольшом скальном утесе, расположен первый пост. На южной окраине у танка – пятый пост. Оба они круглосуточные. Еще три-четыре поста выставляются только ночью.

Командир роты капитан Юрий Иванович Игнатенко кажется мне слишком взрослым, даже старым. Ему около тридцати. Подписан приказ о его переводе на вышестоящую должность. Через неделю ему уезжать.

Ротный приказывает мне принять заставу и Женькин взвод. Три боевые машины пехоты БМП-2, танк Т-62, ПКП (14,5-миллиметровый пехотный крупнокалиберный пулемет на станке Харыкина), 82-миллиметровый миномет и стрелковое оружие. А еще прожектор, переносную станцию наземной разведки ПСНР-5, трубу зенитную командирскую ТЗК-20 с прекрасной оптикой и двадцатикратным увеличением, установленную на первом посту (это довольно странно, ведь в технической литературе я встречал только описание ТЗК с десятикратным увеличением и лишь у пограничников была пятнадцатикратная «труба»). Многие из моих сержантов с высшим образованием. И нужно быть совсем слепым, чтобы не понять, что непростая эта застава.

Севернее, в трехстах метрах от нас, находится выносной пост, или восьмая «а» сторожевая застава (гранатометно-пулеметный взвод). В двух километрах западнее – девятая застава (1 мсв) и в двух километрах юго-восточнее – двадцать вторая застава (3 мсв). На востоке расстилается степь Татарангзар. Она тянется до самого хребта Зингар. Под нами течет речка Барикав. Летом ее можно перешагнуть, не замочив ног. За речкой – кишлак Калашахи.

Место удивительно тихое, спокойное. Правда, на прошлой неделе из гранатомета духи подбили одну из Женькиных боевых машин пехоты (благо, что она осталась на ходу). Да семьдесят реактивных снарядов залетело на заставу. Верится в это как-то с трудом, но дырка от кумулятивной гранаты в башне одной из машин вполне реальна. Да и горка, усыпанная осколками реактивных снарядов, совсем не кажется миражом. Тут еще Женька порадовал, что у местных жителей есть одна забавная традиция: любят они по ночам устанавливать на ближайших дорогах противотанковые мины. Час от часу не легче! Уж лучше бы они своих женщин любили по ночам.

Принимаю взвод. Разбираюсь с оружием, техникой, имуществом и личным составом. Хорошо еще, что боеприпасы считать не надо – ими забит весь артсклад, точнее, блиндаж, который мы называем артскладом. Там хранятся боекомплекты к стрелковому оружию и танку. Мины к миномету сложены штабелями на огневой позиции.

После обеда с разрешения командира роты на двух боевых машинах пехоты едем с Женькой в небольшой безымянный кишлак за дровами и кирпичом. Кишлак необитаем. Жители покинули его несколько лет назад. Не успеваем мы подъехать к ближайшему дувалу, как откуда-то издалека прилетает реактивная противотанковая граната. В развалинах скрываются духи. Правда, не столь безобидные, как наши домовые или лешие. Здешние духи – существа абсолютно реальные. И совсем не безобидные. Их называют духами или душманами. В переводе с арабского душман – «враг», «злоумышленник». В переводе с таджикского – «злая мысль». Вот и приходится нам принимать необходимые меры предосторожности не только от врагов, но и от их злых мыслей. Дальше все проходит спокойно. Бойцы загружают десантные отсеки БМП глиняными необожженными кирпичами, собранными в развалинах. Сверху закрепляют бревна. Женька планировал построить на заставе баню, теперь этим строительством предстоит заниматься мне.

Обратно возвращаемся без приключений. На заставе новый человек. В гости пришел Хасан, командир отряда самообороны из ближайшего кишлака. Пришел знакомиться с новым командиром. В руках у него крошечный комок – маленький серый котенок. Бакшиш, подарок новому командиру. Новый командир, кажется, я. Значит, и подарок мне. Я уже заметил, что в кишлаках много собак. В основном бездомных. При виде советских солдат они начинают сходить с ума от злости. Оказалось, что много собак и на заставах. Их подкармливают наши солдаты. Такой же лютой ненавистью эти собаки встречают афганцев. Думается, что люди относятся друг к другу куда более терпимо. Но самое забавное – похоже, это одни и те же собаки. Только каждый раз они ненавидят разных людей: афганцев либо солдат. Все зависит от того места, где эти собаки находятся в данный момент. Словно они участвуют в каком-то спектакле. Кошки встречаются в кишлаках крайне редко. Очень жарко. У кошек мало молока. И когда появляются маленькие котята, кошка-мама может накормить их только раз-другой. Затем молоко заканчивается, и котята больно кусают соски. И тогда кошка их бросает. Выживают немногие.

Подарок очень приятный. И очень пушистый. Мне не приходилось слышать, чтобы кому-то здесь дарили котят. Я тронут до самого сердца. Хасан приглашает посетить его кишлак. И я обещаю прийти к нему в гости в ближайшие дни. Хасан уходит довольный. Видит, что подарок его очень понравился.

Ну, вот и начал я обзаводиться хозяйством. Если все будет хорошо, к осени и корову купим. Будем молочко пить. И будет у нас в Простоквашино все тип-топ. Кстати, чем-то надо накормить и нашего дикого африканского кота. Конечно, дикого африканского, а как еще можно назвать кота, который летает по землянке, как по саванне, кусается и царапается.

Развожу в миске немного сгущенного молока с водой. Дважды приглашать котенка не приходится. Он вылизывает все до последней капли и засыпает на моей кровати в нашей штабной землянке. Или в канцелярии, как мы ее торжественно называем. Кстати, землянку эту построил Хасан, когда прятался от духов на нашей заставе. Построил в одиночку, в благодарность за хлеб и приют. Я подписываю акты приема-передачи оружия и техники, а также рапорт о принятии дел и должности командира взвода. А вечером Женька уезжает.

Но поход в гости к Хасану приходится отложить на неопределенный срок. На следующий день начинается дивизионная операция по прочесыванию баграмской «зеленки». «Зеленкой» здесь называют нечто среднее между кишлаками, местностью и виноградниками.

На нашей заставе развертывают командный пункт батальона. И два комбата, майор Миронов и его заменщик майор Петухов, занимают нашу канцелярию. Ротного и его заместителя, Олега Артюхова, переселяют в казарму. А мне приказывают взять одно отделение из батальонного разведвзвода, приехавшего вместе с комбатами, и четырех своих бойцов, чтобы освободить несколько кроватей в казарме. Беру с собой своего заместителя сержанта Нигмата Хашимова, командира танкового экипажа сержанта Игоря Минкина, рядовых Медведева и Сережу Багрия.

Наша задача – занять оборону на соседней горке, перекрыть караванную тропу и прикрыть наш фланг. Выходим в сумерках, занимаем горку, маскируемся. С нашей стороны хорошо видны скрытые подступы к Тотахану. По возвращении надо будет подумать над их прикрытием.

День проходит спокойно. Лишь под вечер два вертолета зависают над девятой сторожевой заставой. Ничего не понятно до тех пор, пока они не открывают огонь по заставе. Неуправляемыми реактивными снарядами. В эфире слышен мат старшего техника роты прапорщика Скворцова. Судя по всему, он собирается врезать по вертолетам из тридцатимиллиметровой пушки БМП-2. Ротный его еле успокаивает. Вертолетчики по ошибке обстреляли своих. Один боец тяжело ранен. Сережа Плотников, командир взвода, отвозит его в медсанбат.

Перед самым рассветом ко мне подползает Нигмат Хашимов.

– Товарищ лейтенант, верблюды.

Я ничего не слышу, но сомневаться в своем заместителе у меня нет ни малейшего повода. Я подаю команду «Приготовиться!» и запускаю осветительную ракету вниз. В сторону, указанную Нигматом. Если осветительную ракету запустить вверх, те, кто захочет, успеют укрыться. Когда же ракета летит тебе в лицо, она оказывает столь ошеломляющее действие, что ты забываешь обо всем на свете. В том числе и о том, в какую игру сегодня играешь. В войну или в прятки.

Прямо под нами, метрах в сорока, застывает небольшая группа: два верблюда и четверо вооруженных людей. У них под ногами горит моя ракета. Мы открываем огонь. В ответ ни выстрела. Что самое удивительное, верблюды остаются целыми. Стремительными ланями они убегают в сторону кишлака Калагудир. Духи остаются на месте.

На рассвете с группой разведчиков я спускаюсь к ним. В каждом несколько пулевых отверстий. Раненых нет. Подбираем три автомата и один «Бур», английскую винтовку. О результатах боя докладываю на Тотахан. Оба комбата довольны – это действительно большая удача. Обещают представить отличившихся к правительственным наградам. Я же прошу связаться с Хасаном, чтобы прислал своих людей похоронить погибших. У афганцев это нужно сделать в день смерти. От восхода и до заката солнца. Обычай есть обычай. Мы ничего против не имеем. Теперь это не душманы. Просто погибшие люди.

Последующие дни ничем особым не запомнились. Душманы периодически обстреливали Тотахан из миномета. Мстили за погибших. Истинные виновники их гибели, то есть мы, сидели в стороне. По духовским минометчикам работала наша артиллерия, штурмовики и вертолеты огневой поддержки. Работали от души. Огневая мощь просто потрясала. Но думаю, что и у духов на орехи доставалось не минометчикам, а кому-нибудь другому.

Двадцать восьмого августа война заканчивается. Мы возвращаемся на заставу. Домой. Комбаты уезжают на КП батальона. На меня впервые пишут наградной. Обычно за хорошую работу меня просто хорошо кормили. Здесь хорошо кормят независимо от работы. Невольно закрадывается крамольная мысль: раз кормят и так, может, не стоит и геройствовать? Мысль заманчивая. Но меня впервые представляют к правительственной награде. Целый день я сияю от гордости как начищенный медный чайник.

Наверное, потому что это первая награда, к которой меня представляют.

Наградной лист

Ф. И.О.: Карпов Сергей Иванович.

Воинское звание (для офицеров – личный номер): лейтенант, Р-880276.

Должность: командир МСВ с августа 1986 года.

Год и место рождения: 1964 год.

Национальность: русский.

Партийность: член КПСС с января 1984 года.

Участие в боевых действиях по защите СССР: нет.

Ранения, контузии (когда и где получены): нет.

В Вооруженных силах СССР: с августа 1981 года.

Какими правительственными наградами награждался ранее: не награждался.

Домашний адрес представляемого к награждению или его семьи.

За какие заслуги представляется к награде:

В ДРА с августа 1986 года. Зарекомендовал себя с положительной стороны. Принимал участие в одной рейдовой операции по уничтожению бандформирований мятежников.

23 августа 1986 года, находясь с разведывательным подразделением в засаде на боевой операции по уничтожению мятежников в зеленой зоне Карабаг, старший лейтенант Карпов Сергей Иванович обнаружил банду и открыл огонь. Умело выбрав позицию, взвод старшего лейтенанта Карпова С.И. нанес противнику внезапный прицельный удар. В результате чего было уничтожено четыре мятежника. Захвачено три автомата и один «Бур». Двух мятежников старший лейтенант Карпов С.И. уничтожил лично.

Вывод: за мужество и героизм, проявленные при выполнении интернационального долга в ДРА, достоин награждения медалью «За отвагу».

Командир 6 МСР капитан Игнатенко.

Командир 2 МСБ майор Петухов.

К медалям «За боевые заслуги» представлены сержанты Нигмат Хашимов и Игорь Минкин, рядовые Багрий и Медведев. Ротный отвез представления на КП батальона, подписал их у командира батальона. Но затем к ротному подошел замполит батальона:

– Вы что, совсем очумели! Карпов еще и месяца не прослужил в Афгане, а вы уже его награждаете.

Достал мое представление из стопки бумаг и порвал на глазах у изумленного ротного. Наверное, он был прав. Слишком рано. Представления на моих бойцов затерялись где-то в полку.

Первоочередные задачи

Два моих родных дяди – участники Великой Отечественной войны. Федор Леонтьевич Коледа после войны работал столяром, руки у него золотые. А еще он очень хороший рыбак – никогда не возвращается с рыбалки без улова. Он научил меня не спешить забрасывать удочку, а сначала узнать, на что ловят другие рыбаки. Изучить водоем и привычки его обитателей. Понаблюдать за рыбой и всегда помнить, что рыба тоже наблюдает за рыбаками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.