Владимир Лазовик
Ты был лучше всех

Глава 1. Кожа и пыль

Курсор пульсировал на экране, как нерв на оголенном зубе. Ровный, безжалостный, беззвучный метроном, отмеряющий секунды ее ничтожности. Вера смотрела на него, не моргая, пока буквы перед глазами не расплылись в серый мох. Пальцы, застывшие над клавиатурой, ощущали липкое, надышанное тепло пластика.

Она забыла вспомнить, что когда-то любила.

Строчка висела на белом поле документа, словно пришпиленная энтомологом бабочка с обломанными крыльями. Красиво. Претенциозно. И до тошноты мертво. Сухая выжимка из чужих романов, фальшивая монета, отчеканенная для слепых оценщиков.

– Тьфу, бредятина, – выдохнула Вера в спертый воздух комнаты.

Ее палец, как по команде, нашел прохладную гладь клавиши Backspace и принялся методично, с сухим клацаньем, пожирать букву за буквой. Она стирала не просто слова. Она стирала саму себя, ту версию, что соглашалась на эту ложь, на эту вымученную позу.

Что я делаю? Мысль была не новой, но сегодня она ощущалась особенно острой, как осколок стекла под кожей. Пишу то, чего не хочу. Леплю уродцев из чужого теста, лишь бы протолкнуть их на очередной конкурс, лишь бы бледная тень чужого признания упала на мое имя. От собственных мыслей, от этого внутреннего торгашества уже сводило скулы. Когда же? Когда я смогу писать не для того, чтобы меня заметили, а потому что не могу молчать? Когда слова снова станут не инструментом, а продолжением крови?

Комната, ее кокон, ее склеп для нерожденных историй, отвечала ей густым молчанием. Это была не квартира, а архив упадка. Воздух, плотный и вязкий, пах вчерашним остывшим кофе и призраком пыли, слежавшейся в углах. Свет от единственной лампы, болезненно-желтый, выхватывал из полумрака позвонки книжных стопок, громоздившихся на полу, на подоконнике, на стуле. Они были похожи не на источник мудрости, а на надгробия тех авторов, что смогли. Тех, кто не торговался.

Стены, оклеенные обоями неопределенного, выцветшего цвета, казалось, впитали в себя все ее вздохи, все невысказанные фразы. Где-то за ними текла другая, настоящая жизнь – с голосами соседей, с гулом машин, – но сюда она доносилась лишь глухим, едва различимым эхом. Здесь единственной музыкой был гул старого холодильника и шелест ее собственного дыхания.

Вера откинулась на спинку стула. Его скрип прозвучал оглушительно. Она провела рукой по шершавой поверхности стола, ощутив под пальцами крошки и крупинки бумажной трухи. Ее взгляд упал на город за окном. Он был там, огромный, равнодушный, переливался огнями, как чешуя гигантской рыбы, но Вера чувствовала себя отделенной от него невидимой, непробиваемой мембраной. Она была не жителем, а профессиональным наблюдателем, подглядывающим в щель.

И снова взгляд вернулся к монитору. К пустоте, на которой снова начал свой безжалостный танец одинокий курсор. Пустота была честнее. Честнее, чем любая строчка, которую она могла бы сейчас написать.

Пустота на экране была честным зеркалом. В нем отражалась не комната, а сама суть ее положения, застывшего, как насекомое в янтаре. Конкурсы. Это слово имело для нее привкус аптечной микстуры – горькой, но необходимой для выживания. Она представляла их как огромный, безликий механизм, сверкающий хромированными деталями и неоновыми вывесками с заманчивыми названиями: «Новая волна романтики», «Золотое перо любви», «Кровавая луна». Бездушные ярмарки тщеславия, где издатели, словно фермеры на рынке, выискивали не самый диковинный фрукт, а самую стандартную, ходкую картошку, которая гарантированно продастся.

И Вера, сцепив зубы, выращивала эту картошку.

Сейчас на ее жестком диске умирал в муках черновик под названием «Поцелуй вечности». Главный герой – вампир Аларик, разумеется, с глазами цвета грозового неба и многовековой скорбью во взгляде. Героиня – неловкая, но очаровательная студентка-искусствовед, которая, конечно же, видит в нем не монстра, а страдающую душу. Их диалоги были выверены до скрипа, пропитаны сахарным сиропом предсказуемости. Она знала, что нужно жюри. Нужен легко узнаваемый каркас, на который можно навесить пару-тройку «оригинальных» деталей – пусть вампир, к примеру, цитирует не Байрона, а Рембо, а героиня увлекается не живописью, а таксидермией. Но скелет оставался неизменным. Это была не литература, а сборка мебели из Икеи по инструкции.

Она делала это, потому что была никем. Просто Вера Астахова, автор одного провального романа, о котором критики написали, что он «слишком старается быть умным». Она была песчинкой на огромном пляже, и чтобы ее заметили, ей нужен был громкий рупор. Победа в конкурсе – это и был рупор. Это был золотой билет, пропуск за кулисы, где сидят настоящие издатели с настоящими контрактами. Ей нужно было лишь раз, всего один раз, сыграть по их правилам. Выиграть. Получить аванс, имя на обложке, строчку в биографии. И вот тогда, она верила в это с отчаянием утопающего, она получит право. Право писать то, что рвалось из нее на самом деле.

А рвалось совсем другое. Не бархат и кружева вампирских балов, а ржавчина и паутина заброшенных психлечебниц. Ее пальцы чесались не от желания описывать прохладную кожу бессмертного любовника, а от потребности препарировать неровные, гноящиеся швы человеческой психики. Ей хотелось писать о тихом скрежете безумия в голове у домохозяйки, которая слишком долго смотрела на узор на обоях. О маньяке, который боится не полиции, а отражения в витрине магазина. О клаустрофобии не в лифте, а внутри собственного брака. Ее жанр был там, в темноте, где психология становилась ужасом, а ужас – слишком узнаваемой психологией.

Но для этого мира не было конкурсов с блестящими названиями. Этот мир нужно было строить самой, камень за камнем. А для строительства нужен был фундамент. И она, проклиная себя, месила цемент для этого фундамента из вампирской тоски и девичьих грез. Нужно было лишь раз склонить голову, чтобы потом поднять ее навсегда. Так она говорила себе каждый день, открывая файл с Алариком. И каждый раз ложь становилась все более вязкой и менее убедительной.

Ее дом был продолжением ее разума – загроможденным, пыльным и полным призраков. Беспорядок здесь был не хаотичным, а застывшим, словно лава после извержения. Он укоренился, стал частью интерьера. На кофейном столике – кладбище кружек с коричневыми ободками на дне, каждая – памятник одному давно ушедшему утру. Рядом с ними – тарелка с окаменевшей корочкой пиццы, молчаливый свидетель ужина недельной давности. Одежда не висела в шкафу, а жила своей жизнью, сползая с кресла мягким, усталым водопадом.

Книги, ее бывшие друзья и нынешние немые укорители, стояли неровными, шаткими башнями, грозя обрушиться от неверного движения или слишком глубокого вздоха. Пыль лежала на их обложках, на широких листьях умирающего фикуса, на черной глади выключенного телевизора. Это была не просто пыль, а мягкий, бархатный саван, которым время укрывало все, до чего Вера не хотела дотрагиваться.

И сквозь все это, пропитывая каждую частицу воздуха, сочилось одиночество. Не то благородное уединение творца, о котором пишут в романах, а вязкое, бытовое, серое. Одиночество, которое не купишь; такое выдают людям бесплатно, как проездной на поезд в никуда. Оно было вторым, невидимым жителем этой квартиры. Оно сидело на пустой половине кровати, смотрело на Веру из ее собственного отражения в темном оконном стекле и дышало вместе с ней одним и тем же затхлым воздухом. Тишина здесь была не отсутствием звука, а его активным поглотителем, она всасывала в себя гул холодильника и далекий вой сирены за окном, оставляя лишь звенящую пустоту.

Стены начали давить. Воздух стал слишком густым для вдоха. Аларик, ее картонный вампир, требовал деталей, фактуры, чего-то, за что можно было бы уцепиться. Он был плоским, как вырезанная из журнала фигурка, и чтобы придать ему объем, ей нужен был реквизит. Настоящий. Что-то с историей, с отпечатками чужих пальцев, с запахом чужой жизни.

Мысль пришла внезапно, как приступ кашля. Блошиный рынок. Субботний базар на окраине города, где прошлое распродавалось за бесценок. Место, где каждая вещица – от треснувшей фарфоровой чашки до ржавого ключа без замка – была осколком чьей-то истории.

Нужно развеяться. Нужно вдохнуть в легкие воздух, пропитанный не собственной апатией, а запахом нафталина, старого дерева и дешевых духов. Нужно потрогать чужие вещи, чтобы на мгновение забыть о своих. Вера встала, стряхивая с себя оцепенение. Она шла на охоту. Не за сокровищем, нет. За какой-нибудь мелочью. Старой ручкой. Записной книжкой. Потускневшим портсигаром. За любой частичкой материального мира, которая могла бы стать мостиком в ее вымышленный, многострадальный роман и подарить хоть толику вдохновения, хоть каплю подлинности этому вымученному обману.

Кухня встретила ее тем же молчаливым упреком, что и остальная квартира. На конфорке газовой плиты застыли радужные разводы от сбежавшего супа, рядом – крошки от утреннего тоста, уже неотличимые от пыли. Вера проигнорировала их. Ее целью была старая гейзерная кофеварка, заслуженный ветеран бесчисленных бессонных ночей, ее маленький алюминиевый алхимический аппарат.

Ритуал был отточен до автоматизма, до полного отсутствия мысли. Раскрутить три части с натужным, знакомым скрипом резьбы. Плеснуть в нижнюю емкость холодной воды из-под крана, не глядя, наощупь определяя нужный уровень. Засыпать в фильтр-воронку молотый кофе из жестяной банки. Кофе был дешевый, темной, почти горелой обжарки, его аромат был резким и плоским, как удар. Вера утрамбовала порошок обратной стороной ложки, с силой, словно пыталась вдавить в него хоть каплю смысла. Собрать конструкцию, туго затянув. Поставить на огонь.

Она прислонилась бедром к холодной столешнице, наблюдая, как сине-оранжевые языки пламени облизывают дно кофеварки. Несколько минут тишины, нарушаемой лишь шипением газа. А потом началось. Сначала робкое, сдавленное бульканье изнутри, будто что-то живое просыпалось в металлическом чреве. Затем звук нарастал, превращаясь в сердитое, клокочущее шипение, и, наконец, с последним сдавленным вздохом, струйки густой, черной, как смола, жидкости полились в верхний резервуар.

Она сняла кофеварку с огня и налила напиток в толстостенную белую кружку без рисунка. Пар обжег лицо. Первый глоток был наказанием. Густой, обжигающий, невыносимо горький. Но именно это ей и было нужно. Не наслаждение, а встряска. Электрический разряд для уставшего мозга.

Она сделала еще глоток, и горечь на языке смешалась с горечью в мыслях.

Эти конкурсы убивают авторов. Они не требуют таланта. Они требуют соответствия. Они как прокрустово ложе: если твоя история слишком длинная, слишком странная, слишком колючая – ей отрубят все лишнее. А если она слишком коротка и проста – ее растянут на стандартную форму, набив ватой из клише. И вот же везет кому-то. Вера живо представила себе какую-нибудь условную Светлану, которая ничего другого в жизни и не умеет, кроме как писать про любовь. Для которой "его глаза цвета летнего неба" – это не компромисс, а предел мечтаний, вершина художественного поиска. Она искренне льет слезы над своими героями, она от всего сердца верит в их выдуманные страсти. И конкурсы, почти все из них, только этого и требуют. Они созданы для таких Светлан. Они дают им сцену, микрофон и аплодисменты.

А для таких, как Вера, они – унижение. Сделка. Приходится ампутировать часть себя, прятать свои настоящие мысли, свои мрачные, изломанные сюжеты, и натягивать на себя улыбку, изображая, что тебе до смерти интересно, поцелует ли Аларик свою студентку в пятой главе или дотянет до шестой. Горечь кофе во рту стала почти материальной. Это был вкус ее компромисса. Она допила его залпом, поставила пустую кружку в раковину к остальным и пошла обратно к своему светящемуся прямоугольнику ада. Она была заправлена топливом. Можно было продолжать притворяться.

Решение принято. Словно переключатель щелкнул внутри, и апатия сменилась тусклой, но все же решимостью. Вера стянула с себя заношенный домашний свитер, отбросив его на кресло, где он присоединился к своим собратьям. Ее броней для выхода в мир стал плотный черный плащ, тяжелый, как вина, и высокие ботинки на толстой подошве, способные безропотно сносить любые невзгоды мостовых. Ключ в замке повернулся с сухим, окончательным щелчком, отрезая ее от кокона квартиры.

Она оказалась в полумраке лестничной клетки. Воздух здесь был еще гуще, еще старше, пропитанный запахом вековой пыли и холодом камня. Перила из кованого железа извивались вниз темными, застывшими змеями. Каждый ее шаг по стертым ступеням отдавался гулким эхом, которое тут же поглощали толстые, безмолвные стены.

И вот она снаружи.

Фальтико.

Город обрушился на нее не шумом, а тяжестью. Он нависал, давил, заключал в свои каменные объятия. Прямо над ее головой остроконечные шпили соседних зданий царапали низкое, свинцовое небо, словно скелетные пальцы. Фасады из потемневшего от времени и вечных дождей базальта были испещрены узорами горгулий, чьи искаженные в беззвучном крике лица, казалось, наблюдали за каждым прохожим. Улица была узким каньоном, вырезанным в теле города, а небо – лишь тонкой серой трещиной далеко наверху. Воздух, холодный и влажный, имел привкус мокрого камня и едва уловимый металлический привкус озона.

И посреди этой вековой готики жила другая эпоха. Вера подняла голову. Над крышами, между шпилями, протянулись две идеально гладкие, параллельные ленты из чего-то похожего на полированный обсидиан. Магнитная дорога. В этот самый момент по ней, в абсолютной, сверхъестественной тишине, скользнул аэробус. Это была не машина, а гладкая, бесшовная капсула из темного стекла, без колес, без выхлопа, без рева двигателя. Он проплыл над ней, как призрак в машине старого мира, его гладкая футуристическая форма была абсурдным, но гармоничным дополнением к резным узорам на камне внизу.

Ее путь лежал к одной из станций, встроенной прямо в массивную арку старого городского моста. Вера шла по брусчатке, гладкой и скользкой от постоянной влаги, ее ботинки издавали одинокий, четкий стук. Она миновала витрину антикварной лавки, где в пыльном полумраке застыли манекены в истлевших платьях, и кованые ворота, ведущие в сырой, пахнущий тленом двор-колодец.

Станция была симбиозом эпох. Древняя каменная кладка арок соседствовала с матовыми стальными панелями и голографическим расписанием, мерцавшим в воздухе синеватыми, дрожащими буквами. Платформа была пуста. Вера встала у края, и вскоре из-за поворота выплыл очередной бесшумный кокон. С легким шипением, словно вздох, перед ней открылись двери.

Внутри было стерильно и тихо. Она села у широкого окна. Аэробус плавно тронулся, и город развернулся под ней, как сложная, мрачная карта. Она летела над хаосом черепичных крыш, над лабиринтом узких улиц, мимо каменных лиц горгулий, заглядывая в окна, за которыми текла чужая, неведомая жизнь. Этот полет давал странное чувство отстраненности, превращая ее из участника в чистого наблюдателя.

Через несколько минут аэробус так же плавно и бесшумно замедлил ход. Голографическая надпись над дверью сменилась на «Торговые ряды. Старый порт». Вера вышла из стерильной тишины капсулы в совсем другую атмосферу. Здесь воздух был гуще, пах солью, жареными каштанами и чем-то старым, сладковато-трупным – запахом блошиного рынка. Она стояла на пороге царства выброшенных историй, и ее собственная на мгновение показалась не такой уж и важной.

Ряды были похожи на вскрытые вены старого города, из которых на грязные прилавки вытекали чужие жизни. Воздух, густой и слоистый, можно было резать ножом: здесь запах ржавого железа смешивался со сладковатой вонью истлевшей ткани, а аромат жареных каштанов перебивался резким аптечным духом нафталина. Вера двигалась сквозь толпу, как сомнамбула, ее взгляд скользил по горам хлама, выискивая ту самую, единственную деталь.

На развале, устроенном прямо на потертом ковре, она заметила музыкальную шкатулку. Не изящную безделушку, а тяжелый ящичек из потемневшего ореха с инкрустацией из потускневшей латуни. Старик с пергаментными пальцами, хозяин развала, поднял крышку. Вместо привычной балерины, крошечный скелет из слоновой кости, закрепленный на пружинке, дергался в макабрическом танце под тонкую, дребезжащую мелодию, похожую на плач заводной мыши. Вера смотрела на это мгновение, представив, как Аларик дарит такую своей возлюбленной. Нет. Слишком театрально. Слишком на поверхности. Это была бы деталь для плохого фильма, а не для романа, пусть даже и вымученного. Она молча покачала головой и пошла дальше.

Следующий прилавок был завален медицинскими диковинами. В раскрытом деревянном футляре, на потертом багровом бархате, покоился набор хирургических инструментов. Изогнутые зажимы, тонкие, как иглы, скальпели, костяные пилы. Их холодная, отполированная сталь манила своей смертоносной элегантностью. Вера даже протянула руку, чтобы коснуться прохладного металла, но вовремя отдернула. Нет. Это была жестокость физическая, ясная, препарирующая. Аларик был мучителем душ, а не плоти. Этот реквизит превратил бы его из трагического героя в банального мясника.

Дальше ее внимание привлек веер из черного дерева и траурного кружева, брошенный поверх стопки пожелтевших нот. Он был изящен, хрупок, словно крыло огромной ночной бабочки. Она представила его в тонких пальцах своей героини. Но этот образ тоже не складывался. Веер был оружием флирта, хрупким щитом для кокетства. Он принадлежал эпохе балов и интриг, а ее история, даже в ее лживой версии, была о другом – о первобытной страсти, о столкновении двух одиночеств. Этот веер был слишком светским, слишком… человеческим.

Она остановилась у ящика, наполненного старыми дагерротипами и фотографиями. Десятки лиц смотрели на нее из прошлого. Строгие мужчины с тяжелыми бакенбардами, женщины в тугих корсетах с застывшими, вымученными улыбками, серьезные дети, похожие на маленьких стариков. Каждое лицо – целый мир, законченная история со своей завязкой, кульминацией и, очевидно, финалом. Она не могла использовать их. Чужие финалы не годились для ее начала. Они не оставляли пространства для воображения, их взгляды были слишком полны собственных, давно отживших трагедий.

Вера вздохнула. Все это было слишком громким, слишком определенным. Слишком много кричало о себе. А ей нужен был шепот. Намек. Незаконченная фраза, которую можно было бы додумать самой. Пустота, которую можно было бы заполнить своим вымыслом. С этими мыслями, так и не найдя ничего подходящего, она уже было повернула к выходу, как вдруг ее взгляд зацепился за что-то другое.

Именно в тот момент, когда разочарование уже начало кристаллизоваться в знакомую тяжесть на плечах, ее взгляд зацепился. Не плавно скользнул, а именно вцепился, как ястреб в добычу. Предмет не кричал о себе, он молчал, но его молчание было оглушительным.

Он лежал на краю стола, заваленного потускневшим столовым серебром и разномастными флаконами из-под духов. Дневник. Или, может, просто записная книга. Его прямоугольная форма была идеальной, углы лишь слегка скруглены временем, а не небрежностью. Он был лишен каких-либо надписей, тиснений, вензелей – голая, чистая функция. Но его переплет… Это была кожа. Не гладкая, лакированная, а матовая, темно-коричневая, почти черная, с сетью тончайших трещинок, похожих на высохшее русло реки. Она хранила следы прикосновений сотен, а может, и тысяч пальцев. Это была кожа, которая жила.

Вера протянула руку, и ее пальцы встретили неожиданное тепло, словно книга все еще хранила жар рук своего последнего владельца. Она была тяжелее, чем выглядела. Весомая. Субстанциональная. Поддев ногтем край, она открыла ее. Воздух качнулся, выпустив из плена древний, сложный запах – смесь сухой пыли, едва уловимой сладости тлеющей бумаги и чего-то еще, чего-то терпкого, похожего на запах выделанной кожи и засушенных трав.

Страницы были не белыми, а цвета слоновой кости, плотные, с чуть шероховатой поверхностью. И они были исписаны. Сплошь. Убористым, летящим, но при этом на удивление разборчивым почерком. Чернила, выцветшие от времени до оттенка сепии, покрывали листы почти без полей, без абзацев, сплошным потоком сознания. Это был не аккуратный дневник с датами, а лихорадочная исповедь, выплеснутая на бумагу. Вера бездумно перелистывала страницы, ощущая под пальцами легкую рябь от давления пера. Текста было немерено, целый океан чужих слов.

Она могла бы закрыть его и уйти, но что-то заставило ее остановиться. Ее взгляд упал на одну из страниц, раскрытых почти посередине. Здесь почерк менялся. Он становился крупнее, размашистее, буквы были выведены с яростным, почти каллиграфическим нажимом, словно автор вложил в них всю свою силу, всю свою боль. Четыре слова занимали почти половину листа, они не были частью общего текста, они были самостоятельным заявлением. Вердиктом.

Только я мог тебя спасти

Фраза ударила Веру, как физический толчок. Не в мозг, а куда-то глубже, в солнечное сплетение. В ней не было пафоса или сентиментальности. В ней была абсолютная, пугающая убежденность. Квинтэссенция трагедии, выраженная в четырех словах. Коротко. Ёмко. И бесконечно, унизительно лучше, чем ее собственная вымученная строчка: «она забыла вспомнить, что когда-то любила». То было кружево из слов, а это – удар кастетом.

Вера захлопнула дневник. Звук получился глухим, окончательным. Она подняла глаза на продавца – беззубого старика с мутными, как стоячая вода, глазами.

– Сколько? – ее собственный голос прозвучал хрипло.

Старик пожал плечами, не проявив к товару ни малейшего интереса. Он назвал цену, смехотворную, цену пустого блокнота. Вера, не торгуясь, отсчитала монеты, звеневшие в холодной ладони.

Она забрала дневник. Он лежал у нее в руках, тяжелый и теплый. Она не просто купила старую вещь. Она чувствовала это всем своим существом. Она купила чужую тайну.

Глава 2. Голос в чернилах

Обратная дорога в бесшумном аэробусе была похожа на возвращение из долгого паломничества. Весь шум и гвалт блошиного рынка остались там, внизу, в старом порту, а здесь, в стерильной капсуле, скользящей над готическими шпилями Фальтико, была только тишина и она. И он. Теплый, плотный прямоугольник, лежащий на ее коленях. Она не убрала его в сумку, неся на руках, как нечто драгоценное или тяжелобольное.

Ключ в замке повернулся, и квартира встретила ее тем же запахом застоявшегося одиночества. Но сегодня он ощущался иначе. Не как приговор, а как необходимое условие. Сцена, на которой сейчас должно было начаться представление.

Едва она закрыла за собой дверь, карман ее плаща завибрировал. На экране высветилось: «Лада».

– Ну что, жива, отшельница? – голос Лады в динамике был именно таким, каким Вера его помнила: ровным, с легкой хрипотцой и пропитанным сарказмом, как дорогая сигара – дымом.

– Живее всех живых, – ответила Вера, проходя в комнату. Она говорила в пустоту перед собой, одновременно выполняя ритуал возвращения.

Первым делом – дневник. Она не бросила его на кофейный столик, не сунула на полку. Она подошла к своему письменному столу, эпицентру ее вселенной, и с почти религиозной осторожностью положила его в самый центр, на расчищенное от бумаг и кружек место. Он лег идеально, словно всегда там и был.

– Как успехи с графом Дракулой? Уже обратил в бессмертие половину женского населения города? – продолжала Лада, пока Вера, прижав телефон плечом к уху, стаскивала с себя тяжелый, влажный плащ. Он упал на спинку стула с глухим шорохом.

– Двигается. Скрипит, – бросила Вера, расшнуровывая ботинки. Каждый из них упал на пол с тяжелым, усталым стуком. В комнате стало ощутимо тише. – Слушай, я сегодня была на блошином рынке.

– Ого. Выбралась из своей берлоги? Неужели понадобился свежий воздух, чтобы описать очередную сцену удушья? – в голосе Лады не было злобы, лишь привычная ирония, их способ общения.

– Я нашла… вещь.

Вера замолчала, стягивая через голову свитер. На мгновение мир сузился до шороха шерсти и темноты. Когда она вынырнула, ее волосы были взъерошены, а на коже выступили мурашки от прохладного воздуха квартиры. Она осталась в одной майке.

– Вещь? Интригующе. Старинный канделябр? Череп с откидной крышкой?

– Дневник, – выдохнула Вера, подходя к столу и глядя на свою находку сверху вниз. Кожаный переплет казался почти черным в желтом свете лампы. – Старый, в коже, без единой надписи. И он весь исписан. От корки до корки.

– Мм, реквизит для вампира? Чтобы он мог томно перелистывать страницы, вспоминая свою давно усопшую любовь номер триста сорок семь?

– Нет. Это другое. – Вера провела пальцем по переплету, ощущая его сухую, потрескавшуюся текстуру. – Там… там такой почерк. И мысли… Это не просто записи о погоде. Там одна фраза…

Она замолчала, вспоминая эти размашистые, яростные буквы.

– И какая же фраза заставила тебя потратить последние деньги? «Купить молока»?

– «Только я мог тебя спасти», – произнесла Вера почти шепотом, и эти слова в тишине ее комнаты прозвучали весомо и страшно.

На том конце провода повисла пауза. Впервые за весь разговор ирония Лады дала сбой. Наконец, она произнесла, и в ее голосе уже не было сарказма, только спокойная констатация:

– Звучит как отличная эпитафия для очередного мертвеца в твоих триллерах, которые ты не пишешь. Ладно, не буду отвлекать от прокрастинации. Позвони, если решишь сжечь этот артефакт или вызвать экзорциста.

Короткие гудки.

Разговор оборвался, и цифровая связь с реальным миром прервалась. Тишина, хлынувшая в комнату, была густой и напряженной. Вера осталась одна.

Она и голос в чернилах.

Она двинулась вглубь комнаты, к шкафу, похожему на темный саркофаг. Распахнула створки. Там, в полумраке, висели вещи для внешнего мира – строгие, держащие форму, лживые. Вера потянулась не к ним. Она извлекла из недр ворох чего-то мягкого и бесформенного.

Сняв майку, она на мгновение застыла, ощущая, как прохладный, неподвижный воздух квартиры касается ее кожи, ложится на плечи тонким, невидимым слоем пыли. Сбросила джинсы, их грубая ткань с тихим шорохом сползла по ногам. Секунда наготы в собственном доме – и она облачилась в свою настоящую униформу. Старые, серые, почти бесцветные от стирок штаны из мягкого трикотажа, не держащие никакой формы, и растянутая футболка с выцветшим, растрескавшимся принтом давно забытой музыкальной группы. Эта одежда не сковывала, не диктовала, как сидеть или стоять. Она была уступкой, капитуляцией перед усталостью. Собрав волосы в небрежный узел на затылке и закрепив их потрепанной резинкой, Вера наконец стала собой – той версией, которую никто, кроме стен этой квартиры, не видел.

И в этот самый момент тишину пронзил резкий, цифровой писк.

Будильник на телефоне. 19:00.

Звук был отвратительным, требовательным, как скрип ногтей по стеклу. Он вонзился в мозг, безжалостно выдергивая ее из тумана размышлений о новой находке. Вера с тяжелым вздохом провела пальцем по экрану, убивая писк. Приговор. Пора садиться за роман.

Она села за стол, бросив взгляд на светящийся монитор, где ее ждал открытый документ. На экране – очередная сцена ее мучений. Вампир Аларик только что прижал главную героиню, Изабеллу, к холодной кирпичной стене старой библиотеки. Она, естественно, дрожит, но не от страха, а от… чего? Вера сама еще не решила, от чего именно. От «запретного влечения»? От «осознания его нечеловеческой силы»? Перед ней стояла тошнотворная дилемма: вложить в уста Аларика либо банальное «Ты играешь с огнем, дитя», либо претенциозное «Твоя душа пахнет жимолостью и упрямством».

Ее пальцы застыли над клавиатурой. Взгляд невольно сместился с фальшивой драмы на экране на реальный, материальный объект, лежащий рядом. На тяжелый кожаный дневник. Там, в четырех словах, было больше правды и боли, чем во всех ее ста пятидесяти страницах о вампирах. Она отвела глаза и заставила себя снова посмотреть на курсор, пульсирующий в конце абзаца. Работа ждала.

Два часа. Ровно два часа она отдала Аларику и его готическим терзаниям. С последним ударом виртуальных часов на экране монитора Вера сохранила документ. Дисциплина была ее единственным якорем в океане прокрастинации. Она отработала свою смену на заводе по производству клише. Теперь время принадлежало ей.

Она не встала из-за стола. Лишь медленно, с каким-то внутренним трепетом, отодвинула в сторону ноутбук, словно отодвигала ширму, за которой скрывалось нечто подлинное. Ее мир сузился до квадрата стола, залитого желтым светом лампы. В центре этого мира лежал он. Дневник.

Ее пальцы, все еще помнящие гладкий, бездушный пластик клавиатуры, теперь коснулись шероховатой, теплой кожи переплета. Это было как перейти с искусственного дыхания на настоящее. Она провела ладонью по обложке, ощущая каждую трещинку, каждый рубец, оставленный временем. Затем, с замиранием сердца, открыла его.

Тихий, бархатный шелест страниц наполнил комнату. Сухой, библиотечный запах, который она уловила на рынке, теперь был гуще, интимнее. К нему примешивалась едва уловимая терпкая нота застарелых чернил и что-то еще, неуловимо пряное, как забытые между страниц сухие цветы.

Она решила не начинать с первой страницы. Это казалось неправильным, слишком формальным. Этот поток сознания не предполагал линейного чтения. Она открыла его наугад, где-то в середине, и погрузилась.

Почерк. Это было первое, что ее зацепило. Он был живым. Неровный, летящий, с острыми, как шипы, буквами «т» и «д», с петлями «у» и «д», уходящими глубоко под строку. Нажим пера был неравномерным: некоторые слова были едва нацарапаны, другие – вдавлены в бумагу с такой силой, что на обратной стороне страницы проступал рельеф. Это была кардиограмма души, а не просто текст.

И она начала читать.

Это не было повествованием. Это были осколки. Обрывки мыслей, зарисовки снов, яростные монологи, обращенные к невидимой «ей».

«…видел сегодня, как ты смеялась с другим. У твоего смеха цвет солнца на лезвии ножа. Хотелось подойти и перерезать ему горло этим светом…»

Вера вздрогнула. Она перелистнула несколько страниц.

«Луна сегодня – дырка в черном бархате, прожженная сигаретой ангела. Я смотрю на нее и думаю, что пустота тоже может быть красивой. Но твоя пустота, та, что осталась после тебя, она беззвездна».

Снова перелистнула.

«Снова тот же сон. Коридор без конца, и все двери открываются внутрь. Я знаю, что за одной из них – ты. Но если я открою не ту, все остальные исчезнут навсегда. Я так и стою в этом коридоре, Вера. Уже который год».

Вера замерла. Сердце сделало оглушительный скачок и замерло.

Вера.

Ее имя.

Она уставилась на слово, выведенное чужой рукой, чужими чернилами, много лет назад. Это не могло быть правдой. Совпадение. Глупое, нелепое совпадение. В мире миллионы женщин с таким именем.

Но это знание не успокаивало. Она снова и снова перечитывала строчку, ее пальцы холодели. Это был не просто дневник. Это было письмо в бутылке, которое, проделав путь через океан времени, выбросило точно к ее ногам.

Она читала дальше, уже не как исследователь, а как соучастник. Она забыла о времени, о стынущем в кружке кофе, о собственном дыхании. Мир за окнами ее квартиры перестал существовать. Был только голос со страниц – страстный, одержимый, безумный. И он обращался к ней.

Слова на страницах не были чужими. Они были странным, кривым зеркалом, в котором Вера, к своему ужасу, узнавала собственные, самые потаенные черты. Каждая жалоба на одиночество, каждый выплеск ярости на безликий мир, каждая строка о творческом бессилии – все это отдавалось в ней глухим, узнаваемым эхом. Словно автор не просто писал для себя, а вел с ней диалог через десятилетия. Будто он знал ее, эту Веру, сидящую сейчас в заваленной хламом квартире в футуристически-готическом Фальтико. Она была адресатом этих записок, заблудившимся во времени.

Она продолжила свое исследование, теперь уже более осторожно, как сапер на минном поле. Ее пальцы наткнулись на утолщение. Несколько листов в самой середине книги были намертво склеены по внешнему краю, образуя плотный, монолитный блок. Что-то было пролито на них давным-давно – клей, или, может, воск. Вера подцепила край верхнего листа ногтем и попыталась аккуратно потянуть. Бумага не поддалась. Она потянула чуть сильнее, и послышался тихий, сухой треск – звук рвущейся ткани времени. По краю листа побежала белая, волокнистая рана. Вера тут же отпустила. Нет. Так нельзя. Тайны этого дневника не хотели, чтобы их брали силой. Она оставила эту загадку на потом.

Листая дальше, она нашла другие аномалии. Целые страницы, где текст был стерт. Не зачеркнут, а именно стерт – с усилием, с остервенением, так что на плотной бумаге остались лишь серые, грязные разводы и углубления от пера, призрачные следы погребенных слов. Под светом лампы, наклонив дневник под определенным углом, можно было различить отдельные буквы, но не более. Еще одна запертая комната в этом доме из бумаги. Она решила, что позже можно будет попробовать прочитать это, может, с помощью хитрого освещения или техники прорисовки.

Но все эти загадки отступили на второй план, когда ее взгляд выцепил еще одну фразу. Она была написана не так яростно, как та, первая, что она увидела на рынке. Эта была спокойнее, более взвешенной и оттого еще более пугающей в своей уверенности.

«только я могу вывести её из этого тупика».

Вера застыла, перечитывая строку снова и снова. Тупик. Слово было холодным и острым. Оно описывало ее жизнь с исчерпывающей, безжалостной точностью. Ее карьера. Ее квартира. Ее вымученный роман о вампирах. Все это было одним большим, серым тупиком.

Это он про книги? – мысль была нелепой, защитной реакцией. – Брось, Вера. Как он мог писать это тебе?

Она закрыла глаза, потерла виски. Логика кричала, что это совпадение. Простое, дурацкое совпадение. Мир полон отчаявшихся женщин и самонадеянных мужчин, уверенных, что они могут их спасти. Это универсальный сюжет.

Но почему? Почему оно настолько точное? Это не было похоже на случайность. Это было похоже на диагноз, поставленный много лет назад и доставленный ей с курьерской точностью. Словно кто-то знал, что именно в этот вечер, именно в этом состоянии, она прочтет эти слова. И это пугало гораздо сильнее, чем любые склеенные страницы и стертые строки.

Пальцы Веры, ставшие неестественно холодными, перевернули еще одну страницу. Шорох был хрупким, как треск крыла мотылька, пойманного в паутину. Она уже не просто читала; она вдыхала сухой черный яд чернил, позволяя ему растекаться по венам. Каждая новая фраза была не информацией, а инъекцией чужой, застарелой эмоции.

«если бы она видела меня так же, как я вижу её»

Эта строка была написана мелко, почти застенчиво, забившись в самый угол страницы, словно автор сам стыдился своей мысли. Он невидимка? Призрак с биноклем, застывший у окна напротив? Вера невольно бросила взгляд на свое собственное окно. Оно было черным, бездонным, и в его глубине, как в темной воде, отражалась лишь ее собственная фигура, склонившаяся над столом под кругом желтого света. Ей на мгновение стало холодно, по спине пробежала колючая волна. Это было чувство не столько страха, сколько узнавания. Власть смотрящего, остающегося невидимым, – разве не в этом суть ее ремесла? Разве не она сама была бесплотным соглядатаем, подсматривающим за выдуманными жизнями? Он был ее отражением, только вывернутым наизнанку.

Она перелистнула еще один лист.

«я вздыхаю по каждому твоему движению»

А он романтик. Или маньяк. Или и то, и другое сразу. Эта фраза была пропитана такой густой, почти удушающей нежностью, что Вере стало не по себе. Это не было абстрактным восхищением. Это была тотальная, микроскопическая фиксация. Он вздыхал не по ее улыбке или походке, а по каждому движению. По тому, как она поправляет выбившуюся прядь волос. Как подносит кружку к губам. Как ее пальцы замирают над клавиатурой.

Романтик? Или коллекционер мгновений? Человек, который не живет своей жизнью, а питается чужой, консервируя ее в словах. Он превращал ее жизнь в гербарий, засушивая каждое мимолетное движение между страницами своего дневника. И Вера, читая это, ощущала себя пойманной бабочкой, пришпиленной к бархату его внимания. Это было и лестно, и невыносимо жутко. Это было то самое всепоглощающее внимание, которого она так жаждала от безликих судей на конкурсах, но в такой концентрированной, интимной форме оно оказалось ядом.

Она продолжала погружаться, переходя от обрывка к обрывку. Каждая страница была новой комнатой в его разуме, и в каждой комнате висели ее портреты – написанные словами, сотканные из его одержимости. Она была не читателем. Она была экспонатом.

Она перевернула еще одну страницу. Почерк здесь был ровнее, усталее, словно автор писал это после долгого, безрезультатного дня наблюдений.

«она не видит, я в глубокой печали по этому поводу»

Простая, почти детская жалоба. Но от нее веяло бездонной тоской. Это была печаль бога, который создал идеальный мир, но забыл создать для него зрителя. Это была скорбь призрака, который отчаянно пытается коснуться живого, но его пальцы проходят сквозь плоть, не оставляя следа. Вера почувствовала укол странного, неуместного сочувствия.

Но следующая строка мгновенно убила эту эмоцию, заменив ее холодным, липким ужасом.

«я слышу её мысли, она устала»

Все. Это была точка невозврата. Одно дело – наблюдать. Другое – претендовать на знание того, что происходит внутри. Это было вторжением самого высокого уровня, взломом последнего бастиона – ее черепной коробки. «Она устала». Два слова, которые описывали ее состояние с предельной, унизительной точностью. Она не просто устала. Она была выпотрошена усталостью. И он, кем бы он ни был, это знал.

И на той же странице, чуть ниже, как контрольный выстрел, снова повторялась та самая мантра, выведенная с новой, отчаянной силой.

«только я мог тебя спасти»

Хлопок.

Резкий, глухой звук. Вера захлопнула дневник с такой силой, будто пыталась раздавить ядовитое насекомое. Ее пальцы дрожали. Тишина в комнате стала густой, звенящей, наполненной невысказанными словами со страниц. Книга лежала на столе, снова молчаливая, снова просто предмет. Но теперь Вера знала, что это ложь. Это был не предмет. Это был ящик Пандоры, и она только что заглянула внутрь.

Нужен шум. Нужны чужие, глупые голоса. Нужна яркая, безмозглая картинка, которая выжжет из ее головы этот вкрадчивый шепот.

Она схватила пульт и включила экран на стене. Тьма сменилась взрывом цвета и звука. Какое-то реалити-шоу. Мускулистые мужчины и женщины в яркой спортивной форме, перемазанные грязью, визжа и крича, карабкались по гигантской наклонной стене, срывались в бассейн с мутной водой. На фоне играла бодрая, идиотская музыка. Ведущий что-то орал про командный дух и волю к победе.

Весело. Ярко. Глупо. Идеально.

Вера откинулась на спинку стула, заставляя себя смотреть на экран, на бессмысленную суету тел. Но это получалось с трудом. Картинка была плоской, двухмерной. Она не могла заглушить трехмерный, объемный ужас, который поселился у нее в голове. Мысли роились, как встревоженные пчелы. Совпадение? Бред? Начало безумия? Кто он? Откуда он знал? И самый главный, самый страшный вопрос, который она боялась себе задать: а что, если он прав? Что, если он действительно единственный, кто мог ее спасти?

Она смотрела на радостные, перемазанные грязью лица на экране и чувствовала себя бесконечно далекой от них. Они преодолевали свои препятствия. А ее главное препятствие лежало в метре от нее на столе. И оно смотрело на нее, даже будучи закрытым.

Экран мельтешил бессмысленной яркостью, но Вера смотрела сквозь него. Голоса ведущего и визги участников были белым шумом, тонкой бумажной ширмой, которая едва скрывала гулкую пустоту, оставленную дневником. Ее мозг, приученный годами к поиску сюжетов, работал вхолостую, пытаясь переварить, осмыслить, классифицировать тот первобытный ужас, который она испытала.

И вдруг, посреди этого внутреннего хаоса, сработал защитный механизм. Профессиональный инстинкт, как хищное растение, медленно разворачивал свои лепестки вокруг этого страха, чтобы поглотить его, сделать своим.

А что, если?..

Мысль была слабой, но настойчивой. Она пробивалась сквозь толщу паники, как росток сквозь асфальт.

Что, если это не с ней происходит? Что, если это происходит с Изабеллой?

Вере стало почти физически легче дышать. Это был гениальный ход, спасительный самообман. Она могла взять этот яд, этот концентрат чужой одержимости, и впрыснуть его в вены своего анемичного, умирающего романа. Изабелла. Неловкая, скучная Изабелла, которая так предсказуемо влюблялась в Аларика. Пусть она, гуляя по антикварной лавке, найдет этот дневник. Пусть она, так же, как и Вера, откроет его и прочтет эти строки.

И тогда… тогда все менялось.

Плоская, как сцена в дешевом театре, история обретала третье измерение. Измерение страха.

Придется вводить любовный треугольник. Но не тот, избитый, где два красавца-вампира борются за сердце смертной. Нет. Это будет борьба иного толка. С одной стороны – Аларик, понятный в своей трагической позе, безопасный в своей предсказуемости. А с другой… с другой будет он. Голос из дневника. Еще один вампир, но совершенно другого порядка. Невидимый. Неизвестный. Тот, кто не позирует в лунном свете, а прячется в тенях ее сознания. Тот, кто не дарит роз, а пишет: «я слышу твои мысли, она устала».

Этот второй персонаж, этот призрак, уже был живее и реальнее ее Аларика. Он был опасен. Он был непредсказуем. Он был всем тем, о чем Вера на самом деле хотела писать.

Кто знает, может, Изабелла в конце и не останется с глянцевым Алариком. Может, она, ведомая этим темным, вкрадчивым голосом, уйдет ко второму, к тени. Или, может, она сойдет с ума, так и не поняв, был ли он реален.

Вера еще не придумывала концовки. И это было самое пьянящее. Впервые за многие месяцы ее история перестала быть прямой, как рельсы, дорогой к предсказуемому финалу. Она превратилась в лабиринт. Она ожила.

Страх никуда не делся. Он все еще сидел холодной жабой в солнечном сплетении. Но теперь к нему примешивался азарт. Азарт творца, который нашел идеальный материал. Она посмотрела на закрытый дневник на столе. Это больше не было проклятием. Это стало ее вдохновением. Ее главным оружием.

Глава 3. Свежесть

Реалити-шоу на стене продолжало свой бессмысленный марафон, но Вера его больше не видела. Шум превратился в фон, в далекий, неразборчивый гул прибоя. В ее голове наступила звенящая, напряженная тишина, какая бывает перед грозой. А затем ударила молния. Идея.

Пальцы, еще несколько минут назад безвольно лежавшие на коленях, теперь нашли клавиатуру. Они не стучали. Они двигались с хищной, новообретенной грацией. Безжалостная синяя полоса выделения прошла по последним абзацам – по кирпичной стене, по томным взглядам Аларика, по неловкому трепету Изабеллы. Delete. Мертвые слова исчезли, оставив после себя стерильную, девственную белизну страницы.

И Вера начала писать.

Теперь слова не нужно было вымучивать, выдавливать из себя по капле. Они лились сами – темным, густым, вязким потоком. Она не придумывала. Она транслировала. Она взяла свой собственный, еще свежий, липкий страх и осторожно, как бесценный и опасный реактив, перелила его в свою героиню.

«Изабелла зашла в антикварную лавку не в поисках чего-то конкретного, а в поисках тишины. Воздух здесь был густым, как сироп, настоянным на пыли, полироли и сладковатом запахе тлена, который всегда сопровождает вещи, пережившие своих хозяев. И среди гор потемневшего серебра и треснувшего фарфора она увидела его. Дневник в переплете из кожи цвета горького шоколада, без единого опознавательного знака. Он не звал ее, он молчал, и именно это молчание заставило ее протянуть руку…»

Вера писала, и ее пальцы летали над клавишами, словно она передавала срочную шифровку. Она описывала, как пальцы Изабеллы ощущают тепло старой кожи, как она вдыхает запах выцветших чернил, как ее взгляд тонет в убористых, летящих строках. Она отдала Изабелле все: свой поход на блошиный рынок, свою находку, свое первое потрясение.

«…она уже хотела закрыть его, отложить, но одна фраза, выведенная на странице с яростным, почти отчаянным нажимом, вцепилась в ее зрение и не отпускала. Четыре слова. Вердикт. Эпитафия. Обещание. ”Только я мог тебя спасти”».

Теперь Изабелла была не просто функцией, не приложением к главному герою-вампиру. Она ожила. В ней появилась глубина, трещина, в которую читатель мог заглянуть. Ее страхи больше не были условностью жанра. Они стали настоящими, потому что Вера питала их своим собственным, подлинным ужасом.

И наблюдать за ней стало интересно. Как она, раздираемая между притяжением к понятному, почти ручному монстру Аларику и этим новым, анонимным, всевидящим голосом из прошлого, будет делать свой выбор? Ее метания, ее паранойя, ее сомнения – все это обрело плоть и кровь. Вера смотрела на бегущие по экрану строчки и впервые за долгое время чувствовала не отвращение, а пьянящую, темную радость. Она нашла способ приручить своего демона. Она заставила его работать на себя.

Часы на экране монитора безжалостно показывали 01:47. Расписание, ее спасительный ритуал, трещало по швам. Согласно ему, Вера уже два часа как должна была находиться в объятиях снов – или, по крайней мере, лежать в кровати, имитируя попытку уснуть. Ее тело, привыкшее к дисциплине, подавало сигналы: веки налились свинцом, в плечах поселилась тупая, ноющая боль. Но мозг, разогнанный до предела творческим азартом и дозой первобытного страха, отказывался подчиняться.

Она встала из-за стола и прошла на кухню, двигаясь в полумраке на автопилоте. Заварила чай – не бодрящий, а травяной, с запахом ромашки и мелиссы. Это была слабая попытка обмануть организм, сделать вид, что она готовится ко сну. Вернувшись с дымящейся кружкой, она села за стол, но ноутбук остался нетронутым. Ее взгляд, как у загипнотизированного кролика, был прикован к дневнику.

Влечение. Это было единственное слово, которое точно описывало ее состояние. Оно было сильнее усталости, сильнее логики, сильнее инстинкта самосохранения. Дневник лежал на столе, манил своей тайной, обещал новые откровения, новые порции этого сладкого яда.

Она снова открыла его.

На этот раз она решила быть методичнее. Она начала перечитывать уже знакомые страницы, ища связи, закономерности. Тексты были хаотичны, но в них прослеживалась болезненная логика одержимости. Автор то обращался к своей «Вере» напрямую, то писал о ней в третьем лице. То восхищался ею, как божеством, то злился на ее слепоту и равнодушие.

«Она ходит по одним и тем же улицам, но видит лишь серый камень. Она не замечает, что горгулья на доме напротив плачет ржавчиной, когда идет дождь. Она не слышит, как рельсы магнитной дороги поют свою тоскливую песню по ночам. Как можно столько видеть и так мало замечать?»

Вера замерла. Горгулья. На доме напротив. Она медленно подняла голову и посмотрела в темное окно. Она жила в этой квартире три года и ни разу не обращала внимания на то, что у статуи на здании напротив из глазниц действительно стекают две ржавые полосы. Она знала это, но не видела. А он – видел.

Ее пальцы похолодели. Это уже не было просто совпадением имен или настроений. Это была конкретика. Пугающая, неопровержимая. Он писал не об абстрактной женщине. Он писал о ней, Вере Астаховой, живущей в этой самой квартире. Но как? Когда?

Она лихорадочно перелистывала страницы, ища дату, любую зацепку. Бумага была старой, чернила – выцветшими. Это не могло быть написано вчера. Этой книге десятки лет.

Ее взгляд упал на короткую, почти бессвязную запись в самом низу страницы.

«Снова видел Павла. Улыбается своей лживой улыбкой. Он думает, она – его трофей. Он ничего не понимает. Она не трофей. Она – приговор. И для него, и для меня».

Павел.

Имя ударило ее наотмашь, выбив воздух из легких. Павел. Ее бывший. Издатель, чьи манипуляции и обесценивание ее творчества чуть не уничтожили ее. Имя, которое она старалась забыть, похоронить под тоннами безразличия.

Это было невозможно. Этого просто не могло быть. Две случайности – это еще можно было списать на бред воспаленного воображения. Но три? Вера, Павел, горгулья… Это была уже система. Матрица, в которую она была вписана задолго до того, как взяла эту книгу в руки.

Она смотрела на имя «Павел», написанное чужой, мертвой рукой, и чувствовала, как пол уходит у нее из-под ног. Влечение к дневнику сменилось животным, первобытным ужасом. Она больше не разбирала чужую историю. Она читала пролог к своей собственной. И он ей совсем не нравился.

– Откуда ты, мать твою, всё это знаешь?!

Слова вырвались из нее не криком, а сдавленным, яростным шепотом, который был страшнее любого крика. Он прорезал вязкую тишину комнаты, как скальпель. Ее рука, будто живущая своей жизнью, метнулась вперед и с силой оттолкнула дневник. Он не улетел, а тяжело, с глухим шорохом, проскользнул по деревянной поверхности стола и врезался в основание стопки книг. Жест изгнания. Отчуждения.

Нет. Хватит. Она не собирается подкармливать свое сумасшествие. Не будет сидеть тут до рассвета, выискивая в чужом бреду отражение собственного. Это путь в никуда, в мягкие стены и тихие разговоры с потолком. Нужно просто поспать. Сон – лучшее лекарство от наваждений. Завтра. Завтра она сядет за него снова, но уже с холодной, отдохнувшей головой. С головой, способной к анализу, а не к панике.

Это решение, принятое с отчаянной волей, стало ее программой на ближайшие несколько минут. Вера встала. Методично, как робот, она закрыла все окна на ноутбуке и выключила его. Яркий экран погас, на мгновение превратившись в черное зеркало, в котором отразилась ее бледная, искаженная фигура, а затем и он растворился в темноте. Она протянула руку к настольной лампе и щелкнула выключателем. Желтый, интимный круг света, ее рабочий кокон, исчез.

Комната погрузилась в другой, призрачный полумрак. Его источником был экран на стене. Он все это время работал, и Вера, не оборачиваясь, оставила его включенным. Тишина была ее врагом еще с детства. Она не могла спать в ней. Абсолютная тишина была не пустотой, а холстом, на котором ее воображение рисовало самые страшные картины – скрипы, шаги, шепот за дверью. Поэтому ей всегда нужен был шум. Безликий, монотонный, чужой.

Она прошла к кровати, ее босые ноги ощущали прохладу старого паркета. Простыни были холодными, и это ощущение чистого, почти стерильного холода на мгновение принесло облегчение. Она забралась под тяжелое одеяло, натянув его до самого подбородка, словно возводя бруствер.

Она лежала, глядя в потолок, на котором плясали синеватые и белые отсветы от экрана. До нее доносился бессвязный гул голосов и рекламных джинглов – идеальный звуковой барьер, стена, отгораживающая ее от собственных мыслей. Она заставила себя расслабить плечи, сделать глубокий вдох. Но даже с закрытыми глазами, отвернувшись от стола, она чувствовала его. Он был там, в темноте. Тяжелый, кожаный, полный ядовитых откровений. Он ждал. И Вера знала, что завтрашняя «холодная голова» – это всего лишь самообман. Она не победила. Она просто объявила перемирие до утра.

Утро просочилось в комнату не ярким светом, а серым, разбавленным молоком полумраком, который едва пробивался сквозь плотные шторы. Вера проснулась не от будильника, а от тишины. Ночью реалити-шоу сменилось на что-то другое, а потом экран погас, перейдя в спящий режим. И тишина, ее старый враг, тут же заполнила все углы.

Она села на кровати, чувствуя во рту привкус вчерашнего страха. Голова была тяжелой, как будто ее набили мокрой ватой. Первый осознанный взгляд метнулся к письменному столу. Дневник лежал там, где она его оставила – темный, чужеродный объект в утреннем полусвете. Он был похож на спящего хищника.

Нет. Он подождет.

Это решение было принято с холодной, почти злой решимостью. Сегодня утром она будет принадлежать не ему, а себе. Сегодня утром она вернет себе контроль над реальностью через ритуалы.

Она выбралась из-под одеяла, и прохладный воздух заставил ее поежиться. Путь в ванную комнату был привычным и механическим. Включила свет. Бледная люминесцентная лампа загудела и замерцала, прежде чем залить маленький кафельный мирок ровным, безжалостным светом. Вера посмотрела на себя в зеркало. Осунувшееся лицо, темные круги под глазами, растрепанные волосы. Она выглядела как героиня одного из своих неписаных триллеров.

Она выдавила на щетку полоску мятной пасты. Вкус был резким, химическим, он щипал язык и на мгновение заглушил все остальные ощущения. Она чистила зубы долго, методично, с нажимом, словно пыталась соскоблить не налет, а остатки ночных кошмаров. Сплюнула белую пену в раковину. Затем открыла кран, и ледяная вода обожгла ладони. Она плеснула ею в лицо раз, другой, третий. Холодный шок прогнал остатки сна, заставив кровь быстрее бежать по венам.

Затем – на кухню, в ее маленькую алхимическую лабораторию. Вера достала гейзерную кофеварку. Металл был холодным и гладким. Она раскрутила ее со знакомым натужным скрипом. Налила воды из-под крана, отмеряя количество не глазами, а по весу в руке. Зачерпнула ложкой темный, почти черный порошок из банки. Запах молотого кофе был горьким и настоящим – запахом утра, запахом начала. Она тщательно утрамбовала его, собрала кофеварку и поставила на огонь.

Прислонившись к столешнице, она смотрела на синие языки пламени. Шипение газа было единственным звуком в квартире. Она не думала о дневнике. Она заставляла себя не думать. Она думала о температуре воды, о давлении пара, о моменте, когда начнется это характерное, булькающее клокотание. Она превратила приготовление кофе в акт медитации, в способ зацепиться за физический, понятный мир. Мир, где у каждого действия есть предсказуемое последствие. Мир, в котором не было выцветших чернил и чужих, всезнающих голосов.

С кружкой обжигающего, горького кофе в руке она вернулась за стол. Ноутбук открылся с тихим щелчком, его экран ожил, снова залив ее рабочее место стерильным белым светом. На этот раз она села так, чтобы дневник оказался вне поля ее зрения, сбоку, в зоне периферического сумрака. Он был там, она это знала. Его тяжелое, молчаливое присутствие ощущалось почти физически, как присутствие человека, стоящего за спиной. Он голодно ждал. Но она не поддалась.

Она открыла вчерашний файл. Ее пальцы легли на клавиатуру. Первые несколько минут были пыткой. Мысли, словно непослушные дети, постоянно убегали от вампирского романа к кожаному переплету. Образы из дневника накладывались на ее собственный текст, как двойная экспозиция на старой фотопленке. Строка «он ничего не понимает» звучала в голове, пока она пыталась описать самодовольную улыбку Аларика.

Но потом, медленно, с усилием, которое потребовало всей ее воли, она начала погружаться. Профессионализм, выкованный годами дисциплины, взял верх. Она зацепилась за одну деталь. За запах антикварной лавки, куда пришла Изабелла. И начала раскручивать его, как нить из клубка.

Она писала не просто о «запахе пыли». Она писала о слоистом аромате, где нижняя нота – это сладковатый, почти грибной дух бумажного тлена, а верхняя – острый, смолистый запах воска для полировки мебели. Она описывала, как луч света, пробившийся сквозь мутное стекло, не просто освещает, а проявляет в воздухе мириады танцующих пылинок, превращая затхлую атмосферу в подобие волшебного, замедленного снегопада.

Пальцы двигались быстрее. Она заставила Изабеллу не просто «увидеть» дневник, а почувствовать его. Она описывала, как взгляд ее героини, скользя по безликим предметам, вдруг спотыкается о него, словно на ровной поверхности наткнулся на камень. Она передавала нерешительность ее протянутой руки, почти осязаемый зазор в пару миллиметров между кончиками ее пальцев и прохладной, потрескавшейся кожей переплета, наполненный статическим электричеством ожидания.

Она писала хорошо. Даже сквозь навязчивый шепот в голове, она чувствовала это. Ее проза обретала плотность, текстуру. Она не просто сообщала факты, она создавала ощущение. Она была не рассказчиком, а гипнотизером, погружающим читателя в состояние своей героини. Она плела вязкую, тягучую паутину из слов, заманивая в нее, заставляя чувствовать холод сквозняка на коже и слышать скрип половиц под ногами Изабеллы.

Она работала, игнорируя голод дневника, как игнорируют навязчивую мелодию. Она знала, что он никуда не денется. Но сейчас, в эти несколько часов, она была хозяйкой положения. Она была не жертвой чужой истории, а демиургом своей собственной. И это давало ей иллюзию силы.

Она поставила точку. Не финальную, а лишь очередную запятую в бесконечной цепи предложений, но на сегодня – это была точка. Вера закрыла крышку ноутбука. Громкий щелчок прозвучал в тишине как выстрел стартового пистолета. Гонка с самой собой на сегодня была окончена.

Она не встала. Лишь медленно, с фатальной неизбежностью, развернула свой стул. Теперь она сидела лицом к нему.

Дневник лежал на столе, в том же самом месте, куда она вчера в сердцах его отбросила. В сером дневном свете он казался еще старше и чужероднее. Он перестал быть просто находкой, реквизитом. Теперь это был собеседник. Обвинитель. Оракул.

Вера сидела напротив него и просто смотрела. Она изучала его, как изучают лицо спящего врага. Сеть мелких трещин на коже, похожая на карту неведомой страны. Сбитые уголки, сохранившие память о падениях. Едва заметное темное пятно у корешка, похожее на след от большого пальца, который снова и снова открывал эту книгу в одном и том же месте.

Она выдохнула. Длинно, шумно, выпуская из легких не только воздух, но и остатки своего сопротивления. Битва за утро была выиграна, но война продолжалась. И она знала, что не сможет жить в состоянии этого вооруженного нейтралитета. Ей нужно было знать.

Она собиралась снова его открыть.

На этот раз это был не порыв любопытства, не творческий поиск. Это был осознанный, холодный эксперимент. Проверка. Она собиралась проверить свое собственное сумасшествие. Если сегодня она найдет там что-то новое, что-то, что снова до жути точно совпадет с ее реальностью, тогда… тогда ей придется признать, что происходит нечто, выходящее за рамки простой случайности или игры воображения.

Она протянула руку. Пальцы были холодными, но не дрожали. Она взяла дневник. Он был тяжелым и прохладным. Сделав еще один глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду, она открыла его.

Страницы раскрылись с сухим, знакомым шелестом. Вера не стала открывать наугад. Она методично нашла те самые, вчерашние записи, которые выбили ее из колеи.

Все было на месте.

Вот строка про горгулью, плачущую ржавчиной. Вот ее имя, «Вера», вписанное в контекст чужого сна о коридоре с бесконечными дверями. И вот оно – имя ее бывшего, «Павел», брошенное с презрением на бумагу. Ничего не изменилось. Ничего не исчезло. Это не был ночной морок. Это была задокументированная, выцветшая от времени реальность.

Ее взгляд, теперь более внимательный, более цепкий, снова и снова пробегал по строкам, ища то, что она могла упустить. И она нашла.

Это была крошечная деталь, которую вчера ночью, в желтом, дрожащем свете лампы, было совершенно невозможно разглядеть. Она пряталась в самом конце абзаца про Павла, почти сливаясь с последней точкой. Маленькая, почти каллиграфическая подпись. Две буквы, соединенные витиеватым росчерком.

«твой М.»

Твой.

Слово было интимным, как шепот на ухо. Оно постулировало право, принадлежность. Оно было собственническим и нежным одновременно.

Твой кто? Михаил? Максим? Марк? Мужчина? Мучитель?

Эта одна буква, этот инициал, оказался страшнее, чем все имена и совпадения до этого. Имена можно было списать на случайность. Детали – на больное воображение. Но «М.» был конкретен. Он был личностью. Он был автором всего этого безумия, и он ставил свою подпись под каждым словом, под каждым украденным у нее вздохом.

И этот М. пугал ее по-настоящему. Он больше не был анонимным голосом, призраком, порождением ее усталости. Он обрел контур, идентичность, пусть и скрытую за одной буквой. Он был реальным человеком, который когда-то жил, дышал и был одержим женщиной, поразительно похожей на Веру. Или, что было еще страшнее, он был одержим именно ею, каким-то непостижимым образом заглядывая в ее жизнь из своего далекого прошлого.

Вера смотрела на эти две буквы, и ей казалось, что они смотрят на нее в ответ. Это была печать. Клеймо. И оно стояло на ней.

Холод, начавшийся в кончиках пальцев, медленно пополз вверх по рукам, сковывая ее. Она перелистнула страницу. Пальцы двигались сами по себе, будто исполняя чужую волю. Новая запись. Почерк был другим – резким, торопливым, словно слова выплеснулись на бумагу в один миг, без раздумий.

«она задается вопросом, откуда я всё знаю»

Воздух в легких Веры застыл. Это было прямое попадание. Не намек, не совпадение. Это был ответ на ее безмолвный, отчаянный вопрос, который она задавала себе все это утро.

Но это было еще не все. Следующая строка, идущая сразу за первой, без паузы, была еще хуже.

«я задаюсь вопросом как это попало к ней в руки»

Двойной удар.

Он не просто знал ее мысли. Он знал, что она держит его дневник. Сейчас. В эту самую секунду.

Это было за гранью. За гранью логики, за гранью страха, за гранью безумия. Это была абсолютная, невозможная, свершившаяся реальность. Стены комнаты, иллюзия времени, ее собственная личность – все это на мгновение пошатнулось, как декорации в театре.

– А-а-ах!

Это был не крик, а сдавленный, животный звук, вырвавшийся из самого нутра. Ее тело среагировало раньше, чем мозг успел обработать прочитанное. Рука, словно отдернутая от раскаленной плиты, с нечеловеческой силой отшвырнула дневник.

Книга полетела, кувыркаясь в воздухе, и с громким, трескучим хлопком врезалась в стену, оставив на выцветших обоях темную отметину. От удара она раскрылась и упала на пол, раскинув страницы, как птица со сломанными крыльями.

Но Вера этого уже не видела. Резкое, паническое движение, полная потеря равновесия из-за неуклюжести собственного тела – и стул под ней качнулся, заваливаясь набок. На одно долгое, сюрреалистичное мгновение она зависла в воздухе, а потом с грохотом рухнула на пол вместе с ним.

Боль пронзила бедро и локоть, но она почти не почувствовала ее. Она лежала на полу, запутавшись в ножках стула, тяжело дыша, и смотрела в потолок. В ее ушах стоял оглушительный звон. Это был звук, с которым реальность окончательно дала трещину.

Она лежала на полу, в нелепой позе, запутавшись в ножках перевернутого стула, как в силках. Мир медленно возвращался в фокус. Первым пришло ощущение – тупая, пульсирующая боль в затылке, где она приложилась о паркет. Она инстинктивно подняла руку и начала чесать ушибленное место, пальцы наткнулись на наливающуюся шишку.

Ее взгляд, мутный и расфокусированный, метался по комнате, пока не нашел его. Дневник. Он лежал в дальнем углу, у самого плинтуса, раскрытый, униженный, но все еще угрожающий. Он казался живым существом, которое затаилось после прыжка.

Вся паника, весь страх, весь метафизический ужас последних суток сгустился в одно-единственное, чистое, как кристалл, чувство.

Ненависть.

Вера приподнялась на локте, все еще сидя на полу. Она смотрела на книгу, и ее губы скривились в злой, почти безумной усмешке.

– Я тебя сожгу к херам, – произнесла она. Голос был хриплым, но на удивление твердым. Это не было пустой угрозой. Это было обещание. Она говорила не с предметом, не с кипой старой бумаги. Она обращалась к нему. К «М.». К тому, кто сидел по ту сторону времени и дергал за ниточки ее рассудка.

Она произнесла это вслух, чтобы он услышал. Чтобы знал, что игра окончена. Что она больше не его Вера, не его экспонат, не его героиня. Она – его приговор.

Глава 4. Шепот со страницы

Боль в затылке превратилась в холодную, острую ярость. Она стала для Веры топливом. Паника прошла, оставив после себя выжженную землю и единственную, кристально ясную цель. Она больше не была жертвой. Она стала следователем в деле о своем собственном рассудке. И первой уликой, первым свидетелем был тот, кто продал ей это проклятие.

Она оделась быстро, механически. Тот же черный плащ, те же тяжелые ботинки. Броня для вылазки во враждебный мир. Дневник она оставила дома, заперев его в ящике письменного стола. Она не хотела, чтобы он был с ней. Это была ее операция, не его.

Аэробус плыл над Фальтико, но сегодня город выглядел иначе. Шпили больше не царапали небо, они пронзали его. Горгульи на фасадах не просто смотрели – они скалились. Беззвучное скольжение капсулы по магнитной дороге больше не казалось футуристичным чудом, оно ощущалось как зловещее, неестественное движение призрака. Вера смотрела в темное стекло, но видела не город, а собственное отражение: бледное лицо, сжатые губы, глаза, в которых горел холодный, решительный огонь.

Она сошла на той же станции. Запах соли и жареных каштанов встретил ее, как старый знакомый, но теперь в нем чувствовалась фальшь. Блошиный рынок больше не казался ей сокровищницей чужих историй. Теперь это было место преступления. И она пришла найти того, кто оставил орудие на видном месте.

Вера двигалась сквозь толпу с целеустремленностью хищника. Она не смотрела на товары. Веера из черного кружева, музыкальные шкатулки со скелетами, потускневшее серебро – все это был лишь мусор, визуальный шум, который она отфильтровывала. Ее взгляд сканировал лица. Она искала пергаментную кожу, мутные, как стоячая вода, глаза и беззубую ухмылку.

Она прошла первый ряд. Второй. Она помнила примерное место – где-то в середине, рядом с развалом старого столового серебра, которое бликовало на солнце. Она шла уверенно, почти не замедляя шага. Вот он, этот развал, горы вилок и ложек, похожих на скелеты диковинных рыб. Она повернула голову налево, готовая впиться взглядом в лицо старика.

Но его там не было.

На его месте, на цветастом покрывале, сидела молодая женщина с дредами и продавала самодельные украшения из проволоки и речных камней.

Вера замерла. Может, он отошел? Она подождала минуту, две. Женщина подняла на нее вопросительный взгляд.

– Вы что-то хотели?

– Здесь сидел старик, – сказала Вера, ее голос был ровным, без эмоций. – Продавал всякий хлам. Книги, шкатулки.

Женщина пожала плечами.

– Я с самого утра здесь. Это место было пустым.

Пустым. Слово повисло в воздухе. Вера не поверила. Она пошла дальше, к соседним торговцам. Она описала его женщине с лицом обиженного мопса, торговавшей фарфоровыми трупиками кукол. Та лишь неопределенно махнула рукой. Она спросила у мужчины, чей прилавок был завален ржавыми военными медалями. Он посмотрел на нее так, будто она говорила на другом языке.

Никто. Никто его не помнил. Не то чтобы он ушел. Его как будто и не было вовсе. Он был пробелом, фантомом, которого видела только она.

Вера вернулась на то самое место и остановилась, глядя на молодую женщину, кропотливо скручивающую медную проволоку. Она поняла. Продавец не был просто продавцом. Он был курьером. Почтальоном из прошлого. И он доставил посылку, после чего растворился в воздухе, из которого и появился.

Он не просто ушел. Он испарился. И эта мысль была страшнее любой находки в проклятом дневнике.

Аэробус нес ее обратно сквозь каменные каньоны Фальтико. Ярость, которая была ее топливом, выгорела, оставив после себя холодную, звенящую пустоту. Исчезновение продавца было последней каплей. Оно сместило ситуацию из области странного и пугающего в область невозможного. И в этом невозможном мире старые правила больше не действовали.

Она вошла в квартиру. Тишина. Дневник лежал там же, где она его запрела. Но Вера не чувствовала к нему ни капли жалости.

Она медленно подошла к нему, глядя сверху вниз. Затем присела на корточки. Она не спешила его поднимать. Она изучала его, как изучают незнакомое, потенциально опасное животное. Затем, сделав глубокий вдох, она аккуратно подняла его, ощутив знакомую тяжесть в ладонях. Она закрыла его, проведя рукой по обложке, стряхивая невидимую пыль.

Вера прошла к своему письменному столу и положила дневник в центр, на его законное место. Она не села. Она стояла над ним, сложив руки на груди. Власть была на ее стороне. У нее было то, чего боялся любой автор, любой рассказчик – право на финальную редактуру. Право на огонь.

Она наклонилась к нему, словно говорила с живым человеком, и ее голос, тихий и лишенный всяких эмоций, прозвучал в пустой комнате оглушительно.

– Раз ты мне отвечаешь, – начала она, делая паузу после каждого слова, вбивая их, как гвозди, – ответишь на парочку моих вопросов.

Она выпрямилась, ее взгляд был холодным и твердым.

– Иначе придам тебя огню. Я не шучу.

Это не было угрозой, рожденной в панике. Это был ультиматум. Холодный, взвешенный деловой ультиматум, предложенный сущности, обитающей по ту сторону реальности. Она больше не собиралась быть пассивным читателем его исповеди. Она становилась его инквизитором.

Прежде чем продолжить свой допрос, Вера сделала паузу. Холодная логика, пусть и сильно потесненная метафизическим ужасом, потребовала своего. А что, если объяснение проще? Жестокое, изощренное, но простое.

Она встала из-за стола и начала обыск.

Ее движения были медленными, методичными, как у сапера. Она не просто оглядывалась. Она искала аномалии. Инородные тела в привычном ландшафте ее беспорядка.

Сначала – камеры. Она осмотрела потолок в углах, место, где люстра крепилась к потолку, вентиляционную решетку. Провела пальцами по корешкам книг на полках, ища неровности, крошечные объективы. Заглянула в глазницы фарфоровой куклы, которую когда-то привезла из поездки. Ничего.

Затем – микрофоны. Она подняла стопки бумаг на столе, проверила днище настольной лампы, заглянула под клавиатуру. Постучала по раме картины на стене, прислушиваясь к звуку. Проверила розетки, вытащив из них вилки.

Ее квартира была ее продолжением, ее второй кожей, и она знала каждый ее изгиб, каждый шрам. И она не нашла ничего чужого. Ни одного блестящего глаза камеры, ни одной подозрительной сеточки микрофона.

И пока она искала, ее мозг лихорадочно перебирал подозреваемых.

Розыгрыш? Но кто мог его устроить?

Лада? Ее лучшая подруга была саркастичной, иногда даже жестокой в своих шутках. Но она не была способна на такую изощренную, психологически выверенную пытку. К тому же, Лада давно не заходила в гости, она не могла ничего подбросить. Она считала всю эту историю бредом, а не поводом для сложного пранка.

Пашка? Павел. Мысль о нем была неприятной, как привкус желчи. Он был мастером манипуляций, гением газлайтинга. Он был бы способен на такое. Он любил доказывать свое интеллектуальное превосходство, ломать ее, чтобы потом собрать заново по своему усмотрению. Но его уже сто лет не было в ее жизни. Их разрыв был окончательным, сожженные мосты дымились еще долго. Зачем ему это сейчас? Из мести? Слишком сложно. Слишком затратно.

Непонятно.

Круг подозреваемых был пуст. Логические объяснения рассыпались, как песочные замки под ударом волны.

Вера закончила обыск, стоя посреди комнаты. Она не нашла ничего. И это отсутствие доказательств было самым страшным доказательством из всех. Оно означало, что враг не снаружи. Он не использует технологии. Он использует что-то другое. Что-то, против чего у нее не было защиты.

Она снова вернулась к столу. Теперь она была уверена. Ее единственный собеседник – это он. Дневник. И «М.».

Она села за стол. Ее движения были точными, лишенными суеты. Она взяла первую попавшуюся ручку – дешевую, шариковую, с синими чернилами. Ее собственный почерк рядом с летящим, каллиграфическим почерком «М.» будет выглядеть грубо, как граффити на стене старинного собора. Но в этом и был смысл. Это был ее голос, ее вторжение на его территорию.

Вера открыла дневник на первой попавшейся чистой странице. Белизна листа резанула по глазам после исписанных сепией страниц. Она не стала долго думать над формулировками. Ее вопросы были выжимкой всего ее страха и гнева, двумя прямыми ударами.

Она написала, чуть надавливая на ручку, оставляя на бумаге синий, современный след.

Кто ты такой?

А затем, строчкой ниже:

И что тебе от меня нужно?

Лаконично. По делу. Без истерики. Она не просила. Она требовала.

Закончив, она не стала перечитывать. Она просто захлопнула дневник. Глухой хлопок прозвучал как удар судейского молотка. Ультиматум был предъявлен. Теперь оставалось только ждать ответа.

Но ждать в состоянии такого нервного напряжения было невозможно. Ее тело гудело, как натянутая струна. Мышцы свело от усталости, а мозг, наоборот, был взвинчен до предела. Она не сможет уснуть по-настоящему, это было очевидно. Но ей срочно, жизненно необходимо было отключиться хотя бы на время.

Ей нужен был дрём. Не полноценный сон с его вязкими, неконтролируемыми кошмарами, а короткое, поверхностное забытье. Передышка.

Вера прошла в спальню, не раздеваясь. Она просто стянула ботинки и рухнула на кровать поверх покрывала. За окном был день, но она плотно задернула шторы, погрузив комнату в густой, багровый сумрак. Она не стала включать телевизор. Сейчас ей не нужен был белый шум, чтобы заглушить мысли. Сейчас ей нужно было погрузиться в них, но сделать это в безопасном, горизонтальном положении.

Она закрыла глаза. Перед внутренним взором тут же всплыли синие, корявые буквы ее вопроса на фоне идеально белой страницы. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к гулу крови в ушах, и ждала, когда сознание смилостивится и отпустит ее хотя бы на час.

Она провалилась в дрёму не плавно, а резко, словно шагнув с обрыва. Не было ни перехода, ни полутонов. Просто реальность исчезла, сменившись тяжелой, липкой тканью сна.

И он был там.

Незнакомый мужчина. Вера не видела его лица, оно было размытым, постоянно меняющимся, как картинка на плохо настроенном экране. Но она чувствовала его присутствие – сгусток ярости и отчаяния. Он был по ту сторону.

По ту сторону ее двери. Деревянной, обитой старым дерматином, двери ее квартиры. Он не стучал. Он бился в нее всем телом, глухие, тяжелые удары отдавались в ее грудной клетке. Дверь трещала, петли стонали, щепки летели внутрь. Он ломился. Он хотел войти.

А с этой стороны, спиной к ней, упираясь плечом и руками в дрожащее дерево, стоял Павел.

Его она видела отчетливо. Его широкие плечи, напряженные под тканью темной рубашки, знакомый изгиб шеи, темные волосы. Он не говорил ни слова. Он просто держал дверь, сдерживая натиск того, кто был снаружи. Он был ее защитником. Ее последним рубежом.

От каждого удара снаружи его тело содрогалось, но он держался. А Вера стояла в нескольких шагах позади, в коридоре, парализованная, не в силах ни помочь, ни убежать. Она была беспомощной зрительницей в театре собственного подсознания.

Она проснулась от очередного глухого удара, который на этот раз оказался стуком ее собственного сердца.

Она села на кровати, тяжело дыша. Комната была залита все тем же густым, багровым сумраком. Тишина. Никто не ломился в дверь.

Она провела рукой по лицу, оно было влажным от пота. Сон был до абсурда ярким, до тошноты реальным. Незнакомец, рвущийся внутрь. И Павел, ее мучитель, ее манипулятор, в роли защитника.

– Что за бредятина… – пробормотала она вслух, и голос ее прозвучал глухо и неуверенно.

Ее подсознание явно сходило с ума, тасуя образы, как засаленную колоду карт. Ставить Павла, человека, который методично разрушал ее самооценку, на роль спасителя – это была какая-то совсем уж злая ирония.

Она встала с кровати. Дрема не принесла облегчения. Она лишь подкинула в костер ее страхов еще одну порцию сырых, дымящих дров.

Остатки бредового сна цеплялись за ее сознание, как паутина. Образ Павла, держащего дверь, был абсурдным, но тревожно отчетливым. Вера отогнала его. Сейчас был другой противник, куда более реальный.

Она подошла к столу. Дневник лежал там, закрытый, терпеливый. Она открыла его на той самой странице, где оставила свой ультиматум.

И там был ответ.

Прямо под ее корявыми синими строчками, выведенные все тем же элегантным, выцветшим почерком, появились новые слова. Они выглядели так, словно были там всегда, словно чернила высохли десятилетия назад.

Я твой друг, я М. Просто М. Держи меня рядом, я желаю тебе только добра.

Слова были простыми. Успокаивающими. И от этого – невыносимо жуткими. Это была интонация маньяка, который через замочную скважину шепчет своей жертве, что пришел ее спасти. Волна холода, иного, не утреннего, прокатилась по ее спине. Чувство, что за ней наблюдают, стало почти осязаемым, как будто кто-то дышал ей на затылок.

Но страх не перерос в панику. Вместо этого он кристаллизовался в твердый, острый осколок ярости и черного любопытства. Это был тот самый момент. Момент, когда нормальные люди бегут, кричат, звонят в полицию или священнику. Но Вера не была нормальной. Она была из тех, кто, услышав шум на чердаке, не прячется под одеялом, а берет в руки кочергу и идет наверх, попутно разговаривая с предполагаемым призраком.

Страх был. Жуткий, леденящий. Но бежать от него было бы предательством по отношению к самой себе. Она приняла правила этой безумной игры.

Она посмотрела на миролюбивые строки. Твой друг? Желаешь добра? Как мило.

Она снова взяла свою синюю ручку. Рука была на удивление твердой. Она склонилась над страницей и под его ответом вывела свой, полный ядовитого сарказма, вопрос:

И что ты мне посоветуешь, М.?

Она оставила дневник открытым на столе, словно давая собеседнику время подумать над ответом, и направилась на кухню. Кофе. Ей нужен был еще кофе. Этот диалог требовал допинга.

Она уже взялась за ручку кофеварки, когда за спиной раздался громкий, трескучий хлопок, за которым последовал тяжелый удар. Она резко обернулась.

Дневник лежал на полу, рядом со столом. Он упал. Сам по себе. В комнате не было ни сквозняка, ни вибраций. Он просто взял и упал.

– Видимо, это срочно, – саркастично пробормотала Вера в пустоту, но сердце пропустило удар.

Она подошла и подняла его. Книга была открыта на той же странице, но под ее вопросом появилась новая, короткая, нацарапанная с бешеной скоростью запись. Всего два слова.

ЗАПРИ ДВЕРЬ. СРОЧНО.

Буквы были кривыми, наползали друг на друга. В них была паника.

Вера замерла на секунду. Это уже не было похоже на игру. Это было похоже на предупреждение. И что-то в первобытной панике, застывшей в этих чернилах, заставило ее подчиниться. Она бросила дневник на стол и метнулась в коридор. Ее входная дверь всегда была просто прикрыта. Она никогда не запирала ее на замок днем. Она вставила ключ в скважину изнутри и повернула его два раза. Два сухих, металлических щелчка прозвучали в тишине оглушительно.

И буквально в следующее мгновение…

Ручка двери дернулась.

Раз. Резко, сильно, вниз. Потом еще раз, с нажимом. Кто-то снаружи проверял, заперто ли.

Вера отшатнулась от двери, прижав руки ко рту. Ее сердце колотилось где-то в горле. Это было до банального просто и страшно. Дергатели. Так их называли в Фальтико. Мелкие наркоманы, которые методично обходили этажи, дергая за ручки в надежде наткнуться на незапертую дверь. За ней могла быть пустая квартира или одинокая, испуганная жертва, которую легко ограбить.

Она стояла, не дыша, прислушиваясь. С той стороны послышалось глухое бормотание, шарканье ног, а потом шаги удалились.

Все. Опасность миновала.

Она отняла руки от лица. Ее трясло. Еще секунд двадцать, и она столкнулась бы с ним лицом к лицу, здесь, в своем коридоре. Секунд двадцать, которые подарил ей этот… дневник.

Она медленно вернулась в комнату. Ярость, смешанная с суеверным ужасом, захлестнула ее. Она подошла к столу и со всей силы пнула валявшийся на полу дневник ногой.

– Что ты за мерзость такая?! – выкрикнула она.

Книга отлетела к стене и ударилась о плинтус. И в этот момент Вера увидела то, что заставило ее кровь застыть в жилах. От удара книга перевернулась, и на чистой, обратной странице, на ее глазах, словно проступая изнутри, начали появляться буквы.

Не так благодарят спасителей, милая.

Она замерла, глядя на раскрытую книгу на полу. Слова, только что проступившие на странице, казались темнее, свежее, чем все остальные. Они были живыми.

Мысль пришла не сразу. Сначала был шок, потом – медленное, холодное осознание, которое поползло по ее венам, как анестезия. Она пнула книгу. Она выкрикнула оскорбление. Она не писала ничего. А ответ появился. Ответ на ее действие, на ее слова, произнесенные вслух.

Писать не обязательно.

Эта догадка была ослепительной в своей простоте и в своем безумии. Книга не просто реагировала на записи. Она… слушала. Она видела. Она была своего рода приемником, настроенным на ее частоту.

Страх никуда не делся, но он изменил свою форму. Он перестал быть паническим, бесформенным ужасом и превратился в нечто иное – в напряженное, почти научное любопытство. В азарт исследователя, наткнувшегося на аномалию, которая опровергает все известные законы физики.

Она медленно подошла и снова подняла дневник. На этот раз – осторожно, почти с уважением. Она держала его в руках, ощущая его вес, его плотность. Это был не просто артефакт. Это был собеседник.

Вера положила книгу на стол, оставив ее открытой. Она посмотрела на пустую страницу напротив той, где алели свежие чернила. Она могла бы написать свой следующий вопрос. Но зачем?

Она сделала шаг назад от стола, скрестив руки на груди, словно создавая дистанцию. И произнесла вслух, в тишину комнаты, обращаясь к книге так, будто это был человек, сидящий напротив нее. Голос ее был ровным и на удивление спокойным.

– М. Расскажи о себе.

Слова повисли в воздухе. Ничего не произошло. Буквы не начали проступать на странице. Но Вера и не ждала этого. Она знала, что он услышал.

И, к своему собственному удивлению, она почувствовала не страх, а волну предвкушения. Чистого, почти детского, нетерпеливого любопытства. Она ждала ответа. Она хотела этого диалога.

Самой это показалось странным. Безумным. Она стоит посреди своей квартиры и разговаривает с проклятой книгой, которая спасла ее от грабителя, и ей не страшно до потери сознания. Ей было крайне, до дрожи, интересно. Она была писателем, а перед ней разворачивалась самая невероятная история, какую только можно было вообразить. И она была ее главной героиней.

Тишина, последовавшая за ее словами, была не пустой. Она была заряженной, натянутой, как тетива. Вера не сводила глаз с чистой страницы дневника, ожидая. Она не знала, чего именно, но ожидание было почти физическим, оно гудело в воздухе.

И оно началось.

Сначала на белой, пожелтевшей от времени бумаге появилось едва заметное серое пятнышко, словно тень от облака. Оно не было похоже на чернила. Оно было похоже на влагу, проступающую сквозь пористую поверхность. Затем эта тень начала уплотняться, темнеть изнутри, словно кто-то с обратной стороны страницы пропитывал бумагу темной жидкостью. Медленно, как распускающийся в замедленной съемке диковинный черный цветок, тень начала обретать форму

.

В воздух поднялся знакомый, сухой запах старых чернил и тлеющей бумаги, но теперь он был гуще, насыщеннее, как будто его источник находился прямо здесь, в комнате.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.