михаил никитин
Бюро & Контора

Глава 1 Отдел И.И. (Ищущие истину)

Во имя света,

В тени мы скроем лик.

В борьбе за истину и право,

Сквозь сумрак лжи – к заре.

Искры от костра взмывали ввысь, сплетаясь с мерцанием звезд в затейливые огненные кружева. Шаман пробормотал заклинание и помешал угли костра старой тростью с костяным навершием в виде моржового черепа, высекая новый рой искр. Они вспыхнули багряными древними письменами призыва, на фоне черного полотна ночного леса, и, угаснув, рассыпались.

С реки, окутанной плотной пеленой тумана, донеслось тихое поскрипывание уключин, смешанное с плеском воды. Скрип становился громче по мере приближения лодки, и вот уже впереди замерцал дрожащий желтый огонек. Форштевень мягко коснулся глинистого берега. Роль лампы выполняла трехлитровая банка из-под маринованных огурцов с выцветшей этикеткой "Дары Кубани", плотно набитая мечущимися светлячками, источающими блеклый желтоватый свет.

– Зачем призвал, Ищущий? – зычно вопросил паромщик, сверкнув алыми глазами из-под капюшона старой брезентовой куртки.

– На остров неприкаянных душ, – ответил Шаман, щелчком большого пальца отправляя в сторону лодочника старинную монету.

Паромщик неуклюже хлопнул ладонями в попытке поймать монету на лету, но ухватил лишь воздух. Монета с глухим звоном ударилась о дно лодки. – Бзынь!

– Блядь!… Нельзя было просто в руки отдать… Так ведь нет, нужно обязательно выебнуться, – зло пробурчал он, шаря по дну лодки. Наконец, найдя потеряшку, он принялся внимательно разглядывать ее в свете разгорающейся луны, затем попробовал на зуб. Удовлетворенный экспертизой, он убрал монету в кошель, висевший на шее как у автобусной кондукторши. Сделав приглашающий жест, коротко бросил: – Садись.

– Стоп! – выкрикнул лодочник, увидев выглядывающую из-под полы видавшего виды пиджака Шамана голову черной курицы. – С животными нельзя!

– Это мой тотем, – пояснил Ищущий, пересаживая курицу на плечо.

– Тогда плати.

– Не борзей, а читай внимательно устав "Перевозчика мертвых душ", – отрезал Шаман, усаживаясь поудобнее на переднюю банку лодки.

– Я первый день на службе, до конца еще не изучил, – виновато промямлил паромщик. – Девять дней назад, как по пьянке утоп… Вот приговорили, за бесцельно прожитую жизнь, на тридцать лет исправительных работ: души усопших возить из мира живых в мир мертвых… А там по результату со мной решат: или верхний мир, или перерождение, – объяснил свою некомпетентность паромщик, ткнув пальцем в небо.

– Я и смотрю, слишком болтлив… Ничего, лет через десять замкнешься, слова из тебя тогда и клещами не вытащишь, – прокомментировал Шаман, основываясь на опыте. Дальше плыли молча, пока светляки в стеклотаре не сменили цвет с желтого на кислотно-зеленый.

– На месте, – сообщил паромщик, уткнувшись носом лодки во что-то зыбкое и тягучее. – Только три вопроса. У вас пятнадцать минут, – добавил он, перевернув песочные часы.

– Регламент знаю, – бросил Шаман на ходу, выпрыгивая из лодки. Или, по классификации устава "Перевозчика мертвых душ", Ищущий истину. С трудом переставляя ноги в зыбучем грунте, по колено утопая в густом, закручивающемся спиралями тумане, Шаман медленно двинулся сквозь шеренги молчаливых, медленно раскачивающихся призраков. Возле полупрозрачного сгорбленного старика, чья длинная борода опускалась вниз и смешивалась с клубами тумана, курица впилась коготками в плечо хозяина.

– Уверена, Чернушка? – полушепотом спросил он, подняв глаза к курице. Она снова утвердительно кольнула когтем в плечо. Сверля взглядом закрытые веки старика, Ищущий строго спросил: – Когда?

Веки старика дрогнули, и в голове Шамана проскрежетал голос: – "Через три луны".

– Где? – задал он следующий вопрос.

Вместо ответа перед глазами вспыхнула дрожащая картинка развалин старой усадьбы в лесу. Детально запомнив по возможности увиденное, Шаман задал последний вопрос: – Кто?

– Не ниже второго чина. Князь… Имя мне неведомо, – снова просипел голос. Затем, открыв беззубый рот, скрипучим ехидным смешком добавил: – Тебе он точно не по зубам.

– Я его есть не собираюсь, у меня на сильно прожаренное мясо изжога, просто выпишу билет обратно в преисподнюю, – ответил Шаман бородатому.

– Уже управились? – спросил паромщик, глядя на частично опустевшие часы. – Скоро.

– Тебя как при жизни звали? – поинтересовался Шаман, усаживаясь обратно в лодку.

Лодочник завращал красными глазами, на миг погасив в них багровый свет, но тут же, словно очнувшись, вспыхнул алым пламенем в очах и радостно прохрипел: – Харитон!

– Сорока дней с твоего упокоения не прошло, а ты уже имя стал забывать, – усмехнулся Ищущий. – Ну, Харитоша, вези нас обратно.

Лодочник, прилежно орудуя веслами, уносил лодку прочь от проклятого острова. Неожиданно курица, встревоженно закудахтав, слетела с плеча и плюхнулась на дно. Светляки в банке заполошно вспыхнули багрянцем.

– Опасность! – взвизгнул Харитон, вкладывая в гребки удвоенную силу. Мощный удар волны едва не перевернул утлое суденышко. В десяти метрах из воды показалась чудовищная голова бегемота, изуродованная разложением, с гноящимися язвами, зловеще мерцающими в лунном свете. Раскрыв пасть, ощетинившуюся жуткими желтыми клыками, на один из которых был нанизан человеческий череп, бегемот издал рев, разорвавший ночную тишину словно паровозный гудок и развеявший клубы тумана над рекой.

– Пожиратель душ? Но почему? – в отчаянии вопрошал Лодочник, выпустив весла из дрожащих рук. Чернушка, бешено захлопав крыльями, взмыла на рукоять весла, оставив на палубе рубиновое, дымящееся яйцо. Шаман, не дрогнув, подхватил его и, с грацией бейсболиста, метнул в разверзнутую пасть чудовища, одновременно взмахнув тростью, воздвигнув над лодкой дрожащую защитную сферу. Грянул оглушительный взрыв, взметнув ввысь фонтан воды, смешанной с гниющей плотью. По сфере с мерзким чавканьем зашлепали ошметки останков, медленно соскальзывая обратно в реку, оставляя за собой тошнотворные буро-зеленые разводы. Сфера лопнула, рассыпавшись дождем искр. Река вновь погрузилась в тягучую тишину. Туман, крадучись, пополз к лодке, заполняя образовавшуюся брешь.

– Не понимаю, его задача – не давать душам покинуть остров… живая плоть ему безразлична, тем более атаковать неприкосновенную лодку во время переправы… как такое возможно? – взволнованно, захлебываясь адреналином, зачастил Харитон.

– Да… дела… такое под силу лишь высшим, – задумчиво произнес Шаман, отделив зерна истины от плевел страха. – Давай, Харитоша, поднажми.

***

Шаман, не церемонясь, вошел в кабинет начальника, с тихим стуком водрузив трость в подставку возле вешалки. Самуил Яковлевич Маршак (полный тезка знаменитого писателя, основоположника детской русской литературы, но шутки на эту тему давно покрылись пылью веков и были под строжайшим запретом) восседал в полумраке за исполинским дубовым столом, окна были наглухо зашторены. Возраст импозантного аристократа с мертвенно-бледным лицом, резко контрастирующим с ежиком черных волос, слегка присыпанных легкой сединой у висков, был тайной за семью печатями. У всех вампиров, как и чопорных молодящихся дам, вопросы о дате рождения считались грубейшим нарушением этикета. Однако доподлинно было известно, что он входит в первую десятку старейших вурдалаков Европы. Самуил Яковлевич приветственно кивнул, едва приподнявшись над столом, затем снова погрузился в кресло и указал на роскошное сиденье напротив.

Шаман откинулся на мягкую, набитую конским волосом спинку старинного кресла, глубоко вздохнул и произнес:

– Плохие вести… Подтвердились данные от наших коллег из Конторы (так они, за глаза, именовали отдел "Невероятных дел" при МВД). Готовится нечто жуткое: призыв сущности из преисподней – и не какой-нибудь шестерки, а демона второго ранга. – Шаман умолк, барабаня пальцем по подлокотнику, словно отсчитывая секунды до надвигающейся катастрофы.

– Второй эшелон – это серьезно. Тут либо третья мировая на носу, либо смертельная пандемия. Кто-то задумал кровавую жатву… Что нам известно?

– Призыв через три дня, в последний день полнолуния. Место я зарисовал по обрывкам видений, – ответил Шаман, протягивая набросок начальнику.

Тот долго и внимательно изучал рисунок, тихо бормоча себе под нос: – Смутно знакомая усадьба… но никак не могу вспомнить. Сняв и прижав к уху эбонитовую трубку старинного проводного телефона, Самуил Яковлевич дважды прокрутил орголитовый диск с отверстиями и ласковым голосом попросил:

– Зиночка, пригласи ко мне Алешеньку… Он наверняка в оранжерее с цветочками возится.

Зиночка, секретарь двадцати трех лет, была из мира людей, лишенная магии, но невероятно терпимая к "иным". Сотрудники отдела отвечали ей взаимностью, окружая заботой и оберегая от невзгод.

Вскоре в дверном проеме возник неуклюжий, угловатый мужичок – Алексей Киштымский, потомок лесных духов. Дикие лешие сторонятся и избегают любых контактов с "иными", а уж с простыми смертными и подавно. Но Алексею выпала иная судьба: младенцем, на грани жизни и смерти, его подобрала сердобольная женщина. Выходила, выкормила, невзирая на пересуды односельчан. Однако по доносу "доброжелательных" соседей органы опеки изъяли ребенка, определив в специализированный интернат. Женщина, не вынеся горя, лишилась рассудка и оказалась в стенах психиатрической больницы. В 1996 году в газетах появилась сенсационная статья, искаженная жадными до сенсаций журналистами, утверждавшая о внеземном происхождении мальчика. Самуил Яковлевич Маршак, заинтересовавшись этой историей, разыскал Алешеньку (так нарекла найденыша спасительница), признал в нем лешего, оформил опеку и забрал к себе. Живя среди людей, он более-менее социализировался, хотя оставался нелюдимым и молчаливым. Поздней осенью, ведомый древним инстинктом, уходил в глубь леса, впадая в зимнюю спячку.

– Глянь, Алешка, может, где встречал? Ты ведь все окрестные леса знаешь, – Самуил Яковлевич протянул лешему рисунок.

– Гы-гы, – замычал Алешка, кивая лохматой головой.

– Секунду обожди, – попросил Маршак, разворачивая на столе карту Ленинградской области. В незакрытую дверь ворвалась Чернушка, неуклюже махая короткими крыльями. С кудахтаньем она ловко взлетела на плечо к лешему и склонила голову вместе с ним над картой. Немного поразмыслив, Алешка ткнул желтоватым ногтем в зеленую чащу леса. Чернушка спрыгнула на стол и клюнула в указанное место, оставив прореху на карте.

– А ну, кыш, пернатая, имущество казенное портишь! – замахал рукой на курицу Самуил Яковлевич.

– Низя… Низя! – нервно закричал леший, заслоняя Чернушку руками. Курица спрыгнула со стола, оставив на столешнице переливающееся перламутром яйцо. Алешка мгновенно схватил его и проглотил. Закатил глаза, исказил рот в подобии улыбки, выпустил из головы зеленые побеги с молодой листвой и, пьяной походкой, под изумленным взором Маршака покинул кабинет.

– Эдик! (в миру Шамана звали именно так) Прекрати потчевать Алешеньку психотропными яйцами, у него и без того с головой не все в порядке! – возмутился Маршак.

– Я за эту курицу не отвечаю, по птичьим меркам она давно совершеннолетняя, – открестился Шаман.

– Смотри у меня, Чернушка, стерилизую, – пригрозил Самуил Яковлевич курице пальцем, то ли в шутку, то ли всерьез, и склонился над картой. – Так, что тут у нас? Кингисеппский район, деревня Котлы… Бывшая усадьба Альберхтов. Так…так… так… Людвиг Альберхт был соратником самого Якова Вилимовича Брюса – известного на весь Петербург алхимика и чернокнижника. Насколько знаю, там и подземелья были. И внук, Петр Карлович, неспроста на территории усадьбы церковь Николая Чудотворца воздвиг, – вспоминал вслух Маршак, потирая переносицу указательным пальцем.

– Кузьмич, – негромко позвал Самуил Яковлевич. – Кузьмич! – прибавил он громкости.

– Да здесь я, здесь, – вынырнул из-за шкафа домовой, по совместительству – архивариус.

– Есть у нас что по усадьбе Альберхтов?

Раскрыв желтую, пыльную папку, которая в маленьких руках домового казалась огромной, Кузьмич громко чихнул, высморкался в платок и зачитал:

– Дело за номером 63… 1947 год. Деревня Котлы. Школа-интернат, размещенная в бывшей усадьбе Альберхтов. Участились случаи пропажи детей. Дальше… бла-бла-бла… ничего интересного, – перелистнул страницу домовой. – Причастность «иных» не выявлена, дело передано в отдел Н.Д.

– У них в семьдесят третьем в архиве пожар случился, все дела сгорели, а живых сотрудников тех лет не осталось. Служба в Н.Д. по нашим меркам скоротечна, – рассуждал вслух Самуил Яковлевич.

– Место, время и кого призовут – знаем. Уже неплохо, – прервал раздумья начальника Шаман.

Кузьмич отошел в сторонку, достал из плечевой котомки самую маленькую модель кнопочного сотового телефона, набрал номер, прикрывая свободной ладонью, как щитом, от любопытных глаз губы, шепчущие что-то невнятное. Лишь редкие кивки головы выдавали напряженный диалог на другом конце провода. Спрятав телефон обратно в сумку, он вернулся к делу, отбросив тень таинственности и перейдя к докладу, по существу:

– При усадьбе пришлые домовые хозяйством занимались – прусские хайнцели. Все как лисы рыжие, да важные, от наших деревенских нос воротили. Ну не прижились в усадьбе, что случилось то не ведома, только забыв про гордыню, к нашим в деревню подались. Но мы, в отличие от прусаков, из дома в дом не бегаем. У нас как хоть потоп, хоть пожар – добро хозяйское спасай, а сам погибай. Ну и дали наши им от ворот поворот. Они ушли – прямиком в зыбкие объятия болот, к старой травнице, и с тех пор никто не встречал их на миру.

– Неужто вы родных своих на верную погибель спровадили? – прокомментировал Шаман, внимая рассказу.

– Какое там родня! – отмахнулся Кузьмич. – Хоть и дело общее делаем, при хозяйстве служим, да они нам чужие… по крови роднее скорее перевертышам. Хайнцели те оборачиваться горазды: кто кошкой рыжей, кто лисой огненной. А у нас, коли рыжий в роду объявится – топим сразу, как слепых котят.

– Да ну… – отреагировал на последнюю фразу Шаман, удивленно присвистнув.

– Шучу, – улыбнулся в бороду Кузьмич. – Просто до самой старости, пока седина не тронет, красят волосы да бороды, чтоб прусаками не дразнили. Что-то я отвлекся… Сказывают, один такой вроде как из тех самых, в Большом драматическом театре прижился. Днем котом рыжим мышей ловит за миску молока, а по ночам в обличии своем за реквизитом приглядывает.

– Зацепка, пусть и слабая, но есть. Попробуем вытянуть. Шаман свяжется со смежниками, те приставят к нам человека… Дело серьезное, операцию проведем совместно. Причастность сторон, будь то их или наша, пока не установлена, работаем открыто. Но об инциденте с Пожирателем Душ на реке Забвения пока умолчим… иначе все свалят на нас. – распорядился Маршак.

– Принято, – коротко кивнул Шаман, поднимаясь из кресла.

Глава 2. Отдел Н.Д.( отдел " Невероятных дел")

Из допросной доносились слабые стоны, перемежающиеся глухими ударами и отборной бранью. Подполковник Климов резко распахнул створку и вошел в пропахший сыростью каземат. Тусклый свет проникал сквозь широкую бойницу под потолком, забранную массивной решеткой, отлитой из церковного колокола. Тень от решетки ложилась на пол, стол и часть противоположной стены, расчерчивая их на вытянутые прямоугольники света и тьмы. На прикрученном к полу стуле, со скованными за спиной руками, затянутыми в наручники из чистого без примеси железа, блокирующие любую попытку колдовства, сидела молодая рыжеволосая девушка с пронзительно-зелеными глазами, один из которых заплыл багровым синяком. Одна бретелька её шелковой блузки съехала с плеча, обнажив высокую упругую грудь, на которую тонкой алой нитью стекала кровь из разбитой губы. Даже с кровоподтеками на лице она сохраняла дьявольскую привлекательность.

"Ведьма, она и есть ведьма," – подумал подполковник, поправляя соскользнувшую бретельку.

На стене за спиной ведьмы возвышалось огромное распятие Христа, искусно вырезанное из сандалового дерева. Стыдливо в полумраке его глаза потупленно взирали вниз, словно отводя взгляд от творившегося бесчинства.

– Лейтенант Лобанов, что здесь происходит?! Что это за методы? Вы служите в МВД, а не в гестапо! – прогремел голос начальника, отчитывая крепко сбитого молодого подчиненного, в забрызганной кровью форменной рубашке с закатанными до локтя рукавами.

– Но, товарищ подполковник… Вы же…

– Никаких "но"! Отставить пререкания! В свой кабинет, и чтобы через час рапорт был у меня на столе! Я с вами еще поговорю.

– Есть, – вяло козырнул Лобанов, зыркнув на ведьму уничтожающим взглядом.

– Чтоб у тебя больше ни на одну бабу не встал… разве что на свинью немытую, – прошипела ведьма, сплюнув на пол кровавую слюну.

– Ах ты, сука! Да я тебя… – Лобанов побагровел, его глаза налились яростью. Он замахнулся для удара.

– Стоять! Смирно! Кругом! – рявкнул Климов так, что эхо отразилось от стен. Лейтенант замер, словно ужаленный, его ярость мгновенно угасла.

– В проклятии есть и положительный момент, – уже спокойнее, с едва заметной усмешкой добавил Климов. – Теперь тебя ничто не будет отвлекать от службы. А теперь покиньте помещение, товарищ лейтенант.

– Решили поиграть в злого и доброго инквизитора, – протянула ведьма, кивком головы отбрасывая с лица непокорный локон рыжих волос, цвета пламени ночного костра.

– Игры кончились, Эльвира. Код красный… назревает массовый террор, а это полностью развязывает нам руки, отбрасывая всякое приличие, но сковывая ваши, – Климов произнес это с тяжелой серьезностью, извлекая из-под стола старинное зеркало на подставке. Водрузив его напротив Эльвиры, он предоставил ей горькую возможность полюбоваться собой.

– Да, славно он меня разукрасил… – с сожалением прошептала она, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, внимательно рассматривая безупречное прежде лицо.

Из нагрудного кармана Климов извлек небольшой нож с ржавым лезвием и рукоятью из пожелтевшей кости. – Нож "ясности", – прокомментировал он, вонзая его в грубо сколоченную столешницу из осиновых плашек, прямо возле зеркала. Морок мгновенно рассеялся. Перед Климовым сидела древняя, изможденная временем старуха, ее морщинистое лицо было испещрено пигментными пятнами, а редкие седые пряди жалко висели по сторонам головы. Ведьма дернулась, словно ее ударило током, увидев свое истинное отражение.

– Зачем? – прохрипела она, морщась и отводя взгляд вниз, невольно повторяя позу головы Христа на распятии, висевшем за ее спиной.

– Повторяю, игры кончились, – отчеканил подполковник стальным голосом, буравя старуху жестким взглядом своих колючих серых глаз. – Информация достоверная, тебя кто-то навещал, и речь шла о призыве. Мы всегда закрывали глаза на твое "модельное агентство", даже когда в бане скончался депутат Государственной Думы, проводивший время в компании твоих подопечных. Пришло время, Эльвира, отдавать долги, – дожимал полковник подозреваемую. – Ну… – выдернув нож и спрятав его обратно в карман, Климов поторопил: – Я жду…

Бросив взгляд в зеркало и увидев в отражении прежнюю себя, Эльвира облегченно выдохнула и заговорила:

– Антон Палыч, поймите меня правильно… Как там у Булгакова? «Аннушка уже пролила масло…» Всё предрешено. Мне просто предложили выбор: с какой стороны решетки я хочу оказаться. Либо там, возможно, даже с местом у краешка стола, – она кивнула в сторону узкого окна-бойницы, – либо здесь, вместе с вами и другими такими же, кто против… навечно и в цепях. А висеть рядом с лейтенантом Лобановым целую вечность – то еще испытание.

– Но ты уже в кандалах здесь, выбор сделан. И чем подбирать чужие крошки со стола, может, лучше поборемся? Любое предрешенное всегда можно отменить. Ни нам, ни вашим, хаос в этом мире точно не нужен. Попробуем подвигать пешки, и, может, проведем ферзя. Выкладывай всё…

– Кто приходил – не ведаю… Но силой исполинской тот гость наделен. Не смогла ауру его прощупать. И такую бурю страстей во мне взбудоражил… словно юная нимфоманка воспылала. Быть может, сам змей-искуситель пожаловал, а может, инкуб…

А платой за место за столом была скромная услуга: через три дня запутать все дороги и тропинки в окрестности поместья Альберхтов, так чтобы ни проехать, ни пройти… на целые сутки. Клянусь, начальник, больше ничего не знаю… Но тот, кто явился, обладал даром убеждения, – промолвила она, вперив свои изумрудные очи в серые глаза Климова.

– Теперь верю. Время и место – уже победа. Прости, Эльвира, но три денька погостишь у нас – ради твоей же безопасности, – произнёс Антон Палыч, освобождая её от наручников.

– Он же хватится меня, – возразила ведьма, потирая затёкшие запястья.

– Затеявшие игру – ребята серьезные, мигом тебя раскусят. Нынче не до изящных шахматных этюдов, пошел размен фигур, – парировал Климов и, немного поразмыслив, заключил: – Менять им место призыва уже поздно, сроки поджимают.

***

Совещание началось ровно в 11:00.

– Итак, место, дата, и, предположительно, имя демона нам известны, – начал Климов, окидывая взглядом присутствующих.

– Кто? – Лобанов вскинул брови, явно не понимая, о ком речь.

– Асмодей… если к ведьме действительно приходил инкуб. А они, вместе с суккубами, у него в подчинении ходят, – пояснил подполковник. – На это дело назначаю лейтенанта Светлова.

Он бросил взгляд на молодого светловолосого парня, недавно вернувшегося со стажировки по экзорцизму из монастыря на Соловках.

– Но это же моё дело! – возмутился Лобанов, испепеляя Светлова взглядом.

– Демонов изгонять – это тебе не связанных столетних старух колошматить… даже если выдать тебе серебряные кастеты, – с усмешкой возразил Климов.

– Но, товарищ подполковник, вы же сами приказали: максимально жестко напугать!

– Лобанов, купи себе словарь Ожегова. «Напугать» и «избивать» – это далеко не синонимы, и даже не однокоренные слова.

Компьютер пискнул, сообщая о новом письме. Климов, кликнув мышью, открыл файл. Прочитав, нахмурился и процедил сквозь зубы:

– Блядь… Зря мы с тобой, Лобанов, морально-этические нормы нарушили. Из Бюро (так на старый манер они называли отдел смежников И.И.) поступила та же информация, что мы из ведьмы выбили.

– Доверяй, но проверяй, – не согласился Лобанов.

– Почему наши отделы не объединены? – спросил Светлов. – Это наверняка ускорило бы раскрытие дел.

– Пробовали в семидесятых – не вышло. Задачи общие, но цели разные: они своих защищают, вернее сказать, «иных», а мы – обвиняем. Как прокурор с адвокатом: дело одно, но стоят по разные стороны баррикад, – пояснил Климов и добавил: – Да и методы у нас разные. Так, Лобанов, хочешь остаться в деле?

– Да, Антон Палыч… землю буду рыть! – заверил лейтенант Лобанов.

– Землю на огороде у бабушки будешь копать. А сейчас обойди «иных», у кого рыльце в пушку. Допроси с нажимом, но без рукоприкладства, последнее – подчеркнуть. Может, кого ещё, помимо ведьмы, навещал таинственный незнакомец, предлагал преференции в светлом будущем.

– Есть! Разрешите выполнять! – довольный оказанным доверием, Лобанов козырнул.

– Действуй.

– Ну, Илья, теперь с тобой, – Климов положил досье перед лейтенантом. – Изучай. Прикрепим тебя к Шаману, он же Эдуард Сабитович Кечимов, предок известного в царской России ханта-шамана. Оперативник толковый, с аналитическим складом ума, прекрасно моделирует ситуации. Он скорее наш, смертный, но встал на сторону «иных». А вот курица у него подозрительная… повнимательней присмотрись. Ну да сам всё изучишь, – подполковник постучал указательным пальцем по досье.

***

– Дядя Антон, к вам посетитель, – просунула голову в дверь секретарь, юная девица с россыпью веснушек на приветливом лице.

– Сержант Огурцова! По уставу! – рявкнул Климов. – Чтоб еще раз родственников на службу брал… Никогда, – добавил он про себя.

Дверь распахнулась вновь, и вытянувшаяся в струнку сержант Огурцова звонко доложила: – Товарищ подполковник, к вам посетитель из смежного отдела.

– Ну что ты, милая, так голосишь, дядя Антон не глухой, – с лукавой усмешкой произнес Самуил Яковлевич, бережно отодвинув девушку за плечи от дверного проема и шагнув в залитый светом кабинет. Сняв солнцезащитные очки, он повел головой и просительно произнес: – Аленушка, сделай одолжение старику, зашторь поплотнее окна. Огурцова бросила вопрошающий взгляд на начальника. Климов кивнул в знак согласия, натянул на лицо благожелательную улыбку и заговорил:

– Товарищ Маршак, рад встрече… Что ж не позвонили, мы бы подготовились, стол накрыли, вы у нас не частый гость. А так у нас даже гематогена к чаю нет.

– Значит, поговею. Ну, надеюсь, с торжественной частью покончено, перейдем к делу.

– Дело у нас общее, апокалипсис не допустить, – согласно кивнул Климов.

– Я по поводу незаконно задержанной гражданки Акинфеевой, – перенаправил разговор Самуил Яковлевич.

– Эльвира у нас в гостях, в целях ее же безопасности, – ответил Антон Палыч, наливая из графина воду в граненый стакан. Сделав большой глоток, он продолжил: – Насчет незаконно, тут вы мимо. В сговоре она, правда, мелкая пешка. Но ничего… Пешка за пешкой, глядишь, и до ферзя доберемся.

– Говоришь, одно дело делаем, а нас на допрос не пригласили… – с укоризной в голосе высказал Маршак.

***

Камера дышала могильным холодом. Кирпичные стены, сложенные из камней старой, разрушенной церкви, давили на плечи, словно похмельная тоска на алкоголика. Эльвира, съеженная на нарах, казалась тенью самой себя. Локти уперлись в колени, пальцы судорожно вцепились в волосы. Лязг замков и скрип двери не пробивались сквозь пелену отчаяния.

Самуил Яковлевич, водрузив себя на табурет напротив, принял позу оскорбленного аристократа. Соткав вокруг себя полог тишины, прошептал:

– Эльвира…

Голос вырвал ведьму из оцепенения. Она вскинула голову, глаза распахнулись в безмолвном крике. Секундная пауза – взвешивание стратегии. Затем частое моргание, дрожащая рука коснулась подбитого глаза, алая трещина на губе задрожала в притворной мольбе:

– Самуил Яковлевич… миленький, помоги… век не забуду…

– Сколько раз, Эля, я вытаскивал твою тощую задницу из дерьма? Где благодарность? Почему сразу не пришла к нам? Ты же нас всех подставила, а теперь смеешь просить!

– Клянусь, словно пелена с глаз упала, очнулась как от дурного сна. Думала, как бы осторожно выйти на связь, без лишнего звона. Но кто-то тут же, как крыса, сдал, получается, свои же… и пришли эти… – тараторила испуганная ведьма, пытаясь оправдаться.

– Слава Темной Луне, хоть они приглядывают за тобой, когда я не успеваю. Но крота этого надо вычислить, тихо и без огласки.

– Так ты поможешь мне? – пролепетала Эльвира, в голосе зазвучала робкая надежда.

– Ты хоть представляешь, какой ценой нам далось пересечь реку Забвения? Артефакт, способный на это, стоит целое состояние, а наш коллега едва не остался там навсегда! И все это для того, чтобы получить информацию, которая к тебе даром в руки упала. – Маршак задумался, потирая переносицу так, словно сквозь пальцы пытался нащупать давно забытое пенсне. Наконец, он вынес решение: – Хорошо… ты будешь мне очень многим обязана. Через пятнадцать минут я тебя заберу. Приведи себя в порядок, – бросил он, кивнув в сторону сиротливо примостившегося в углу умывальника. Словно стряхнув с себя пелену тишины, Маршак властно рявкнул: – Дежурный!

***

– Ну что, Антон Палыч, смотрю, методы с тридцать седьмого не изменились… Хоть что-то в этой жизни незыблемо.

Климов развел руками, изобразив на лице раскаяние: – Согласен, не по-мужски вышло. Виновный ответит.

– Протокол изучен, – Самуил Яковлевич говорил мягко, но твердо. – Состава преступления нет. Обвиняемая находилась под чудовищным магическим прессингом, противостоять которому было не под силу и более стойкому.

– Да мы её едва раскололи! Новых дружков покрывала! – взорвался Антон Палыч, обрушив ладонь на стол, отчего тот вздрогнул.

Самуил Яковлевич нежно погладил папку с протоколом, словно успокаивая живое существо: – Испугалась она, при ваших-то подходах.

– Бабке сто лет в обед, а пуглива, как юная девственница, – проворчал тот.

– "Старый – что малый", – назидательно произнес Маршак. – Не проводить же нам внутреннее расследование "о чрезмерном превышении полномочий"? Сейчас не время.

– Согласен, времени нет, – подтвердил Климов, слегка поморщившись. – Что ты хочешь?

– Заберу её к себе, под личную ответственность. Может, ещё ниточку вытянем… Своими методами, более… гуманными.

Подполковник молча махнул рукой в знак согласия.

– Ну вот и договорились, – Самуил Яковлевич протянул руку для рукопожатия.

Пожав в ответ руку, Антон Палыч бросил в коммутатор: – Дежурный, освободить задержанную.

Глава 3

Глава 3. О.М. (оперативные мероприятия)

Шаман ждал у входа в театр, его помятый горчичный пиджак, наброшенный поверх футболки с олимпийской символикой-80, казался ироничным приветом из прошлого. Спортивные штаны, вытянутые на коленях, украшала кошка, парящая в прыжке, (а вернее пума, о чем недвусмысленно гласила надпись на английском), являли собой странный диссонанс. Завершали этот эклектичный ансамбль замшевые туфли терракотового цвета – единственная обувь, осмелившаяся составить компанию пиджаку. Для солидности он попыхивал дорогой трубкой из капа средиземноморского вереска, и с любопытством, словно рентгеном, просвечивал ауры прохожих.

Из людского водоворота вынырнул русоволосый парень в клетчатой фланелевой рубашке и поношенных джинсах.

– Добрый вечер, Вы Эдуард?

Шаман скривился, будто от горького привкуса во рту.

– Лучше просто Шаман.

– Извините. Илья Светлов, – представился молодой оперативник.

Шаман заглянул в его голубые глаза, удивленно вскинув левую бровь.

– Экзорцист…

Затем, расплывшись в улыбке, протянул руку для рукопожатия и шутливо поинтересовался:

– А почему не в рясе?

– Оперативника ноги кормят, а в ней жарко и бегать неудобно, – ответил Илья, пожимая руку и, в свою очередь, задавая вопрос: – А вы почему один, без напарницы?

Шаман выпустил сизое облако дыма, рассеивающееся в вечернем воздухе.

– Живет своей жизнью. Даже у курицы должно быть личное пространство. Но когда надо, она обязательно появится.

Рядом с ними закашляла чопорная дама, разодетая с кричащей роскошью. Отгоняя табачный дым надушенным платочком, она процедила сквозь зубы, обращаясь к Шаману: "Мужчина, своим внешним видом и манерами вы оскверняете этот храм искусства, оскорбляете истинных служителей Мельпомены! Вам бы в цирк, там тоже в буфете водку наливают и пахнет привычнее – навозом да опилками."

Шаман втянул ноздрями театральный воздух, скривился и парировал: "Водку и коньяк в театральном буфете, дамочка, никогда не берите, они разбавлены, из-за того, что служители этого чудесного храма, пьют не просыхая, куря по три пачке в день. Оттого и разит от вашего храма дешевым табаком, перегаром и нафталином. А в цирке все честнее, без этой вашей напускной святости. Там потом пахнет, трудовым потом. Да и пьют там одни клоуны, а как известно, актер и шут – почти синонимы." Лицо дамы налилось краской.

"Ну, идем, стажер," – Шаман взял Илью под локоть и потянул к входу. Дама демонстративно обогнала их, протиснувшись в плотный поток зрителей, медленно вползающий в распахнутые двери БДТ. (Большого Драматического Театра имени Г.А. Товстоногова).

– А билеты? – прошептал Илья, спохватившись у входа. Ответом послужила сама реальность: в сиянии люстр фойе их уже поджидал директор театра. Сергей Архипович Татьянов, заслуженный деятель искусств, издалека приветственно взмахнул рукой, отдавая распоряжение билетерше немедленно пропустить «дорогих гостей».

Сергей Архипович горячо пожал руку Шаману, одаривая его искренней, чуть подобострастной улыбкой и щедро рассыпая комплименты: – Ах, Эдуард Сабитович, дорогой вы мой! Как всегда, эпатажны и неотразимы!

Эта сцена, развернувшаяся в самом сердце театрального святилища, вонзилась кинжалом в сердце элегантной дамы, наблюдавшей за происходящим из толпы. Преданную прихожанку, искренне влюбленную в театр, положившую всю свою душу на алтарь искусства, предали, унизили, растоптали. Сам директор, хранитель традиций, заискивающе улыбается и пожимает руку этому… провинциальному хаму, "колхознику", как презрительно окрестила она Шамана в мыслях. Зрелище было настолько отвратительным, что ей стало нечем дышать. Боль сдавила грудь стальными обручами, в глазах потемнело, и в отчаянной попытке освободить горло для глотка воздуха она инстинктивно сорвала жемчужное ожерелье. Жемчуг рассыпался по полу, но это не помогло. Дама рухнула без чувств.

– Врача! Скорую! Женщине плохо! – раздались испуганные крики.

– Разойдитесь! – крикнул Шаман, пробиваясь сквозь толпу и склоняясь над неподвижным телом. Легким нажатием ладони он надавил на грудь, заново запуская остановившееся сердце. Зевакам, столпившимся вокруг, на мгновение показалось, будто под его рукой вспыхнул слабый свет. Дама жадно, с хрипом, вдохнула воздух. Синюшный оттенок на лице сменился аристократической бледностью. Открыв глаза, она увидела виновника своего сегодняшнего унижения. Слезы хлынули из глаз безудержным потоком.

Подняв с пола жемчужину, Шаман внимательно повертел ее в руках. – А бусы-то не простые, – подумал он про себя, а вслух обратился к Илье: – Илья, помоги проводить даму. – И, собирая рассыпавшиеся жемчужины в руку, повернулся к директору: – Сергей Архипович, нам бы комнату.

– Да, да, прошу ко мне.

В кабинете директора, стены которого украшали старинные афиши в деревянных рамах, дама, съёжившись на кожаном диване, жалобно всхлипывала, словно разбитая птица. Она нервно постукивала стаканом с водой по зубам, изредка шмыгая покрасневшим носом.

– Вы позволите? – тихо спросил Шаман, протягивая к ней руки. Сил на возражения не осталось. Она молча кивнула, с покорностью принимая очередной удар судьбы. Он слегка нажал указательными пальцами за её ушами. В голове кольнуло острой иглой, в глазах потемнело. И вдруг, словно лопнувший пузырь, вся непомерная тяжесть, копившаяся в сердце долгие годы, схлынула, оставив лёгкость, свойственную юным девицам, не обременённым семейными заботами. Блаженно улыбнувшись, она откинулась на спинку дивана и благодарно прошептала: – Спасибо вам… а что со мной случилось?

– Пустяки…сердечко прихватило. Вся тайна – в жемчуге. Не простое ожерелье, а свидетель былого, пропитанный историей. Он принадлежал Марии Висновской, актрисе с даром от Бога и бездной в душе. Где слава, там и тень – депрессия. Замыслила она трагедию шекспировского размаха, свой финал "Ромео и Джульетты". Увлекла за собой юного корнета в смертельный танец любви. Но что-то дрогнуло в их плане: он отправил ее в мир иной, а сам сдался правосудию. Давно то было, истину теперь не сыскать… Но жемчуг – он губка для эмоций, впитывает в себя и восторг, и отчаяние. А когда чаша переполнена – возвращает сторицей.

– Вот откуда эта внезапная страсть к Мельпомене… а потом – гнетущая тоска и раздражительность. Я и к психологу бегала, все без толку, – выдохнула она с облегчением. – А сейчас словно солнце в душе засияло.

– Но эйфория скоро пройдёт, и тревога может вернуться. Такое бесследно не проходит, – предупредил Шаман. – Вам бы в храм, к святым образам, душу очистить молитвой.

– Церковь Благовещения на Васильевском, знаешь? Там отец Прокопий, старец мудрый, прозорливый, он словом исцелит, советом направит, – подхватил Илья. – И ожерелье освятит, глядишь, и отступит от него скверна.

– Ни за что! Никогда больше не надену! Пусть мой благоверный бывший сам любуется своим подарком. Или новой пассии презентует, –отрезала она с дрожью в голосе.

– Ни в коем случае! Грех тяжкий на душу возьмешь, – нахмурился Илья.

– Да выбросить его тогда в реку, и с глаз долой! – отмахнулась она с содроганием в голосе.

– Такие вещи не исчезают бесследно. Обязательно найдут новую жертву… хозяйку. Если позволите, я его в спецхран сдам. Там ему самое место.

– Да, пожалуйста, избавьте меня и мир от этой зловещей красоты.

В кабинет вошел директор, с букетом алых роз и абонементом в театр на месяц. «– Водитель ждет у входа, отвезет вас, куда пожелаете», – произнес он с сияющей улыбкой, словно ничего и не произошло.

С благодарность принимая дары дама точно знала, что сюда она больше ни ногой.

– Эдуард Сабитович, вы снова нас выручили, вы наш спаситель! – Сергей Архипович крепко тряс руку Шамана, благодаря его с искренней признательностью.

Шаман слегка морщился, но терпеливо сносил эту фамильярность. Гражданским, в отличие от коллег, он позволял называть себя мирским именем, понимая, что их сознание зажато в тисках привычной реальности.

– Сколько же мы тогда намаялись с этим призраком! Всех артистов перепугал, труппы полным составом в запой уходили, спектакли срывались. А Эдуард вмиг с ним покончил, – пояснял директор, обращаясь к Илье.

– Сергей Архипович, я к вам вот по какому делу… – начал Шаман, но был прерван.

– А это что сейчас было? – изумился директор.

– Это так, сопутствующая помощь, факультативом. А нас с коллегой интересует рыжий кот, что служит при театре.

– Это вам к хозяйственнику, идемте, провожу. – И взволнованно добавил: – Он что, тоже из этих?..

– Нет, он безопасен, но кое-что проверить надо.

Самсон Генрихович, лысоватый, чудаковатый педант в очках с толстенными линзами и в выцветшем халате, накинутом на безупречно белую рубашку с галстуком, кивнул, сверяясь с журналом:

– Числится, числится. Инвентарный номер семь, кот рыжей масти, кличка Мурзик. Вот и ветеринарный паспорт в наличии… Все прививки в срок.

– Мы не для проверки, – успокоил слегка занервничавшего завхоза Шаман. – Просто взглянуть одним глазком.

– Так он на дежурстве сейчас. Кормим мы их раз в сутки, утром. В форме держим… Мыши, сами понимаете, – пояснил Генрихович.

– Может, мы сами его поищем, покличем? Не возражаете?

– Пожалуйста. Директор за вас лично поручился. Если заблудитесь, вот мой номер, звоните – отыщем.

Отыскав укромный уголок за арьерсценой, Шаман достал из нагрудного кармана маленькую бутылочку сливок, налил немного на пол и прошептал что-то на немецком. Из-под куска обветшалой декорации, словно из ниоткуда, выскочил крупный рыжий кот. В мгновение ока он закружился волчком и предстал в своем истинном обличье – низкорослым карликом с аккуратно зачесанными рыжими волосами и тщательно подстриженной бородкой, с дохлой мышью в зубах.

– Scheiße! – выругался он на немецком, выплевывая добычу. – Ну нельзя же так бесцеремонно вторгаться в мою приватную зону! – уже на чистом русском, без малейшего акцента, проворчал он недовольно.

– Прости, но у нас сроки поджимают, – извинился Илья, протягивая влажную салфетку.

– Danke… то есть, спасибо, – поблагодарил карлик, тщательно вытирая рот и бороду.

– Бонсе, – представился хайнцель, слегка поклонившись и водрузив на голову зеленую шапочку. – Зачем звали?

– Нужна любая информация об усадьбе Альбрехтов. Очень поможешь.Ты ведь из тамошних?

– Не порядок… – пробормотал Бонсе, поднимая пуговицу с пола. – Идемте в костюмерную, там и поговорим.

В лабиринте бесчисленных нарядов он быстро отыскал нужный костюм. Усевшись на стул, ловкими пальцами достал нить с иголкой и принялся пришивать пуговицу, погружаясь в пучину тягостных воспоминаний, в ту часть жизни, которую он отчаянно пытался забыть.

– Я тогда совсем мальцом был, но память у хайнцелей долгая, цепкая. Все началось с проклятой книги… кажется, «Книга Соломона». Хозяин наш голову потерял, бессмертием бредил. Днями и ночами читал, перечитывал, а потом до обрядов темных добрался. Что там в подвалах творилось, не знаю, нам туда ходу не было, но злом оттуда несло за версту. Мы даже эту проклятую книгу украдкой сжечь пытались… а ей хоть бы хны, словно из самой преисподней скована. И вот тогда стряслась беда, хуже которой и представить нельзя. Эта ночь до сих пор в кошмарах является, будто вчера случилось. – Он тыльной стороной ладони вытер выступивший пот со лба и продолжил, голос его дрожал, словно осенний лист на ветру: – Завыли псы, не своим голосом, будто души грешников оплакивали, заживо в геенне огненной горящие. Свечи в поместье разом погасли, и воцарилась такая тьма, густая, осязаемая, что хоть глаз выколи – все едино. Слуги, будто перепуганные овцы, сбились в кучу, дрожа всем телом от страха. А потом… потом началось самое страшное. Снизу, из подвалов, донеслись вопли, от которых кровь стыла в жилах. Не человеческие вопли, нет. Скорее звериные, полные дикой боли и первобытной ярости. И после этого наступила могильная тишина, еще более жуткая, чем крики. А утром дверь подвала вылетела с петель, словно от удара чудовищной силы, и оттуда выползло… нечто. Тело хозяина, лишенное души, пустая оболочка, в которой осталось лишь бессмертие. Тупое, злобное, голодное. Выползло из подвала, словно гад из норы, и давай прислугу резать, как лиса в курятнике. Еле мужики дворовые его сетью рыбацкой скрутили, будто бешенного зверя, да в сарае заперли, на цепь посадили.

– Похоже, он стал одним из ходячих мертвецов, – пробормотал Илья, сосредоточенно делая пометки в своем стареньком блокноте.

Бонсе аккуратно повесил починенный костюм и продолжил рассказ:

– Ни клинок, ни свинец не могли ему навредить. Сыновья, потеряв рассудок от горя, пошли на ужасный поступок: заковали отца в цепи в самой дальней и мрачной части подземелья, а вход замуровали камнем, привезенным из священных мест, используя раствор, приготовленный на святой воде. Они объявили о его смерти, похоронив пустой гроб. Мы же, охваченные невыразимым страхом, бежали, забрав с собой эту зловещую книгу. В соседской деревне нас не приняли, и мы нашли убежище в непроходимых болотах. Отец спрятал книгу в железный ящик, залил его свинцом и отправился топить в самой глубокой трясине. Утром ушел и больше не вернулся… видимо, нашел там свою кончину вместе с ней. Остались мы с матушкой вдвоем, прибились к травнице, поселились в её ветхой избушке. Жили впроголодь, питаясь одним рогозом, да сушеными карасями по великим праздникам. Матушка, сжалившись надо мной, благословила в дорогу, в славный город Петербург. Так я здесь и оказался. Больше добавить нечего… дел невпроворот, некогда с вами лясы точить.

– А план подземелий нарисовать сможешь? – с надеждой спросил Илья.

– Говорил же, нам туда ходу не было. Но где входы располагались, помню.

Илья достал из заднего кармана увеличенный спутниковый снимок усадьбы. Развернув его, он протянул Бонсе карандаш:

– Покажи.

Тот долго, с прищуром, изучал снимок, а затем уверенно, будто ставя печать, нанес два крестика на разные участки карты.

– Только запечатано намертво, ни войти, ни выйти. С самого Воалама иеросхимонаха Клеопу привозили, он Христовы печати ставил… – Бонсе замялся, качнув головой. – Думаю, туда вам точно не попасть. Да и опасно это, наверняка оболочка хозяина до сих пор жива."

"Спасибо, Бонсе, держи," – Шаман протянул бутылочку со сливками. "Извини, магазинные, времени в обрез было."

"Ничего, я уж привык," – Бонсе внимательно изучил срок годности. "Последний раз настоящие при Брежневе пробовал, во времена СССР." Осушив бутылочку одним долгим глотком, он бросил на прощание: "Ну, я побежал, дел по горло. Нужен буду – знаете, где искать." И, обернувшись котом, юркнул под огромный шкаф.

***

Особняк, словно гора обсидиана, чернел на фоне истекающего кровью заката. Отсутствие света рождало зловещую иллюзию заброшенности, словно в этих стенах навеки поселилась пустота. Лучи фар вырвали из мрака лишь часть кованых ворот, сплетение которых напоминало паутину. Из калитки, словно из преисподней, выступил охранник. В багровом отсвете заката его глаза вспыхнули зловещим рубиновым огнем, и он, не говоря ни слова, повелительно махнул рукой.

Лобанов вышел из машины, предъявил служебное удостоверение. Охранник брезгливо повертел корочку, словно держал в руках кусок пользованной туалетной бумаги, и, вернув ее, пожал плечами:

– И что?

– Разговор есть к Иннокентию Михайловичу, – ответил Лобанов, доставая алый мандат, – Дело срочное, код красный.

– Жди, – буркнул охранник и, отвернувшись, что-то пробормотал в рацию.

Лобанов закурил. Руки слегка дрожали. Не каждый день вот так заявишься к главе крупного петербургского вампирского клана. Рация пискнула, и хриплый голос проскрежетал:

– Пропустить.

Лобанов затянулся последний раз и бросил окурок под ноги.

– Подними, не у себя в «мусарне», – процедил охранник.

– Да у вас тут и урны-то нет, куда его выбрасывать? – попытался отбрехаться лейтенант.

– Вон «ведро» на колесах, туда и бросай, – кивнул охранник на машину Лобанова.

Скрипя зубами, Лобанов поднял окурок, открыл дверцу и швырнул его в стакан с недопитым кофе.

Проходя в калитку, он обернулся и зло процедил:

– Я тебя запомнил.

Охранник расплылся в улыбке, обнажая два ослепительно белых клыка, и прошипел:

– Я тебя тоже.

Щелкнул рубильник, и тусклые фонари вдоль дорожки, ведущей к поглощенному тьмой особняку, вспыхнули, словно запоздалые светлячки, освещая путь незваному гостю.

***

В тихом, укромном кафе неподалеку от театра, Шаман заказал зеленый чай, а Светлов – черный кофе с эклером.

– Итак, что мы имеем в сухом остатке? – задумчиво проговорил Эдуард, загибая пальцы.

– Первое. Время – завтра, в полночь.

– Второе. Место – усадьба Альбрехтов.

– Третье. Книга Соломона. Насколько мне известно, в ней содержатся заклинания вызова шестнадцати видов адских сущностей.

– По нашим данным, вероятнее всего – Асмодей, – добавил Илья, вторя размышлениям Шамана. – Неужели кто-то извлек ее из болотной трясины? – с сомнением произнес он.

– Подобные артефакты не тонут, они способны сами призвать себе нового хозяина.

Подоспели чай и кофе. Шаман совершил едва заметный ритуал, проведя рукой над столом. Чашки отозвались тихим, фарфоровым звоном о блюдца.

– Теперь можно.

– Живот не скрутит? – шутливо поинтересовался Светлов.

– Только если у тебя аллергия на магию, но таких у нас не держат, – усмехнулся Шаман. – Завтра встанешь бодрым и полным сил.

Илья сделал глоток ароматного кофе, ощущая, как мурашки бегут по телу, заряжая энергией каждую клетку.

– Может, с утра болото прочешем? – предложил он, с аппетитом откусывая половину эклера.

– Алешеньку отправим, а сами спозаранку полным составом выдвинемся в усадьбу, – прихлебывая горячий чай, выстраивал план Шаман. – Входы в подземелья, целостность печатей проверим.

– Можно под видом реставраторов, – предложил Светлов, вытирая сладкие пальцы о салфетку.

– Лишнее… Они точно знают, что мы в курсе. Работать будем в открытую. Нам нужен специалист по святым печатям.

– Будет… Климов целый вертолет в министерстве выбил, старца с Валаама к утру доставят.

– Молодец, Илья, люблю инициативных, – довольно улыбнулся Шаман. – А теперь – расход. В шесть ноль-ноль у нашего Бюро.

– До завтра, – кивнул Илья.

***

Миновав арку портала, освещенного лишь пляшущими языками газовых фонарей, Лобанов робко коснулся бронзового молоточка, выполненного в виде оскаленной головы летучей мыши, сжимающей в клыках кольцо. Дверь бесшумно подалась, маня вглубь. Вдоль стен вспыхнули канделябры, рождая призрачные, трепещущие огоньки, указывая путь в сумраке. Гробовая тишина встретила лейтенанта, и каждый его шаг отдавался гулким эхом в бесконечной анфиладе комнат. Липкий пот застилал глаза, ноги наливались свинцом, а сердце вдруг застучало, как безумный барабанщик, разрывая звенящую пустоту.

– Кто сердцем в дверь мою стучит, в ночной тиши, когда луна молчит? Чей тихий стук, как шепот ветерка, коснулся вдруг уснувшего замка? – прогремел бархатный бас из огромной гостиной, освещенной яростным пламенем «пионерского костра», бушующим в исполинском камине, занимавшем почти всю стену. Лобанов глубоко вдохнул и, собравшись с духом, решительно зашагал в глубь безразмерной комнаты. У самых всполохов огня, на протертом кожаном диване, полулежал черноволосый мужчина с изящным, словно выточенным профилем, завороженно наблюдая за танцем багряной жидкости в бокале. По обе стороны от него, словно ночные бабочки, примостились две обворожительные брюнетки. Алые шелковые платки змеились вокруг их тонких шей, а по бледным, словно алебастровым лицам, играли дрожащие отблески пламени. Перед ними, во всю длину дивана, раскинулся журнальный столик, щедро усыпанный гроздьями винограда, диковинными фруктами и соблазнительными закусками, утопающими в мерцании винных бутылок.

– За стол не приглашаю, в гости не звал. Садись и рассказывай, с чем пожаловал, – указал хозяин жестом на металлический стул, стоящий спинкой к камину. Лобанов опустился на раскаленное сиденье, чувствуя, как жар пламени обжигает спину и затылок, и заговорил, тщательно подбирая слова: – Инокентий Михайлович, я бы не осмелился потревожить Ваш покой, если бы не чрезвычайная ситуация.

– Почему Маршак не пришел? – перебил его Инокентий Михайлович. – Не навестил старого приятеля.

– Ведомство одно, но пути разные, – уклончиво ответил Лобанов. – Идем параллельным курсом, так сказать. И, простите за прямоту, вынужден спросить… – Он заметно поерзал на раскаленном сиденье, словно пытаясь унять внутренний жар. – Не почтила ли вас своим визитом гостья из преисподней, воплощенная похоть во плоти… суккуб?

– Как тебя зовут, лейтенант?

– Геннадий Петрович, – ответил Лобанов.

– Вот что, Гена, я тебе скажу: вампира соблазнить нельзя. Мы лишь имитируем эмоции, не испытывая их. Такие вещи нужно знать, а то так и не станешь капитаном.

– Извините. Тогда последний вопрос можно?

– Валяй.

– К кому из «иных» за помощью могли бы обратиться демоны?

– Вот это уже правильный вопрос. Нам, вампирам, это точно не нужно. Мы прекрасно приспособились к реалиям современного мира. И договор с людьми нас вполне устраивает. Деньги – вот настоящая сила, а у нас их предостаточно скопилось за века, – произнес Инокентий Михайлович, сделав глоток из бокала, и продолжил: – А вот оборотни всегда полагались на грубую физическую силу, их стихия – лес, города их угнетают. Вот они наверняка были бы рады снести этот мир. И на обломках строить новый, на правах силы. На вашем месте я бы присмотрелся к роду Полоцких, к тем, кто ведет свою линию от самого князя-чародея Всеслава Брячиславича. Главный у них – Мистислав, говорят, древний волколак. Держат они лесную экобазу "Волчья гора". Что-то вроде секты, помешанной на возвращении в лоно природы. Там и людишки всякие, те, что из "зеленых", любят на ретриты собираться. Поговаривают, будто на хозяйстве у них состоит домовой – рыжий, как осенняя листва.

Лобанов сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Жар от камина становился невыносимым, словно адское пламя лизало его кожу, вытягивая остатки энергии.

– То есть, вы полагаете, что за возможным призывом стоят оборотни? – уточнил Лобанов, стараясь не выдать своего волнения.

Инокентий Михайлович прищурился, словно оценивая его слова. – Я ничего не полагаю, лейтенант. Я лишь высказываю предположение. Оборотни – сила грубая, но сила, с которой стоит считаться.

В этот момент одна из брюнеток, словно тень, скользнула к Лобанову, протягивая бокал с вином. Лейтенант благодарно кивнул и опрокинул его залпом. Обжигающая терпкость растеклась по горлу, принося лишь призрачное облегчение.

– Надеюсь, девушки здесь находятся по доброй воле?

– Конечно, по доброй, – заверила брюнетка, забирая пустой бокал. – Мы добровольные доноры. У нас и договор есть, заверенный нотариусом, в присутствии самого инквизитора. Только мы кровь сдаем не за значок «почетного донора» и бесплатный проезд, а за весьма приличный гонорар, – добавила другая с усмешкой.

– Не укорачивай и без того свою короткую жизнь ненужными вопросами, лейтенант, – прошипел древний вампир, и в его глазах зловеще вспыхнули алые искры.

– Благодарю за информацию, Иннокентий Михайлович, – произнес Лобанов, поднимаясь с раскаленного кресла. – Не смею больше задерживать.

Вампир лишь едва заметно кивнул, не отрывая завороженного взгляда от пляшущего пламени в камине. Лобанов поспешил к выходу, ощущая, как спину обжигает невидимый огонь. Едва он переступил порог, дверь бесшумно захлопнулась за ним, оставив лейтенанта наедине с ночной прохладой и терпким привкусом вина, застрявшим на языке. Впереди ждал новый, неизведанный виток расследования, и теперь, когда направление было определено, в Лобанове вспыхнул огонь решимости.