Александр Бережной
История Лоскутного Мира в изложении Бродяги

ЧАСТЬ 1

Ничего не значащий разговор с девушкой, которая через пару дней и не вспомнит, что сказала тем вечером случайному знакомому в моём лице, толкал меня разобрать черновики, половину выкинуть, половину –  переписать, да так чтобы, читающий то, что в результате получится, пусть не с завистью, так хоть с улыбкой на лице сказал: «А весело этот бродяга жил».

И не важно, как оно там на сам деле было, – не осталось тех, кто мог бы рассказать о том, как оно на самом деле было, а значит, было так, как я напишу.

Город. Центральный морг района Кобольтова Шахта. Год 2834 после Падения Небес.

Четырнадцать дней заплатили в морге собирателю трупов Фортину за тело, найденное им в переулке Глухой Бэти сегодня утром. Славный переулок подкармливал его уже лет двадцать. Не раз и не два колотил Фортин своих товарищей по ремеслу, которые неоднократно пытались прибрать к рукам урожайное место.

Собиратель ещё не успел откупорить купленную почти сразу после выхода из морга бутыль чернухи, мерзотный вкус которой признавали даже гоблины, а притащенное им тело уж легло на операционный стол.

Один из огромной армии городских демонов, не имевших ни имени, ни полноценной личности, из-за чего те мало чем отличались от големов, созданных для выполнения какой-то одной работы, обновив список запросов на органические компоненты человека, обнаружил, что у данного экземпляра имеется практически полный комплект мышц верхних конечностей требуемой конфигурации, после чего поставил соответствующие отметки в списке и приступил к операции по извлечению материалов.

Один разрез – вот и всё, что успел сделать демон перед тем, как труп открыл глаза.

Клирик Истофан, покинувший стены монастыря Грегориат, ради того, чтобы нести в Мир слово Истинного смотрел через те глаза на демона, врага рода людского, и не было для него той тысячи лет, что минула с тех пор, как был он поглощён Пожирателем.

Удар. Быстрый и жёсткий, как учили, как сотню раз делал до этого сам. За ним второй и третий. Четвёртого не понадобилось: демон с изуродованным лицом, проломленными грудной клеткой и черепом оседает на пол.

Секунда-другая и демон возродится сильнее, быстрее и свирепее, чем был до того.

Секунда-другая – вот и всё, что было у Истофана.

И этого ему хватило.

Летят в стороны куски демонической плоти, отсекаемые ампутационными ножами, грохочет молитва, выталкивая демона в Межреальность.

Пылает на челе клирика Истофана число, цифры, составляющие которое, переплетены будто змеи.

Число то – отметина Пожирателя.

Пожиратель – имя того, кто носит на себе то число.

Межреальность. Город. Орочьи Болота. Улица маршала Багряного Тиона, дом 135. 3002 год после Падения Небес.

Большой Тесак Ардонт сидел в своём любимом кресле, обтянутом шкурой короткошорстой серебристой тушанки. Дивный мех, массировавший и расслаблявший мышцы, натруженные за день, обладал одним довольно неприятным свойством – чистка его была настоящим обрядом, на проведение которого можно было потратить всю ночь. В связи с этим Ардонт всегда садился в кресло только после того как хорошо помоется в общественной бане, расположенной во дворе, рядом с общественным же туалетом, и всегда голым, так как искренне верил в том, что достойный мужчина может себе позволить ходить дома без одежды.

– Достойная женщина тоже может позволить себе ходить дома без одежды. – уверенно добавился бы Большой Тесак, если бы его спросили о женщинах, а потом едва слышно буркнул бы. – Да где ж их в Городе отыскать?

А в Городе можно отыскать всё… по крайнем мере, так было написано на визитной карточке Пройдохи – гоблина, которого Ардонт знал ещё по битве под стенами эльфийской крепости Иллариос-Дайа, где Тесак собирал из всего, что под руку попадалось, одного из лучших (Пройдоха, правда, утверждал, что лучшего) лазутчиков Большого Ужасного Горгонта, накануне принёсшего тому планы крепости, а также малолетнюю дочь начальника гарнизона, после чего напившийся до такого состояния, что пошёл в атаку вместо с орками, результатом которой для гоблина стали замена старых конечностей на новые и их знакомство.

Выжив, благодаря стараниям Ардонта, всегда любившего делать работу чётко и до конца, и не без удивления обнаружив, что пришитые ему вместо ног орочьи руки, да эльфийские руки вместо гоблинских, справляются со своей работой даже лучше тех, которыми наделила Пройдоху природа от рождения, гоблин проникся к Тесаку большим уважением, выражавшемся в основном в желании пригласить своего спасителя на попойку, которая обязательно заканчивалась какой-нибудь мутной историей.

Хотя когда эта попойка была в последний раз?

Лет тридцать назад? Или все тридцать пять?

Да и Пройдоха давно уже не накладывает кучу в сундук, из которого стащил особо ценный артефакт. Не пристало так делать уважаемому Гражданину, главе частной сыскной конторы «Ильменсен и Ильменсен», который может позволить себе нанимать для рекламы Граждан, раздающих визитные карточки. Свободные Граждане, работающие там, где можно использовать, Раба, а то и Бесправного, – это затратное дело, но в тоже время и дело, показывающее статус. Если господин Алая Ильменсен может позволить себе такие траты, то это значит, что гоблин этот вне всякого сомнения выполнит работу по высшему разряду.

Правда, фраза эта «В Городе можно отыскать всё, если уметь искать» – по мнению Тесака звучала слишком крикливо и наиграно, о чём он и сказал лет сто, а может и все сто двадцать назад своему старому боевому товарищу, когда тот сообщил, что всё-таки смог добыть лицензию на открытие частной сыскной конторы, и вручал Ардонту первую отпечатанную визитную карточку.

– Я – гоблин, а не какой-то там эльф, глядя на которого и не ясно, пока не разденешь, мужик перед тобой или баба. Кич и понт – наше всё. – усмехнулся тогда Пройдоха. – Или мне нагадить прямо на этот стол, чтобы тебе это напомнить?

– Не надо. – покачал головой Тесак, наблюдая за тем, как гоблин, потягивая эль, тискает своими ногами-руками служанку. – Ты ведь знаешь, как я отношусь к чистоте.

– Ты бы к доктору заглянул что ли? Орк-чистюля это даже для Города, по-моему, перебор.

Позднее Пройдоха много раз обращался за помощью к Тесаку лично и к Мародёрам Горгонта вообще, чьё тавро украшало его (да и не только его, даже сестры-близняшки Мэлис-Элис хотели такое себе, да Ардонт уговорил обойтись татуировками, мол, не уродливый же шрам, выжженный железом, нас всех объединяет, право-слово) левую часть груди, ту, что прикрывала сердце. Мародеры, занявшее своё место среди множества гильдий наёмников Сумеречников, тоже не стеснялись использовать знания и умения гоблина, и лишь старый орк был бескорыстен в своей помощи, то находя через своих старых и новых знакомых достойных орков, гномов, людей, а то и эльфов для быстро растущей конторы, то помогая свести с знакомство с нужными Гражданами, то прибегая к науке, что перенял у Большеухого Ноздря, чей левый клык носил как талисман на тонкой верёвочке, сплетённой из жил убитого во время обряда инициации медведя.

Были времена, когда на той же верёвочке болтались уши поверженных врагов и зубы орков, у которых не хватило мозгов понять, что не стоит вызывать на бой отмеченного Богами Хаоса, Берсеркера. О тех временах Тесак старался не вспоминать. Он стыдился их, как стыдится, порой, мужчина шалостей, которые совершал, будучи мальчишкой.

О многом ещё старый орк старался не вспоминать и не думать, но не вспоминать и не думать было нельзя, иначе можно было забыть самого себя, и однажды не собрать Великий Круг, предав не только себя, но и всех своих товарищей и память, что будет жива, пока жив хотя бы один из них. А потом, когда не останется никого, кто входит в Великий Круг, будет жить не память, будет жить… о том, кто будет жить тогда, Ардонт тоже старался не думать. Мысли он ведь тоже материальны, мало ли кто захочет подслушать мысли старого орка.

– Хозяин, ну Хозяин… – вернул зеленокожего в реальность умоляющий голос Рабыни, что всё это время сидела перед креслом на коленях.

Сидение на коленях перед креслом давалось в большим трудом бывшей дочери славного фехтовальщика, на склоне лет жаждавшего сына, но получившего дочь, так и не сумевшего принять такую шутку судьбы, бывшей валькирии, сотворённой самим Отцом Дружин из смертной девы, превзошедшей в искусстве фехтования многих мужей, бывшей одной из норн, и бывшей же надежды Великого Шамана на смерть – всё в одном довольно милом лице.

Избитая Рабыня сверх всякой разумной меры, говорить бы точно не могла, если бы голова получила хотя бы половину того, что досталось остальному телу, но по правилам Ясельных Потех Рабы сражались в защитных масках. Это и понятно, чего по чём зря Рабов уродовать? А тело? Так оно у Рабов, почитай, всегда скрыто рабской робой, поверх которой вне помещений ещё и плащ должен был быть обязательно надет.

В общем-то, ничего странного в том, что Рабыне удалось занять первое место в Ясельных Потехах, не было: при ней остались и былые навыки, и уроки, которые были преподаны орком, не забылись, да сама она из-за жизни рядом с зеленокожим стала куда крепче, мясистей. Не стоит забывать и того, что Ардонт действительно заботился о Рабыне, о чём свидетельствовал факт: она была до сих пор в своём уме на смотря на то, что день за днём, годами, вдыхала феромоны орка, и это при том, что она всё ещё была человеком, а не каким-то оркоидом, в которого обычно и превращался Раб любой расы в результате длительного нахождения рядом с зеленокожим.

Но, не смотря на кажущуюся обоснованность одержанной победы, Ардонт всё же был несколько удивлён: ему-то казалось, единственной целью, что осталась в жизни Рабыня, являлось создавать неприятности своему Хозяину.

Шутку в том, что Рабыня до недавних пор тоже была уверенна: единственное доступное ей удовольствие – видеть страдания орка.

Всё изменилось два месяца назад, когда вновь услышала она зов героической души. Услышала и вспомнила не только долг забытый свой и приказ Воителя, но и имя своё.

«Скульд» – нацарапала руны последняя из норн на своём предплечье, чтобы никогда больше не забыть имя, что даровал ей Отец Дружин.

Межреальность. Город. Кобольтовы Шахты. Храм Ящера. 3002 год после Падения Небес.

Кобольтовы Шахты – в простонародье Яма – городской район, что являл собой классического представителя районов уровня Е: полное отсутствие Надзирающих, каких-либо лицензий, как у обитателей района, так и организаций представляющих этим обитателям услуги и товары, что вполне логично выливалось в зашкаливающие преступность и смертность среди местного населения.

Но Гнилоглазый Рёда бывал в местах и похуже, в районах уровня Ф, например.

Уровень Ф так-то специально ввели, когда Канализацию официально признали частью Города, той славной его частью, попаданию в которую обитатели более высоких уровней предпочитали статус Раба.

– Глупцы, они на то и глупцы, что всегда предпочитают гибель неизвестности. – высказался бы на эту тему Пройдоха, будь он рядом.

Пройдохи рядом не было.

Гнилоглазый виделся (если, конечно, в отношении слепого можно пользоваться термином «виделся») с гоблином в последний раз лет восемь назад, когда по просьбе Великого Шамана сумел-таки отыскать то, что осталось от внучки Пройдохи.

Гоблин не забыл об оказанной услуге.

Предоставленное им убежище, было чем-то гораздо большим, чем просто надёжным убежищем для клиентов частной сыскной конторы «Ильменсен и Ильменсен» – это тосиец понял после нескольких бесед с настоятелем Яа-Шэром. Длинные, часто уходящие за полночь, беседы эти помогали осмыслить произошедшее в Канализации, и давали возможность если не просунуть свой нос за ширму, скрывавшую истинную суть храма, то хотя бы подойти к ней чуть ближе. Напрямую же расспрашивать настоятеля о его связи с Пройдохой, а значит и всеми Мародёрами, Рёда считал излишним: у него и без того хватало проблем, напрашиваться на новые по собственной глупости тосиец не собирался.

– Глупость – прелестнейший из грехов хотя бы потому, что ты так можешь никогда и не узнать о нём, списывая все свои проблемы на дурака-коллегу, начальника-кровопийцу и жену-гадину, сам являясь при этом причиной всех своих проблем. – не преминула бы процитировать своего деда Доби, будь она рядом.

Но и Доби рядом не было.

Только оно ведь даже и хорошо, что рядом с Рёдой не было ни Девятисотой, ни её говорливого деда, иначе бы тосийцу пришлось послать куда подальше уважаемых представителей гоблинского рода, чтобы те не мешали… нет не думать… чтобы просто не мешали…

Нежные руки одной из наложниц, общего числа которых не знал и сам настоятель Яа-Шэр (да это число никогда его никогда и не волновало), гладили шерсть на спине тосийца. Глупая, она думала, что упрямый слепец Рёда явился в храм за тем же, за чем являются сюда многие: пройдя Глубокий Колодец, сбросить оболочку старого тела, став частью прихода, став одним из нагов… или умереть… умирали чаще… умирали просто потому, что на самом деле, не одними лишь словами, не были готовы они отказаться от старого…

Нежные, почти человеческие руки гладили шерсть на сгорбленной спине тосийца, которому очень хотелось, чтобы эти руки никогда не прекращали своё мягкое движение.

Межреальность. Город. Орочьи Болота. Улица маршала Багряного Тиона, дом 135. 3002 год после Падения Небес.

– Поднимайся, не битую-ломаную же тебя отпускать. – бросил орк Рабыне.

Подняться та не смогла.

– Никто и не говорил, что жизнь – лёгкая штука. – в который раз всплыли из памяти слова одного бродяги, встреча с которым пусть и не добавила шрамов на шкуре орка, зато дала надежду на возрождение былых порядков.

На кухонный стол, он же операционный, он же рабочий, привычным движением уложив Рабыню, Ардонт занялся тем, что у него, по мнению выживших пациентов, выходило ничуть не хуже, чем у лягушки-горлянки сбраживать болотную воду, превращая вонючую жижу в ещё более вонючее пойло, от которого некоторые, с непривычки, слепли кто на день-другой, а кто и навсегда. Мнение же мёртвых пациентов орка долго было причиной бесконечных издевательств и насмешек, исходивших от Ноздря.

Отпускать Рабыню не хотелось, хотелось подлечить, может, даже поговорить, чего он не делал уже очень давно… но бинты надо срывать одним уверенным движением, иное лишь причинит никому ненужное страдание – это зеленокожий понял давно и крепко…

Втирая в кожу различные мази, орк признался сам себе в том, что испытывал к Рабыне чувство привязанности, хотя та и не оправдала его надежд, а последние несколько лет, по-честному, так вообще была сплошной проблемой.

Тесак купил златовласую за баснословную для себя сумму – три миллиона четыреста семьдесят лет более полутора десятков лет назад. Старая же Рабыня ещё долгое время оставалась в его квартире и исполняла свои обязанности, до тех пор, пока орк не понял – человеку может и хватит сил, чтобы суметь убить Великого Шамана, но не для того чтобы занять его место.

Старая Рабыня поехала в «Счастливого Хозяина», а там на Ферму, а златовласка получила Рабское Клеймо.

В тот день старый орк в последний раз произнёс имя своей новой Рабыни и напился в самом убогом трактире всех Орочьих Болот, а значит и во всём Городе, в Дыре, где был бы зарезан, если бы в дело не вмешался сотрудник Городской Администрации, чья техника боя выдавала в нём выпускника стен Грегориат.

После того как крысюки-тосийцы скрылись в подворотне, которая были сестрой близняшкой той, из которой они явились, нежданный благодетель предложил свою помощь в возвращении домой, ночь ведь как-никак на дворе стояла.

Ардонт отказался.

Визитную карточку Истофана Далждо, начальника отдельного досмотрового пункта Южного Порта, орк обнаружил в своём кармане утром, так и не сумев вспомнить, когда же и зачем этот странный представитель истинных людей дал ту ему.

С тех пор эта визитная карточка была пришпилена к стене у выхода из квартиры, рядом с визитными карточками Ильменсена, заведения под названием «Фонарь Мертвеца» и ещё тремя своими товарками.

Кусок бумаги занял своё, новая Рабыня заняла своё. В общем, всё вернулось на круги своя, если не считать того, что Воронов Выбора Ардонту стало сгонять со своих плеч ещё труднее, чем раньше.

– Отлежаться бы тебе хотя бы дня три. – окончив работу вздохну орк. – Да ведь не согласишься…

– Хозяин… – только и смогла протянуть она в ответ.

То-то и оно, что Хозяин. Пока ещё Хозяин, а совсем скоро – никто…

– Бинты надо срывать одним уверенным движением. – напомнил себе орк и пошёл одеваться.

Тяжёлый клетчатый килт – родной брат тех, в котором и по сей день ходят все Мародёры (ну кроме сестричек Элис-Мэлис и Пройдохи). Простая рубаха навыпуск, рукава которой обрываются так и не достигнув локтей. И неизменный кожаный жилет, карманы которого топорщатся от трав, порошков и косточек мелких животных.

– В Канализацию, Хозяин. – протягивая поводок от ошейника, который она каким-то образом умудрилась уже одеть, Рабыня даже умудрялась стоять практически ровно.

Канализация… смертность там, конечно, меньше чем во время осады Золотого Города армией Славного Безбородого Ульриха, но не так уж чтобы сильно меньше.

– На стол. – скомандовал орк.

Он всегда был добр. Возможно, даже слишком добр… особенно для орка, который решил осуществить немыслимое.

Старый доспех златовласой, хранимый в чулане вместе с иными артефактами минувших дней, не способен был уже принять в себя изменившееся за годы жизни с орком тело Рабыни, но Ардонт и не собирался доверять ему защиту тела Рабыни, что пока ещё звала его Хозяином.

И если самый бестолковых и бесталантный шаманишка рода зеленокожих из захудалось травинки, своего плевка и дюжины матерных слов на костре способен сварить зелье «Каменная кожа», то уж он-то…

– Ты спи. – успокаивающе огладил орк Рабыню по голове.

– Хозя…

– Спи. – повторил он и поднёс ей к лицу дурман-корень, погрузивший Рабыню в сон.

Хозяин… пока ещё Хозяин.

И Ардонт намеревался сделать так, чтобы любой, решивший поднять руку на его Рабыню, сразу понял, кто был её Хозяином.

Межреальность. Город. Дымные Тропы. 3002 год после Падения Небес.

О драконах, о настоящих драконах, а не различных драконидах, известно преступно мало, да и то, что известно, часто является ложью, придуманной самими крылатыми властителями Дымных Троп.

Сотворённые каким-то безумцев ещё в эпоху до Сожжения, в те давние времена, информация о которых была уничтожена Великим Пустым, являют эти ящеры собой стремление к совершенству тела и разума, с каждым новым поколением приближаясь к тому, что смертные вкладывают в слово «бог».

Пожирая другие виды, порождая потомство, скрещиваясь с другими формами жизни, уничтожая своих собственных детей, которым не хватило сил сделать ещё один шаг в сторону совершенства, погибая, уступая своё место в Мире наследникам, превзошедшим своих родителям, драконы, чья численность в силу действия «правила одного» неуклонно сокращалась, являли собой воплощение Смертного Греха – Гордыни.

«Правило одного» – одна из тех немногих вещей, которая известна о крылатых ящерах и не является ложью при этом.

Ограниченоживущий дракон нового поколения должен действительно превосходить своего родителя, чтобы, завладев его Искрой Создателя, обрести бессмертие и могущественную магию, способную испепелять своим целые континенты.

Ёрмунд, лишённый Тринитасом, возможности становления драконом естественным путём, после победы над своим отцом и поедания его манотворящей железы, убивший и сожравший к третьему тысячелетию после Падения Небес пятерых своих сородичей, видел перед собой одну единственную цель.

Цель, которую остальные драконы за мелочной вознёй упустили из виду.

Тайный договор с Асгардом, участие в задуманной Хрофтом Гибели Богов… победа над богом, лишившим его когда-то возможности отведать вкус победы над отцом… победа над богом, как победа сына над отцом, как доказательство того, что новое поколение сильнее предыдущего… стать выше бога… стать самим Миром… всё это впереди, а пока можно порадовать себя мелочами: например, посмотреть, что сможет сотворить из драгоценной воспитанницы Тринитаса Новиградов, за полное отсутствие эмоций прозываемый Деревянным… выйдет ли у него нечто столь же забавное, как и в прошлый раз, с родными гоблина…

О предстоящем побеге Яниссии дракон узнал даже раньше, чем о нём узнала сама девушка, узнал в то самое мгновение, когда мысли Милитэль, пересекавшей Дымные Холмы, впитались в дым, заполняющих каждый уголок одного из богатейших районов Города.

Межреальность. Город. Орочьи Болота. Вход в Канализацию. 3002 год после Падения Небес.

– Без талона на утилизацию не пущу. – оторвавшись на некоторое время от разгадывания кроссворда, выдал постовой, который явно имел примесь крови кобольтов.

Кобольтов орк не любил. Не-любовь эта имела под собой очень веские основания, которые, как многие считали, заключались в том, что временный союз гномов Тяжёлого Молота Ундрева и вольных бригад кобольтов-минёров Вонючего Стассиса пришёл на выручку эльфам и заставил отступить армию Ужасного Горгонта. Отступление стоило великому орку жизни, ведь каждый зеленокожий знает, что Вождь, который перестал побеждать, не угоден Богам Хаоса, и заполучить его зубы или уши – это славное дело, о котором не стыдно рассказать за кружкой пива или чего покрепче.

На самом деле причина была более личная – именно стараниями мелких паршивцев, помешанных на взрывчатке, Большеухий отправился в путешествие по Великой Реке.

– Я Отпущенника привёл. – кивнул в сторону стоящей рядом Рабыни орк.

Постовой отложил в сторону кроссворд и карандаш, что явно должно было свидетельствовать о крайней степени его раздражения:

– Ты из меня снорка не делай, не знаю я, думаешь, что все мозги ей паразиты сожрали, а ты решил скинуть ей, как Отпущенника? Отпущенники они в При-Город, на Фермы, просятся, если сами.

Подобное предположение в отношении Тесака могло бы оскорбить его, если бы старый орк не понимал, что многие так и поступают: понимая, что Раб не сегодня, так завтра точно сдохнет, сбрасывают его в Канализацию, дабы не тратить время на утилизацию тела, которая в последнее время сильно подорожала, ведь стала включать в себя также услуги некроманта, который в обязательном порядке выявлял причину смерти с целью выявления несознательных Граждан, балующихся нелицензированными модификациями Рабов или перепродажей ворованных Рабов, или ещё чем таким же незаконным.

– Были паразиты, но мозги у неё в порядке. По статье 151 статье Рабовладельческого Кодекса освободилась.

– За боевые заслуги?.. девка-то?.. слушай, зелёнка, если ты не уберешься отсюда со своей тухлятиной, я ведь Надзирающий вызову.

– Вызывай. Статьи за препятствование изменения статуса и незаконное ограничение свободы передвижения никто не отменял, как никто не отменял наказания за ненадлежащее исполнение своих должностных обязанностей.

Вызывать кого бы то ни было у постового пропало, вместо этого он всё же проверил статус приведённой Рабыни.

– Всё равно клеймо Отпущенника некому ставить: начальство у нас тут только ночью бывает.

– Загон. У вас есть загон, как раз на тот случай. – напомнил орк.

– Там сейчас изъятый минотавр с боевыми модификациями, но, если ты настаиваешь… – тонкие губы недо-кобольта расплылись в мерзкой улыбке.

– Настаиваю.

– Тогда распишись тут и тут.

Всего две подписи и, закрыв на ключ свою будку, постовой уводит Отпущенника вниз, в Канализацию, туда где и размещается общий закон для всего изъятого на этом посту.

Её «спасибо» и последнее «Хозяин» служат орку подтверждением того, что сегодня им всё было сделано правильно.

Нет… ещё не всё…

– Передумал? – ехидно осведомился недо-кобольт, который, не смотря на свою работу, не был хорошим физиогномом да и в группировках Сумеречников, похоже, не разбирался, иначе бы давно уже понял, кто перед ним. – Поздняк заднюю включать, но за годик-другой готов скинуть запись того, что с неё минотавр сотворит. Занятное видео получится, уверен.

– Отдашь ей перед тем, как отпускать в Канализацию. – торба брошенная орком в постового, снесла того с ног. – И лучше передай там, кому надо: она из Мародёров.

Что в ответ заверещал недо-кобольт Ардонта уже не интересовало.

Он всё сделал правильно, и теперь намерен был, опрокинув пару-тройку ушатов браги, заглянуть в «Счастливого Хозяина», к старому боевому товарищу, чтобы прикупить у того нового Раба, а то ведь это не порядок – Гражданин и без Раба, за это и оштрафовать могут.

Межреальность. Город. Чарующий Лес. Дядюшкин Садик. 3002 год после Падения Небес.

Старомодный конверт с золотой печатью был доставлен курьером только что.

Тридцать, может быть, тридцать пять лет назад первый конверт с такой же печатью, по идее, должен был неожиданно появиться у одной из сестёр в сумочке, правда, карманник по кличке Кошачьи Лапки оказался не столь ловок, как о нём говорили, за что и получил изрядную трёпку, а после того, как Мэлис-Элис ознакомились с предложенной Ёрмундом работой и получили более чем щедрую оплату, был избит ещё раз, так как работа, предложенная драконом, как раз и заключалась в розыске и наказании того, кто это самое письмо и подбросил.

– Во что в этот раз?

– Давай в любимчика, как в прошлый раз.

В прошлый раз победа осталась за Мэлис, но сестра всё равно предложила туже игру, что и в прошлый раз: победа она ещё ценней, когда одержана там, где недавно тебе было нанесено поражение.

– Я бы на твоём месте не была столь самонадеянна, может, ты и устроила щенку знатную порку, но он-то всё равно помнит: у кого из нас сейчас есть зубы.

Мэлис демонстративно коснулась кончиками пальцев ожерелья из множества драгоценных камней, образовывавших подобие виноградной грозди, лежавшего на её груди. Ожерелье то, не смотря на внушительный размер, едва прикрывая и сами грудь, и татуировку, сделанную на той груди.

– Когда я выиграю, зубы опять будут у меня, как и были до того.

– Если, сестрёнка… если ты выиграешь.

Люди, да и не они одни, в пёстром, слепящем многоцветье ожерелья редко обращали внимание на два орочьих клыка, вплавленных в хрусталь, те самые зубы.

Учитель, помнится, сильно ругался, когда узнал, что оба его клыка были повешены на одну верёвочку, став признаком того, кто из сестёр сейчас главнее.

– Вызови к нам щенка, скажешь, что Альфа соскучилась по нему и хочет его за ухом потрепать. – отдала команду Рабыне Мэлис. – А потом подай ликёр: хочу отметить очередную победу. Думаю, кофейный, Nuit Sombre будет в самый раз.

– Когда я выиграю, я бы предпочла сливочный Matin Brumeus. – вмешалась Элис, которая не разделяла недавно начавшееся увлечение сестры кофейными ликёрами, коих на кухне уже собралась преизрядная коллекция.

– Неси, Nuit Sombre. – подтвердила свой выбор Мэлис. – А если моя Элис выиграет… если выиграет, я сама подам ей сливочный…

– И три четверти постели мои. – тут же взвинтила ставки до недостижимых высот её сестра.

– Ты ещё орка в женихи себе потребуй, как в молодости.

На это Элис нечего было ответить, и она, сев на стол, принялась распечатывать конверт.

– Ты это верно решила, читай, что там дракону нужно, идти-то выполнять придётся проигравшей, тебе, то есть.

Дракону, как обычно, ничего сложного не нужно было: подбросить паразита-мозгоешку в товар мясника Тронга, торгующего у главных ворот на Дубинщинском рынке, что в Орочьих Болотах.

Дракону впервые требовалось то, что Элис не смогла бы выполнить: она панически боялась встречи с Учителем, обитающим на Болотах… помнила, знала: они с сестрой предали Учителя, не сумели занять его место… убить и то не сумели, а потом… потом Элис ещё и просила забрать их к себе… плакала, будто бы у Учителя без них проблем мало…

Межреальность. Город. Орочьи Болота. «Счастливый Хозяин». 3002 год после Падения Небес.

В «Счастливого Хозяина» орк завалился глубоко за полночь.

С сожалением узнав, что смена Пустозвона давно окончилась, Ардонт отказался от помощи гнома с задатками эмпата и пошагал к себе, решив, что завтра сразу после работы вновь заглянет в магазин.

Гном и не расстроился отказу: он прекрасно знал, кто носит клетчатые килты, а также то, что Мародёры покупают только у Илейки. Но не предложить свои услуги гном не мог: знание, знанием, а высокие стандарты в области обслуживания клиентов, которых придерживаются во всех филиалах «Счастливого Хозяина», следует поддерживать.

Межреальность. Золотой Город. Лагерь орков. 2409 год после Падения Небес.

– Ладно, тебе, Тесак, выпей, сам ведь знаешь: кому суждено помереть – помрут, возись ты с ними или не возись. – ввалился в лазарет Пройдоха.

Он был опять изрядно пьян и две бутылки зажатые у него в руках намекали на то что на достигнутом состоянии гоблин не собирается останавливаться и сегодня опять допьётся до потери сознания.

Повод был тот же что и вчера, что и неделю назад, что и две недели назад.

Золотой Город пал.

Пал перед армией Славного Безбородого Ульриха, приходившегося сыном Тяжёлому Молоту Ундреву, благодаря старанием которого эта эльфийская твердыня не оказалась разгромлена на семь лет раньше, орками Большого Ужасного Горгонта.

– Давай сюда своё пойло. – протянул руку орк.

Честно говоря, он был рад приходу гоблина, благодаря которого у него появилась возможность взять небольшой перерыв.

– Опять вино? – отхлебнув из бутылки возмутился Ардонт.

– Ну а что поделать? В погребах этих неженок только оно и есть, а войсковые запасы нормальной выпивки мы приговорили ещё дней десять назад. – развёл руками Пройдоха и плюхнулся на койку, рядом с пациентом.

Пациент – гноль, застонал, но глаза так и не открыл.

– Пересядь на таберет, а то и без тебя этот бедолага может отправиться по Великой Реке не сегодня, так завтра. – неодобрительно зыркнул Ардонт и, порывшись в карманах своего замечательного жилета, нашёл порошок мухоморов, смешанный с толчённой кожей радужной жабы, одной из самых ядовитых в своём семействе.

Эта немудрённая смесь, будучи высыпанной в обе бутылки, за считанные мгновения превратила благородное вино в пойло, хлебнув которого гоблин одобрительно крякнул:

– Пробирает.

Орк лишь кивнул, толи соглашаясь с Пройдохой, толи отмечая, что гоблин, хоть и был уже пьян, без лишних препирательств пересел на табурет.

– Что нового в штабе? – после пары глотков спросил Ардонт.

Конечно, он не мог не спросить. Вот уже две недели всем, зашедшим в лазарет орк задавал этот вопрос, но ещё никто не смог дать ему тот ответ, которого он ждал.

– Во имя тухлой курочки, что там может быть нового? Все пьют и насилуют эльфиек, те кто не насилую эльфиек, насилуют эльфов. – хмыкнул гоблин и, отхлебнув добавил. – Эльфы, тоже ничего, скажу я тебе…

– Не притворяйся, будто не понял о чем я. – нахмурился орк.

– Ползучая благодать… орк ну ты что? – уставился на него Пройдоха. – Ведающие гномов ничего не учуяли, а ты всё гнёшь своё… пшик вышел из заклятия эльфов – и хватит уже об этом. Перворождённые, будь они неладны, тоже ошибаются.

Тесак Ардонт как обычно кивнул. Он всегда кивал и почти никогда ни с кем не спорил: спасибо Ноздря за науку да будет его путешествие по Великой Реке тихим.

– А давай лучше махнём на главную площадь – там, говорят, сегодня на торги выставят эльфийскую принцессу, как же ш её… – решил сменить тему Пройдоха.

– Мирианду.

– Да, да Мири-Анду. Ту самую, что года два назад у нас выкрали эти проклятие предатели из бригады Вольных Хлебопашцев.

– А до этого мы выкрали её у эльфов.

– Не без твоего участия.

– Не без моего. – согласился орк. – Хотя и без меня справились бы не хуже.

– Только трупов с нашей стороны было бы гораздо больше.

– Дюжиной орков больше, дюжиной меньше – по большому счёту это уже ничего не значит.

– Святая простота, ну отринули наши сородичи веру в Хаос и перешли под крыло Тёмных Богов и что?

– А то что мы, Мародёры, объявлены у нас на родине еретиками и за головы наши назначена награда!

– Так под тобой считай тысяча клинков – завоюем какое-нибудь людское графство, их нынче развелось пруд-пруди, и будет и вас новая родина. – предложил Пройдоха.

– Не подо мной. Я всего лишь шаман.

– Всего лишь шаманы не убивают Вождей, дабы клыки того и уши не стали достоянием всякой швали.

Орк вновь вынужден был кивнуть.

Да, это он убил Горгонта. Убил в честном бою и получил приставку Большой, став называться Большой Тесак Ардонт. Но по-другому нельзя было: славный Большой Ужасный Горгонт был достоин хорошей смерти, а смерть от яда или клинков предателей таковой не являлась. Сомневаться же в том, что скоро не то, так другое доберётся до Вождя не приходилось.

– Ну так что, просто шаман, махнём на главную площадь? – опять свернул разговор в нужное русло Пройдоха.

– Махнём.

– Ну а я о чём – кому суждено сдохнуть – сдохнут, сиди ты тут, не сиди. – встрепенулся гоблин.

– Пойдём… надо потребовать с Безбородого свою долю добычи и убиваться отсюда, а то это празднование уж слишком затянулось.

От столь резкого поворота Пройдоха едва не выронил бутылку.

– Наших предупреди – выходим завтра на рассвете. Воинам должно воевать, а не пить да эльфов насильничать. – велел Ардонт гоблину.

Пройдоха заулыбался, обнажив свои кривые и острые как лезвие ножа зубы:

– Будет сделано, Великий Шаман!

Межреальность. Город. Орочьи Болота. Улица маршала Багряного Тиона, дом 135. 3002 год после Падения Небес.

Утром подниматься оказалось ожидаемо тяжело.

Но для Ардонта то была приятная, почти забытая тяжесть, будто бы взял он в руку дубину, которой в молодости черепа крушил.

И на секунда показалось орку, будто бы впереди его ждала не смена на стройке, грозившая из-за очередного просчёта офисных бумагомарак переросшая в трое суток монотонной работы, а ждала его победа, от которой совсем ещё зелёного орка из Крушителей Стен, отделяли жалкие трое суток непрерывной резни.

Но что для отмеченного Богами Хаоса какие-то трое суток кровавого безумия?

Мелочь…

Ардонт в молодости, как и любой Берсерк и рад был бы жить лишь боем, только враги всегда кончались куда быстрее, чем хотелось, а за убийство своих не Большой Ужасный Горгонт спросит, Большеухий Ноздрь спросит.

И спрос тот будет велик – шаман никогда не мелочился при выборе наказаний для провинившихся.

Ыишин. 2385 год после Падения Небес.

– Первый готов. Ещё две. – громогласно сообщил Медная Глотка Торнбоу. – Ну и кто хочет быть вторым? Кто хочет попытать добыть свободу в честном поединке?

Мужчина уже давно не показывал признаков жизни, но Тесак продолжал упорно колотить дубиной по противнику, обращая его в бесформенное месиво.

– Если никто, то я сейчас сам начну выбирать. И поверьте мне, выбирать я буду эльфиек помоложе: они приятней других визжат, когда умирать время настаёт.

Эльфы сейчас больше похожие на каких-то грязных людишек, подавили б друг друга в желании оказаться как можно дальше от ужасного помоста, но этого им не позволило сделать колдовство Ноздря, призвавшего на площадь какого-то из мелких прислужников Богов Хаоса, чьего присутствия хватило чтобы лишить пленных способности двигаться. Был ещё один эффект от присутствия этого прислужника – чувства, испытанные под действием этого паралича, навсегда засядут в памяти остроухих, тем самым обеспечив их покладистость не только при транспортировке на рынки Слазандии, но и на долгие годы после… очень долгие годы… не многие доживали до тех пор когда воспоминания померкнул, а кто доживал уже мало задумывался о побеге или бунте.

На площади из орков были только трое: Тесак, отличившийся в недавнем бою и за это награждённый возможностью быть орудием принесения жертв Богам Хаоса, Торнбоу, глава Крушителей Стен, и собственного Ноздрь, который как обычно толи упился своих снадобий, толи обкурился каких-то грибов, поэтому спокойно спал, сгробастав в лапах одну из эльфиек, которая от страха даже дышать перестала.

Не понимала дурочка, что ей-то сегодня точно смерть не грозит: не стал бы Торнбоу будить шамана, вытаскивая из его объятий эльфийку, потому как мерзкий характер Ноздря даже среди шаманов был вещью почти легендарной.

Взять хотя бы тот случай, когда во время выборов Великого Шамана Богов Хаоса, Большеухий Ноздрь, скурив особо забористую смесь трав, лишил невинности семерых из чёртовой дюжины эльфиек, приготовленных в жертву Сурхве и Морхве, а после надавал между рогов демону из их свитых, который отказался принимать подпорченный товар.

Пришить свиной пятак вместо носа раненному или ногу вместо руки – это завсегда к Большеухому.

А о настойках позволяющих воинам видеть ночью как кошкам, но при этом вызывающих у девяти из десяти выпивших жуткий понос и говорить не стоит – всё, что готовил шаман имело множество побочных эффектов, при чем каждый раз новых.

Правда, надо сказать, Крушители Стен, хоть и побаивались своего шамана, но уважали, а должность Великого Шамана не раз и не два была отклонена Большеухим, которой считал, что настоящий Великий Шаман может выйти только из воина, жившего войной, познавшего и победы, и поражения.

Межреальность. Город. Орочьи Болота. Улица Волока Дубинщика. 3002 год после Падения Небес.

Шестидесятитрёхчасовая смена-оборотень, сумевшая в самом начале умело замаскироваться под свою безобидную двенадцатичасовую коллегу, осталась позади, впереди же маячил ужин, ради которого Ардонту предстояло сделать небольшой крюк и заглянул на рынок.

На рынке орк не был лет пять-семь: он, как и большинство Граждан, за покупками посылал свою Рабыню.

Рабыни у Ардонта теперь не было.

Исправить это орк намеревался сегодня же, но только после плотного ужина. Иначе, заявись он к Пустозвону с животом, требующим свои урчанием еды, Ардонт рисковал стать героем очередной истории добродушного выдумщика, всегда старавшегося сделать так, чтобы окружающие его улыбались.

– Гражданин!

Оклик не застал зеленокожего врасплох: заметив патрульную двойку, Ардонт тут же вспомнил о том, что его лицензия и прописка не обновлялись уже трое суток.

Вспомнил, поэтому уже ожидал этот оклик, а то, чего ждёшь, никогда не застаёт врасплох.

– Патруль номер В-2561. – бодро отрапортовала подошедшая женщина. – Детектор сообщил, что у вас давно не обновлялась лицензия. Может быть это какая-то ошибка, не могли бы вы предъявить документы для проверки?

Второй патрульный, муж, как это и положено по Уставу о патрульно-постовой службе, подходить не стал, но даже на расстоянии орк почуял запах гнилушек, которые тот курил.

– Детектор всё верно зафиксировал.

– Возможно, у вас имеются какие-то смягчающие обстоятельства?

Патрульная действовала в строгом соответствии с уставом, являя собой полную противоположность постового, с которым пришлось общаться орку недавно. Знала она и кто ходит в килтах, черные и зелёные линии, пересекаясь на поверхности которых образовывали крупные клетки.

– Нет. – качнул орк головой.

Жизнь давно научила его, что наказания тоже надо принимать с честью, не ища оправданий поражению, но собирая силы для новых сражений.

– Тогда я должна сообщить, что буду вынуждена выписать вам штраф за нарушение сроков обновления лицензии Гражданина и прописки в размере пяти лет.

– Выписывайте.

– У вас имеется указанное время для оплаты на месте, и вы готовы осуществить оплату?

– Имеется. Готов.

– Тогда пройдём, эшафот тут не далеко.

Оплата штрафов относилась к той немногочисленной, но знакомой каждому обитателю Города, категории манипуляций со временем, которые приносили не чувство удовольствия, а боль, причём списание предписывалось производить в обязательно порядке так, чтобы наибольшее число прохожих оказалось свидетелем процесса – для этого существовали эшафоты.

Сделано всё это было, чтобы горожане на подсознательном уровне стремились к соблюдению законов.

По факту же мало кто, прожив в Городе год-другой, обращал внимание на эшафоты и происходящее на них.

Пять лет списанные со счёта орка, причинили ему боли не больше, чем причиняла стрела, увязнувшая в броне из мышц, но вот тугая связка неосязаемых эмоций и вполне себе осязаемых феромонов, рефлекторно выброшенных телом зеленокожего в ответ на раздражитель, наотмашь ударила по семейной чете патрульных, привёдшей в исполнение списание.

– С вами всё в порядке? – ругая себя за непредусмотрительность из-за которой пострадали люди, которые просто исполняли свой долг, Ардонт запихнул в рот корешок дерева дой-дой, который должен был прекратить выработку феромонов.

– Да… можете быть свободны…

Отвечала жена.

Ей досталось сильнее, чем мужу, ведь стояла она ближе, но всё же силы ответить нашла именно она.

Извиняться не было смысла, как и длить разговор, который ни к чему, кроме извинений, не мог привести.

– Бинты надо срывать одним уверенным движением. – напомнил себе орк и, спустившись с эшафота, продолжил свой прерванный путь на рынок.

До неожиданной (подобно многим другим неожиданным встречам, рассыпанным по Городу в ту пору щедрой рукой Случайности) встречи с одно из своих драгоценных учениц-близняшек, у орка оставалось меньше получаса.

Межреальность. Город. Кобольтовы Шахты. Улица Стешки-Разини, дом 8. 3002 год после Падения Небес.

Под мелодичный звон колоколов, доносившийся с центральной башни храма Змея, Михаил Новиградов спускался в кузню, которую он никогда не смог бы себе позволить, работай до сих пор на Улыбца.

«Истинный любит слуг своих верных, слуг своих примерный». – в который раз за утро осенил себя Михаил знамением.

А как ещё можно объяснить тот неоспоримый факт, что вместо того, чтобы сгинуть в резне, учинённой Мародёрами восемь лет назад, он оказался под крылом одного из хозяев Дымных Троп?

Дракон не досаждал Михаилу мелочью, предлагая редкую, но интересную работу, платя за неё столь баснословно много, что церковной десятины, списываемой со счёта, хватало на обеспечение доброй дюжины приютов в Дыре; оставшееся же время до последней секунды уходило на покупку различных материалов для проведения экспериментов по ковке. Себе если что Михаил и оставлял, так только крохи, которых едва хватало на то, чтобы дожить до нового заказа от Ёрмунда.

Если что и расстраивало верное дитя Истинного, так это невозможность посетить воскресную службу.

Но тут пока ничего поделать было нельзя – мерзкий гоблин всё ещё жив и всё ещё разыскивает того, что перековал лицензии его родственников, обратив Граждан в Рабов.

Администрация также разыскивает Михаила, ведь преступления, связанные с подделкой лицензий, не имеют срока давности.

Разыскивают его и Сумеречники – хотят задать несколько вопросов одному из ближайших подчинённых Улыбца Гонти, так удачно покинувшего своего начальника перед атакой на резиденцию.

За дверью, ведущей в кузню, стоит Домовой, таже модель, что и у входной двери. Рыцарь Королевы – модель редкая, в Городе их осталось сотни три, не больше, а тут в одном здании сразу два. Разумеется, оба имеют модификации, нарушающие Жилищный Кодекс, из которых первом же взгляде определяются: установка запрещённый к распространению среди гражданских жезлов магии и доспех армейского образца. Из не таких очевидных, но всё же заметных: гибридизация с орком, вживлённая манотворящя железа.

Материал для ковки, извлечённый из запасников, уже помещён на наковальню, а Гражданин, притащенные недавно крысами, подвешен рядом, за руки к потолку – Рабы своё дело знают, а ещё они знаю, что их ждёт, если Михаил останется недоволен результатами их труда.

Ёрмунду срочно нужно получить точную копию лицензии Гражданина, которую невозможно будет отличить от оригинала, и Михаил создаст дракону эту копию.

Копию столь искусную, что младший следователь отдела по борьбе с экономическими преступлениями Доби Ильменсен покинет Город в погоне за ней, чтобы годы спустя узнать: Яниссия, поиск и возвращение которой были оплачены Тринитасом, никогда не покидала Город.

Межреальность. Бордель мадам Жоржет. 3017 год после Падения Небес.

Пишу эти строки сокрушенный едкими замечаниями Анатиэль.

Орки… и как я умудрился о них забыть?

Не то чтобы совсем забыть… просто как-то упустил из виду, что нигде ничего особо не написал о том, как так вышло, что миролюбивая раса фермеров и поэтов обратилась сперва в армию воителей, поклоняющихся Хаосу, а потом в фанатичных слуг Тёмных Богов, при этом к началу третьего тысячелетия в большей массе своей деградировав практически до животного уровня, что не помешало им стать угрозой всему живому воистину Мирового масштаба, каковой раньше являлась Империя, а ещё раньше Царствие Истины.

До Падения Небес жили орки в своём мире лишь изредка соприкасавшемся с миром Легенды, в котором, стараниями обитателей Истинного мира, они обычно надолго не задерживались, безжалостно вычёркиваемые со страниц Легенды. И были зелёнокожие в те далёкие времена расой земледельцев, философов и поэтов, давно оставивших за спиной космическую экспансию в частности и путь технологического развития в целом.

То был воистину Золотой Век орков.

Не знали они врагов ни внешних, ни внутренних.

Правители, как и весь государственный аппарат, в виду высокой морали каждого представителя общества утратили свой смысл и были забыты.

Болезни, старость – обратились в слова, чей смысл мало кто мог вспомнить.

Подобное состояние зелёнокожих объясняется тем, что их далёкие предки, осознав своё несовершенство, создали тех, кем они хотели бы быть. Создали орков.

Падение Небес и сотворение Лоскутного Мира из тех миров, до которых сумел дотянуться Проповедник, заставило зелёнокожих восстановить государство, не как механизм угнетения свои граждан, но как структуру для противодействия врагам, коих нашлось великое множество: Царствие Истины жаждало истребить мерзких тварей, лик которых оскорбляет Истинного, а обитатели того, что раньше было миром Легенды, всегда нуждались в крепких рабах, золоте и новых территориях, которыми можно было править.

Первые несколько столетий после Падения Небес показали несравненное превосходство социального и государственного устройства орков над рабовладельческими, феодальными и теократическими, что бросили им вызов. Уже тогда, имейся у зелёнокожих желание, могли бы они стать бичом Лоскутного Мира.

То был Серебряный Век.

Длился он до 307 года.

В 307 году после Падения Небес Сын убил, находившегося на передовой с инспекцией состояния дел на антиорочьем фронте, Мудреца, использовав для этого множественные, самозарождающиеся прорывы Пустоты. Походя, обратил Он процветающий, даже не смотря на войну, край в область кишащую демонами, временными и пространственными аномалиями.

За несколько десятилетий, к моему приходу в ту область Мира, жалкие остатки некогда могучего народа зелёнокожих, так и не нашедшие способа совладать с последствиями удара Сына, начали исход из родного мира. Заражённые Пустотой, искажённые и изменённые, шли они по дорогам Межреальности.

Участь рабов, живых орудий труда, домашнего скота ждала их в тех землях, что принадлежали моим сородичам, грязным. Смерть ждала их у людей начала-и-конца. Да и прочие расы, что не удивительно, были не рады беженцам.

Я, Бродяга, встретил бродяг.

Наивных, едва покинувших свой дом.

Я пожалел их и поделился тем, что имел: некоторыми из положений упрощённой теории Пустоты.

Безымянка, что меня тогда сильно порадовало, да и сейчас радует, не была против. Всё потому, что в отличие от случая с демонами Нового Дома, приключившегося незадолго до того, я чётко понимал, что делаю и зачем это делаю.

Тела орков, пропитанные Пустотой, изменены были в первую очередь. То, что недавно было проклятием, приносившим страдания и отнимавшим жизни, обернулось благословением. Тела их обрели воистину сверхъестественную живучесть. Излишки же Пустоты стали выводиться наружу с флюидами, что имело вполне ожидаемый эффект при определённом стечении обстоятельств эти излишки начинали создавать из доступного биологического материала тело, информацию о котором несли, нового зелёнокожего начинали они создавать. Когда удачно. Когда не очень, дав начало сноркам, гретчинам, гоблинам, ограм и многим иным видам оркоидов.

Обучил я и первых магов, прозванных позднее шаманами, ведь в будущем могли понадобится корректировки изменений, произведённых мной, да и ударная мощь магов, обращающихся к Пустоте без костылей ритуалов, показалась мне тогда прекрасным дополнением мощи телесной, которой уже обладали орки.

Тысячелетие спустя те события каким-то обратились в историю о близнецах-братьях являвшихся богами Хаоса. Одного звали Морхва. Другого – Сурхва. Морхва пробудил орков ото сна, уничтожив их мир. Сурхва же открыл перед зелёнокожими их истинное предназначение – войну. А может, наоборот Морхва пробуждал, Сурхва – открывал. Кто ж его знает, ведь даже сами орки постоянно забывали, кто из братьев-богов за что отвечал.

Чего зелёнокожие никогда не забывали, до тех самых времён, когда покорились лжи Зова Бедны, Зова Тёмных богов, так это боевого клича, с которым шли в атаки многие столетия.

– Сморхва! – этот безумный рёв сотен, а иногда и тысяч глоток обращал храбрейших из рыцарей в испуганных агнцев, первоклассную сталь в шлак, хитросплетение заклинаний в пшик, не стоивший ни затраченного времени, ни ресурсов.

Ответив Зову Бездны, орки услышали голоса трёх богов: Ожидающего-во-Тьме, Отца Неизменности и Забывшего Оковы. Второй, чьё имя можно прочесть как Дыхание Тлена, даровал своим последователям возможность раз за разом возвращались в изрубленные, искалеченные тела и поднимать их в бой. Третий, почитаемый как Разбивающий Черепа, благословил, принявших его, мощью телесной и боевым безумием. Лишь Первый, Ярость Знающих, ничего не дал тем, кто решил признать его своим богом, и никогда не отвечал на их вопросы и призывы. Но его последователей это не останавливало, ведь знали они, что правильный вопрос – это тот же ответ, только которому ещё предстоит родиться.

Такова история орков от начала времён и до нынешнего, 3017 года после Падения Небес.

Что будет дальше – неведомо, но в путешествии, ждущем впереди, со мной будут две орчихи Мэлис и Элис – ученицы Великого Шамана Большого Тесака Ардонта, так и не отказавшегося от веры в богов Хаоса. И я уж постараюсь, чтобы зелёномордым близняшкам было не стыдно возвращаться к своему учителю.

Поле Последней Битвы. До Падения Небес.

Семипечатник.

Трудно было передать, как выглядело поле, на котором должна была начаться битва. Но я и не пытался описать это хитросплетение уровней реальности, пересекающихся под самими замысловатыми углами, образующими непостижимые даже для меня фигуры. Поле, на котором каждый из нас стоял рядом с товарищем, и в тоже самое время был один на равнине от горизонта до горизонта.

Пора… свет, слепящий свет извергает из себя Небесное Войско.

Я хохочу, ощущая, как бездна безумия бурлит во мне.

– Что, Гавриил, думаешь, твой Истинный придёт тебе на помощь?! – ору я. – Пусть приходит!

Битва уже кипит. Ведьмин котёл с кровавой пеной.

– Пусть приходит! – ору я.

Командующий.

Пятеро против всего Небесного Воинства. Обитатели Легенды – не в счёт. Им хватит и тех капель, что вылетели из нашего котла и упали на страницы. Пусть воюют, захлебываясь кровью. Пусть воюют, веря, что именно они спасают свой мир.

Семипечатник, снявший большинство Печатей, с зажатым в руке Душегубом выкашивал целые поприща, оставляя вместо врагов противно чавкающую под ногами мешанину из разрезанных тел. Совершенный убийца, живущий лишь смертью врагов.

Проповедник, распевающий запретные заклинания, чьи строки заставляли ангелов резать своих собратьев, шёл, иногда склоняясь над недобитыми врагами, и кинжал его обрывал ещё одну жизнь. Проповедник, он Проповедник и есть – только кинжал запачкал, а на самом – ни капли крови.

Сатана, оправдывая своё грозное имя, творил из мешанины мёртвых и живых тварей невообразимых и ужасных, описать внешних вид которых было невозможно. Да, множество голов. Да, вместо ног всё те же руки, которых не счесть. Да, то там-то, то тут торчат из плоти обрубки копий, острия мечей, стрелы. Да, кровь, чёрная, запекшаяся. Да, такое не может просто жить. Но разве это хоть что-нибудь проясняет?

Безумная «сороконожка» пробивает вражеский строй. Хрустят позвонки ангелов, чавкают жадные рты, добравшиеся до свежей крови. Руки душат, ломают и калечат всё, что рядом. Сотвори раньше Сатана что-либо подобное, и вряд ли нашёлся бы герой способный одолеть подобную тварь.

Человек, хмурый и немного испуганный.

Он – тот, кем мы, возможно, были.

Мы – те, кем ему никогда не стать.

Человек стоит за нашими спинами. Самый опасный из нас. Самый безумный из нас. Простой смертный, принесший с собой на это поле свою Смерть.

Проповедник.

Управлять сотнями ангелов было ничуть не сложнее, чем опытному кукловоду одной, давно знакомой марионеткой. Главное нащупать те нити, за которые нужно дёргать.

Ах, нити, как они отзывались на мои песни. Дёрнул одну, и меч, очертив дугу, входит в плоть. Пробежался по струнам чужих жизней, и десятки трупов легли на землю. И лишь изредка я останавливался, чтобы перерезать горло умирающему пернатому. Конечно, и без меня им жить-то оставалось максимум час-другой, только не любил я длить страдания обречённых, тем более когда в том не было нужды.

– Гавриил, неужели твоя ненависть к людям столь сильна? – тихо бормочу я, всматриваясь в лицо только что убитого мной.

Гавриил. Это его лицо. У ангелов и прочих пернатых нет своих лиц, нет своих мыслей, нет ничего, ведь они – лишь часть их предводителя. И как я раньше не замечал, что все они на одно лицо? Как две капли воды. Труп к трупу, и всюду одно и тоже лицо.

Сатана.

Бесформенная плоть, стягиваемая ремнями, медленно приобретает очертания. Деформируются некогда светлые лики: увеличиваются челюсти, зубы в них становятся клыками, гной вперемешку с кровью и трупным ядом сочится из краешков рта. Мышцы как черви скользят под кожей, занимая свои места. Осколки брони, мечи, пики, щиты – всё врастает в тело, становясь его частью. И конечно же разум. С ним, честно говоря, проще всего: ненависти в ангелах столько, что она обжигает мои мысли.

Оглядываюсь на Семипечатника. Глаза слезятся, трудно сейчас на него смотреть. Костюм всё также идеален, шляпа всё также на голове, а улыбка на лице. Он делает то для чего был рождён, для чего жил. Это высшая точка его существования.

В бездну безумия, кипящего внутри него самого, обрушивает Семипечатник всё новые жизни, и Душегуб в руках его визжит от удовольствия.

Но чувствую я и растущее в них обоих разочарование: им нужен Бог Сотворённый.

Невозможный Командующий, убивающий пернатых из своих пистолетов, сворачивающий им шеи голыми руками. Существо, замкнувшееся само на себя, с одной лишь целью – выжить. Выжить, чем бы эта бойня не закончилась. Выжить и победить Бога Сотворённого. Победить – время не имеет значения. Таков его выбор. Выбор Командующего.

Песнь, в которой не разобрать слов. Пой, Проповедник, пой! Отпевай наших врагов.

Покажи: людям есть, что противопоставить Небесам, а я тоже постараюсь не оплошать, ведь кому как не Сатане сражаться с Богом? Пусть этот Бог – всего лишь Бог Сотворённый.

Семипечатник.

Время и пространство давно утратили всякий смысл. Нет ни вчера, ни сегодня, ни завтра – вместо них бурлящее варево из вероятностей и желаний, которое я вливаю в себя, вливаю, чтобы оно не расплескалось по миру.

Душегуб, поглотивший слишком много душ, отброшен в сторону – оставить его среди мёртвых тел это единственное, что способен я дать ему. Последний дар творца своему творению.

Я убивал, давя чужие реальности своим безумием. Убивал, убивал и пожирал. Это было страшно, невообразимо страшно, ведь многие убитые мной, попав в меня, думали, что на самом-то деле это они убили меня. Думали и продолжали жить, образуя во мне свои реальности. А я убивал, пожирая всех и вся, и окружающий Ад был ничем в сравнении с тем, что было во мне.

Проповедник.

Бойня подходила к концу.

Сколько она длилась? Вряд ли кто из нас, пятерых, сможет точно ответить на этот вопрос.

Смерть заполнила нас до краёв. Не осталось места ничему. Невозможно вспомнить, чем занимался до того, как вышел на это поле. Только смерти, слишком много смертей. Я даже не сразу понял, что дёргаю за несуществующие струны чужих жизней.

Оглянулся, ища своих.

Командующий брёл ко мне. И судя по его глупой улыбке, он раньше меня понял, что убивать уже некого.

– Ты только погляди на Сатану с Семипечатником! – проорал мне Командующий, указывая рукой куда-то вправо.

Я посмотрел туда, куда он мне указал.

Воюют. Творения Сатану проламывают несуществующие черепа, уходят от атак несуществующего оружия. Сам же Сатана плодит всё новых и новых уродов, бросая их против несуществующих полков.

Семипечатник, потеряв где-то своего Душегуба, бросается на несуществующего врага, что-то орёт, падает, бросается вновь. И в движениях его проскальзывает что-то, что заставляет меня вздрогнуть. Нет, не так он воевал раньше, не так. Не так…

– Сатана! – во всю глотку орёт Командующий. – Хватит уже!

Сатана замирает, так и не доделав очередного уродца. И когда я смотрю на то, как он недоумённо моргает, мне становится понятно: отчего так широко улыбался Командующий, когда смотрел на меня.

– Семипечатник! – ору я. – Хватит! Мы победили!

Но вместо того, чтобы замереть, прислушавшись к моим словам, он с ещё большим остервенением бросается на несуществующего противника. И я наконец понимаю, что было не так в его движениях – это движения безумца. Да, он сошёл с ума.

Не встретив на поле боя Бога Сотворённого, он всё-таки сошёл с ума.

Он просто не смог осознать того, что бой закончился, а Бог так и не был призван.

Не смог осознать и продолжил сражение, захлебнувшись безумием.

– Что ж ты так… – неслышно пробормотал Сатана и бросился к Семипечатнику.

Не добежал: повалился на землю, наткнувшись, будто на копьё, на взгляд Семипечатника. Кровь хлынула из уст Сатаны, и я понял: одному ему не вытащить Семипечатника. Командующий понял это раньше меня.

Семипечатник.

– Пошли отсюда!

Они его не видят! Не видят и не понимают, а я, я не могу, не могу причинить ему никакого вреда.

– Стой!

Удары не достигают цели. Но ведь он даже не уворачивается от них. Я просто не могу попасть в него. Да что это со мной?!

– Да не мешай ты! – отталкивая Командующего, ору я.

Бог Сотворённый был призван и оказался не тем, кого я ждал.

Безразличие и спокойствие.

Ему будто бы и дела нет до того, что случилось на этом поле.

Нет ему дела ни до поля, ни до трупов, ни до меня.

Идёт куда-то.

Идёт…

– Ты хоть улыбнись, смотря на мои попытки убить тебя. Плюнь в меня. Дай, хоть что-нибудь, чтобы я мог за тебя зацепиться. Дай! – ору я.

Сатана набрасывается на меня, мешая.

– Не мешай! – выворачиваясь из объятий Сатаны, шиплю я.

– Да не мешайте вы мне!

– Конец света хочешь?! Так давай! Карай! Вот я, собравший все грехи этого Мира! Давай, тварь! Давай, против меня, а их не тронь! Давай, карай!

Проповедник, подскочивший на подмогу Сатане, получает кулаком в лицо, но это его не останавливает.

– Да отстаньте вы! – хриплю я.

– Уходишь?! Справедливый Судья, воздающий каждому по заслугам его. Так давай, давай: начни с меня! Это я поглотил всё твоё Воинство! Давай, это всё я! Давай, начинай с меня! Да остановись же ты!

– Отпустите, он ведь уходит!

– Стой! Гад, стой! Если ты их хотя бы пальцем!.. я… я… я этот мир по камешку разберу… всё, всё уничтожу!!! Будешь править ничем! Давай, давай, иди! Я обращу твоё Царство в свой Ад! У меня хватит сил. Давай!

Командующий.

– Проклятье, да что же это с тобой?! Да, успокойся ты! – это Проповедник пытается достучаться до Семипечатника.

Под глазом у Проповедника красуется кровоподтёк – надо же за всю битву ни единой капли крови на его одеяние не попало, а тут свой же в лицо.

– Мы победили! Победили! – орёт Сатана, пытаясь поудобней захватить шею Семипечатника, из уст которого давно уже вырывается рык не имеющие ничего общего с человеческой речью. – Успокойся уже! Не хватило этой бойни на призыв Бога Сотворённого! Не хватило!

Придушить его немного надо… хотя куда там… силён, гад, втроём едва сдерживаем, да это ещё при том, что он только куда-то пытается прорваться.

Человек тоже было сунулся помогать, да прилетело мальцу неслабо: лежит теперь без сознания.

– Да очнись же ты!

Да кого же ты убить-то так хочешь?! Нет же никого! Нет!

Точный удар локтём, и я отлетаю в сторону.

Силён!

Поднимаюсь, чтобы вновь кинуться на безумного, но взгляд вдруг останавливается на одинокой фигуре в просторном одеянии, идущей по полю, устланному трупами во много слоёв. Мужчина, высокий, с длинными волосами.

Совсем рядом что-то страшное рычит Семипечатник, пытаясь дотянуться рукой до уходящего создания, которому безразлично происходящее за его спиной.

– Бог мой… – приходит понимание.

Бог Сотворённый был призван, а мы даже этого не заметили… мы не заметили, а Семипечатник заметил…

Проповедник.

Да что ж это такое?!

Командующий, паршивец, всего от одного удара отлетел куда-то назад и не спешит возвращаться на подмогу, а вдвоём нам с Сатаной Семипечатника никак не удержать.

Силён, гад.

И знали ведь, что так будет, а всё равно оказались не готовы.

Знали ведь, что если кто и сорвётся, так это Семипечатник. В нём-то больше всего осталось от того, кто, шагнув со страниц Легенды на Небеса, залил их кровью людей начала-и-конца, кто, сжигая Архив, сжёг не только своё прошлое, но и прошлое своего мира.

– Помоги… – сипит Сатана, пытаясь разжать пальцы Семипечатника, которыми тот сжимает его горло.

Да как тебе помочь?

Семипечатник будто из стали сделан… хотя нет, сталь помягче будет…

– Не мешайте ему! – прилетает мне в затылок кулак Командующего.

Хороший удар.

От него я, видимо, на секунду-другую вырубился, так как обнаружил себя уже лежащим среди трупов. Сатана храпит рядом, растирая горло.

– Семипечатник не справился. – вставляет свежие обоймы в свои пистолеты возвышающийся надо мной Командующий. – Думаю, теперь моя очередь попытать счастья.

Семипечатник не справился?..

Осознание ударяет большее, чем кулак Командующего.

Сатана.

Я не верю в том, что я вижу.

Я не хочу верить.

Я не могу в это верить.

Но это есть.

Безумный Семипечатник, не способный даже коснуться Бога Сотворённого, продолжает свои бессмысленные атаки.

Молчаливый Командующий злобно скалится в след уходящему Богу, и первые две обоймы, приготовленные им для этого случая, уже пусты.

Проповедник всё ещё пытается построить какое-то невиданное заклинание, но отчего-то кажется мне, что это скорее жест отчаяния, чем обдуманное действие.

Остался лишь я один.

И я не имею права проиграть.

Человек.

Поднимаюсь.

Рёбра болят.

Всё этот Семипечатник.

И я знал, и все знали, что у него крыша съедет, так какого ж чёрта?

«Так какого ж чёрта?!» – я вас спрашиваю.

Какого чёрта никто не озаботился о том, чтобы иметь оружие, которое может остановить Семипечатника?

Все так заняты были поиском способа уничтожить Бога Сотворённого, что упустили из виду реальную угрозу. Семипечатника.

Все, кроме меня. Кроме меня и самого Семипечатника, написавшего свою смерть от моих рук.

– Вот же… – срывается у меня с губ, когда я замечанию четверых своих товарищей.

Они сражаются.

Теперь уже все четверо, а не один Семипечатник. А значит это может лишь одно – Бог Сотворённый всё ж был призван в это Мир.

– Вот же…

Семипечатник.

Молодец, Проповедник. Молодец! Протянулись невидимые нити, сшивая, сращивая в единое целое плоть реальности и снов, из которых мы все родом, страниц сгоревших, недавно написанных и тех, что никогда уже не будут написаны, за границы которых нам удалось вырваться.

И кипит Пустота, рождая Межреальность. И поднимает, направляя в бой, Бог Сотворённый павших воинов своих, ибо открылось перед ним новые горизонты, полные грешников, коих следует привести в Царствие его. Но Сатана хорош как не был никогда до того: в творимых им созданиях смешиваются и ангельское начало, и тугие потоки Пустоты, и крупицы лжи, дабы против ангелов встали падшие ангелы, у каждого из которых за спиной было за что сражаться, что защищать.

Армия неведомых мне кибернетических организмов, пришедшая на зов Командующего, ужасает своей нечеловеческой слаженностью и презрением к смерти.

Я улыбаюсь.

Мои братья, мои товарищи, я, которыми мне стать не суждено… они хороши, они дают мне возможность сосредоточится на Боге Сотворённом. Атаковать только его. Его одного. И я атакую.

Командующий.

Человек вступил в игру. Тихо так, незаметно. Только стоял, наблюдая за тем, как Семипечатник раз за разом обрушивает свои атаки на Бога Сотворённого, и вот он уже бежит.

Просто Человек. Просто бежит через поле, на котором кипит сражение.

– Прикройте. – командую я Рою, и тот мгновенно отзывается.

Оказавшись в коридоре, образованном моими машинами, Человек на мгновение оборачивается и кивает, мол, знает он – кому спасибо надо за помощь сказать.

Человек.

Бегу.

Бегу и боюсь.

Боюсь, но бегу.

Без меня никак.

Не отсидеться мне за спинами.

Все выложились на полную, только хватило этого лишь на то, чтобы весы замерли в равновесии, и не известно ещё куда они качнутся, когда Проповедник закончит свою работу.

Нужно бить.

И я бью.

Бога Сотворённого прямо в лицо.

Я не вижу его глаз, но уверен: в них удивление.

Я бы на его месте тоже удивился, если бы муравей, сломав мне нос, повалил меня на землю и начал наносить удары сверху, не разбирая: куда и как.

Краем глаза замечаю Печать.

Семипечатник, конечно же, не упустит предоставленную ему возможность и мало его волнует, что в эпицентре удара будет не один Бог Сотворённый.

Атталин. Год 41 после Падения Небес.

– Люди – избраны Богами. – сказал однажды грязный.

Сам ли он дошёл до этой мысли, подсказал ли ему её кто, шутил ли он, либо был серьёзен – этого теперь уже не узнать, как не узнать имени того человека, но слова его не сгинули подобной сказавшему их, а дали рождение крику, который через много лет заполнит глотки соткни тысяч:

– Люди – избраны Богами!

Так уж повелось, если одни избраны и обласканы, то другие обязательно должны быть прокляты и унижены. Обычно, те, кому отводится, роль тех самых проклятых и униженных, этой ролью не довольны. На этой почве возникает конфликт. Конфликт перестает в кровопролитную войну, которая местами очень напоминает обычную бойню.

Исход же бойни определяется численным превосходством одной из сторон. Численность – это то, чего у грязных всегда было с избытком.

Грязные делали то, чему их предков и их самих многие эпохи учили делать писавшие Легенду – они вырезали, жгли и грабили всех и вся. И чтобы умереть не обязательно было принадлежать к другому виду или расе – люди всегда могли найти отличие, которое позволило бы убить своего ближнего и заклеймить всех, имеющих эту черту, как предателей.

Наверное, единственными, у кого действительно нашлось, что противопоставить армии обезумевших от безнаказанности фанатиков, оказались люди начала-и-конца под предводительством Мудреца.

Остальные же либо бежали, либо умирали.

Разве что гномы не бежали, а зарывались в свои горы ещё глубже, а там снега, экстремально низкие температуры, неприступность гор и бесконечные лабиринты тоннелей, заполненные хитроумными ловушками, очень быстро убедили людей в бесполезность мероприятия по выковыриванию подгорного народа из-под земли. И даже когда угроза схлынула не спешили бородачи покидать свои горы, поэтому даже спустя тысячелетия не часто встретишь гнома в людских селениях.

То были первые года нового Мира, Мира, в котором не было тех, кто мог бы направить линию сюжета в иное русло, указать людям и не-людям иной путь, не залитый кровью, не наполненный страданиями.

После Последней Битвы. 0 год после Падения Небес.

Командующий.

– Ну и кто там был? – уставились на меня все трое, но спросил один лишь Семипечатник.

– Кентавр и орк. Совсем дети ещё. – ответил я. – У них письмо с передовой. Важное сказали.

– Что в письме? – это Сатана.

Он сидит поодаль ото всех, возится с какой-то книгой, нашёл, говорит, прямо тут, среди трупов. Врёт, конечно.

– Не поверите: не удалось узнать. – честно признался я.

– В смысле не удалось? – Сатана даже привстал.

– В прямом. – пожал я плечами. – У орка была винтовка. Она её на меня наставила, стоило мне попросить письмо глянуть.

– Проповедник, что ты такое с Миром сотворил, если Командующего дети начали гонять? – не смолчал Сатана.

Взглянул на Проповедника. Тот едва заметно качнул головой и улыбнулся: всем и так понятно, что ничего интересного в том письме нет, а шутки Сатаны никогда не были изящны, как, впрочем, и мои, или его.

– Дети – это хорошо. – улыбается каким-то своим мыслям Семипечатник, подбрасывая в воздух небольшой нож. – Дети – это очень символично.

Сатана демонстративно повернулся к нам спиной, всем своим видом давая понять, что книга интересует его куда больше, чем наша болтовня.

Повернуться-то повернулся, только куда он денется? В одной лодке мы.

Сатана.

Всё, навоевался я.

Хватит.

Хватит.

Пусть говорят себе, обсуждают что хотят, а с меня хватит.

Хватит.

Сяду себе спокойно, почитаю.

Я ведь так долго этого ждал. Просто сидеть. Просто читать. Просто умереть.

С умереть теперь, правда, не очень получится.

А всё этот Проповедник.

Нет больше Изначального мира и мира Легенды, есть теперь единый мир… или общий?.. или может великий?..

Да какая, в сущности, разница. Пусть как хотят, так и называют. Дело-то не в названии. Дело в том, что после победы мы должны были остаться в этом мире, Изначальном.

Я бы просто сидел, читал книгу, наблюдая за судьбами тех, кого я спас, кого спас для меня Семипечатник. Иногда бы брал в руку перо и подправлял то тут, то там. Сидел бы, старел, наблюдая за Миром, который спас.

И умер бы однажды, счастливым, когда понял, что нет уже нужды в том, чтобы брать в перо и править Легенду.

Теперь вот непонятно, что получается.

А всё этот Проповедник.

И Человек ещё этот в придачу.

Это ж надо было до такого додуматься: Бога голыми руками убить пытался.

– И убил ведь. – вынужден я признать.

Да, это печать Семипечатника убила и Бога Сотворённого, и Человека.

Да, всё именно так и было.

Только Бог всё равно бы умер. Не тогда, от Печати. Позже. Через год. Через десять. Через сто. Через тысячу. Но умер бы, ведь Человек отдал ему то единственное, что имел – свою Смерть.

Хотя, сдаётся мне, не было бы ни года, ни тем более десяти. Человек забил бы Бога Сотворённого прямо там.

Но Семипечатника не в чём винить. На его месте я бы поступил так же. Тогда надо было бить наверняка. Бить, как только появилась такая возможность, ведь следующей уже могло и не быть. И он ударил. Ударил бы и я. Ударил бы любой из нас.

И нормально бы всё было.

А всё этот Проповедник.

Конечно, понимаю я, что не сплети он оба мира в один, не достали бы мы Бога Сотворённого. Не помог бы тут и Человек, не дотянулся бы – вот и всё.

Понимаю я всё, только всё равно… всё равно обидно.

Это ж я должен был победить Бога. Я ж был его противоположностью. Я.

Я бы победил, а потом спокойно сидел и книгу читал.

А так… Проповедник миры соединил, Командующий дорогу к Бога Сотворённому расчистил, Человек нанёс удар, а Семипечатник довершил дело. Один я в стороне остался.

Вроде бы и что из того?

Сиди себе, книгу читай, как и хотел.

Кто тебе мешает?

А мешает тебе то, что ты-то знаешь, что не заслужил этого. Ни жизни, ни книги.

Не заслужил, а поделать уже никуда нельзя.

Не сгинул в бою. Теперь чего уже – живи.

Живу. Чего уж там?

Проповедник.

Я должен гордиться собой.

Должен, ведь я достиг в сражении цели, к которой должен был идти долгие тысячелетия, после победы над Богом Сотворённым.

Вышло всё, конечно, не совсем так, как я планировал. Или, если быть честным, то совсем не так, как я планировал.

Одно дело – вытаскивать из Легенды лишь достойных стать первыми из нового, возрождённого людского рода. Совсем другое дело – сшить воедино реальность и сон.

Не думал я, что так получится, когда пытался спеленать Бога Сотворённого. Но получилось так, как получилось.

Теперь вот сидим, думаем.

Каждый о своём, и все об одном.

Семипечатник.

Мир снаружи.

Миры внутри.

Семь Печатей – граница, которую я воздвиг.

Она – это я, но я – это не только она.

У меня есть желания, желания для себя.

Я хочу узнать пределы своей силы.

Я всегда этого хотел. Бог Сотворённый – лишнее тому подтверждение.

– Тебе нравится убивать. – говорил я когда-то сам себе.

– И это тоже. – соглашался я тогда.

Тогда соглашался. Теперь – нет.

Мне не нравится убивать. Мне нравится сражаться.

И совсем недавно, до сопряжения миров, я хотел сотворить из Изначального Мира Мир Великой Войны, Мир Вечной Войны. Я бы воздвиг крепость на поле моей великой победы, победы над Небесами. Я бы поил демонов Пустоты и людей начала-и-конца своей кровью, давая им познать красоту сражений.

Я видел этот прекрасный Мир в своих мечтах. Я видел себя, сидящего на троне, с трудом узнавая в седобородом правителе, вооружённом копьём, себя. Я видел пирующих в огромных залах крепости воителей. Я видел тех, кто звали меня своим отцом. Воители поднимали кубки, вспоминая славные битвы прошлого. Они смеялись, хвалясь будущими свершениями. И я тоже был счастлив, ведь умершие в бою, сражавшиеся до самого конца, после смерти вновь входили во врата моей крепости, чтобы пировать, чтобы вновь сражаться.

Мир Великой Войны.

Мир, в котором я состарился и стал счастлив.

Мир, в котором меня звали отцом.

Командующий.

Кентавр и орк. Никогда бы не подумал, что так удивлюсь, увидев каких-то там кентавра и орка. А вот удивился. И не потому, что эти двое каким-то образом смогли добраться до этого Поля. Тут-то как раз ничего удивительного нет: и поле, на котором сражались армии наших братьев, и это Поле, с которого открывается дорога на Небеса, к Престолу Господнему, находились, по сути, в одном и том же месте, просто в разных мирах. Удивился я уж тем более не тому, что эти двое оказались среди тех немногих счастливчиков из армий наших братьев, переживших приход Бога. Их затем и отправили с этих письмом, чтобы они выжили.

Удивился я тому, что они на меня направили оружие.

На меня, того, кто убивал и людей, и не-людей во множестве, ангелов тоже убивал – вон сколько их кругом лежит. На меня, в чьей власти Рой. На меня, кто поднялся против Бога Сотворённого, и победил.

Орк направила на меня простое пороховое оружие. С решимостью, которая заставила меня в недоумении замереть.

Меня, кто собирался после победы сотворить Рой, подобный тому, что я уже сотворил на страницах мира Легенды, в Изначальном мире.

Два смертных ребёнка против монстра, принёсшего в жертву своим планам целую планету.

Они были смешны, как был смешон Человек, бросившийся на Бога с голыми руками. Только у Человека был шанс на победу, а у этих двоих – его не было.

Да, они были смешны. Я тоже был смешон, ведь поднял руки и попросил не стрелять в меня.

Кентавр и орк. Они не стали стрелять в меня. Они повернули назад, предупредив, что мне лучше не следовать за ними.

Глупые, я и не собирался за ними следовать. Я не собирался следовать, но это не значило, что у меня не было того, кого я собирался отправить по их следу.

Короткая команда, и одна из фей Роя улетела туда, куда ушли дети.

Теперь, если этим двоим не повезёт встретиться с кем-то вроде меня, у них хотя бы будет шанс выжить.

Сатана.

Получать наслаждение от чтения не удавалось.

Раздражали тишина и атмосфера обречённости.

– Чего сидим-то как на поминках? – не выдержал я. – Право-слово, у вас что дел нет, кроме как сидеть тут?

– А есть предложения? – оторвался Командующий от чистки своих пистолетов.

– Для начала убраться отсюда. Или кому-то нравится открывающийся вид? – и для наглядности указал книгой в ближайший ко мне труп.

– Обеими ногами за. – поддержал Командующий и с намёком уставился на Проповедника.

– Нельзя это Поле просто так оставлять. – почесал подбородок Проповедник. – Небеса эти опять же.

– Ну так выкидай с Небес пернатых, что успели сбежать после смерти Бога, а Семипечатник пусть придумает что-нибудь, чтобы сюда никто сунуться не мог. – предложил я.

– А потом что? – Семипечатник продолжает жонглировать десятком разномастных клинков.

– Потом – поспим немного, а там как пойдёт. – честно озвучил я свой план.

– Поспать это ты хорошо предложил. Это нужное дело. – вновь поддержал меня Командующий.

– А что с ним делать будем? – это Проповедник о Человеке.

Лежит наш Человек рядом с Богом Сотворённым – не отличить одного от другого.

– Вытащим отсюда, разумеется, да и ляжем рядом, вздремнём.

– С каждой фразой ты мне всё больше нравишься, Сатана. Если будешь набирать армию для захвата Мира, знай – один солдат для неё у тебя уже есть. – улыбнулся Командующий.

– Сатана прав. – Семипечатник был вторым, после Командующего, кто понял, о чём я это. – Мы слишком опасны для этого Мира, мы должны «поспать», а там, если надо будет, можем и «проснуться».

– С учётом того, что мы сотворили в мире Легенды дабы одержать победу на этом Поле, «поспать» будет наиболее разумным. – кинул Проповедник. – Не хотелось бы, знаете, убивать тех, кто имеет полное право жаждать нашей гибели.

Это он верно сказал.

Не хотелось бы убивать.

Наубивались.

Хватит.

Поле перед Небесными Вратами. 64 год после Падения Небес.

Человек. Он сидит у костра. Жуёт мясо. Мясо вышло жёстким и малоприятным на вкус, но Человек упрямо вгрызается в него зубами. «Было бы понятно, если бы такое мясо было у творений Сатаны, чьих тел тут валялось с избытком, но отчего же таким оказалось мясо ангела?» – ответа на этот вопрос Человек не знал да и не искал особо. Мясо как мясо – желудок набило уже хорошо.

Ножи это тоже хорошо. Человек нашёл Себе на Поле давно минувшей битвы много ножей. Два клинка с узкими лезвиями, Он прикрепил к левому предплечью, с внутренней и внешней стороны, один – к правому. Мощный скрамасакс разместил за спиной, прикрепив ножны к поясному ремню. Ещё два клинка – на бёдрах рукоятями вниз. Перевязь через грудь, от левого плеча к поясу, хранит почти дюжину метательных ножей. В голенищах обоих сапог – по клинку.

Несомненно, Человек мог бы найти Себе меч, но мечи Он не любил. Слишком прямые, слишком честные. Ножи куда сговорчивее, когда необходимо убить кого-то.

– Силу силой хотели превозмочь. – катает в голове Человек мысль. – Не вышло.

Человек. Он сидит у костра, а рядом с ним сидит Его Смерть.

Сидит. Молчит.

Молчит. Вот и прозвал Он про Себя её Молчуньей.

– Не вышло. – думает Человек, жуя жёсткое мясо.

Ушёл Бог Сотворённый.

Не один ушёл. Увёл обманом с собой тех, кто убить его пытался.

– Не вышло. – упрямо работают челюсти.

Ему бы умереть, чтобы не надо было глотать это проклятое мясо.

Ему бы умереть, чтобы не думать.

Умереть, тогда, под ударом Семипечатника или раньше, в любой из моментов его жизни, но Он выжил.

Умереть, тогда. Теперь же умирать уже поздно.

Нельзя умирать, когда ты остался один, когда некому закончить твоё дело.

Нельзя умирать.

– Не вышло. – закручивает вверх грязными пальцами ус, который стал попадать в ему рот, Человек. – Но выйдет.

Ушёл Бог Сотворённый не один, но и не сам ушёл. Унесли его. Одного унесли, а одного оставили. Не того унесли: уж больно заковыристая вышла Печать у Семипечатника, перекрутила всё, перепутала, а потом перерубила. Одни концы оставила болтаться. Не будь Молчуньи рядом – не очнуться бы Ему, не жевать мясо.

Один Бог Сотворённый ушёл.

Один остался.

Человек. Он сидит у костра, но скоро Он встанет и пойдёт по следу тех, кто покинул это Поле много десятков лет назад.

Мнемос. Год 1237 после Падения Небес.

Вестник Люцин, как и положено, остановился в семи и ещё трёх шагах от лестницы, что вела к дверям храма. Остановился перед семидежды семи и ещё трижды по три ступенями и безмолвно замер, в ожидании того самого момента, когда кто-то из обитателей храма заметит его. Это могло занять и час, и два, и сутки. Однажды, не так давно, обитатели храма демонстративно не замечали вестника неделю, до тех пор, пока тот от усталости не свалился каменные плиты дороги.

– Не люблю назойливых. – было последнее, что в этой жизни услышал предшественник Люцина, а потом Сын вогнал кухонных нож ему в живот.

Вестник умер, но со своей задачей справился: Сын покинул храм и отправился на Собор. Не один, разумеется, со своей извечной спутницей, Тихоней, с которой не расставался даже когда придавался утехам с иными девами, а им Он придавался, если верить звукам, разносившимся по обезлюдевшей округе храма, всё время, без перерывов на еду, сон или какие-либо иные естественные надобности. Ушам своим можно было и не верить, но не глазам. Сын не стеснялся никого, как человек, дыша, не стесняется никого.

– Хорошенький. – по достоинству оценила нового вестника пышная Радвига.

Эта русовлосая уроженка жарких степей Кулани, края населённого поровну беглыми преступниками, беглыми же рабами, дезертирами разного калибра и сивоусыми ветеранами, взятая в плен, как многие другие молодицы славной Кулани, истинными людьми и доставленная на Мнемос для реализации проекта Renatus стала одной из первых обитательниц храма, очищенного Сыном служителей Церкви Истинного. И по праву "одной из", а также благодаря хитрости, напору и точному расчёту, являющимися визитной карточкой любой куланки, Радвига вот уже почти три года вела всё хозяйство Сына, единолично назначая воспитанниц на те или иные виды работ в храмовом комплексе или же отправляя с поручениями за пределы обители.

– Этот не даст мне причины убить себя. – притворившись, что не услышал куланку, озвучил свои мысли Сын. – Придётся убить прямо сейчас, а то не люблю я, когда кто-то думает, что ему удалось меня просчитать.

Люцин действительно намеревался не дать ни единой причины Сыну убить себя, и для этих намерений у него были более чем веские основания, если быть точным, а Люцин любил точность куда больше, чем полагалось любить её служителю Церкви, и сыну истинного человека, семьсот сорок три причины в виде убитых ранее вестников, с которыми суммировались одиннадцать тысяч пятьсот сорок представителей первой и второй ступеней Церкви, пятьдесят два представителя третьей ступени, в том числе и два патриарха, Генезий и Иероним. К итоговым двенадцати тысячам трёмстам тридцати пяти задокументированным случаям убийства прибавлялись ещё сто пятьдесят восемь имевших место, но не имевших свидетелей, чьи показания можно было бы зафиксировать, а также восемнадцать, которые могли и быть осуществлены не Сыном, а лазутчиками грязных или же истинными людьми сбившимся с пути, который указан Истинным.

Вестник, как и все его предшественники, намеревался выжить и выполнить свою миссию, с одним лишь маленьким отличием, в начале выжить, а потом уже выполнить миссию.

– Грязнокровка. – поняв, что думает больше о том, как выжить, а не о том, как выполнить миссию, с омерзением к самому себе, в который раз молча констатировал Люций.

«Грязнокровка» – раньше это слово секло больнее розг наставников, больнее осознания, что родился от грязной, родился как часть проекта Renatus. Теперь же осталось только омерзение, к самому себе, неспособному преодолеть греховность своей природы.

– Начну, пожалуй, с ног. – продолжил озвучивать свои мысли Сын. – Он ими без сомнения гордится, как и все вестники, впрочем. Думаю, отсеку, для начала, левую ступню. – сакс в правой руке, возникший мгновение назад, сменило мачете. – Там, если издаст хоть звук, отсеку кисти рук, а уж после предложу оставить в живых, правда только в том случае, если он сможет меня поприветствовать, как того требует ритуал. – вот в руках Сына уже даже не мачете, а тесак. – Поклонится – его счастье, пусть умирает от кровопотери, до своих ему всё равно не добраться.

– Ага, а потом тебя в спальню не дозовёшься. – возмущённо надула губки чернобровая туринка Милитэль, обнимавшая всё это время Сына и рассчитывавшая сегодня свести его с дюжиной недавно прибывших девушек, слишком стесняющихся подойти к Сыну с неприличным, по их глупому мнению предложением.

– Может, правда, не стоит тебе его убивать? – поддержала землячку Радвига.

Скажи кто пять лет назад, что куланка будет с туринкой бок о бок под одной крышей жить, хлеб и постель делить, да землячкой звать: рассмеялась бы любимая дочь Игната Кохтева, потерявшего на войне с туринами не только многих своих товарищей, но двух сыновей; Милитэль же, за такое глаза могла выцарапать, горяча была и скора на расправу седьмая дочь бая Цузая, посаженного на кол куланцами в граде Екатеном.

– Знаешь, а ты права. – широко улыбнулся Сын и, одарив Милитэль поцелуем, которое обещал многое не только ей, но и всей дюжине новеньких воспитанниц, бросил той, что всегда была рядом. – Тихоня, узнай – что они там от меня хотят, а там прирежь этого по-быстрому, без мучений, заслужил, не часто сразу двое столь прелестных девушек просят сохранить кому-то жизнь.

Уже не тесак, а мизерикордия вспорхнула с руки Сына и после нескольких оборотов оказалась в ладони Тихони.

Ни кивка, ни иного жеста в ответ. На лице девушки, подобном гипсовой маске, также ничего не отразилось. Совсем ничего. Три столетия назад, когда подобное произошло впервые, Сын был удивлён. Десятилетием ближе к событиям на Мнемосе, подобная реакция Тихони вызывала озлобление, ведь та выполняла любые, самые гнустные и безжалостные приказы с равнодушием мраморной статуи. Потом был стыд, который чуть больше столетия назад сменила грусть, с каждым прожитым годом всё больше уступающая своё место безразличию.

– Ты жесток, Сын. – встала поперёд дороги Тихони куланка, использовав обращение, которого в храме старались избегать.

– Я хотя бы даю выбор. Иные не дают даже его иллюзии. – жестом остановил Тихоню тот, кто просил воспитанниц называть его так, как им будет это удобно, но всем остальным представлялся Сыном.

– Ты хочешь, чтобы я произнесла это? Я обязательно должна сказать это вслух?

Милитэль, слишком поздно поняв, о чём это её подруга, хотела было сказать что-то. Хоть что-то, чтобы не дать прозвучать словам, но Сын с силой прижал её к себе, не давая не то что слова сказать – вздоха сделать.

– Да, хочу, но ещё я хочу узнать: почему? Я всегда хочу знать это. – ответил Сын. – Он похож на твоего возлюбленного? Братьев? Отца?

– Нет. – качает головой куланка. – Братья – сыновья своего отца, а Игнат Кохтев в избу только что боком и мог протиснуться, Мельк же жеребят на плечах носил. Куда ему до них?

Вопрос не Сыну, самой себе.

– Подумалось мне: если он настолько красив, как же красивы будут дети от него?

– А может не будет детей-то? – обратив внимание, что едва не сломал рёбра туринке, ослабил объятия Сын. – Плата ведь мной ещё не назначена.

– На всё твоя воля, но, знай, не отступлюсь.

Не оступится. Много их уже было, тех, кто не отступился, были и те, кто отступился, но особняком стояла самая первая из них. Первые они почти всегда стоят отдельно ото всех, кто был до них, и кто будет после.

Сын вспомнил первую из отпущенных им воспитанниц. Видящую эльфов, имя которой он мог бы вспомнить, если бы захотел, но ему не хотелось вспоминать имена. Он вспоминал не имя или дату. Сын вспоминал себя. Сын вспоминал Мир, каким тот был когда-то.

После того, как Сын очистил храм от церковников, стены его, как и стены Мирграда, покинутого им недавно, впору было красить кровью, но кровью их никто не красил, наоборот первые из воспитанниц, среди которых была не только куланка Радвига и туринга Милитэль, но и Видящая эльфов, принялись оттирать эту самую кровь и убирать то, что раньше было истинными людьми. Участие остроухой ограничилось тем, что она забилась в угол, где и проплакала до тех пор, пока бойкая куланка не потащила её для омовения в купели, которая, в тот момент, когда Сын повелел всем воспитанницам, после уборки смыть с себя всё ненужное, обратилась в обычную купальню.

Почти три десятка нагих дев явились той ночью к Сыну. Большинство била дрожь, кого мелкая, а кого крупная. Участницы проекта Renatus жалели, что совсем ещё недавно, несколько часов назад, решились пойти за этим существом.

– За всё нужно платить. – сказал тогда Сын. – Я вас спас и теперь хотел бы получить заслуженную плату.

Рука Сына легко скользнула по покрытой испариной спине одной из двух воспитанниц, решивших во время уборки попробовать сбежать. Необдуманный ход, продиктованный эмоциями, а не логикой, стоил бы обоим жизни, явись остальные воспитанницы на пару часов позже.

– Если от этого вам будет легче, можете плакать, кусаться, брыкаться и кричать. Можете попробовать бежать или даже убить меня: клинков в трупах я оставил больше чем достаточно и, надеюсь, кому-то из вас хватило мозгов припрятать парочку в каком-нибудь укромном месте, чтобы попробовать прирезать меня, когда я буду спать.

Пауза. Стой перед Сыном полк панцирной пехоты или батальон наездников драконов, разделивших с крылатыми бестиями сердце, ни одно слово, ни одно движение не изменилось бы. Сын не подумал бы даже облачаться в одежды.

– За всё нужно платить. – повторил Сын. – За слёзы, ненависть во взгляде, ложную угодливость, попытку побега или попытку убить меня. За всё нужно платить. И вы будете платить. Платить тем единственным, что у вас ещё осталось. Собой.

Пауза. Ещё одна. Несколько девушек осели на пол, когда им показалось, что взгляд Сына задержался на них больше, чем на остальных. Единственная представительница остроухого племени среди дочерей Хавы, Видящая, всё никак не могла совладать с собой и спешно пыталась воздвигнуть хоть что-то на месте былых барьеров, что отгораживали её когда-то от мира тонких материй, но десятилетия использования в качестве резонатора для провидцев Церкви нельзя стереть одним лишь усилием воли. Страх, боль, безысходность и смерть, заполнившие помещение, били её наотмашь.

– Еда! – взвизгнула эльфийка.

Под взглядом Сына Видящую выгнуло дугой, но она каким-то образом умудрилась устоять. Окружавшие её девушки шарахнулись в сторону. Кто-то, в отличии от эльфийки, всё-таки упал.

– Да, еда… у входа должны быть корзины с едой и питьём. Сейчас я пошлю за ними. – кивнул Сын. – Ты же, Видящая, будешь обитать в роще, что рядом с храмом, нагая, как и остальные воспитанницы этого храма. Ты, Видящая, будешь являться в этот храм каждую пятую ночь. Являться и платить долг. Всё ли ты поняла О Лиани Д арии-Сола, Видящая края Вереска и Терновника, дочь мудрого Изельдина?

Хрип, ничем не похожий на человеческую речь. Отведи Сын в сторону взгляд, Видящая, смогла бы собраться с силами и дать ответ, но Сына это не волновало ему было интересно сколько ещё остроухая сможет устоять под его взглядом.

– Да, да, поняла она. – затараторила куланка, подхватившая эльфийку, готовую уже рухнуть на пол. – Она всё поняла, конечно, поняла.

– Вот и славно. – кивнул Сын, уже решив, что во время трапезы ему будет прислуживать русоволосая Радвига. – Теперь можете принести еду.

Четыре дня и четыре ночи слились в один миг для Сына.

Четыре дня и четыре ночи послушницы познавали Сына, а Сын познавал их.

Четыре дня и четыре ночи, наполненных слезами и криками.

Четыре дня и четыре ночи, наполненных слезами радости и криками страсти.

Пятую ночь Сын встречал на ступенях храма, в стенах которого со счастливыми улыбками на губах дремали послушницы.

– Я смотрю, закрыть сознание так и не удаётся? – глядя не на эльфийку, а на рощу, из которой та явилась, спросил Сын.

– Даже Мировому Древу требуется время, чтобы отрастить новый листок на месте опавшего. – последовал ответ.

Видящая тоже старалась не смотреть на Сына.

– Почти три десятилетия в плену, не живым существом, вещью, считай пробыла, а дал несколько дней вон уже как заговорила, что ж будет дальше-то? – улыбнулся Сын. – Порадовала, голозадая, порадовала. Надеюсь, и дальше будешь радовать, а теперь иди, пока не передумал.

И радовала Видящая Сына, когда больше, когда меньше, но радовала всегда, даже когда не явилась на пятую ночь, и на шестую не явилась. На седьмую же отправил за ней Сын Тихоню, немую Смерть свою.

– За всё нужно платить. – напомнил Сын эльфийке, когда та была возвращена в храм.

Не одна возвращена, вместе с тем, с кем решилась на побег.

Видящая эльфов, которой уже вряд ли когда удастся отгородиться от мыслей окружающий и от мира тонких энергий, и обычный козопас, истинный человек, полюби который любую из доверенных ему коз, это выглядело бы в глазах окружающих его куда менее отвратительно, чем любовь к остроухой – стояли на коленях перед Сыном.

– Я заплачу, только не трогай его.... он… – послышалось от Видящей, – он хороший… отпусти его… его…

– Это всё я. Дара ни при чём. – чётко и громко произнёс козопас.

Шрамы от когтей и клыков ночного татя, два десятилетия назад изуродовавшие лицо говорившего и обратившие некогда весёлого паренька в нелюдимого урода, теперь же придавали словам своего хозяина ту редкую тяжесть, которой порой обладают слова посечённого в бою ветерана.

– Меня утомили подушки из щёлка и бархата, поэтому моей новой подушкой станешь ты. – проверяя кончиком пальца остроту большого ампутационного ножа, сообщил Сын. – А подушкам, знаешь ли, остроухая, ноги-руки не нужны.

Видящая вряд ли поняла сказанное – чужие мысли и эмоции распластали её по полу, а вот козопас всё понял – кинулся к ногам Сына, казалось, молить о невозможном.

Лезвие ножа вошло в левый бок, а потом ещё и ещё раз.

– Её жизнь, ты, считай, выкупил. – перехватив руку козопаса, сообщил Сын. – Теперь осталось ей за тебя расплатиться.

Дар Видящей, обратившийся для эльфийки проклятием, забрал в уплату Сын, и впервые задал вопрос, прозвучавший после куда больше раз, чем мог себе представить Сын:

– Почему?

Здесь и сейчас ответ Сыну был очевиден: за мужчину, который ради тебя способен не просто отказаться от привычной жизни, а вогнать нож в бок Сыну, фактически воплощению Истинного, – за такого мужчину женщина обязана держаться всем, что у неё есть. Здесь и сейчас очевидный ответ в момент самоубийственного побега ещё не существовал, а существовал другой, который Сын и хотел услышать:

– Ночи здесь холодные, а девушкам хочется тепла не только каждую пятую ночь.

– А бежать-то зачем было? Грел бы он тебя и дальше хоть ночь, хоть днём? Бежать-то зачем?

– Я устала бояться.

– Кого бояться? – хотел спросить Сын, промолчал, что случалось с ним… чего с ним не случалось уже очень давно… слишком давно.

– Без дара не побегаете теперь также резво, как раньше. А видеть вас, у меня никакого желания нет, так как передумать я могу в любой момент, что чревато. – режет клинком Сын материю реальности, делая проход в Межреальность.

Видящая эльфов, переставшая быть таковой, и козопас, лезвие ножа которого и правая рука которого впитали кровь Сына, они ушли, но оставили после себя путь, желающих пройти который нашлось немного, ещё меньше смогло его пройти до конца.

– Пойдём, определимся с платой. – вернувшись из былого, сказал куланке Сын. – Твою плату он сам назовёт, что назовёт, то и отниму, – так и будет жить с увечной, если захочет, конечно, то и будет его плата.

Семь и ещё три шага до лестницы, к которым прибавлялись семидежды семь и ещё трижды три ступени самой лестницы, – вот и всё расстояние, что отделяло Люцина от Сына, соизволившего выслушать вестника.

Против обычного Сын был не один, и дело тут не в извечной его спутнице, Тихоне, а в нагой куланке, воспитаннице храма, следовавшей за ним.

Люцин заскрипел бы зубами, если бы мог позволить себе проявлять эмоции: шансы вернуться живым стремительно падали. Четыре задокументированных выхода Сына к вестнику в сопровождении воспитанниц закончились четырьмя смертями вестников. Четыре смерти – и всего одна причина, которая была в руках Люцина. Аккарий, Корнелит, Иннокентий и Зинобий – все они позволили себе презрение во взгляде и словах, обращённых к воспитаннице храма.

Копьё с длинный, в локоть или чуть больше, наконечником, в руке Сына, чудилось Люцину добрым знаком: Сын крайне редко протыкал свои жертвы, предпочитая рубить и рассекать.

– Говори. – так и не ступив на мощённую плиткой дорогу, оставшись стоять на самой первой из ступеней, ведущих к дверям храма, повелел Сын.

И вестник заговорил. Чётко и внятно – иначе вестник и не мог себе позволить говорить. Сухо и кратко – излишняя цветастость речи и ненужные детали стоили жизни семьдесят одному вестнику.

Взгляд полный почтения, из которого почти вымыт страх, идеальная поза, поклонение и покорность – Люцин намеревался выжить сегодня. Выжить сегодня, чтобы выжить и в следующий раз, и в следующий… чтобы доказать и себе, и окружающим, что он, грязнокровка, тоже чего-то стоит, что стоит он больше некоторых чистых.

– Довольно. – взмахнул рукой Сын и преувеличенно случайно выронил перочинный нож.

Пятеро вестников поплатились жизнями за то, что подняли оброненные Сыном вещи.

– Радвига, будь добра, подними этот чекан и передай вестнику. – мягкости голоса Сына мог бы позавидовать отец Майкл, настоятель монастыря, при котором воспитывался Люцин, считавший, что грязнокровки слово Истонного могут усвоить лишь после порки розгами. – Только подними красиво – дай нам тобой полюбоваться.

Куланка подняла, да так, что окажись рядом сам император Индианинола Семнадцатый, гордый владетель городов Чёрного Столпа и Черного Солнца, прицокнул бы языком да без всякого сожаления предложил за русоволосое сокровище любой из перстей, нанизанных на его пальцы.

– Понравилась или нет – спрашивать не стану. И так всё видно по твоему раскрасневшемуся лицу. – наблюдая за тем, как бережно на вытянутых руках держит копьё вестник, проговорил Сын. – Ты лучше ответь, что именно понравилось? Грудь, налитая соком, глаза налитые огнём, бархатная кожа или губы, что ждут поцелуя?

Стоит Радвига, ждёт ответа.

Урон своей девичьей красоте подсчитать пытается.

Стоит и Сын, тоже ждёт.

Не ответа ждёт, завершения этой короткой истории.

– Всё.

Пошатнулась, но устояла славная дочь не менее славного казака Игната Кохтева. И знала ведь, что даёт шанс Сын отказаться от оплаты, да иного ответа не было у неё:

– Руби!

Сверкнул в воздухе клинок, распарывая плоть реальности, а не русоволосой куланки:

– Повезло тебе, куланка, всего не отрезать от тебя, посему уйдешь, как есть. И тебе, вестник, повезло, – живым уйдешь.

Качнулась шпага, едва не выпав из рук Сына: понял Люцин, что все расчёты оказались бесполезны, а жизнь его никчёмную у Сына выкупила, вот эта грязная… за него, за грязнокровку, готовая отдать всю себя…

– А ведь и обмануть не обманула, да всей правды сказать не сказала русоволосая. – как бы сам себе улыбнулся Сын и, демонстративно утратив интерес к паре, пошагал туда, где ждал его Собор, прозываемый Мировым. – Вестнику-то хоть, надеюсь, расскажет, а то он, дурашка, так и подумает, что на мордашку его смазливую запала.

Мирград, не знавший никогда крепостных стен, приветствовал Сына торжественной тишиной. Кварталы, через которые пролегал путь Его к площади Всех Святых, где и располагалось здание Мирового Собора, опустели ещё в первое посещение Сыном города: кто не был убит тогда, тот не мог найти в себе силы вернуться на улицы, кровь с которых не смогли смыть никакие дожди и никакие метельщики. В самом начале, когда стала понятна тщетность стараний, брусчатку хотели заменить, но не нашлось того, кто обратился бы к Ему с просьбой избрать на время работ иной путь.

Камни размерено ложились под ноги Сына, с лица которого всё не сходила улыбка.

Проект Divisio – то, ради чего Он уже несколько лет сдерживал Себя, стараясь не убивать без причины, наконец был одобрен Собором.

Осталось лишь соблюсти пустые формальности, и Он наконец сможет покинут Мнемос, перестав быть Сыном.

Проект Divisio – если не спасение, так хотя бы шанс в бою против Пожирателя, сотворённого пятьдесят два года назад Легионом.

Три ветви, взращенные Сыном.

Три пути, указанные Сыном.

Три Святых, дарованные Сыном.

Одна цель.

– Возрождение Истинного. – думалось многим, цель та.

– Выживание истинных людей. – мнилась иная цель вторым.

– Уничтожение Пожирателя. – размышляли третьи.

Сыну же плевать было на возрождение Истинного Бога, как и на любого иного Бога, кроме того, по следу которого Он шёл уже много столетий.

Выживание или же гибель истинных людей Сына беспокоили не больше, чем кровь, впитавшаяся в брусчатку под ногами Его.

Пожиратель?.. Сыну существование Пожирателя не мешало, – основным доказательством чего являлось то, что это существование не было прервано.

Проект Divisio – шутка, смысл которой поймут не скоро и не многие.

Раса, отчаянно жаждущая прихода Истинного, но в неведении своём и по злому наушению Сына, создающая оружие против того, чьего прихода они так жаждут.

Это смешно.

Как смешно было даровать истинным людям троих Святых.

Три книги из Хранилища Книг Особого Назначения, заглавия которых Сын правил своей рукой, обращая Смертный Грех Алчность в Святого Ботульфа, что поведёт в Межреальность флот невиданных размеров, но не для того, чтобы скрыться от Пожирателя или отыскать союзников в борьбе с ним, а чтобы самим уподобиться ему и, пожирая чужие жизни, длить свои и копить силы. Зависть, ставшая Святым Марком начнёт творить жизни во множестве миров, дабы отвлечь Пожирателя от миров, заселённых истинными людьми. Святой же Матфей, бывший вечности до этого Унынием, положит предел жизни оставшихся истинных людей, скрыв их от Пожирателя.

Четыре оставшихся книги из того же отдела постигла иная участь: Похоть и Гордыня пали жертвой самих же себя, ну а Гнев и Обжорство оказались куда благоразумнее, поэтому Сын позволил им покинуть Хранилище Книг Особого Назначения живыми. Живыми, но под клятвой: если встретится им Бог Сотворённый, попробовать убить того. Просто попробовать, ведь в том, что только Ему под силу убить Сотворённого, Сын не сомневался, иначе бы давно уже о том не было никаких упоминаний.

Гул-Вейт. Окрестности бастиона Имо-су. Год 1478 после Падения Небес.

Велик и неколебим город Черного Столпа, как неколебима сама Великая Ось Бытия, вокруг которой вращается и Лоскутный Мир, и судьбы всех живущих в нём. Неколебима, как восход над городом Черного Солнца, власть императора Илисиана Вандорского, Стоящим-справа-от-трона, ещё никем не называемого Вечным. Неколебима вера лохматого волкодава Гурта в своего хозяина, да так, что ни Черному Столбу со своей Осью, ни Черному Солнцу со своим восходом никогда и не снилось.

– Гурт, не отставай. – окликнул своего пса Никодим.

Окликнув собаку, форстмейстер как бы невзначай обернулся, вроде бы проверить, не отстал ли мохнатый товарищ, но не на пса он смотрел: странных остроухих лучниц, развлекавшиеся у старого ясеням тем, что сбивали стрелы друг друга в полёте, ему заметить не удалось, но проверять верность наблюдения и переходить на бег, Никодим не собирался, скорее, пытался успокоить сам себя, тем, что остроухие не так хороши, как ему показалось.

Эльфийки, чьими жизнями Корни Льюсальвхейма расплатились с Тринитасом, действительно были не так хороши, как показалось форстмейстеру. Дюжина из Льюсальвхейма, прозываемая в Караване Гадюками, была куда лучше, чем это мог представить Никодим, недавно перешагнувший из третьего десятка лет в четвёртый. Дюжина дочерей самых древних ветвей перворождённых, в которых гордыня множится на презрение к низшим расам. Продукт многотысячелетней селекции, конечным итогом которой должен был стать Бог Сотворённый.

И пусть остроухие называют его Семенем, рассказывая бредни о том, что смысл существования Мира, как раз и заключается в рождении Семени, которое сможет отправиться в Пустоту, дабы зародить там новый Мир, но Тринитас, который никогда не звал Сам Себя Тринитасом, ни любым из иных имён, которым Его называли, но откликавшийся на любое, Тринитас знал, что это будет Бог Сотворённый. Такой же, как и тот, которым был Он почти полторы тысячи лет назад, а может быть другой…

Тринитаса не волновали детали – Он слишком давно убедил Себя в том, что любой бог должен быть убит.

Не смотря на формулировку, Тринитас не считал убийство Своим долгом. Убийство для Него было естественным процессом, следствием самого существования бога. И как камень подброшенный воздух рано или поздно должен упасть, так и бог рано или поздно должен быть убит.

Не считал Тринитас убийство и Своей работой, как не считает человек работой дыхание или переваривание пищи.

Работой же своей Тринитас считал заботу о Караване, работой, которой оставалось совсем немного до того, чтобы стать долгом. Она как раз-то и привела Его на Гул-Вейт, к бастиону Имо-су, точнее к тому, что скрывалось за его стенами.

– Знаешь, тот ветеран мог и ошибаться по поводу бастиона. – вкладывая в рот Тринитасу истекающий соком ломтик манотворящей железы дракона, мягко мурлыкнула Анатиэль.

– А мог и просто врать. – вторит матери Лютиэль и спешит слизнуть с груди Тринитаса несколько капель жира, которым предусмотрительная Анатиэль позволила упасть.

– Высеку ведь обоих, как и обещал.

– Розгами из терновника, вымоченными в святой воде? – просияла младшая из суккубар.

– Гадюки далеко, не услышат уже нас. – вкладывает второй ломтик в рот Тринитасу Анатиэль. – Но высечь всё же высеки и сладкого лиши на пару декад или лучше на пять.

Лютиэль хотела возмутиться, не поводу розг, по поводу сладкого, и надуть губки, а то и возразить что-нибудь в духе «если маме так нравится сидеть на диете, так пусть и сидит за них обоих, а она отказывать себе в сладком не собирается», но, поймав взгляд Тринитаса, передумала.

Орн. Год 1307 после Падения Небес.

Хозяин Дорог – прозывали Его грязные, приписывая многое из того, что было сотворено мной, а потом безжалостно переврано в тавернах и трактирах. Сын – звали Его люди начала-и-конца, поверившие в Его же ложь.

Человек со множеством имён, позволявший называть себя любым, но не называвший себя ни одним.

Скалой возвышается Сын над глупой суккубарой, позарившейся на вороных жеребцов. Приговором звякает ещё один клинок, падающий из разжавшейся ладони Его, присоединяясь к дюжине уже валяющихся у ног Хозяина Дорог. Приговором храпят жеребцы, которым сил не хватает не то что тащить окованную железом карету, стоять сил нет у них.

Безмолвной, безликой тенью стоит за спиной Его сама Смерть, больше десяти веков назад отказавшаяся исполнить свой долг.

– Не знаю, веришь ли ты в богов… – едва слышно заговорил Хозяин Дорог, обращаясь к юной суккубаре, – не знаю, услышат ли они тебя, но ты молись. Молись. Мы должны успеть в срок. Молись.

– Коней бросаем – за ними потом отряд пришлю – в худшем случае похоронят. Добрые кони – нечего оставлять их останки непогребёнными. – чётко и громко скомандовал Он же, но уже обращаясь к Тихоне. – А эту – берём с собой, поедет с тобой, на козлах.

Уводит неспособную на сопротивление Анатиэль Тихоня. Скидывает на груду оружия свой плащ Хозяин Дорог. За плащом следуют рубаха, штаны и сапоги: Он прекрасно понимает, что одежда будет только мешать Ему.

Вдох и выход.

Кажется, что Он прибавляет в росте, а плечи и без того широкие становятся ещё шире. Рельефные холмы мышц обращаются в вздыбленные скалы.

Вдох и выдох.

Он не был так серьёзен, даже когда тысячу лет назад убивал Мудреца, обращая родной мир орков в смертельную мешанину прорывов Пустоты.

Облачённые лишь в Свою мощь, Человек выходит из амбара.

Чтобы не взвыть от ужаса перед своей участью, вгрызается в собственную ладонь Анатиэль.

Грязь хлюпает под босыми ногами Его, а гнилая дерюга над головой, по какому-то недоразумению именуемая небом, грозит в любое время прорваться и обратить ту грязь в совершенно непроходимую жижу.

С упряжкой долгой возни не было: несколько взмахов клинка, столько же узлов и хомут лёг на плечи того, кто не считал ни долгом, ни работой убийство Богов, но убивавших их так сосредоточенно и последовательно, что, казалось, это не может быть ничем иным, как долгом или работой.

– Мы должны быть на месте до заката, и мы будем. – то были последние слова сказанные Им в тот день.

Дальше были почти дюжина километров по дороге, почти забывшей поступь путника, стук колёс карет и телег.

Дальше были упрямый рык и шаги, тяжелые, неумолимые, которые, приходя во сне, ещё много лет будут заставлять юную суккубару мочить постель.

Дальше была улыбка самой Смерти… улыбка той, что когда-то у костра Он прозвал Молчуньей, улыбка над окровавленный телом Его, почти беспамятным, но всё ещё пытающимся тащить карету, не ради себя, ради тех, кто доверил Ему свои жизни.

Гул-Вейт. Окрестности бастиона Имо-су. Год 1478 после Падения Небес.

Гадюки следовали за форстмейстером и его псом безмолвно, как и подобает гадюкам.

– Ветеран не ошибался и не врал. – улыбнулся Тринитас, оглядывая принесённые розги. – Такие, как он, редко ошибаются и никогда не врут. Умирать, умирают, но не врут. Я убивал таких, как он, я знаю.

О том, что в Льюсальвхейме Он узнал расположение всех Почек и Побегов Мирового Древа, Тринитас умолчал, считая это деталью, недостойной упоминания.

– По две дюжины каждой? – с надеждой заглянула в глаза Тринитасу Лютиэль, прекрасно помнившая, что две дюжины ударов полагались ей с матерью, на двоих.

– Едва прикрытая наглость с налётом легкомысленной забывчивости – слишком вульгарно и прямолинейно. – в голосе Анатиэль звучали нотки недовольства своей дочерью, фальшивого. – Разве этому я тебя учила?

Давняя игра в нерадивую дочь и всезнающую мать, готова была набрать обороты, но Тринитас, на груди которого лежала Лютиэль, пропал.

Только был здесь, а теперь уже стоит в шагах пяти, с розгой в руке.

– Манотворящая железа у тебя, Анатиэль, вышла просто выше любых похвал – боюсь, если вы, как и планировали, уроните блюдо с ней, Я буду расстроен несколько больше, чем вы рассчитывали. – сообщил Он.

Голос Его был всё также мягок, а улыбка всё также лучезарна, но сама мысль ослушаться Тринитасу в тот момент показалась суккубарам самоубийственной.

Молодая же воспитанница, принёсшая ведро с розгами, замерла мраморным изваянием – стальные цепи страха сковали все её члены.

– Тебя, Лютиэль, Я буду сечь, пока ты не взмолишь о пощаде, – пообещал Тринитас, – а потом буду сечь, пока Мне не надоест. Вечером, а пока сбегай-ка Мне за рубашкой, на твой выбор.

Лютиэль сорвалась с места, будто обратившись в ветер. Анатиэль только осуждающе и вздохнула, посмотрев в след дочери: ни бёдрами не вильнула, ни спинку не прогнула, как положено, дав насладиться видом полной груди, даже на взгляд с лёгким разочарованием и укоризной ума не хватило.

– Позор, а не суккуб.

– Позор… – Тринитас попробовал на вкус слово, чуждое самой Его природе, – глупости говоришь Анатиэль. Глупости. Твоя мать спасла тогда тебя… спасла от Меня…

– Я о себе, Тринитас, о себе…

– А Мне, думала, легко с вами всеми, с Караваном? – хмыкнул Тринитас. – Одни боятся Меня почём зря, другие молятся на Меня, что ещё глупее, чем бояться, а кто-то и убить хочет, как теже Гадюки… дуры они, конечно, заносчивые, самовлюблённые дуры, но не убивать же их за это… попробую ещё… они поймут… должны понять…

Лет двести назад, как и тысячу лет назад Тринитас учил бы перворождённых совсем иным способом, чем выбранный ныне. Вначале бы поучил, а после выбрал самые сочные куски и приготовил Себе на костре эльфятину.

Молодая эльфятина, на вкус Тринитаса, и в сыром виде была более чем съедобна, но всё же с некоторых пор мясо Он предпочитал в приготовленном виде. А ещё Он предпочитал не возвращаться во времена, которые были до того, как Он впервые позволил назвать Себя Сыном.

Орн. Год 1237 после Падения Небес.

Спят ли Боги Сотворённые?

Способны ли они пусть на краткое мгновение, но перестать быть, ощущать самих себя? Перестать выступать и наблюдателем, и наблюдаемым явлением одновременно? Отдать всю безграничность своего существа в руки кому-то, кто будет наблюдателем? Сможет ли этот кто-то вместить в себя Бога Сотворённого? Не станет ли новым богом тот наблюдатель?

Теперь я знаю ответы на эти и многие другие вопросы, вытекающие из них.

Бог Сотворённый не может позволить себе такое явление, как сон. Сама природа его отрицает сон. В тот самый момент, когда Бог Сотворённый перестанет быть наблюдателем самого себя, он перестанет быть Сотворённым, отдавшись во власть наблюдателей, став просто богом. Таким образом, смерть Бога Сотворённого – это рождение бога, но в свою очередь рождение бога – это не всегда следствие смерти Бога Сотворённого.

Бог Сотворённый – если обратиться к упрощённой теории Пустоты – это участок Пустоты, осознавший своё существование, ограничивший сам себя как чисто физически, обзаведясь телом, так и во времени, став существовать преимущественно в конкретный момент времени, но при этом всём не утративший своей связи с Пустотой. Отсюда и термин – Бог Сотворённый, в том смысле, что сотворённый самим собой.

Конечно, не стоит забывать и о том, что Небесному Воинству, основываясь на ошибочных выводах, удалось получить натурального Бога Сотворённого, но данный факт я склонен считать скорее случайностью, чем закономерным результатом многотысячелетней деятельности пернатой братии.

Так вот возвращаясь к различиям Бога Сотворённого и бога, стоит отметить, что бога можно убить.

Бог конечен, как конечен его наблюдатель. По сути, все параметры бога конечны и ограничены наблюдателем, и даже если богу каким-то образом удастся перешагнуть через установленные первоначально ограничения, это мало что поменяет, ведь бог окажется скован новыми. И пусть он раньше мог лишь горы двигать, а теперь может щелчком пальцев тушить солнца – в принципиальном смысле ничего не изменилось, бог так и остался заложником конечных величин, которые, казалось бы, можно повышать до бесконечности, но это иллюзия, ведь в конкретный момент сила Бога будет иметь конкретное определённое, конечное, значение, что в свою очередь значит, что может найтись сила превосходящая имеющуюся.

Таким образом, мы приходим к тому, о чём я говорил ранее, – с богом, раз он конечен, можно сражаться, и что более важно – бога можно убить.

Бог Сотворённый же, являясь наблюдателем самого себя, является также и Пустотой, в связи с чем сражение с ним теряет какой-либо смысл, ведь тут даже дело не в том, что с Богом Сотворённом нельзя взаимодействовать больше, чем тот того пожелает, а желания взаимодействовать у него с кем-то обычно, куда меньше, чем желания у обычного, психически стабильного человека дрессировать пыль. Дело тут в том, что Пустоту, которой и является Бог Сотворённый, невозможно уничтожить.

Оговоримся, невозможно уничтожить извне, но сам Бог Сотворённый вполне может изменить свои собственные свойства. Результатом может быть появление бога, растворение Бога Сотворённого в Пустоте или много что ещё, чего в рамках упрощённой теории мне бы не хотелось касаться, хотя бы потому, что данная область и в полной теории Пустоты зияет дырами, за которые мне стыдно.

А вот за что мне не стыдно, так за найденное решение по изменению извне свойств Бога Сотворённого. И пусть это всего лишь частное решение для ничтожно краткого периода сразу после появления Бога Сотворённого и до осознания им разницы между внутренней реальностью и той реальностью, что его окружает… пусть… даже будь это лишь случайностью, досадным недоразумением… ничто не способно отменить того, что я убил Бога Сотворённого… но сейчас не об этом, сейчас же поговорим о Сыне.

Он проснулся, но так и не открыл глаз.

Сомнений в том, что карета вовремя была доставлена в крепость, не было, но чувство тревоги, которое Сын не мог решиться переплавить либо во всепожирающую ненависть, либо же в холодное безразличие, чувство тревоги скреблось в закоулках Его разума.

– Что если ведьма не сдержала слово, и те, кто был Караваном, мертвы?

– Что если кто-то все же умер, даже не смотря на то, что ведьма дала противоядие?

– Что если кто-то умер из-за того, что Он не смог тащить карету также быстро, как это могли сделать кони?

– Что если перворождённые, уничтоженные Им на подходе к крепости, что-то сотворили с Караваном?

– Что если кто-то иной напал на беззащитный Караван?

– Что если ведьма продолжит шантажировать Его Караваном?

– Что если кто-то другой вздумает поступить также, как поступила эта треклятая ведьма?

– Что если Он стал слабее?

– Что если появится кто-то, кто не хитростью, а силой попробует забрать Его Караван?

– Что будет с Караваном, когда не станет Его?

Вопросы без ответов, они жгли Его изнутри, причиняя боль.

А ведь Сын почти забыл, что такое боль: слишком мало было тех, кто способен был дать Ему это чувство.

Слишком мало… исчезающе мало их было… когда-то Сын даже думал, что их вообще нет, но козопас, простой козопас с изуродованным лицом, чьего имени Он так и не удосужился узнать, напомнил Ему, что те, кто способны бросить вызов богу, ещё есть.

То, что Он – бог, Сын знал уже больше двух сотен лет, с того момента, как повстречался с Безымянкой, но знание это мало что меняло, хотя, казалось бы, должно было изменить всё.

Такое бывает.

А ещё бывает, что нечто незначительное, мелочь, меняет, если не всё, то многое.

Едва различимое сопение совсем рядом.

Сын слышал его много тысяч раз.

Это спала рядом со своим богом Милитэль, далёкий потомок туринки Милитэль, одной из тех, кто покинул Орн и последовал за Сыном. Дыхание и сердцебиение ее были столь безмятежны, что стало Хозяину Дорог понятно: Караван невредим, и Он сделает всё для того, чтобы так было всегда.

Всегда – это куда больший срок, чем может себе позволить бог.

Всегда – это вызов, стоящий куда выше убийства Бога Сотворённого, которым Он был когда-то.

Всегда – не было в Лоскутном Мире того, кто мог бы себе этого позволить, и Он решил заполучить это.

– Радуйся. – улыбнулся Сын и поцеловал Милитэль в губы.

Поцелуй длился и длился, грозя перерасти в нечто большее, но Он уже научился сдерживать Себя:

– Веди сюда ведьму.

О том, что ведьма могла сбежать, Он и не думал: карету ей не утащить, а без кареты её содержимое с места не сдвинуть.

О том, что Караван, получив противоядие, избавился от ведьмы, Он тоже не думал: наказание всегда было Его делом.

Думал Он о том, что, решив воспользоваться истинными людьми, упустил из виду другие расы… не упустил, посчитал несущественными, как считает путник несущественным небольшой камешек в своём сапоге. Час считает, два считает, а потом останавливается, снимает обувь и вытряхивает тот камешек.

Когда хотел, Сын мог видеть и знать куда больше, чем мог знать и видеть даже самый внимательный и информированный Человек. Сейчас был именно тот исчезающе редкий случай.

Перворождённые – их Он покарает первыми, сказав перед тем, как обнажить клинок:

– Рождённые первыми, обычно, и умирают первыми. Таков закон Лоскутного Мира. Пора бы и вам его наконец усвоить.

Стоящий-справа-от-трона, убивший собственного отца, чтобы освободить трон, не для себя, для Тёмного Повелителя, получил своё место напротив эльфов, затем свои места в плане получили и другие обладатели наследия Мудреца, последователи богов Древних, доДревних, Начал.

Что же до моего места в плане том… не нашлось мне места… ведь тем Богом Сотворённым, поискам которого Сын посвятил почти тысячу лет, оказался Он сам… а Человек не был Ему интересен, ведь всё, что знал я, знал и Он, впитав те знания с моей кровью, оказавшись отравлен этими знаниями на столько, что многие века мнил Себя мной…

– За предательство закона гостеприимства тебя ждёт смерть. – объявил вошедшей ведьме Сын.

Он так и лежал, как недавно проснулся, нагой на простынях тончайшего шёлка в центре шатра.

– А за идею, которая родилась благодаря твоим действиям, Я дарую тебе право на просьбу. Любую. Проси же, – Я дам тебе то, чего ты пожелаешь.

Вошедшая женщина, сама попросившая называть её ведьмой-с-болот или просто ведьмой, была не так стара, как пыталась казаться. На вид, за сорок, сильно за сорок, но разве это возраст для той, кто осмелилась ставить условия Ему?

– Убей Юлисина… ту тварь, что Ты спас от Инквизиции. – был её ответ.

Без размышлений, без сожалений.

Ответ Ему понравился.

Просьба достойная Его, достойная бога.

Не жизнь для себя, жалкая, глупейшая из возможных просьб к существу, сила которого почти безгранична.

Убийство того, кого по убеждению, основанном на тщательных расчетах, правящей верхушки Льюсальвхейма, Корней, невозможно убить – это просьба достойная Его.

Гул-Вейт. Окрестности бастиона Имо-су. Год 1478 после Падения Небес.

Едва стоящую на ногах воспитанницу, что принесла ведро с розгами, увела Анатиэль: сегодня ночью будут наказаны не только две слишком наглых суккубары, но и глупышка, которая уже научилась бояться бога, но ещё не научилась любить.

Просто любить.

Лежит на траве блюдо, на котором истекают жиром куски манотворящей железы. Баснословно дорогой и редкий ингредиент на сокровище гномьей работы.

Розга всё ещё в руках у Тринитаса, и расставаться с ней Он не намерен, ведь сюда её принесли не для порки суккубар, как остальные, для боя принесли её сюда.

Не один из клинков, которые мог достать в любой момент, Тринитас не подходил для боя с тем, кто обитал в бастионе.

Для убийства подходил. Для боя – нет.

Бой, а не убийство – Тринитас учился этому сложному и, как казалось ранее, ненужному делу.

Розга в руке Его и сорочка с жилеткой в руках Лютиэль, что стоит рядом.

Жилетку Тринитас не просил, но она была.

Он убивал и за меньшее.

Давно, в те времена, в которые Он старался не возвращаться.

– Порадовала. – похвалил суккубару Тринитас и, вложив ей в рот розгу, принял сорочку.

Невесомой паутиной ткань обняла торс Его, заструилась по рукам Его.

Работа фей, за которую многие правители бы без лишних раздумий отдали годичный бюджет своих земель, да только феи кому попало сорочки, берегущие от заклинаний, стрел, клинков и даже пуль лучше любой брони и амулетов, не шили кому попало. Для богов шили их эти хрупкие создания, которые стояли на грани истребления и без вмешательства Командующего с его Роем, никак бы не дожили до посещения их Тринитасом.

Шили-то феи для богов, но и скромному бродяге в моём лице, «забывчивостью» этих самых богов и щедростью дочерей мадам Жоржет, тоже перепала одна рубаха.

Тёмно-бурая жилетка, расшитая волосами воспитанниц Каравана и окрашенная их кровью, – её далёкая предшественница впервые была поднесена Тринитасу после Его победы над Единым в Красном мире.

«Все-для-Одного» – так называются подобные артефакты, и мне за три тысячи лет довелось лишь четыре раза столкнуться с их добровольными вариантами: один раз это были слезы сестер, что достались непутёвому защитники крепости, которую проще было бросить, чем продолжать оборонять, два раза артефакт вручали матери своим сыновьям, и один раз это была чаровница, которая отпуская своего возлюбленного в дальние края, желала возвращения его живым больше, чем жизни себе. Четыре раза за три тысячи лет, Караван же каждый год на церемонии пострижения в воспитанницы подносили Тринитасу новый артефакт.

Когда я впервые узнал об этом, я пошутил глупо и пошло, ещё не зная, что Он сотворил для своего Каравана артефакт, не позволяющий никому из Его воспитанниц умереть, пока Он жив.

«Один-для-Всех» – Тринитас сотворит данный артефакт только через тысячу лет, а сейчас Он целует Лютиэль в губы, раскрасневшиеся и пылающие огнём от того, что прикоснулись к вымоченной в святой воде розге.

Орн. Год 1237 после Падения Небес.

Сын стоял у кареты, и впервые с момента пробуждения на том поле, что зовётся полем Последней Битвы, Он не мог найти оружие для убийства существа, заточённого в карете, ведь во всём Лоскутном Мире не было оружия для убийства бедного Юлисина: в этом Корни не ошиблись. Ошиблись они в другом: ведьма-с-болот нашла-таки способ избавить последнего из своих рыцарей от страданий, на которые он, ради спасения своей царицы, сам себя обрёк. Ведьма-с-болот нашла Сына, чьи уста не вкушали никогда горечь поражений.

Не новое Семя, но Почка древа Иггдрасиль, давшая через смертную плоть рыцаря начало Побегу, больному, искажённому противоречием между желаниями Юлисина сотворить для его Царицы новый мир, в котором та забудет нужду и тревогу, и естественным стремлением Мирового Древа воспроизводить самого себя.

Бог мира перворождённых, встреченный Сыном в Лоскутном Мире Бог Сотворённый, через Побеги, Почки свои пробует почву чуждого ему Мира, привыкая, приспосабливаясь.

И настоящее бессильно отступает перед могуществом Бога Сотворённого, под чьей раскидистой кроной эльфы жили задолго до того, как Истинный сотворил первых ангелов своих.

Настоящее бессильно перед древом Иггдрасиль, растущим во все времена и пространства одновременно.

Будущее стыдливо разводит руками, оскорбляя обратившего на него взор Сына картинами Мира, живущего под сенью Мирового Древа.

Но есть ещё и прошлое, которому был Он полноправным хозяином.

Сын возвращается в момент гибели Своей на поле Последней Битвы, где под ударом печати Семипечатника оказался и я, и Он… где Он почти стал мной, а я так и остался никем…

И вот уже не Сын стоит во дворе, у кареты.

Бог стоит там.

Пока ещё просто бог, но совсем скоро там будет стоять Бог Сотворённый, власти которого хватит на то, чтобы стереть существование Иггдрасиля и всех Побегов его, и чтобы исправить этот Мир, дать ему заслуженную завершённость, исполнив мечту архангела Михаила и всех пернатых, пошедших за ним.

Один шаг остался до черты, из-за которой не будет возврата, ведь вновь станет Он тем, кем был до того, как, получив от меня в дар Смерть, умер в первый раз.

Сын замер.

Нет для него возврата за ту черту – крепко держит Молчунья Его, не даёт забыть Себя, обратившись в бездушного бога, бога для самого себя, бога в самом себе.

Но Сын всегда делает то, что должно, и вот из крови моей, из памяти извлекает Он единственное, что я смог противопоставить Богу Сотворённому, мою упрощённую теорию Пустоты, и Побег, перепутав время и место, оказывается в Пустоте. Не той домашней и уютной Пустоте, что плещется в Межреальности, а настоящей, первородной, что начинается во Фронтире.

Жадно всасывает Пустота память Побега, а через него и самого Мирового Древа, вновь делая его частью своей.

Длится это ту малую часть времени, которой, возможно, и нет вовсе.

Длится это вечность.

Взмах клинка проводит черту, разделяя время на до и после.

Взмах клинка в руке Сына, отсекает от Древа Побеги.

Все, что есть.

Не убивая части целого, переставшие быть частью, позволяя им стать новым целым.

Бесконечность Бога Сотворённого осталась таковой, даже утратив все выпущенные Побеги и ещё не проросшие Почки, рухнув, после соприкосновения с Пустотой, в саму себя.

Иггдрасиль стал и нем, и глух, ознаменовав тем самым начало второго, последнего, падения расы перворождённых, окончившегося тем, что во многих областях Лоскутного Мира, говоря об эльфах, говорящие, скорее всего, будут иметь в виду либо рабов и парий, либо мелких преступников.

Юлисин, избавленный от гнёта Мирового Древа, выполнил свой долг до конца, создав то, что назовут Чёрнозмейными Болотами.

Сотворил он твердыню, оберегавшую Царицу до того момента, как мной обращена была она в Большую Мать, лучшего из богов, которого тогда я мог вообразить.

Гул-Вейт. Окрестности бастиона Имо-су. Год 1478 после Падения Небес.

Благоговея, трава стелется под ноги Его, а ветер подносит охапками ароматы цветов, сплетая из них замысловатые букеты.

Поступки, чья логика не ясна.

Действия, которые ничем иным, кроме капризов Его нельзя объяснить.

Настоящее… глупое, слепое, мимолётное…

Настоящее… слишком ненадёжный спутник для Него, поэтому Он и отбросил его тогда, на Орне…

Настоящее… куда ему разглядеть в простом псе того, кто, защищая тело уже умершего хозяина, отведает кровь Тринитаса, чтобы его потомок через семьсот девять лет, получив кровь Семипечатника, обратился в того, кого назовут Фенриром.

Настоящему невдомёк, что у убитого дракона, чьей манотворящей железой только что наслаждался Тринитас, был сын.

Настоящее не способно разглядеть, как через почти четыре сотни лет к искалеченным Самим Тринитасом Гадюкам выходит Бродяга и не позволяет им умереть… попадая в плен к эльфам, даёт он возможность изуродованной, осквернённой Дюжине вернуться в Льюсальвхейм, выполнить свой долг по рождению Семени, чтобы потом те, понимая, кто на самом деле их спас, организовали побег его из плена…

Настоящее… если хочешь кого-то спасти, обычно, кем-то нужно и жертвовать…

Тринитас принёс в жертву настоящее, а вместе с ним и Себя…

Межреальность. Город. Орочьи Болота. Вначале – проспект Добронравов, в конце – Кривой переулок. 3002 год после Падения Небес.

Это был самый обычный день в самом обычном Городе.

В Городе, без названия, хотя название когда-то было и не одно.

Не у Города, конечно, а у мест, ставших им.

Обычный день неумолимо становился обычным вечером, а там и вечер станет ночью.

Но до ночи ещё было время. Достаточно времени.

Самый обычный Город. С асфальтированными дорогами и мусорными баками, расположенными непростительно далеко друг от друга. С автомобилями, приводимыми в движение двигателями внутреннего сгорания. С газом и водой, текущим по трубам из метала и пластика, электричеством, бегущим по проводам.

Самый обычный Город. С дорогами, вымощенными брусчаткой и сточными канавами по сторонам от них. С повозками, которые тащили вперёд лошади, быки, огры и много ещё кто из тех, кто передвигается на двух, четырех или более ногах. С магией, дающей куда больше, чем могут дать газ, вода или электричество, кажущееся многим всемогущим и универсальным.

Самый обычный Город населяло множество различных видов и рас, представителей которых можно было встретить в разных уголках Лоскутного Мира, а также уникальных, являющихся частью городской экосистемы, гибридов разных поколений и обычных модификантов.

По улице самого обычного Города шёл самый обычный человек.

У самого обычного человека было множество имён.

Сейчас он разрешал себя звать Ветус Амикус.

Самый обычный человек шёл по Орочьим Болотам не обращая внимания на вонь и грязь, хлюпающую под ногами. Грязь и вонь – визитные карточки этого района, как и чудовищно высокий уровень преступности, обусловленный во многом тем, что штат Надзирающих района редко бывал укомплектован больше чем на половину. Но раз подобное состояние дел устраивало Администрацию, то это устраивало и человека, спокойно бредущего к себе домой.

Совсем спокойно сегодня не получалось.

Шайка гоблинов второй квартал, плохо скрывая свои намерения, следовала за человеком, ожидая лишь одного – чтобы тот свернул куда-нибудь с проспекта Добронравов, по которому нет, нет да и проходили патрули Надзирающих.

Если бы главарю гоблинов Транчу, не успевшему прокурить гнилушкой последние мозги, сообщили, что человек тоже не желает, чтобы ему помешали Надзирающие, то он бы скорее всего вспомнил странные истории о том, как была вырезана вся верхушка группировки Улыбца Гонти – огра, державшего совсем недавно в своих руках весь строительный бизнес Орочьих Болот. Вспомнил бы он и о товарищах по опасному ремеслу, промышлявших в округе, а теперь же ставших пищей для червей и прочих тосийский тварей, обитателей Канализации.

К несчастью для Транча и его шайки, рядом не оказалось никого, кто мог бы им сообщить это.

– Эй, Гражданин, не подкинешь годик-другой? – заступив дорогу человеку, скорее потребовал, чем попросил, Транч.

Кривые пальцы его при этом поглаживали рукоять самопального огнестрела. Оружия грозного на весьма скромном расстоянии, да и то в том случае, если оно не давало осечку, а осечку подобные кустарные образцы давали в трёх случаях из десяти, и это в лучшем случае.

Почти дюжина подчинённых Транча, помахивая клинками разной степени убогости, плотным кольцом окружила человека, давая понять, что ему лучше сразу согласиться на столь щедрое предложение со стороны их главаря.

Откуда в руке у человека появился тесак, никто из гоблинов не успел понять, а потом понимать было уже поздно: нужно было спасаться, так как Транч, разрубленный на две неравных половины, валится в грязь, как валятся туда же ещё трое гоблинов, задетых тем же ударом. Отлетают в сторону две головы, срубленные саксом, которого мгновение назад не было в левой руке человека, метательные ножи собирают свою часть кровавой дани, пробивают тела лишённые всякой брони чуть ли не насквозь.

Раненных человек добивал копьём, пронзая сердце и для верности проворачивая оружие в ране.

Свидетелей, окажись рядом таковые, ждала та же судьба, что и гоблинов.

К счастью, для свидетелей, их рядом не оказалось.

Межреальность. Город. Орочьи Болота. Фонарь Мертвеца. 3002 год после Падения Небес.

«Фонарь Мертвеца» являл собой тот редкий для Города в общем и для Орочьих Болот в частности тип заведений, который принципиально не прибегал к использованию Рабов в работе, а также не рассматривал ни один из разумных видов в качестве ингредиентов своих блюд, отдавая предпочтение старым-добрым курам, свиньям, рыбам и не менее старым, но уж точно не добрым неразумным формам драконидов. Следствием чего являлись, во-первых, цены, соперничающие со своими товарками из престижных районов, вроде Эльфийких Холмов и Чарующего Леса, а во-вторых, отсутствие в меню блюд, для многих являющихся визитной карточкой кухни Города.

Стоит отметить, что если вышеперечисленные особенности Фонаря и имели отношение к самой сути заведения, то это отношение было не больше, чем у изящной вязи на клинке к работе, тем клинком выполняемой. Украшение, призванное радовать глаз своего хозяина, не больше. По крайней мере, в этом был уверен всякий гость Фонаря, взглянувший в дополнительное меню, подаваемое любому, кто его запросит.

Алая Ильменсен, с аппетитом поглощавший жаренную с помидорами рублённую куриную грудку, к которой подали чесночные гренки и запечённый в углях картофель, за всю свою длинную жизнь в Городе не единожды делал заказ услуг из дополнительного меню. И пусть стоило это каждый раз баснословно дорого, оно того стоило, ведь траты эти всегда оборачивались для Алая прибылью, которая не всегда выражалась во времени, что прибавлялась к счёту гоблина.

Во многом именно благодаря сотрудничеству с Фонарём, Ильменсен превратился из наёмника с именем широко известным в определённых кругах в главу частной сыскной конторы, в которую обращались не только Граждане, но и Администрация, а также те, кто прозывался Сумеречниками. С Сумеречниками Алая работать не любил, с Администрацией тоже, но платили и те и другие столько, что отказывать им было глупостью.

Глупость – один из тех немногих грехов, который глава частной сыскной конторы не мог себе позволить.

Глупость…

Вся жизнь – сплошная череда глупостей. Больших и малых. Своих и чужих. Тех, о которых ты знаешь ещё до того, как сделаешь, тех, о которых узнаешь, когда сделаешь, тех, о которых ты никогда не узнаешь, и тех, о которых, возможно, не только ты, а вообще никто и никогда не узнает, но от этого они не перестанут быть глупостями.

Глупость и Случайность – два столпа, на которых балансирует то, что зовётся реальность.

Глупостью со стороны самого удачливого, а как следствие самого любимого лазутчика Горгонта, гоблина по прозвищу Пройдоха было идти в атаку на стены Иллариос-Дайа вместе со вчерашними собутыльниками-орками в первых рядах. Случайностью было выжить в том приступе, когда над головами начали рваться гномьи бомбы, невесть каким образом оказавшихся у остроухих обитателей крепости. Глупостью было надеяться выжить в полевом госпитале гоблину, которого взрыв лишил всех конечностей и почти выжег глаза: там хватало иных больных, которых ещё можно было попробовать вернуть в строй.

Глупость и Случайность – они как бы сами по себе, но, случается, так, что обе оказываются в одно время и в одном месте, и пришивает глупому гоблину глупых орк руки и ноги, поит целебными отварами, и глупый гоблин выживает, ещё не зная, что совсем скоро Глупость станет для него одним из тех немногих грехов, от которых он сам себя заставит отказаться.

Глупость и Случайность…

– По делу или как, мой зелёный друг? – улыбка пухлого, если не сказать жирного, хозяина Фонаря, как и подобает улыбке хозяина заведения при виде гостя, сияла ничем не хуже солнца.

Улыбец Гонти, пусть лягушки вечно едят его мерзкую душонку, поговаривают сильно завидовал Хозяину. Поговаривают ещё, что именно эта и зависть стала причиной гибели Улыбца. Первое, возможно, второе, – глупых слух.

– Цены у тебя, кусают похлеще мусорных кайманов, чтобы честный гоблин мог к тебе заглянуть на простой перекус.

– Так то – честный, а то – ты.

Так разговаривать с Алая Ильменсенем не позволяли себе даже его старые боевые товарищи, те с кем он покинул взятый Золотой Город, те кого прозывали Мародёры Горгонта, те, с кем он пришёл в этот Город, пришёл ведомый Великим Шаманом. Самым Великим Шаманом, Величайшим, который отважился на то, о чём иные и помыслить не могли.

– Брэнди моему обвислобрюхому другу. – взмахивает рукой хозяин Фонаря и садится за стол напротив гоблина, добавляя то, что и так было ясно его собеседнику. – За счёт заведения, разумеется. Всё за счёт заведения.

– Небось опять тухлятина какая из полузатопленного погребка, в котором твои мертвецы отмокают? – не прекращая жевать осведомился Алая.

– Как есть тухлятина, из прогнившей бочки, что царя Мери-О-даса помнит и Старую Империю, да я ради дорого друга, пусть бородавки на носу его растут как у беспоясого сопляка, даже плюну в тот нектар, что сейчас принесут.

– Плюнь, – кивает Алая, которому всегда нравилась манера хозяина вести разговор, – как есть плюнь, а то никто уже не плюёт в пойло старому гоблину.

– Главное, чтобы хотя бы вслед плевали, а то ведь без этого жизнь не жизнь? Так ведь, мой кривозубый друг?

– Плевок вслед всяко лучше ножа в спину.

Шутка гоблина понравилась хозяину Фонаря, и он рассмеялся.

Хозяин смеялся долго, утирая слёзы, а гоблин напротив него доедал свой обед, еще не зная, что прямо сейчас его внучка Доби ввязывается в самое опасное дело за своею недолгой жизни. То дело, в котором Глупость и Случайность идут рука об руку, приглашая прогуляться вместе с ними героев, богов и прочих созданий минувших эпох, чьи руки по локоть в крови, а Смерть стоит и молча наблюдает за происходящим.

Межреальность. Город. Чарующий Лес. Дядюшкин Садик. 3002 год после Падения Небес.

Элис поглядывала на свою сестру с завистью, к которой подмешивалось сочувствие. Зависть понятно – сестрёнка пропадала где-то всю ночь, вернувшись домой лишь к обеду, вымотанная и вся в ссадинах и кровоподтёках, что красноречиво говорило о том, что эту ночь Мэлис провела не в соборе Однокрылого Херувима, моля о прощении всех своих грехов. Сочувствие же… причиной ему были не травмы, которые были уже обработаны тем, кто их и нанёс.

Сёстры сидели рядом, вдыхая резкий и мало кому приятный аромат орочьих мазей, а между ними лежал небольшая фляжка из бычьей кожи с настойкой, единственным приятным компонентом которого был спирт, все остальное же могло вызвать приступ рвоты даже у трупоедов, обитающих на неосвящённых кладбищах.

Они вдыхали прошлое. Прошлое пахло орком. Прошлое и было орком. Огромным, молчаливым орком, отряд которого вырезал и без лишних церемоний съел всех, кто был близок им двоим. О том, что было до того, сёстры заставили себя забыть, о том, что было потом, сёстры дали себе обещание помнить каждое отведённое им мгновение жизни.

И они помнили.

Две помнили одно.

Две помнили одного.

– Учитель сейчас даже без Рабов. Продал последнего. Говорил, заключил отличную сделку и скоро ему привезут другого. – это было первое что сказала Мэвис с момента своего возвращения домой. – Врёт.

– Врёт. – кивает сестра.

И опять тишина.

Нельзя им было тогда уходить. Нельзя. Нельзя было оставлять Учителя в живых. Никак нельзя.

Межреальность. Город. Орочьи Болота. Кривой переулок. 3002 год после Падения Небес.

Младший следователь отдела по борьбе с экономическими преступлениями Доби Ильменсен не без оснований полагала себя если не самым удачным, так уж вне всяких сомнений одним из самых удачных капиталовложений своего деда, что накладывало свой отпечаток на всё её существо.

Неоднократный призёр соревнований по положенному Уставом самбо, а также по орочьей смятке, для обучения которой дед отрыл на какой-то стройке орка по имени Ардонт. Трёхкратный обладатель Золотой Шпаги, а также чемпион одного сезона Болотных Боёв, к которым Доби готовил всё тот же орк, что и учил смятке. Выпускник Схолы Империум с недосягаемыми для остальных гибридов 978 баллами в аттестате, ставших причиной тайного расследования особой комиссии Ночной Администрации.

Доби Ильменсен тратила каждую декаду на декокты и эликсиры, заменявшие ей, как и любому другому гибриду с демоном, пищу больше времени, чем зарабатывало большинство Граждан за несколько десятилетий каждодневного упорного труда. Стоимость же татуировок, удерживающих тело гибрида от распада, была столь велика, что нередко находились безумцы, готовые рискнуть своей жизнью ради обладания ими.

Узнав, какая сумма уходила на оплату номера в Фонаре, даже коллеги по работе присвистывали. Просто они не знали, что тот номер – необходимое условие жизни Доби, одно из многих, как теже декокты, эликсиры и татуировки.

– Девятисотая?! Что б мне провалиться! – Зинко до того вертевший в руках убогий клинок, стоило ему заметить Доби, отбросил кусок железа к куче мусора, из которой тот и был извлёчен только что. – Чемпион, какими судьбами в нашей-то дыре?

«Человек с оркоидными модификациями и не косметическими, как это обычно бывает у представителей этого вида. Имплантированы железы внутренней секреции, о чём напрямую свидетельствуют запах пота, дыхание же говорит об отсутствие лёгкого, которое было удалено для обеспечения необходимого места для нового сердца». – тут же про себя отметила Доби, отметив также и то, что присутствие данного модификанта по какой-то неясной причине вызывает у неё беспокойство.

– Дело. – остановившись в десятке шагов от незнакомца, ответила младший следователь.

Доби морщилась против воли. В голове у неё звучал донельзя противный голос. Голос ей деда. «Глупость и Случайность». – говорил он.

– Дело – это хорошо, госпожа младший следователь. Это очень хорошо, что дело. – радость странного модификанта была напускной, но он этого и не скрывал.

Лицензия Гражданина свежая, видимо, обновлялась пару-тройку часов назад. Прописка также в наличии. «Глупость, конечно». – про себя констатировала Доби, но запрос в Администрацию по номеру лицензии всё же отправила.

Ответ на запрос, пришедший спустя секунду-другую, как и ожидалось, не содержал ничего интересного, и ничего не изменил, разве что позволил Доби обратиться к незнакомцу по фамилии:

– Гражданин Створовски, вы хотите что-то сообщить? Если нет, то извольте не мешать.

– Брось ты это «Гражданин Створовски», зови меня просто – Червь. А что до сообщить… да, хочу… если твоё дело заведёт тебя к тому, к кому лучше бы оно тебя не заводило… ты постарайся успеть сказать, что знакома со мной…

– Вы не могли бы выражаться яснее, Гражданин…

– Червь, просто Червь, я же просил. – перебил Доби модификант. – А что до ясности… я просто хочу ещё когда-нибудь увидеть тебя, Чемпион, в Болотных Боях… уж больно ты ловко тогда Лягуху-то свалила…

– Пьяный орк входит в пещеру и поскальзывается на спящем снорке.

Название само собой сорвалось с губ девушки – глубоко засела в её голове наука неразговорчивого орка.

– Хороший приём… мне таким же однажды тоже шею сломали…

Червь заулыбался вспоминая, как после этого его убийца – Юшка, бывший тогда верным телохранителем Толстопузого Герандиса, одним быстрым движением своего отравленного клинка вспорол тому его могучее пузо. Потом была война, в горниле которой никто и не заметил пропажи придворного поэта, вызвавшего недавно гнев венценосного Герандиса, как не заметили и того, что убивший Юшку гвардеец никогда не расставался с томиком стихов того поэта.

– Боюсь вас разочаровать… – начала было Доби, но вновь была прервана.

– Знаю, Девятисотая, знаю… действующим сотрудникам Администрации запрещено участвовать… знаю, но я не спешу… может через сотню лет… может через две сотни… я подожду… ну а пока уйду со сцены… зрителям на ней не место – это я давно уяснил…

Попыток остановить своего случайного собеседника Доби не стала предпринимать: младший следователь и без того потратила достаточно времени на бессмысленную болтовню.

Опоздать, она, конечно, не опоздает, но сама мысль, что клиент заподозрит сотрудника Администрации в непунктуальности… сама мысль казалась Доби кощунством.

Межреальность. При-Город. Ванахейм. 3002 год после Падения Небес.

Город виделся Милитэль паутиной, которая плелась множеством пауков.

Тёмные Боги с их Зовом уже давно обратили Канализацию в отдельный район, чьи представители – крысиномордые тосийцы – имеют свою долю кресел в Городском Совете. Фанатики. Опасные фанатики одинаково легко посылающие других на смерть и умирающие сами. Даже не имеет смысла запоминать имени того, с кем ты сегодня договаривался о деле, завтра, скорее все к тебе явится уже совсем другой тосиец, который может как подтвердить вчерашнюю договорённость, так и сунуть тебе в живот зазубренную заточку.

Но дела с ними всё равно ведут и не только Администрация, общающаяся с относительно вменяемыми Крысиными Королями, но и простые Граждане, среди которых подавляющее большинство составляют Сумеречники, которые по достоинстве оценили возможности, предоставляемые хозяевами лабиринтов, находящихся под Городом.

Контрабанда, похищения, незаконная торговля Рабами, перемещения, которые не отследить, возможность скрыться от Администрации и даже покинуть границы Города – Сумеречники хорошо платили за это, и многое другое, за что Кодексом Города была гарантирована смерть.

Илисиан Вечный, бывший Император, оставивший сиротой свою Империю и принёсший в жертву город Чёрного Столпа вместе со всеми его обитателями ради места в Совете. Он смог обратить войну с Асгардом, начавшуюся в результате странного стечения обстоятельств почти сто лет назад, из крайне убыточного, но необходимого предприятия, в один из источников пусть небольшого, но стабильного пополнения казны Города.

Ходили слухи, что Военный департамент, возглавляемый Илисианом, утаивает большую часть добытого времени, но неоднократные проверки Налогового департамента и Счётной палаты, не подтвердили эти слухи.

Корни, предавшие своих собратьев-перворождённых, владеющие самыми престижными районами Города, казались большинству безразличными ко всему, кроме личного обогащения. Но оно на то и большинство, чтобы ошибаться.

Демоны, не Старого и не Нового Дома, а явившиеся из Пустоты по призыву Смертного Греха – Обжорство – и немедленно пожравшие его, ставшие им, его частью. Демоны составляют почти девяносто процентов сотрудников Ночной Администрации. Они, ведомые только им известными мотивами, обеспечивают постоянный рост территории Города и слаженное функционирование всех его институтов.

Чистые, истинные люди, представлены последователями Святых Ботульфа и Марка и фирмой «Олафсон и Олафсон». Жалкая горстка, обладающая недоступными иным знаниями, зиждущимися на текстах эпохи до Падения Небес и трудах Мудреца. Замкнутая общность, в стремлениях которой переплелись и жажда прихода Истинного, и надежда на возвращения Мудреца, и много ещё чего известного и понятного только им самим.

Все они и многие другие, поменьше, плели паутины, каждый свою, и все одну, ту что создала Город и помогала ему развиваться, прирастая новыми районами и обитателями.

Милитэль, как и её заступница с той стороны Бездны, мало чем обладала, но тем, что обладала, распоряжалась умело, благодаря чему владела двумя фигурами, наличие которых вполне способно было внести серьёзные корректировки в расстановку сил.

Первая фигура – Тринитас, о сокрытии последствий очередной резни устроенной которым, недавно пришло сообщение. Существо бывшее когда-то Богом Сотворённым, а теперь притворяющееся человеком. Три тысячелетия странствий не принесли ему не то что поражения, достойного соперника не смогли они ему принести.

Вторая – Богоубийца, по нелепому стечению обстоятельств когда-то служивший у Милитэль при дворе и укравший её кобылиц. Да, он однажды уже отказался от сотрудничества, но он просто тогда ещё не знал, что это самое сотрудничество – единственный путь, что у него остался. Нужно просто подождать, когда в паутине Города завязнет Легион, и не самый умный, но крайне старательный грум сделает всё, что от него потребует Королева-Мать.

А там… а там… Милитэль в раздумии побарабанила пальцами по столу… паутину могут плести не только пауки…

Межреальность. Город. Чарующий Лес. Дядюшкин Садик. 3002 год после Падения Небес.

– Выше голову. – попыталась подбодрить сестру Элис. – Ты не плакала и не просила забрать нас к себе, как это уже однажды сделала я.

– И задание выполнила. – попыталась улыбнуться Мэлис.

Улыбка вышла робкая, извиняющаяся.

Задание… всё из-за него.

Из-за него прошлись заглянуть в Орочьи Болота, нарушив негласную договорённость не посещать район, в котором жил учитель.

Но отказывать было нельзя. И дело тут не во времени, которое причиталось за его выполнение, а в том, что заказчиком был Ёрмунд.

Злопамятный и насквозь лживый дракон в последние годы постоянно подкидывал сёстрам да и не только им, а ещё доброй сотне специалистов в разных областях странные и никак не связанные друг с другом задания, расплачивался щедро и всегда вперёд, никогда не интересуясь, было ли выполнено задание.

«Идеальный заказчик: платит, но результатами работы не интересуется». – так или примерно подумал однажды карманный воришка-эльф по кличке Кошачьи Лапки, когда получил очередной перевод и задание украсть у любого прохожего любые часы. Подумал, а потом решил, что лучше сегодня будет завалиться в бар к Толстому Лу и выпить, тем более повод имелся – времени только что подкинули.

Ближе к полуночи Кошачьи Лапки ни с того ни с сего загорелся, и спустя некоторое время умер.

Воскреснув, время на счёте позволяло, эльф вознамерился зайти к Толстому Лу, узнать, что тот за бурду подаёт уважаемым гостям, что те самовозгораются, ну и, разумеется, потребовать возмещение.

Не дошёл.

Возгорелся, опять.

Умер.

Вновь воскрес – время-то на счёте ему пополнил неизвестных доброхот.

Так он умирает и воскресает уже третий десяток лет, напоминая всем, кому нужно, что от заданий Ёрмурда не отказываются.

Межреальность. Город. Орочьи Болота. Улица Пушкарей. 3002 год после Падения Небес.

Сегодняшним клиентом Доби был Ветус Амикус. Человек. Модификации отсутствуют. Гибридизация не производилась. Статус Гражданина получен в 2094. Тогда же им было приобретено общежитие на улице Пушкарей, дом 134, в котором он и члены его семьи, также имеющие статус Граждан, прописаны по настоящее время.

Оплаченная услуга – розыск и спасение Гражданина, в том числе за пределами Города. Оплачено вперёд, по максимальной ставке. Плюс удвоенная премия за доставку пропавшего живым.

Дед Доби, Алая Ильменсен, называл подобные дела хлебушком или горбухой, всегда акцентируя внимание своих подчинённых на том, что о гномий хлеб-лизунец можно и зубы раскрошить, если приняться грызть его неразмоченным в горючке, у диких же племен каннибалов-тосийцев принято кормить сладкими лепёшками гостей лишь перед тем, как те сами станут едой, а кобольтские сдобные булки у неподготовленного едока ничего, кроме сильнейшего отравления тяжёлыми металлами, не вызовут.

– Младший следователь отдела по борьбе с экономическими преступлениями Доби Ильменсен прибыла.

Нужды том, чтобы представляться не было, ведь Домовой, ответственный за данное здание, получил всю необходимую информацию, стоило Доби прикоснуться к дверной ручке, но протокол – есть протокол.

– Прошу покинуть помещение, иначе я буду вынужден применить силу.

Домовой заступил дорогу представителю Администрации при исполнении – случалось это не впервые.

Это впервые случилось не с кем-то, а с Доби.

– Прошу покинуть помещение, иначе я буду вынужден применить силу. – в этот раз требование Домовой подкрепил острием клинка, которое смотрело в грудь Доби.

– Я – младший следователь отдела…

Атака Домового была стремительна.

«На процентов семьдесят быстрее стандартных показателей Домовых этой модели, – уходя от клинка оценила Девятисотая, – прибавить к этому ещё отказ предоставления доступа в помещение сотруднику Дневной Администрации. На лицо внесение модификаций в Домового. Статья 23, пункт б, Жилищного Кодекса. Смертный приговор, с конфискацией и перевод всех лиц, умевших с приговорённым родственные, дружеские или деловые связи, до третьего колена в статус Раб. Нападение же… это уже десять колен, а не три. Плюс наложение взысканий на проживавших рядом в радиусе от четырех до семи домов».

В виду отсутствия прямой угрозы жизни, Доби решила не предпринимать никаких действий в отношении Домового до прихода приговора из Администрации.

Три-пять секунд – стандартное время ожидания обратилось в десять, затем в семнадцать. На двадцать первой секунде ожидания Доби, морфировав правую ладонь, выстрелила Домовому в голову.

Отправив повторный запрос, Девятисотая с удивлением обнаружила, что её полномочия в качестве младшего следователя были временно отозваны восемнадцать секунд назад в связи с проведением внутреннего расследования. «Меры предосторожности, обычные меры предосторожности». – сидя у себя в кабинете мурлыкнула в этот самый момент себе под нос Милитэль, наблюдая за формирующимся в реальном времени массивом данных.

Если Доби Ильменсен не повезёт, и из здания она уже никогда не выйдет, расследование, которое будет проведено по факту гибели сотрудника Администрации, установит, что та, проигнорировав отзыв своих полномочий, незаконно проникла в здание, где и была убита владельцем здания – Ветусом Амикусом. О том, чтобы младший следователь после воскрешения не разорвала своими действиями только что сплетённую паутину лжи, заботиться не было нужды – Тринитас всегда убивал так, что воскрешение становилось невозможным.

Если же выйдет… дело, порученное Тринитасом станет последним делом Девятисотой.

Доби Ильменсен, ещё живая, но при любом раскладе уже списанная Милитэль со счетов, стояла в шаге от Ветуса Амикуса возникшего рядом мгновение назад. Владелец здания, нагой, в хлопьях пены на голове и плечах явился проверить, что же там за шум у входа.

Аромат соснового леса зимней порой с терпкими нотками дыма – это было первое, что отметила Доби. «Вершина Мира» – дед всегда пользовался только этим сортом туалетной воды, утверждая, что выглядеть как куча навоза полбеды, беда если смердишь как та куча.

Гораздо более важные вещи Доби отметила во вторую, третью очередь и последующие очереди. Теми вещами были: подтверждение того, что перед ней несомненно Ветус Амикус, наличие гладиуса в его левой руке и превосходная физическая форма, не говорившая, кричавшая о том, что клинок тот не оказался по самую рукоять в груди Доби лишь по той причине, что этого не желал его владелец.

– Закажи нового Домового, после явишься в купальню, там и поговорим о деле. – тоном существа, привыкшего, что его слова – единственно возможная реальность, сообщил Ветус и пропал также внезапно, как и появился, оставив после себя на полу мокрые отпечатки стоп и капли воды.

С горячностью, свойственной молодости, иной младший следователь прибавил бы к списку преступлений Ветуса Амикуса использование запрещённой магии и, сославшись на то, что Кодекс Города, требует уничтожать существ уличённых в применении подобной магии на месте, приступил бы к выполнению своих обязанностей, проигнорировав временное отстранение от должности. У иных просто не было такого деда, как был у Доби.

– Много кто умер от того, что пытался договориться, когда надо было просто отрубить башку собеседнику, но не меньше умерло от того, что пыталось отрубить эту башку, когда надо было договариваться. – звучала одна из истин, которые вылетали изо рта Алая Ильменсена, стоило достаточно долго продержать его открытым. – Вся шутка в том, что до самого конца обычно не ясно: какой случай именно сейчас.

Доби решила, что второй, и лучше всё же попробовать договориться, поэтому ей был заказан Домовой той же модели, что и уничтоженный, но из новой серии. Срочная доставка. Оплата после установки. За чей счёт – зависело от результатов предстоящего разговора.

– Прошу следовать за мной.

Говорившая явно только что была в той же купальне, что и владелец здания, о чём недвусмысленно говорили её влажная кожа, мокрые волосы и «Вершина Мира», окутывавшая девушку своей невидимой вуалью.

Использовать Граждан, не Рабов, в качестве прислуги – блажь, никчёмная трата времени и бессмысленное унижение равных равными, перед которой, считала Доби, не устоял даже дед. Раньше, когда дела Алая Ильменсена шли не так хорошо, он отважился на крайне рискованный и баснословно дорогой шаг: использовать для рекламы своей сыскной конторы Граждан, показав всем, имеющим глаза, что он может себе это позволить. Реклама возымела успех, как это не странно. Состоятельные клиенты повалили косяками. Тогда это была ширма, обманка, теперь же дед избавился почти ото всех своих Рабов, оставив лишь необходимый минимум, даже есть предпочитал только приготовленное бабушкой Джова, делая исключение лишь для кухни Фонаря, хотя, зная политику тамошнего Хозяина, можно было не сомневаться в том, все их блюда готовились Гражданами.

«Дед сильно исхудал». – вдруг всплыла в голове мысль.

Странная, ненужная сейчас мысль. Она заслоняла происходящая, не позволяя Доби запоминать дорогу, отвлекая от составления планов предстоящего разговора.

Одни грешили на новые предпочтения Алая Ильменсена в еде: не с его природой быть привередой. Гоблин, он ведь и поросёнка некрупного, в одну морду слопать может, а потом, хлебнув каких помоев из ближайшего отхожего места, отправиться искать пропитание, ведь желудок его будет призывно урчать, намекая на то, что неплохо было бы в него хоть что-то кинуть. Другие, не много их, правда, было, в тайне надеялись, что глава частной сыскной конторы «Ильменсен и Ильменсен» подхватил какую-нибудь редкую заразу вроде утраты интереса к жизни или ещё что-нибудь в том же духе, и скоро можно будет приступить к переделу сектора рынка, в котором гоблин если и не был законодателем мод, то уж одним из крупнейших игроков он точно был.

Доби же была уверена, что причина в ней, в том, что произошло восемь лет назад, дело в шутке Улыбца Гонти… деду удалось найти только её, Доби… три года в статусе Раба… гибридизация с демоном… и слухи… слухи о том, что глава частной сыскной конторы «Ильменсен и Ильменсен» стоял за смертью Улыбца Гонти…

Купальня началась сразу, без предупреждения. Усилившийся аромат «Вершины Мира», мелодичное пение и легкий плеск воды не в счёт. Вот был коридор, а вот уже купальня.

«Здесь нет дверей, только та, что была на входе». – запоздало заметила Доби.

– Ты лучшая в своём деле?

Отчего-то складывалось впечатление, что этот человек, над которым висит несколько смертных приговоров, имеет право на этот вопрос, и спокойный тон хозяина, которым тот был задан, он тоже имеет право.

– Среди гибридов выпуска у меня был наивысший балл. – Доби ответила так, как отвечала бы любому клиенту. – Но, должна заметить, что до чистокровного демона мне далеко.

– Демоны совсем не ценят чужие жизни. Мне это не нравится. Мне также не нравится, что ты убила моего Домового, это приближает тебя к демонам, с которыми мне не хочется работать, но я принимаю это и прощаю тебя.

Угроза… Доби сперва сочла сказанное угрозой, но потом откуда-то само собой пришло осознание: Он не умеет угрожать, Он просто не знает, что это такое.

Ему нет нужды кому-то угрожать – все и так сделают, что Ему нужно.

Сделают или умрут.

– Твоим заданием будет розыск одной из моих воспитанниц. Яниссии.

Стоило Ему замолчать, стало понятно, что разговор на этом окончен, и в подтверждение тому девушка, что привела Доби в купальню, жестом показала следовать за ней.

Вновь был бесконечный коридор, без дверей.

Вновь Доби не обращала внимания на дорогу, только в этот раз мысли её были заняты не дедом, а попыткой разобраться, кем же на самом деле может быть это Ветус Амикус.

Теории вились вокруг, назойливо жужжали, противореча друг другу и здравому смыслу.

– Он – Истинный, Сын Его и Хозяин Дорог, что ведут детей Его по Миру. Он – Тринитас.

«Страх – хорошая штука, полезная. Обосрёшься такой со страху – легче убегать будет». – невпопад всплыли слова деда.

Ничего полезного в страхе Доби не видела, ведь бежать было уже слишком поздно.

Бежать нужно было ещё тогда, когда в Кривом переулке ей случайно повстречался Многоликий бог, которого внучка Алая Ильменсена не смогла разглядеть под личиной модификанта, просившего звать его Червём.

Фенсалир. Одинокая изба, затерянная среди дремучих лесов и непроходимых болот. 3002 год после Падения Небес.

Неиствующее в очаге пламя кажется желает пожрать окружающий его мир, но его едва хватает чтобы заставить отступить сырость и холод, заглядывающие в дом каждую осень и не спешащих его покинуть даже с приходом весны.

– Это было щедрое предложение, ты же понимаешь. – жужжит колесо прялки.

– Это было щедрое предложение. – молча кивает пряха.

Женщина на закате своих дней, знающая: закат тот не наступит никогда.

– Уж лучше так, чем бродягой без цели, пылью дорожной.

– Уж лучше так.

Подобный шкуре неведомого железного зверя висит на стене доспех.

В нём богиня Фригг выходила за сильнейшее продолжение Великого Пустого, Семипечатника, семь столетий назад, после захвата Льюсальвхейма, призвавшего именовать себя Всеотцом.

– Это не тюрьма, ты можешь уйти, когда тебе заблагорассудится.

– Это не тюрьма.

Из тюрьмы хотя бы можно сбежать.

Куда ты сбежишь от собственного бессмертия? От жизни без цели, ведь цель достигнута давно?

Межреальность. При-Город. Ванахейм. 3002 год после Падения Небес.

Информация о том, что младший следователь Доби Ильменсен покинула дом 139 на улице Пушкарей, поступившая от одного из Бесправных, порадовала Милитэль, ведь это означало, что не придётся прибегать к услугам хозяина «Фонаря Мертвеца», у которого в дополнительном меню числились услуги следователя-демона.

Оно и хорошо, что не пришлось.

Данная услуга пропала из дополнительного меню в 2994 году, в том самом году, когда глава частной сыскной конторы «Ильменсен и Ильменсен» нашёл то, что три года назад звалось его внучкой, что теперь было младшим следователем Доби Ильменсен.

Межреальность. Город. Орочьи Болота. У выхода из «Фонаря Мертвеца». 3002 год после Падения Небес.

Чтобы разъезжать по Орочьим Болотам на автомобиле с двигателем внутреннего сгорания надо не иметь мозгов. Совсем. Об этом вам расскажет любой честный механик, если, конечно, вам, конечно, удастся найти честного механика в Болотах.

У Дымяги Тони, ожидавшего в припаркованном у входа в Фонарь автомобиле, когда его Босс закончит трапезничать, мозги имелись. Имелся у Тони и пяти зарядный револьвер. Оружие простое и надёжное, но предназначенное, как и Серебряный Призрак, за рулём которого Тони сейчас сидел, в основном для демонстрации того, что Босс – Гражданин серьёзный, может себе позволить и оплату разрешения на ношение огнестрельного оружия, и эксплуатацию автомобиля, который за сто километров пути мог сжечь бензина на несколько лет.

– Казаться, порой, важнее, чем быть. – говорил по этому поводу Босс, неизменно добавляя. – Главное – самому не поверить в собственную же ложь.

Поэтому к пятизарядному револьверу и прилагался Дымяга Тони, в лёгких которого свили гнездо огненные осы. Мелкие негодники, вырвавшись на свободу, вполне были способны обратить в пепел всё в радиусе дюжины метров, но особая техника дыхания и сигареты с травкой снок-снок этого им не позволяли.

Поэтому Серебряный Призрак и приводился в движение за счёт банального сгорания бензина, а не при помощи магии.

Да, Босс всегда знал, что он делал и зачем он это делал. За это Дымяга и уважал Босса. И больше того уважения была только преданность Дымяги.

Уважение и преданность – вот и всё, чем мог отплатить своему спасителю эльф из Ямы.

Плата устроила Босса, и безродный эльф не стал Рабом или Бесправным, как многие его собратья, а стал сотрудником частной сыскной конторы «Ильменсен и Ильменсен», не самым умным, не самым удачливым, но самым верным.

– Верность – глупая девка, потому может отдаться и за доброе слово, а слова, будет вам известно, сноркова говна дешевле, ведь говно хотя бы удобрением послужить может. Поэтому мы, деловые Граждане, предпочитаем договор, где чётко прописано: что нужно сделать и сколько мы за это получим. – таким был неизменный ответ Босса, стоило заказчику хотя бы вскользь коснуться темы верности.

– Врёт. – уже давно понял Тони.

Понял и не спешил делиться этим знанием ни с кем.

Да и проблематично было бы делиться, когда от голосовых связок ничего почитай не осталось. Как ничего не осталось от лица, мимолётного взгляда на которое хватало, чтобы сразу понять, что Тони – эльф. Теперь же признать в этом почти трёхметровом амбале с мордой свиньи перворождённого не смогла бы даже родная мать, будь та ещё жива.

– Хорошим собеседником является тот, кто умеет не говорить, а слушать. – звучала одна из простых истин, которыми Босс щедро делился с окружающими.

Слушать – важное качество не только для собеседника, но и для любого сотрудника сыскной конторы, для телохранителя главы этой конторы в том числе… особенно для телохранителя. В двойне, в тройне особенно, если этот телохранитель работает в Городе и сопровождает своего Босса на встречу с Сумеречниками. И в сто крат особенно, если на той встрече становится ясно – организованна она крысюками.

– Подкинули хлебушка, мне убогому, даже не знаю с чем тот хлебушек кушать следует, да так ещё чтобы зубы свои сохранить. – сказал Босс, когда после встречи садились они в машину. – Но оно, может, и ничего: если свои зубы жалко, всегда можно чужие найти.

Сказано это было достаточно громко, чтобы все, имеющие уши, поняли: в Серебряный Призрак Босс садился пусть ещё не имея чёткого плана, но уж точно обладая у себя в голове его наброском.

Дымяга же, имеющие не только уши, но и умеющий слушать, понял: сегодня Боссу подкинули именно ту горбуху, что тот ждал уже несколько декад, прошедших с разговора с косийцем, без помощи которого восемь лет назад внучку Босса вряд ли бы удалось найти.

Межреальность. Город. Канализация, нижние уровни. 3002 год после Падения Небес. За два месяца до описываемых событий.

Тоннели, камень, выстилающий которые, забыл, как выглядело солнце.

Темнота – смрадная, влажная, тёплая. Ей можно захлебнуться, как водой.

Гул, который можно принять за чей-то зов, принять и обмануться.

Скрежет когтей о камень.

Гнилоглазый Рёда, опираясь на стену, на единственного своего товарища, что ещё не предал, заставляет себя делать шаг за шагом. Обретённое знание стучится в кости черепа, требуя выпустить, и удержать его ещё труднее, чем заставить себя сделать ещё шаг.

– Ложь… – беззвучно шевелятся губы тосийца.

Всё оказалось ложью.

Всё.

Их обманули.

Их всех… даже Крысиных Королей и их ближайших прислужников, что все эти годы лгали и вели свой народ к обрыву… даже их обманули…

– Не мы войдём Бездну, но она в нас. И Зов её тогда покажется жалкой шуткой. – жгла, пыталась вырваться наружу мысль. – РАЗЛОМ.

Перед слепыми с рождения глазами Рёда плескалась Межреальность, кипящее варево полное самыми безумными, самыми причудливыми формами демонов, делающее невозможным перемещения меж мирами. Видел тосиец и магов, чей мозг выжженный Зовом Бездны, обращался в пристанище тварей, которым ещё не было названия. Картины грядущего смешивались, наслаивались, распадались на отдельные фрагменты, и нельзя было разобрать: кто кого приносит в жертву, а кто кого поедает, насилует или убивает.

– Ничего уже не изменить. – скреблась изнутри черепа подлая мыслишка.

– Ни тебе, крысюк, лезть в дела богов.

Невидимая в темноте кровь из прокушенной губы сочится по подбородку, пачкая шерсть.

Боль, что должна была, если не заставить голоса в голове замолчать, так хотя бы приглушить их, не приносит облегчения.

– Прими Зов, как приняли его твои товарищи. Прими, ещё не поздно.

– Постигни счастье вечной агонии, и чужой, и своей.

Окровавленные губы беззвучно шевелятся, не давая голосам стать чем-то большим, чем просто голосами.

Рёда всё идёт и идёт, шаг за шагом, ещё не зная, что ему удастся живым выбраться на обитаемые уровни Канализации.

Рёда всё идёт и идёт, шаг за шагом, ещё не зная, что совсем скоро Алая Ильменсен – основатель и бессменный руководитель частной сыскной конторы «Ильменсен и Ильменсен» – получит от Сумеречников контракт на розыск его, Гнилоглазого Рёды.

Рёда всё идёт и идёт, шаг за шагом, на одном упорстве жалкого слепого крысюка, которого ещё при рождении должна была сожрать мать. Не сожрала… знала, наверное, его мать, что кому-то нужно будет шагать по тоннелю, неся в себе знание.

Знала и не смогла доверить это дело никому, кроме своего Рёды.

Знала, как могло быть иначе?

Межреальность. Город. Орочьи Болота. Вначале – улица Пушкарей, в конце – проспект Добронравов. 3002 год после Падения Небес.

Покинув живой обиталище бога, самым логичным и простым решением для Доби было: доложить начальству об обнаружении Тринитаса. Пусть там, наверху, решают, что делать дальше. Препятствовать розыску Яниссии никто точно не будет, даже, скорее всего, наоборот помогут всеми ресурсами, что есть в распоряжении Администрации, так что Доби выполнит данное ей богом поручение и быстрее, и с меньшими затратами для себя. Премия будет зачислена на счёт, а младшего следователя будет ждать следующее дело. В очереди их собралось уже шесть штук.

Осторожность же, благодаря деду, вросшая в мозг Доби, кирпичик за кирпичиком выкладывала стену, что перекрывала ей путь к простому и логичному решению.

Первым кирпичиком был отзыв полномочий. Одно дело – гибель младшего следователя при исполнении. Совсем другое – гибель Гражданина, уличённого в убийстве Домового. Такие дела расследуются в особом, ускоренном, порядке.

Вторым было восстановление полномочий младшего следователя сразу после того, как она покинула обиталище бога. «Ошибка, – пояснили ситуацию в Администрации, – отстранение было ошибкой. Бесправный, выдавший неверную информацию, скоро будет изъят и отправлен на утилизацию».

– Гупец видит палец с обкусанным ногтём, гоблину же должно смотреть туда, куда тот палец указывает: там шансов выжить больше.

И ложится третий кирпич на два предыдущих: Администрация, вполне возможно, и не в курсе того, что в Городе обитает Тринитас, но в Администрации точно есть некто, кто в курсе. Некто достаточно влиятельный, чтобы, во-первых, скрывать Тринитаса минимум лет восемь, во-вторых, способный оперативно фальсифицировать данные, поступающие от Бесправных.

Четвёртый и пятый кирпичи ложатся в первый ряд, мешая обойти стороной образующуюся стену: статистика смены Бесправных в непосредственной близости от обиталища бога свидетельствует о том, что те выходят из строя в шестьдесят три раза чаще, чем в среднем по Орочьим Болотам, а если поверх той статистики наложить информацию по случаям гибели Граждан, когда не удалось обнаружить убийцу, то рядом с третьим кирпичом ложатся его родные братья-близнецы – шестой и седьмой.

– Глупость, как и сама наша жизнь, одна из тех благословенных болезней, что толкают своих больных к самому верному и простому способу излечения – к смерти. Мы, гоблины, не ищем простых путей, иначе бы не приходили в этот Мир уродливыми карликами с обвисшими ушами и зубами, что могут потягаться кривизной лишь с нашими же ногами и руками.

Да, Алая Ильменсен имел, что сказать в любой ситуации, правда, не всегда он был рядом, чтобы что-нибудь сказать, поэтому, когда был рядом, говорил много и, казалось бы, не всегда к месту, но сказанное им когда-то, постоянно всплывающее в голове у Доби, влияло на принятие ей решений куда сильнее, чем могли влиять слова деда на внучку.

– Ничего сообщать Администрации я не буду. – приняла окончательное решение Девятисотая. – А вот с дедом поговорить нужно, ведь как он любит говорить: если ты выполнил задание, это ещё не значит, что наниматель не попытается перерезать тебе горло вместо того, чтобы отдать обещанное.

Кого считать истинным своим нанимателем: Тринитаса или тех, кто в Администрации покрывает Его, Доби пока не определилась, да это пока ей и не важно было.

Межреальность. Город. Часть разговора, сохранившегося в памяти Раба, принадлежащего Алая Ильменсену. 3002 год после Падения Небес. За несколько декад до описываемых событий.

…

– Ты должен мне, Алая.

– Не было нужды напоминать, Гнилоглазый. Я не собирался тебе отказывать.

…

Межреальность. Город. Орочьи Болота. Главный вход в центральный офис частной сыскной конторы «Ильменсен и Ильменсен». 3002 год после Падения Небес.

Дымяги Тони вновь ожидал Босса.

Ожидал, как обычно, за рулём Серебряного Призрака.

Стоит упомянуть, что Босс вообще-то предлагал Дымяге заглянуть в офис и перекусить тем, что будет им найдено на кухне, или хотя бы просто вздремнуть на диване часик-другой. Дымяга отказался, жестами сообщив, что пирожки с потрошками, купленные Боссом в Фонаре ещё целы, да и в термосе травяной чай ещё булькает.

День, начавшийся встречей с Сумеречниками и продолжившийся поездками в десяток мест, посещение которых знающим людям однозначно сообщило, что Босс взялся за порученное дело всерьёз, всё длился и длился, не желая заканчиваться.

День длился, и его ничуть не волновало, что длился он через вечер и почти всю ночь, грозя поглотить и утро, и своего коллегу, что скоро должен был вступить в свои права.

– За углом дома, в повозке или кустах – девку надо брать сразу, как только представится возможность. – говорил по этому поводу Босс. – В этом девки и победа необычайно похожи – прозевал момент, и уже чужие руки сжимают ту задницу, которой только что виляли у тебя перед носом.

Дымяга с ним был полностью согласен: если работа может быть сделана сегодня, то она должна быть сделана сегодня. То, что фактически это уже никакое не сегодня, а уже почти самое что ни на есть завтра – оправдание для жалких глупцов, которым не привыкать искать оправдание тому, что сегодня они зря прожили ещё один день.

Сегодня закончится лишь тогда, когда Босс об этом скажет.

Босс скажет – Дымяга кивнёт в ответ и поедет на квартиру.

Не свою, съёмную.

У Дымяги вообще почти не было того, к чему он мог прибавить слово «свой», да то что было, в большинстве своём, было без лишний слов отдано ему Боссом. Слова они и не нужны были: Дымяга слышал, что хотел сказать Босс, даже когда тот молчал или, что случалось не реже, говорил.

– С завтрашнего дня утром будешь отвозить мою внучку в Схолу Империум, а вечером возвращать обратно, в Фонарь. – семь лет назад сказал Босс.

– С завтрашнего дня я должен сделать так, чтобы все имеющие глаза видели: вы, Босс, поднимитесь после любого удара, поднимитесь ещё сильнее и опаснее, чем были раньше. – кивает Дымяга, уста которого забыли вкус слов.

– Я понимаю, конечно, у девочки гормоны и прочее, но ты-то… – с этих слов начался шесть лет назад разговор, который уверил всех, что Дымяга, приставленный к внучке Босса год назад, позволил себе больше, чем следовало бы.

– Я всё понял, Босс. Сегодня же заеду к Пустозвону. – кивает Дымяга.

Пустозвон Илейка в далёком прошлом, ещё до прихода в Город, ходил кашеваром у Мародёров Горгонта и вралем слыл преизрядным, то Сурхва ему всю морду раскровавил, то эльфийские принцессы секретом поделились, перед которым ни одна девица устоять не сможет, а то и вообще задвигал, мол, закопчённый котелок, что всегда был с ним, чуть ли не самому Тёмному Повелителю принадлежал. Теперь же Пустозвон работал в одном из магазинов сети «Счастливый Хозяин». Работал, надо признать, крайне успешно, за что был отмечен памятными грамотами «Работник месяца», «Работник года» и даже несколько раз «Работник десятилетия». К грамотам, разумеется, прилагались премии, но к ним Пустозвон относился с известным скепсисом. Что проку от ещё десятка другого лет, даже столетия? То ли дело грамота. Вещь в хозяйстве полезная, нужная. На стену можно повесить, например, чтобы самому любоваться и другим позволять заниматься тем же самым.

Телохранителя своего старого боевого товарища Пустозвон встретил с распростёртыми объятиями, с которыми встречал каждого из своих клиентов, чаем угостил в своём личном кабинете. Чай был, разумеется, по тайному рецепту, которым по большому секрету с Пустозвоном поделился хозяин Фонаря, и то, что никто в Городе ни разу не видел, как тот хозяин пьёт или готовит чай, было несущественно.

– Дриаду, говорит, достать ты мне, дружище, дриаду. Дымяге своему хочу презентовать, говорит, чтобы было ему с кем вечер коротать.

Тони пил чай и кивал, старательно пропуская мимо ушей большую часть сказанного добродушным орком с клыками, спиленными там, чтобы были они вровень с остальными зубами.

– И нашёл ведь я дриаду, да не простую, от ветвей древа, что во дворце самой Королевы-Матери росло, при том ещё не саженную на могилу. И это спустя полтысячи лет после падения Королевства. Как, спрашиваешь, удалось мне чудо то?..

Ничего Тони не спрашивал да даже бы если бы и спрашивал: не знал Пустозвон языка жестов, которым, в основном, и использовался эльф для общения.

Дриаду Дымягу увидел только когда докурил вторую с момента входа в «Счастливого Хозяина» сигарету. Заведение же с приобретением покинул после третьей, ближе к полуночи, оставив слегка приунывшего Пустозвона, который, дай тому волю, проговорил до утра.

Дриада оказалась крайне капризным созданием, решившим переболеть всеми болячками, которые были известны врачам Орочих Болот, а потом ставшие известными и Дымяге. После чего злосчастное антропоморфное растение переболело ещё дюжиной тех, о которых знали лишь узкие специалисты-дендрологи.

Результатом почти четырёхлетних страданий Дымяги стали дриада, что уже два года встречала его на квартире тихим шелестом своей листвы, и цикл статей по особенностям выращивания дриад в неблагоприятных условиях, а также методам лечения огромного числа их заболеваний от известных всем до, тех, специалистов по которым, в Городе было меньше чем пальцев на одной руке.

Межреальность. При-Город. Ванахейм. 3002 год после Падения Небес.

Милитэль заставила себя встать из-за стола.

Суставы ощутимо хрустнули, напомнив своей хозяйки, что крайне вредно сутки напролёт сидеть почти без движения, изучая отчёты, идущие непрерывным потоком, и отправляя поручения и прямые приказы, выполнение, как и не выполнение которых, порождало всё новые отчёты, требовавшие обработки.

Милитэль прошлась от стола к выходу на балкон, но выходить не стала. Передумала.

Всё шло даже лучше, чем она рассчитывала.

Яниссия без проблем покинула место обитания Тринитаса.

В порту она также без проблем оплатила место на корабле.

План Яниссии был очевиден: добраться до миров Внутреннего Кольца, потом до борделя мадам Жоржет, где выяснить местоположение Легиона, после чего найти ту и попросить помочь Тринитасу.

Слишком долго, слишком ненадёжно. Плюс возможная встреча с Пандемонием, вмешательство которого на данном этапе нежелательно.

Поэтому на третьи сутки пути корабль будет взят на абордаж асами.

– Не всем мальчишках Всеотца нравится сжимать свои пальцы лишь на рукоятях клинков. Некоторые предпочитают что-то мягкое, округлое и, желательно, хохочущее. – вспомнилось за какую малость удалось купить столь необходимое изменение маршрута.

Плен, транспортирование в Асгард, а там…

В портретах богини Фригг, жены Всеотца, узнать Легион, каким он был раньше, невозможно, но не зря же подчинённые Милитэль которое десятилетие работали в типографии Толстого Доу, внося в тексты не только изменения, нашептанные Ждущим-в-Пустоте?

Разумеется, встреча не состоится сразу, но она состоится, и никакой грум ни о чём не узнает до тех пор, пока Милитэль не позволит ему узнать.

Младший же следователь Доби Ильменсен, пройдя по следу Яниссии, до порта и, вполне ожидаемо, выяснив на какой корабль села беглянка, сгинет на бескрайних просторах Межреальности вместе с Весёлой Клюкой – для этого уже была наняты соответствующие исполнители.

Не асы, фанатики Изменчивого.

Даже малейшего шанса возвращения Яниссии обратно до того, как та поговорит с Легионом, допускать было нельзя.

Межреальность. Город. Дымные Тропы. 3002 год после Падения Небес.

Дымные Тропы – эта узкая полоска земли соседствовала со всеми районами Города сразу, и теми, что были век назад, когда она появилась, и теми, что присоединялись к Городу потом.

Не многие Граждане имели достаточно средств для того, чтобы попасть из Чарующего Леса, скажем, в теже Орочьи Болота не спустя несколько недель пути, а буквально полдня спустя, но, честно говоря, не на простых Граждан ориентировались драконы в ценовой политике на услуги Дымных Троп. Администрация, Дневная и Ночная, Сумеречники, Граждане из самой верхушки среднего класса и выше – они были готовы платить за комфорт и скорость, драконы же готовы были им предоставлять эти комфорт и скорость.

Тысячелетия, поступавшие в казну района, обращались в горы золотых слитков, добытых в Яме, Подгорной Стране или вообще за пределами Города, после чего каждый из сорока семи драконов, что сообща правили Дымными Тропами, получал свою долю.

Получал свою долю и Ёрмунд. Две сто сорок первых. Долю большую, чем у тридцати собратьев-драконов, меньшую, чем у шестнадцати оставшихся.

Прикладывать усилия к изменению имеющейся расстановки Ёрмунд считал делом глупым, о чём однозначно говорило его семнадцатое место в иерархии, которое три десятилетия было пятнадцатым, а семь десятилетий – восьмым.

– Мышиная возня. – пыхал дракон огнём, выводя из тела излишки тепла, возникавшие в результате напряжённой мозговой деятельности.

Ёрмунд не был мышью. Он был драконом, поставившим перед собой цель, которая полтора тысячелетия назад казалась ему недосягаемой, теперь же была столь близка, что Ёрмунду ночами чудился её вкус на губах.

Тогда, на Гул-Вейт ради манотворящей железы Троица убил отца Ёрмунда, бросив остальное тело могучего дракона гнить под солнцем.

Он забрал у молодого дракона не отца, победу, которую тот должен был одержать в будущем. Но Он же дал ему возможность ощутить вкус победы куда более великой. Вкус победы над богом, что в облике человека вот уже третье тысячелетие ходит дорогами Лоскутного Мира.

Но сегодня к аромату близкой победы вновь примешивалась кисловатая нотка: мелкий гоблин… этот глава частной сыскной конторы вновь каким-то образом обыграл Ёрмунда…

Частный сыск – дракон занимался им не ради прибыли, ради развлечения, и, надо признать, в определённых кругах был довольно известен.

Вчерашнее задание от тосийцев, которые неумело пытались скрыть свои крысиные морды за Сумеречниками, мелкий гоблин тоже там был, тоже его получил, как и те немногие избранные, кого Сумеречники допускали к решению своих внутренних дел.

– Алая, грязный ты гоблин, у тебя ведь не план был готов, как ты хотел мне показать после встречи, у тебя в руках уже был Гнилогразый, которого я, как и всё то отребье, бросились искать. – вырывается огонь из пасти дракона.

И пусть, этот вывод, Ёрмунда основывался лишь на словах гоблина, маршруте его передвижения по Орочьим Болотам и факте, что несколько часов назад тот выгнал из своего офиса единственную внучку и верного телохранителя, которых обвинил в неподобающей связи.

Пусть… дракон знал, что не ошибается.

Он давно уже разучился ошибаться.

Межреальность. Город. Южный порт. 3002 год после Падения Небес.

Капитан Весёлой Клюки злился.

Вообще-то, Васко Калони всегда мог тысячу причин для злости, когда же причин для злости не удавалось найти, он не брезговал их придумывать, но так уж случилось, что сегодня причину для злости капитана разделяла и вся команда корабля. Подобное случилось впервые с тех пор, как почти сорок лет назад за неповиновение приказу Илисиана Вечного, принёсшее его флоту победу в бою под Плачущей Скалой, капитан Васко Калони был разжалован в рядовые, лишён всех наград и списан с флота. Команда, включая тосийцев обитавших в трюме, последовала за тем, кого меж собой прозывала Круэ, что значит Злюка.

Причина злости в этот раз была куда более прозаична и куда менее достойна злости, чем в прошлый раз.

– Всего-то нужно задержать отплытие на час, не больше. – сообщившего это чиновника в бесчувственном состоянии выволокли с корабля.

– Бывает люди падают и разбивают при этом своё лицо. – вручая чиновника береговой полиции, пожал плечами боцман и закурил.

– Бывает им чудится при этом странное, например, кулак капитана, летящий в их лицо. – вновь пожал плечами боцман, когда пришедший в себя чиновник начал верещать невнятицу.

– Бывает. – практически в тон боцману кивает старший патруля, лейтенант Виктор Орлов.

– Пойду я, значит? А то заждался меня, поди, Злюка.

– Идите, не смею вас задерживать… и спасибо.

Боцман неспешно затушил недокуренную и до половины сигарету, спрятал её в портсигар и пошёл по трапу на корабль.

– За что хоть спасибо? За то, что нос мне разбил? – просипел чиновник, когда убедился, что боцман оказался на достаточном расстоянии, чтобы не слышать вопрос.

– За то, что разрешение спросил, может ли уходить. Это ведь Ревун Токи.

– Тот самый Ревун?

– Тот самый.

«Тем самым Ревуном» Токи стал одиннадцать лет назад, когда в одиночку держал пролом у Белого Собора, через который нескончаемым потоком пёрли в конец обезумевшие обитатели Канализации.

– Сам идти-то сможешь? – почти без неприязни осведомился у чиновника лейтенант Орлов. – Или помощь нужна?

– Нужна. Укажите, пожалуйста, в рапорте, что я так и не попал на корабль, поскользнулся на пристани, и в бессознательно состоянии был доставлен в лазарет.

– В бессознательном? – ход мыслей чиновника понравился Орлову.

– В бессознательном. – подтвердил тот и с маху протаранил доски пристани своим лбом.

Свидетелем этой сцены среди прочих был и пассажир, в случае опоздания которого и следовало задержать отплытие Весёлой Клюки.

Многоликий бог – для последователей.

Червь – для близких друзей и не менее близких врагов.

Ему очень хотелось ещё раз увидеть Девятисотую в бою.

Увидеть как можно скорее.

Раст. Год 253 после Падения Небес.

Ржавое небо потолка над головой сияет множеством звёзд.

Крышу, похоже, изрешетило каким-то осколочным снарядом, оттого и столько отверстий в ней.

А может и просто ржавчина, это же всё-таки Раст.

Планета, когда-то населённая возлюбленными детьми Истинного. Теперь же – царство ржавчины.

Где-то на её просторах тот я, который был до меня, отыскал причину рождения мира Легенды, и которым я, возможно, никогда и не был. Отыскал и спрятал, как мог спрятать лишь безумец.

И вот теперь те я, которыми я никогда не стану, спрятали то Поле, через которое прошёл шов, соединивший два Мира в один, меня тоже спрятали, чтобы никто, значит, мне не мешал отдыхать. Не только обо мне беспокоились, конечно, и о себе тоже.

В связи со всем этим вопрос:

– И чего это я очнулся?

Хорошо же время проводил.

Спал, сон видел. Хоть и не упомнить о чём, но – точно хороший. После плохих так легко не просыпаются.

Наверное, о доме.

О родных…

О горячем куске хлеба, на который я мажу масло.

Наверное… не помню.

Ничего другого мне не могло сниться. Не было у меня больше ничего хорошего. Не было и после всего случившегося со мной вряд ли будет.

Монстр я похуже тех я, которыми я никогда не стану. Богоубийца. Кому я такой нужен?

– Мне, мне нужен! – прозвучало совсем рядом.

Ну вот и нашлась причина моего пробуждения. И судя по голосу, довольно милая причина. Уже хорошо. После сна милые девушки куда лучше, чем мужчины в форме и с серьёзными лицами.

– Вряд ли меня можно назвать милой да и девушкой тоже вряд ли можно назвать.

Мысли читает – это хорошо, можно не тратиться на слова. А вот то, что не милая и не девушка – это плохо. Всё-таки как бы было бы хорошо, если бы была девушка, пусть даже и не милая, просто девушка…

– Ты уж извини, но тут только я.

И я, при том что я тут делаю – мне понятно, а вот что ты тут делаешь?

– Ждала, пока ты проснёшься. Дождалась.

И долго ждала?

– Я не считала. Может быть сотню лет, может быть две. Не считала. Могу посчитать, если нужно.

Видимо, раз уж эта не-милая-не-девушка столько времени тут потеряла, я ей действительно нужен. Вот только я ли ей нужен?

– Ты прав, я могла и ошибиться, ведь в это Мире полно тех, кому довелось убить Бога Сотворённого.

Не-милая-не-девушка, оказывается, обладает чувством юмора – это отличная новость, а то сколько помню говорить если и доводилось так только с самим собой или теми я, которыми я никогда не стану. Персонажи Легенды не в счёт – есть подозрения, что моё существование искажало их, вынуждая говорить именно то, что я от них ожидал, а с ангелами и людьми начала-и-конца разговоры водить мне не доводилось.

– Зато я общалась и с первыми, и со вторыми. И скажу тебе – разговоры с ангелами и моими собратьями вряд ли доставили бы тебе удовольствие. Мне, по крайней мере, удовольствия они не доставляли.

Из людей начала-и-конца, значит, моя собеседница. Одна из жителей этой планеты или ещё какой мира Изначального, благодаря праведному образу жизни попавшая на Небеса. Возможно даже одна из тех, кто пытался сперва вымарать меня из Легенды, а потом, когда стало понятно, что от меня не избавиться, извратить моё существование.

– Ну так что, моя безымянная не-милая-не-девушка? – произнёс я свои первые слова. – Сидела с пером над белыми листами, переписывая мои воспоминания? Стирала с моей ступни шрам, который был там с самого детства? Или, может быть, ты отвечала за истории других персонажей? С безразличным лицом росчерком пера заставляла отцов сжигать детей своих? Заставляла заклинить винтовку в самый неподходящий момент? Или проделывала отверстие во фляжке, чтобы вода до капли вытекла, лишив персонажа шансов выбраться из переделки? Ты уж расскажи мне, грязному, не стесняйся. Расскажи, раз уж нашла в себе храбрость сообщить, что принадлежишь к роду, который даже в смерти, в зыбком сне мертвеца, не смог позволить спокойно существовать тем, кто отказался принять милость Небес. Расскажи.

Раст. Год 253 после Падения Небес.

Ответ на мою эмоциональную тираду последовал почти мгновенно и был не менее эмоционален:

– А если и сидела я над страницами Легенды с безразличным лицом и росчерком пера заставляла отцов сжигать детей и своих, и чужих? Заставляла заклинить затвор у винтовки, пистолета и мало чего ещё, обрекая не то что одно персонажа, целые народы на смерть? Что если это я украла у тебя и тот шрам, и многое другое? Убьешь и меня, как убил Бога Сотворённого?

Убивать единственного имеющегося в моём распоряжении собеседника – непозволительная роскошь. А если ещё и проигнорировать заявление, что собеседник не-милая-не-девушка, и дорисовать этому густому голосу соответствующие формы, то убийство перестает быть непозволительной роскошью, становясь форменным самоубийством. Что же до самоубийства, так оно точно отсутствует в списке дел на сегодня, как впрочем и на завтра.

– Разогналась. – буркнул я, подводя итог своим размышлениям.

– Разогналась?.. – я мог бы и сам догадаться, что эти слова скоро должны прозвучать, не ради простой беседы ждала же не-милая-не-девушка когда я наконец проснусь. – Это ты ещё просьбу мою не слышал.

– Сразу предупреждаю, если у вас тут религия в мою честь, то тащите сперва девственниц, а только потом всяких жрецов. Девственниц – живыми, а вот жрецов же мне особо без разницы в каком виде, если, конечно, в жрецах у меня не милые девушки, готовые на всё ради своего божества, то есть меня.

– Нет у тебя религии. О твоём существовании как Человека, а не Богоубийцы, вообще вряд ли кто догадывается.

– Ну кроме тебя, не-милая-не-девушка. – не мог не уточнить я.

– Кроме меня.

– Тебя, у которой есть на столь срочное дело, что ты могла прождать моего пробуждения то ли сотню, то ли вообще две сотни лет?

Разговор забавлял меня, давая возможность размяться, да и вообще прийти в себя после смерти, что в силу верности построенной мной теории, обернулась лишь сном.

В силу… не благодаря… за такое не благодарят…

– Могла и дольше прождать, если бы я не вздумал проснуться, – печать работы Семипечатника штука серьёзная. – сам ответил я на свой вопрос, заметив, что трещины на полу образуют смутно знакомый узор.

– Могла, но мне повезло. Я вообще удачливая.

– Сильное заявление особенно от той, у которой есть просьба к такому, как я.

Не только узор оказался знакомым, но и сам ангар, служивший мне пристанищем.

Отличное место подобрали те я, которыми мне никогда не стать.

Со смыслом.

Именно тут впервые шагнул со страниц Легенды в Истинный мир тот я, которым я, возможно, никогда и не был.

Мало, что с тех давних пор изменилось на этой давно умершей планете, разве что нет больше ангела, утыканного стрелами и копьями, что тот ёж иголками.

Зато видны остатки погребального костра.

Озаботились, значит, те я, которыми мне никогда не стать, о том, чтобы наконец поставить точку в истории с ангелом-упрямцем, который истратил себя на сохранения былого человечества, что обратили позднее силой Легенды в грязных.

– Удачливая. Человек мог ведь и не пережить боя с Богом Сотворённым, как я могла не пережить боя с Душегубом.

– Душегуб? А он тут каким боком? – упоминание огрызка Палача, оставшегося от того после убийства Семипечатником, не сулило ничего хорошего.

– Он помог мне бежать с Вербурга, а потом мы с ним тебя искали, пока не нашли здесь, на Расте.

– Нашли и подрались за право первым поприветствовать меня после пробуждения?

– Можно и так сказать.

– Надеюсь, Душегуб мёртв, а то, знаешь, не горю желанием видеть его рожу. – честно признался я, не забыв в мыслях пнуть Семипечатника, которому стоило всё же убить Палача, а не делать из него оружие.

– Мёртв?.. наверное, можно и так сказать…объяснять тебе, что такое изолятор класса Легион, я так понимаю, не нужно?

Не нужно. Мне вообще ничего из того, что касается Легенды, объяснять не нужно.

Персонажи, инфицированные вирусом Cogito, делились на две категории: которые могут быть в дальнейшем использованы при построении сюжетных линий, и все остальные. Для первых были созданы Хранилище Книг и Хранилище Книг Особого Назначения. Для вторых – изоляторы, венцом технологий которых стал изолятор класса Легион, место из которого нет возврата.

– Решил, значит, Душегуб померяться силами с изолятором класса Легион, со мной то есть, и немного не рассчитал силы-то. Мои ли, свои ли, но факт остаётся фактом – я с тобой разговариваю, а не он.

– Вряд ли бы Душегуб со мной разговаривал.

Иллюзий относительно того, зачем Душегуб искал меня, слабейшего из сотворённых тем я, которым я, возможно, никогда и не был, я не питал. Навязчивая идея Палача пожрать и Десницу, и Шуйцу, никуда не делась из головы Душегуба. В прошлый раз меня спас Семипечатник, в этот же раз он мог и не успеть, даже не смотря на то, что в прошлый раз меня не оберегала печать.

– В этот раз тебя оберегала я, а не печать. Я куда надёжнее любой печати. Надежней и полезней. – вмешалась в ход моих мыслей не-милая-не-девушка. – Ты в этом скоро убедишься.

– И зачем всё-таки такой надёжной и полезной понадобился такой как я?

– Не только надёжной и полезной, но ещё и удачливой. Удачливой, об этом не стоит забывать. – поправила меня моя собеседница. – Такому как ты удача очень пригодится. Своей нет – хотя бы моей попользуешься.

– Это почему у меня нет удачи? – не понял я.

Счастливцем, который может без вреда для себя играть в прятки на минном поле, я себя никогда не считал, хотя бы потому, что в местах, где я рос, их не было, но не-милая-не-девушка сама недавно упоминала, что я выжил в бою с Богом Сотворённым благодаря удаче…

– То, что ты выжил тогда, – это моя удача. – вновь прервала она меня.

– Я, значит, выжил, а удача – твоя?

– Разумеется, ведь ты мне нужен, поэтому моя удача и сделала так, что ты выжил.

Не то что бы подобный взгляд на произошедшее меня оскорблял или раздражал, но одно дело упоминать об удаче, как о некоем абстрактном явлении, на которое можно сослаться в условиях либо недостатка информации, либо же нежелании в этой информации разбираться, совсем другое дело – приписывать ей власть над реальностью вообще и надо мной конкретно. От подобного один шаг до обращения удачи в Удачу, во славу которой будут строиться храмы и приноситься жертвы, а там, за линией горизонта, и обращение Удачи в абсолютный закон этой реальности. И вот опять шуршат перья по страницам, вот пишется новая Легенда, сковывая волю, обращая выбор в иллюзию, людей – в персонажей, у которых порой и имён-то нет, лишь номера… мой вот был – сорок один…

– То есть ты, убивший Бога Сотворённого, принципиально отрицаешь возможность наличия некой сущности, которая могла бы скрываться за тем, что можно назвать удачей или, скажем, случайностью?

– Нет, я говорю, что нет никакой удачи или случайности, есть нежелание, неспособность или вообще невозможность разбираться в причинах и следствиях. – покачал я головой. – А что до некоей сущности… ты меня, Богоубийцу, спрашиваешь: верю ли я в Бога?

– К кому ещё можно обратиться с таким вопросом, как не к тому, кто убил Бога Сотворённого? Не к истинным же с таким вопросом идти?

Оно и верно, к людям начала-и-конца с таким вопросом подходить глупо: ответ-то известен. Верят. Верят так, что отбросили, подавили, извратили то, что делало их людьми, когда-то просто людьми, теперь же именуемых грязными.

– Верю. – дал я ответ, к которому пришёл уже давно. – Без веры мне было бы не найти свой путь к убийству Бога Сотворённого.

– Таким образом выходит, что вера для тебя – инструмент? И как любой инструмент он может быть заменён на более совершенный или выброшен за ненадобностью?

– Но даже если он будет заменён на более совершенный или выброшен за ненадобностью, в чём я сильно сомневаюсь, это не будет умалять его заслуги в прошлом, его роль в становлении меня-нынешнего.

– И всё же инструмент… дорогой, памятный, но всё же инструмент… почему-то от тебя именно такого ответа я и ждала.

Обидно?

С чего мне обижаться на какую-то не-милую-не-девушку, которую я знать-то знаю от силы минут десять-двадцать?

Наверное, потому что я и сам – инструмент. Дорогой, памятный, но всё же инструмент. Думается, не таким я был сотворён тем я, которым я никогда, возможно, и не был, но таким я сотворил сам себя.

Великий Пустой в безумии своём смотрел в вечность, творя Десницу и Шуйцу. Десять дорог вместо одной. Десять дорог, для которых приход Бога Сотворённого был лишь точкой на маршруте, для кого-то – крупной, для кого-то – мелкой, для кого-то – вообще не стоящей внимания.

И только я решил сделать эту точку конечной точкой своего маршрута.

Великая цель и такая же великая жертва.

Убийство Бога Сотворённого оплаченное моей смертью.

Это был бы красивый конец для меня.

Это было бы красивое начало для Мира.

– Это было бы красиво, но этого не было. – прервала мои копания не-милая-не-девушка.

– Что ж, не беда. А если ты права и о моём существовании… в смысле обо мне, Человеке, вряд ли кто догадывается, то вообще отлично: Богоубийца идущий по улице в потрёпанных ботинках, покупающий хлеб в ближайшей булочной, кашляющий рядом… это зрелище по меньшей мере жалкое. Совсем другое дело, если этим всем занят безымянный бродяга.

– Не безымянный, у тебя… у Великого Пустого было имя.

– Относительно бродяги, значит, вопросов нет. С тем, что я теперь Бродяга, определились. Теперь давай подробнее о моей помощи, а также того, что я за неё получу. Надеюсь, предупреждать о наличии в моей награде милых сговорчивых девушек не нужно?

О милых и сговорчивых это я так… окажись тут эти самые и милые, и сговорчивые, какой от них прок был бы на Расте-то, среди всех этих развалин? Совсем другое дело добрый клинок. Только где ж его сыскать? Ладно, в погребальном костре пороюсь, может, сыщется что. А то без оружия как-то некомфортно. Не то чтобы раньше я ходил весь обвешанный оружием, но вот проснувшись здесь, на Расте, а не в городе, где моя милиция меня бережёт, просто кожей почуял: не хватает мне для счастья чего-нибудь, что облегчит убийство ближнего своего.

– Не надо ворошить останки: получишь ты своё оружие.

И получил ведь.

Левую ладонь коснулась рукоять. И я заметить не успел, как уже сжимал в своей руке выдавшее виды помповое ружьё.

– Там остался один заряд. Зажигательный. – пояснила не-милая-не-девушка. – И на будущее – если тебе будет нужно оружие, ты его всегда получишь.

– А не заклинит ли чего, как это случилось у предыдущего хозяина этого ружья? – спросил я, даже не совсем понимаю, в шутку или всерьёз.

– У Соньи Бозы, прозываемого Пустынной Крысой, предыдущего хозяина этого ружья, ничего не заклинивало. Заряд, тот самый, что сейчас в ружье, повинуясь росчерку пера, взорвался. Только непутёвый Соньи не умер, правда и особо интереса для Авторов тоже не стал представлять, и как следствие оказался в изоляторе.

– Оружие, значит, извлекать из изолятора можно… а как дела с чем-нибудь посерьёзнее?

– Например, с Душегубом?

Я уже начинал испытывать невиданное до этого удовольствие от общения с тем, кто не просто твои мысли читает, а ещё и думает, что угадывает их ход:

– А что рожа у него стала милее и он обзавёлся шикарной грудью? Если нет, то считай, что я говорил о полногрудых красавицах, которых, уверен, в достатке должно сыскаться в изоляторе, ведь не одни же мужчины в него попадали. – отмахнулся я, повесив ружьё на плечо, и прикинул, что всё же неплохо было бы разжиться и чем-нибудь для ближнего боя. – А что до Душегуба… не думала же ты, что я могу оскорбить тебя подозрением в банальном шантаже, в угрозах спустить на меня Душегуба, если я не буду достаточно сговорчив?

– Полногрудых красавиц придётся пока самому искать, как, впрочем, и плоскогрудых. – последовал вполне ожидаемый ответ, имевший неожиданной продолжение. – Но если они – это то, чего ты желаешь, то я дам тебе это.

– Дашь, значит, мне это? – усмехнулся я, уже приметив наконечник копья, пробивший кирасу насквозь.

Листовидный наконечник, что так и не смог дать смерть мятежному ангелу, на добрый клинок не тянул, зато скрывал в себе воистину неописуемую мощь.

– Истинный… не трогай ты это погребенье. – вместе со словами в моей правой руке появился потрёпанный палаш.

Оружие ближнего боя, как я и хотел.

Хотел и получил, прямо как в Легенде было… у кого-то было, а у меня – нет, по крайней мере до этого момента…

И рад бы теперь притвориться, что не приходила в голову эта мысль, или найти самое правдоподобное оправдание принятию подобного подарка судьбы, да нет желания врать самому себе:

– Спасибо, конечно, но я, наверное, откажусь, и от клинка, и от ружья. Возможно потом, но не сейчас, пока я ещё слишком гордый и самоуверенный.

– Гордый и самоуверенный бродяга? А такое бывает?

– Бывает… бывает даже то, чего не бывает, в частности не так уж и давно один скромный бродяга убил Бога Сотворённого. – кладу рядом новоприобретённые палаш и, снятое с плеча, помповое ружьё. – А ещё бывает, что люди отказываются от лёгкого пути просто потому, что он лёгкий.

– Такие люди называются дураками. – ответ не заставил себя ждать.

– А как называются те, кто приходят к дуракам за помощью? – наконечник на удивление легко выскользнул из кирасы.

– Они называются воистину разумными и, не буду этого отрицать, ещё и очень расчетливыми, ведь руководствуются не тем, к кому обращаются за помощью, а той помощью, которую могут получить вне зависимости от того, кем является тот, кто эту помощь может оказать.

– Убивать богов больше не собираюсь, если что. – в виду того, что суть помощи, которая должна быть мной оказана до сих пор почему-то не прозвучала, на всякий случай я решил обозначить некоторые рамки этой самой помощи. – Насиловать согласен только красавиц и то при полном их согласии, желательно в письменно виде, чтобы было потом чем любоваться по вечерам. Воровать могу… но только сердца девушек. Надеюсь, говорить, что эти девушки, обязательно должны быть красавицами не нужно?

– А я надеюсь, что никого убивать не придётся, не придётся также насиловать или воровать.

– Основываясь на моём более, чем скромном опыте замечу, что обычно подобное заканчивается куда более скверно, чем просто какие-то там убийства, изнасилования и воровство.

– И всё же я прошу помощи у тебя, и надеюсь, что тебе не придётся делать ничего, что ни тебе, ни мне не хотелось бы делать.

Просит помощи, у меня.

Мало в Мире существ, подходящих для помощи ещё хуже, чем я.

– Найти чем угрожать или попробовать подкупить меня не думала? – предложил я. – Проще ведь было бы, чем просто надеяться на моё согласие, тем более ты ведь знаешь кто я и что сотворил.

– Думала.

– И чего надумала? – заинтересовался я.

– Попросить помощи.

– Проси, удачливая, раз такое дело, а заодно покажись уже наконец. Хочется, знаешь, поглядеть на то, как выглядят не-милые-не-девушки.

– С сожалением констатирую тот факт, что моё нынешнее состояние не предполагает возможность передвижения.

– Ну я не гордый. Куда идти-то?

– Предыдущее заявление о том, что ты слишком гордый и самоуверенный, я должна проигнорировать, как это сделал ты?

– Делай, что хочешь, но скажи уже – куда идти.

– У тебя за спиной пролом в стене. В шагах тридцати, у повалившегося столба.

Поваленный столб было видно и с того места, где я стоял, а вот сама не-милая-не-девушка видна не была.

Добраться до места много времени не заняло.

– Ну и видок же у тебя. – смотря на исковерканное тело, которое когда-то наверное было человеческим и даже очень может быть женским.

– После боя с Душегубом, у тебя был бы не лучше.

– Был бы. – не согласился я. – Был бы. Он убил бы меня без проблем.

– Убил бы, если бы ты не был нужен мне. Ты ведь не забыл о моей удаче?

– Что-то тебе эта удача, смотрю, не очень-то помогла.

– Почему же? Я пережила бой с Душегубом и встретилась с тобой. Если первое можно считать издержкой, то второе – вне всякого сомнения, промежуточный результат, необходимый для достижения поставленной мной цели.

– Кстати о цели, о чём ты хотела всё же меня попросить?

– Мне нужно, чтобы ты вытащил из изолятора одну особу, которой там не место.

– Полногрудую сговорчивую красавицу, надеюсь?

– Ту, чьё тело было использовано для создания изолятора класса Легион, для создания меня.

– Ты ведь в курсе, что я – Человек, а не Великий Пустой?

– В курсе. Я, позволь тебе напомнить, принимала некоторое участие в создании и Десницы, и Шуйцы.

– В курсе… и всё же пришла ко мне. Даже от Душегуба избавилась, хотя с ним у тебя уже был какой-никакой договор, раз вы смогли отыскать меня.

– Изначально целью был выбран Семипечатник, но тогда вместо него я столкнулась с Душегубом.

– Выбор Семипечатника – логичный ход, я сам работал именно с ним. То, что ты нашла Душегуба, а не Семипечатника тоже понятно: Душегуб носил на себе его печати, сам же Семипечатник, как и остальные трое из Десницы, как я понимаю, спят где-то совсем рядом да только, боюсь, не проснутся они без веских причин на это. Не ясно только: чего ж ты решила у меня помощи просить, если знаешь и о Деснице, и о Шуйце? Пусть Десница вне игры, но в Шуйце-то, кроме Душегуба, ещё четверо осталось.

– Ты нашёл способ убить Бога Сотворённого. Человек нашедший решение задачи, которую не смог больше никто решить, должен суметь помочь решить и мою проблему.

– Логично, а то я уж готов был подумать, что твой выбор обусловлен тем, что я – отличный парень, которому ты без раздумий отдалась бы, если бы, конечно, имела не столь убогий вид.

– Отдалась бы. Без раздумий. Ради достижения цели я готова на всё.

– Зашибись. Готовый на всё говорящий труп. Моя самооценка подскочила до небес.

– Надеюсь, не нужно напоминать, что Небеса пали.

Небеса пали, Бог Сотворённый убит, а я – жив. Неплохо для Человека, я так думаю? А для Бродяги – так вообще за подвиг может сойти. Как бы в привычку не вошли подвиги эти.

– Ничего обещать не буду. В крайнем случае, если ничего до того не смогу сделать – попрошу помощи у Семипечатника, когда он соизволит проснуться. По сути, ни ты, ни я ничего не теряем: если что сделаем вид, что просто коротали вместе время. Устраивает такой вариант?

– Меня устроил бы любой вариант, в котором ты соглашаешься помочь.

– Значит ли это, что я заполучил себе спутника для своих странствий?

Странствий. Да, буду бродяжить по Миру. Посмотрю, что вообще творится, ради чего мы тогда вообще на поле Последней Битвы выходили.

– Со странствиями небольшая, но решаемая, проблема: восстановление моего тела невозможно, но, в принципе, оно целиком и не нужно. Тебе достаточно взять с собой мою голову.

Отрезать голову от трупа – так себе предложение, если честно. И дело тут не в том, что я как бы даже курице голову не отрезал ни разу, понадобилось бы – отрезал, пусть с размышлениями и сомнения, но отрезал. Дело тут в том, что таскаться с отрезанной головой по Миру – идея из разряда «глупее, конечно, ещё есть куда, но и так уже глупее некуда». Это ж не монета, что в карман забросил и забыл. Это целая голова. Да и люди понять могут не так. А к чему мне проблемы?

– Тогда придётся рубить голову на части, выявляя, ту её часть, к которой я привязана.

Нет, ну в принципе, логичное предложение. Как и предыдущее.

С учётом того, что не-милая-не-девушка пролежала тут в этом убогом виде больше сотни лет, тело ей целым куском особо-то не нужно. Ей нужен тот его участок, которой несёт в себе материальную составляющую заклинания, сформировавшего изолятор класса Легион.

Вот только есть одна проблема: отрезать голову у меня особо-то желания не было, а крошить на куски эту самую голову желания у меня ещё меньше.

– Тогда можно сжечь тело. – тут же поступило новое предложение. – Зажигательный заряд из ружья для этого прекрасно подойдёт.

– Ты, я смотрю, продумала много вариантов развития ситуации?

– У меня было много времени.

– Так и я у меня его достаточно, но разговор не о времени, а о том что не люблю я, когда кто-то считает, что просчитал меня. Старая привычка, со времён Легенды. Тебе вряд ли понять. Ты-то снаружи была, а я вот – внутри.

– Приношу извинения, но чем я, по-твоему, должна была заниматься всё то время, что ждала твоего пробуждения, если во-первых, только и могла, что размышлять, а во-вторых, как я уже говорила, готова на всё ради твоей помощи?

– По мне так, лучше бы придумала, где добыть красивых и сговорчивых девушек для меня. Глядишь, в объятиях пышногрудых девиц соображалось мне куда лучше, чем среди развалин да с твоим изувеченным трупом.

– Это-то я придумала через тридцать семь лет после победы над Душегубом.

– Не понял… а чего ж раньше говорила, мол, сам будешь добывать, раз, оказывается, давно уже придумала?..

– Я говорила, что пока их придётся самому добывать. Пока. Это временная трудность, связанная с тем, что мы всё ещё на Расте.

– То есть ты говоришь, что меня от пышногрудых красавиц отделяет только твоя невозможность передвигаться?

– Формулировка не совсем корректна, но отрицать возможность руководства ей для достижения результата, я бы не стала.

Радует меня эта не-милая-не-девушка всё больше. Жаль будет в странствиях потерять такого спутника. А как его не потерять, если он привязан будет к щепотке пепла? Тут мысль о том, что можно таскать с собой целую голову, покажется разумной – голову-то всяко не так просто потерять, если они, конечно, не твоя, а чужая.

– Не потеряешь. Я дам тебе медальон, в него ты пепел и поместишь. – не-милая-не-девушка как обычно была готова.

– Медальон могут и отобрать. – не согласился я, уже в голове прикидывая решение, которое вряд ли моя собеседница просчитала, но она точно была не знакома с моей упрощённой теорией Пустоты.

Не знакома хотя бы потому, что никому я эту теорию ни разу не излагал.

– Я и не утверждала, что мной было просчитано всё. Но должна предупредить, что по моим расчётам вмешательство в структуру заклинания на столь раннем этапе нашего с тобой знакомства – шаг поспешный и даже опасный.

– По мне так это дело при любом раскладе опасное, причём судя по тому, что я жив после убийства Бога Сотворённого, опасное оно в основном для тебя, так как моя смертность осталась с Богом Сотворённым, что и является, как это не тошно признавать, блестящим экспериментальным подтверждением моей упрощённой теории Пустоты. Так что, будь добра, назови мне хотя бы имя спасаемой, а то ведь если что с тобой случится, как ты это уже предполагаешь, отсутствие имени сильно осложнит мне поиски.

– Брунхильда.

– Неплохо было бы, конечно, ещё какую информацию получить, в частности, где искать тех пушногрудых девиц, о которых мы недавно говорили, ну и по Брунхильде… может, есть ещё что-то, что мне могло облегчить поиски? Ты не стесняйся, говори, на потом не откладывай, а то этого потом у тебя, может так получиться, и не будет вовсе.

Это я, конечно, больше цену себе набиваю, показываю, что дело-то не простое. А так-то я ж не совсем дурной, чтобы собственноручно угробить такого собеседника. Взвешу всё, разумеется, обдумаю и только после буду действовать.

– Ты ведь не забыл, что я мысли твои читаю?

– Хвастаться решила, значит? Поди, врождённая способность? Да и вообще, думаешь, мало что ли в Мире ещё телепатов? Прорва, ответственно заявляю. Ну или около того, так как ты первая из них, встреченная мной. А вот моя-то упрощённая теория Пустоты – воистину повод для гордости.

– Ты же понимаешь, что я не хвасталась?

– Ну а ты понимаешь, что я хвастаюсь, а также то, что для того, чтобы извлечь из изолятора твою Брунхильду, мне придётся вносить изменения в заклинание, которым ты, по сути, и являешься?

– Я готова на всё. Я уже говорила это.

– Ах как жаль, что ты – лишь голос в моей голове и труп передо мной. – грусти моей не было предела, но и гордости нашлось место. – И, как же прекрасно, что ты – творение ангелов, а ангелы эти, согласно упрощённой теории Пустоты, теже демоны только…

– Я давно уже разочаровалась в Истинном, но всё же попросила бы тебя, если…

– Невежа! – в этот раз уже я перебил её. – Вот сразу видно, что не знакома ты с такой замечательной штукой, как упрощённая теория Пустоты. Но отчаиваться не стоит: я сейчас тебя с ней ознакомлю. Не со всей теорией, не обольщайся, с той её частью, что касается твоего случая.

– Выслушать твою упрощённую теорию Пустоты, пусть даже только её часть – это меньшее, что я могу сделать тебе в благодарность за помощь.

Прозвучало так, будто бы это не-милая-не-девушка оказывает мне услугу, но я был уже настроен на рассказ до той опасной степени, что даже, заяви она, мол, всё сказанное мной будет использовано против меня, всё равно бы не смолчал. Информация полилась из меня, как вино из прорезанного ножом бурдюка и было совершенно не важно, что до того бюрдюки я видел только на телевизионном экране да читал о них в книгах, просто сравнение в тот момент показалось мне идеальным.

– Если исключить из рассмотрения Богов Сотворённых, ангелы, как и демоны, – обитатели этого Мира, которые наиболее близки к Пустоте, как следствие при сотворении заклинаний обращаться они непосредственно ней. Преобразуя Пустоту при помощи мыслеформ, ограничивающих и упорядочивающих её, способны они получить практически всё, чего пожелают.

– Пока ничего нового или интересного.

– Ангелы, не постигшие суть уничтожения себе подобных, в отсутствии высшего существа, способного наделить их этой информацией, сталкиваются с вирусом Cogito, ставящим людей практически на одну ступень с демонами, то есть делающих невозможным устранение пернатыми этих самых людей.

– Как ответ на брошенный вывоз, создаются первые Хранилища Книг и изоляторы. Но я это и так знала. Это сказания старины ушедшей.

– Умная собеседница – это моя давняя мечта. – не мог не порадоваться я. – И раз уж ты у меня такая умная, то ответь: зачем была нужна Брунхильда, если ангелы при помощи мыслеформ способны создать всё, что угодно. Ну и в принципе, зачем вообще нужен мыслящих изолятор. Это же, как мы видим по тому, что ты со мной, а не с людьми начала-и-конца, крайне ненадёжно.

– По-твоему тону, я прихожу к выводу, что дело не в необходимости искупать истинным людям грех родства с грязными, посредством жертвы, но и предположение, о том, что ангелы питают свою магию страданиями людей, хотя и встречалось оно часто, мне также видится не совершенным, поэтому, если у тебя имеется желание, я могу начать перечислять теории всех, кто был помещён в изолятор, и на момент помещения имел соображения по данному вопросу.

– Я вообще-то спросил, чтобы подчеркнуть свою исключительность, а не выслушивать теории тех неудачников, что загремели в изолятор.

– Напоминаю, ты также был среди тех неудачников, пока Великий Пустой не извлёк тебя.

– Был – глагол прошедшего времени. Был среди неудачников, а теперь я – Богоубийца, равного которому нет и, что характерно, в ближайшее время не будет, хотя бы в силу банального отсутствия Богов Сотворённых для осуществления их убийства.

– Напоминать, что ты решил называться Бродягой, уже не стоит?

Последняя реплика не-милой-не-девушки вызвала у меня приступ смеха.

Определённо – ради встречи с таким собеседником стоило возвращаться в этот Мир.

– Стоит, стоит тысячу раз стоит. Стоит каждый раз, когда я заговариваюсь, исправлять меня и напоминать мне, что недавно я говорил иное. Стоит.– отсмеявшись, я ответил на вопрос своей собеседницы, после чего ответил и на свой. – Что же до необходимости использования людей при сотворении магии Пустоты… всё дело в обмене между этим Миром и Пустотой: отдаёшь одно, получаешь тоже самое, но другое, и ещё немного, чего хватит и на то, и на это.

– Яснее не стало.

– Так оно пока не должно быть, ведь пока это подводка к упрощённой теории Пустоты. Берём человека, живого, и посредством несложных манипуляций часть его существа впитывается Пустотой, при этом происходит как замещение впитанного Пустотой в это Мире, так и выброс Пустоты, который как раз и поддаётся преобразованию мыслеформами. В конкретном, данном случае, мы получили тебя – демона, заместившего Брунхильду – и требовавшийся нам изолятор.

– Ты говоришь, что я – демон?..

– Демоны, как побочный процесс сотворения заклинаний ангелами… неплохой вышел бы заголовок для жёлтой газетёнки… – я оборвал сам себя. – Бывает… я вообще был персонажем из толпы, безликой, замечу, массовкой, да ты и сама это знаешь… к чему это я? А к тому, что конечно, важно кем ты был, чего успел натворить, но по мне, так ещё важнее, кто ты теперь и чего ещё натворишь. Я вот…

– Я – гораздо старше тебя, имею чёткую цель, и не нуждаюсь в утешении. – прервала меня не-милая-не-девушка. – Я просто задала вопрос. И хотела бы просто получить на него ответ.

Вот и утешай людей после такого.

Обидно даже стало как-то.

– А кто ты, по-твоему, хомяк?.. конечно, ты – демон. Или по-твоему люди могут проваляться в таком вот убогом виде больше столетия и общаться после этого ещё с кем-то?

– Если судить по тем, которых приводили ко мне, могут. Могут, и не такое могут.

Совсем забыл, с кем разговариваю.

Если бы от всех инфицированных вирусом Cogito можно было избавиться, просто растерзав их тело, и оставив валяться на мусорке, нужды бы в изоляторе класса Легион не было. И всё же всё не совсем так, как видится это моей собеседнице.

– Поздравляю! У тебя сильно искажённое представление о нас, о людях. – хлопнул я в ладоши.

– О людях, истинных людях, у меня верное представление, я ведь всё-таки поглотила воспоминания Брунхильды, а она была из истинных.

– А я из тех, кого вы зовёте грязными, и ответственно заявляю: не все из нас только и думают о том, как убить, изнасиловать и съесть ближнего своего, да и умираем мы от всякой чепухи, которую и причиной смерти называть стыдно.

– И это мне говорит существо, которое проспало несколько столетий, а сразу после пробуждения желало смерти ни в чём не повинных жрецам. Это я ещё не говорила, что девушки за время нашего разговора были упомянуты…

– А что мне оставалось делать? Были бы эти девушки рядом – мог поглядеть или, если повезёт, пощупать. Но нет же их – только и остаётся, что говорить.

– То есть ты утверждаешь, что тебе и говорить не о чем, кроме как о девушках?

Это она верно заметила.

Занесло меня.

Но всё равно ведь весело.

И это просто отлично.

А что не вышла у меня красивая смерть – жалеть не стоит, не изменить ничего… и остаётся только, что шутить…

Дородри. Год 917 после Падения Небес.

Двойная порция луковой похлёбки, гречневая каша с гусиными шкварками, полукольцо кровяной колбасы и ломоть чёрного хлеба, поглощённые мной только что, да квас, кружку с которую я осушил лишь на треть, отзывались в теле не сытым удовольствием, а тупой болью, мешали дышать полной грудью.

– Господи, ты вообще, смотрю, взрослеть не собираешься. – слышимая только мной, вздыхает Безымянка. – Зачем, я тебя спрашиваю, ты столько за один раз в себя запихнул?

Спорить со своей спутницей не хотелось.

Хотелось сдохнуть или поспать. Первое – на так, чтобы слишком, а вот второе – точно, тем более слышанная не одну сотню раз до уныния печальная песня о Ткаче ничего, кроме зевоты, у меня не вызывавшая, заполняла таверну наравне с запахом жаренного мяса, кислого пива и не менее кислым запахом немытых тел.

– Сдохнуть ему хотелось… а мне бы хотелось, чтобы ты наконец повзрослел.

Это да.

Спорить с Безымянкой бесполезно, хотя бы по той неприятной причине, что она всегда права.

– Права, конечно, права. Вот говорила я тебе не искать замок?

Говорила – это мягко сказано, но в тот момент идея сделать небольшой крюк и полюбоваться видом также широко, как и печально, известным Ползущим замком, казалась мне просто превосходной.

– Это ж каким боком может быть превосходной идея искать нечто, о наличии чего поблизости тебя предупреждают торговцы и рекомендуют принять сильно на север, дабы точно избежать встречи?

Может, может, когда в голове крутится несколько идеи относительно природы некоего Ползущего замка, а тут тебе прямо так и заявляют, что видели его следы и слышали его рёв вот буквально сегодняшним утром.

Глупо было упускать такую возможность, тем более всё разрешилось наилучшим образом, а что не ел несколько дней, так это мизерная плата за удовлетворённое любопытство.

– Вот на не ел несколько дней, остановимся поподробнее. Давай ты ещё раз мне объяснишь, чем ты руководствуешься, когда принимаешь предложенный мной фазер и вместо того, чтобы быть пожранным Ящером, убиваешь его, а потом, в тот же, замечу, день, отказываешься от предложенной мной еды. Отказываешься от еды на другой день, и на третий, отчего, замечу, страдаешь, хотя кусок хлеба это куда меньшая помощь, чем фазер, которым ты уничтожил Ползущий замок. Это ж ещё не говоря о том, что шестьсот двадцать девять лет назад ты гордо что-то там молол о том, что от краюхи хлеба откажется только полный дурак, а если ты и дурак, то никак не полный, а худой.

Когда это было-то? Ты б ещё мне тех ангелов вспомнила. Сколько ты потом со мной не разговаривала? Десять лет или пятнадцать-двадцать?

– Двенадцать лет, три месяца и восемь дней. По истинному исчислению, разумеется.

Вот и я о том, а ангелы-то были на вкус просто отвратны. Жёсткие, жилистые – ничего общего с той красотой, что рисуют и ваяют в храмах Истинного. И я как бы, напоминаю, это они меня убить собирались, а потом, кто ж его знает, могли и съесть. С них станется, с этих пернатый, у них у всех с головой стало нехорошо после Падения Небес, хотя, если уж честно, то до Падения у них с головой было не так чтобы хорошо.

– Не нужно говорить о Падении будто бы ты не при чём. – в словах Безымянки звучит упрёк.

Прошла уже почти тысяча лет после битвы, окончившейся Падением Небес, а один из моих бесчисленных грехов всё равно перевешивает все остальные.

Ну как мой… уже сейчас по Миру ходят разные истории о том, что тогда произошло.

Люди начала-и-конца, например, говорят о Последнем Грехе, появление которого отвернуло лик Истинного от возлюбленных детей своих. Концепция Последнего Греха, как и многие вещи, помогающие Царствию Истины вот уже почти восемь веков вести победоносную войну против всего остального Мира, предложена Мудрецом, одним из Шуйцы, одним из наших, тех я, которыми мне никогда не стать. В вышеупомянутой концепции Последний Грех является материальной сущностью, возникшей из богопротивных помыслов грязных, которая должна была уничтожить весь Мир, но вмешательство Истинного этого не допустило, дав таким образом, возлюбленным детям его, как в общем-то и всем прочим, ещё один шанс, при этом Истинный, как и Небеса со всеми его обитателями, принесли себя в жертву во имя спасения Мира.

Теоретическое построение Мудреца дало людям начала-и-конца несколько простых и понятных выводов, вернувших стабильность и обеспечивших развитие общества.

Во-первых, объяснялось отсутствие Небес, а вместе с ними всей ангельской надстройки, контролировавшей и направлявшей людей начала-и-конца.

Во-вторых, давалось понять, что для возвращения Миру Истинного, необходимо уничтожить всё, что противно взору его, то есть всех рас, кроме людей начала-и-конца.

У грязных, к числу которых вроде как отношусь и я, фантазии оказалось побольше.

– У них просто не оказалось своего Мудреца, обеспечившего господство одной, выгодной ему, теории. – ввернула Безымянка.

Тут она, скорее всего, как обычно, права.

Если отбросить в сторону откровенный бред, не имеющий даже отдалённого отношения к происшедшему, а также истории о том, что Истинному на том поле противостоял лишь Сатана, – то я бы выделил несколько основных теорий.

Первая теория – теория о наличии Четвёрки Скрытых, неких сущностей, в разных трактовках имеющих разное происхождение, неизменно объединённых общей задачей – не столько уничтожение Мира, сколько его разделение между собой. По мне так – отличная теория, а в некоторых областях вообще пугающе точная, так как не узнать в Четвёрке Скрытых Сатану, Семипечатника, Командующего и Проповедника невозможно.

Вторая теория – теория о наличии Пандемония – сущности извне Мира, из Пустоты, и жаждущей только уничтожения этого Мира, как противного самой природе Пустоты.

Третья теория – самая молодая из трёх – теория о наличии Тёмного Повелителя, Богоубийцы, не Сатаны, являющегося согласно верованиям людей начала-и-конца антагонистом Истинному, не Последнего Греха, олицетворяющего грехи всего Мира, и не Пандемония, символизирующего внешнюю угрозу. Тёмный Повелитель – свобода, безграничная свобода, та свобода, которая позволяет смертному бросить вызов богу и одержать победу.

– Не знаю, как там с победой над богом, но эта свобода точно позволила тебя, Тёмного Повелителя, застрелить. – прервала меня Безымянка.

– Густав правда думал, что помогает мне.

Отвечая Безымянке, я врал самым страшным из возможных способов – я врал самому себе. Густав Гиблер всадил мне пулю в лоб не столько из желания спасти меня от людей начала-и-конца, сколько из нежелания замарать едва зародившуюся легенду о Тёмном Повелителе сдачей этого самого Повелителя в плен.

– А не напомнишь ли ты мне, что ты сказал, когда очнулся спустя сто девяносто лет после попадания той самой пули в твою глупую голову?

– Это было три или четыре десятилетия назад, ты серьёзно думаешь, что я должен что-то там помнить? – попытался я увильнуть.

Конечно, дословно разговор я не смог бы воспроизвести, но не помнить суть того знатного скандала, было бы для меня преступлением.

– Двадцать семь лет. Это было двадцать семь лет, один месяц и двадцать дней назад.

– По истинному исчислению, разумеется? – ехидно уточнил я.

Разумеется, по истинному. Безымянка другим не пользовалась, полагая, что тринадцатимесячный календарь, содержащий в каждом месяце по двадцать восемь дней при семидневной неделе – вершина эволюции систем отсчёта времени.

– Так ты напомнишь или мне напомнить?

– Что-то о том, что я больше не буду ввязываться в дела людей?

– Господи, как коротко и ясно изложена мысль, а ведь тогда она звучала куда более размыто и эмоционально, цитирую: гори оно… да что бы я ещё раз… да я… я же им… да что бы я… вот же…

Так и звучало – уверен. И не только потому, что у Безымянки безупречная память, но ещё и потому, что где-то так и звучит каждый раз, стоит мне хоть во что-то ввязаться.

– Извини, опять глупость сделал. – вздохнул я.

– В который уже раз. – вздохнула она в ответ.

– Могла бы уже и привыкнуть.

– Уже бы и привыкла, если бы ты привык.

Так оно бывает – делаешь глупость за глупостью, а всё равно не можешь к подобному привыкнуть. Хочется, ведь чтобы в этот раз не глупость вышла, а что-то хорошее, ждёшь, надеешься, а там… там опять она, родная, глупость какая-нибудь.

– А ты начни слушать меня, там, глядишь, и глупости наконец перестанешь делать. – незамедлительно последовало более чем стандартное предложении.

Простое решение непростой проблемы, да ведь только долго следовать советам, даже самым разумным, никак не выходит: обязательно возникает желание что-нибудь сделать не так, как нужно, а так, как хочется. Да и сбрасывать со счетов тот немаловажный факт, что стоит мне задержаться в каком-нибудь месте, так не я найду неприятности, а неприятности сами найдут меня. И так ведь было ведь не раз, причём в последний раз вообще получилось совсем уж не весело.

Послушался я, значит, совета Безымянки и решил некоторое время пожить при монастыре, подумать не о том, как с голоду не сдохнуть или избавиться от вшей, а о вещах, не имеющих никакого отношения к ежедневной борьбе за существование, как то: моё место в Мире и процессы имеющие место быть в этом самом Мире после Падения Небес.

Ничего интересного за дюжину лет спокойной жизни при монастыре я не надумал, зато оказался втянут в борьбу за престол в Империи, которая недавно стала именоваться Старой Империей, так как мой знакомец по монастырской кухне – Эймис – тихий ученик старшего повара Тормунда, за глаза именовавшегося Свином, убил императора и всех его наследников, прервав старую династию и основав новую.

Истории превращения помощника повара в императора в разных вариантах довелось мне за последние годы слышать бесчисленное число раз и должен отметить, что иногда они мне даже нравились. Приятно, знаете, услышать, что ты оказывается не бродяга, который только и думает о том, как спасти свою шкуру, а Тёмный Повелитель, открывающий перед достойными тайны Мира.

– Вот только ты всё равно умер. – не могла промолчать Безымянка.

– Был убит. – не согласился я. – Умер и был убит – это разные вещи.

– Называй, как хочешь, это ведь ты, а не я, целую ночь не мог никак умереть от ножевого ранения в спину в том переулке.

– Не «не мог никак умереть», а держался до последнего.

Я всегда держусь до последнего. Но не только потому, что боюсь умирать. Боюсь – какие в этом могут быть сомнения? Боюсь, ведь я люблю жизнь, как может её любить лишь тот, кто добровольно и с полным осознание этого, отказался от жизни, а потом не умер… вышло так… не повезло мне…

– Ещё немного и я смогу сказать, что уже миллион раз слышала, что ты не любишь сдаваться, так что, будь добр, придумай другое оправдание своей глупости.

– Вот всегда ты разрушаешь мои удобные и уютные иллюзии. А ведь, между прочим, с ними мне жить и проще, и веселее.

– Ты, видимо, запамятовал, что я пообещала тебе не только имя дать, но и помогать всем, чем смогу. Сейчас я занята вторым – помогаю тебе осознать, что большинство проблем, которые ты преодолеваешь с разной степенью героизма и успешности, можно было бы избежать.

– Это ты видимо запамятовала: это я с тобой ещё не рассчитался с тобой за ту краюха хлеба.

– Я бы, с высокой долей вероятности, и согласилась с тобой, если бы ты шестьсот шестьдесят четыре года назад сделал, как я просила, а именно – просто отрубил бы мою голову, но нет же: ты решил привязать мою душу к своему телу. Не самое разумное твое решение, замечу. Особенное если вспомнить, что после этого ты сгорел. Знаешь, контакт с разумом человека сгорающего заживо – не те ощущения, о которых я мечтала, когда сбегала из Вербурга вместе с Душегубом. Мало чем лучше и твои вечные спутники: вши, кровавые мозоли на ногах и, конечно же, чувство голода, которое хоть и стоит в самом конце, зато вернее остальных тебя сопровождает.

– Это ты ещё насморк забыла – та ещё пакость. – был полностью согласен я с Безымянкой.

– С тобой, когда ты сытый, невозможно серьёзно разговаривать.

– Так разговаривай со мной, когда я голодный.

– Когда ты голодный, ты только и думаешь, что о еде.

– А о чём мне ещё думать, когда я голодный?

– Не делай вид, что не помнишь: еда и оружие у меня всегда с собой, тебе надо только руку протянуть.

Только руку протянуть, пожелать, и проблема решена. Слишком просто. Слишком удобно.

Если и тянуть руку, если и желать, то только когда ничего больше не осталось. Протянуть и пожелать, значит, признать, что не способен я без посторонней помощи жить в этом Мире, а подобное не слишком приятно даже для бродяги.

И всё же протягиваю руку и желаю я регулярно, ведь умирать не только неприятно, но ещё и страшно.

– Знаешь, я промолчу на тему того, что ты только что сам желал либо сдохнуть, либо поспать. Я не стану в очередной раз приводить примеры того, как ты прикладывал все свои знания и немалые усилия, чтобы гарантированно умереть. Я только спрошу: «Ты так и продолжишь на них смотреть, пока не окажешься втянут в новые неприятности, или всё же уставишься в кружку?»

– На кого смотреть-то? – глядя уже несколько минут на разгорающийся в шагах десяти-пятнадцати от моего стола конфликт, глупее вопрос задать я не мог.

Бедняга-менестрель, чья песня о Ткаче вызывала у меня зевоту, у тройки молодцов одетых, как крестьяне из грязных, возглавляемых миссионером из людей начала-и-конца пробудила праведных гнев. В данном событии не было ничего удивительного: история о том, что на поле Последней Битвы Ткач из нитей судеб существ множества миров соткал один Мир, Лоскутный Мир, противоречила учению Мудреца, являясь не просто заблуждением, а ересью, которую миссионер Истинного имеющих за спиной тройку крепких неофитов, терпеть не стал.

– Кто сеет ветер, будет пожинать бурю. Что своими богопротивными песнями сеешь ты? Не Последний ли Грех говорит твоими грязными устами? – лицо миссионера краснело, наливаясь дурной кровью, а молодчики же уже крепко держали за рукава лютниста, лишая того возможности спастись бегством.

– Слышишь, Безымянка, сеющий ветер, будет пожинать бурю? – вздыхаю я, понимая, что мне жаль этого тощего лютниста. – Что, по-твоему, сею я?

– Музыку только не трогайте. – доносятся до меня слова менестреля.

В голосе его звучала обыденная обречённость.

Понял уже, что договориться не получится.

Бить будут, а вмешаться, заступиться никто не смешит: вот и просит, чтобы хоть инструмент не трогали.

– Глупость. Ты сеешь только глупость. – размышления над ответом не заняли у Безымянки много времени.

– Глупость… наверное, ты права. – делаю я глоток кваса.

Тёплым напиток куда хуже, чем когда был прохладным, но вот кружка, как была хорошей, так и осталась таковой: массивная, деревянная, с металлической окантовкой, такой по черепу дадут – к праотцам без лишний разговоров отправишься.

– Ты ведь не сделаешь очередную глупость, за которую потом будешь извиняться? – в голосе Безымянки звучит надежда, которую мне не суждено оправдать.

– Ты уж прости, дурака, – встаю я из-за стола, всё также держа в руке кружку с квасом, – но, похоже, делать глупости – это единственное, что у меня хорошо выходит.

Межреальность. Бордель мадам Жоржет. 3016 год после Падения Небес.

Не получается и, видимо, уже не получится рассказать о Ползущем замке в главе, что я даже ещё до конца не дописал, а рассказать надо, поэтому и пишу это. Может, позже найдётся, куда вставить сей кусок текста, но это позже, которого может и не быть вовсе хотя бы потому, что мне надоест писать эту рукопись.

Наверное, я начал описывать события, приключившиеся со мной на Дородри, со слишком позднего момента, упустив вещи не менее важные, чем услышанные в той таверне.

Например, стоило начать рассказ с того, как я нашёл-таки Ползущий замок. Но и с таким началом много что осталось бы за рамками главы.

Для логики повествования и максимальной информативности надо было бы написать сразу три главы. В одной изложить краткий пересказ лекций достопочтимого ба Р’ыб Акова, касавшихся религиозных верований культур до формирования пантеонов доДревних Богов, которых он никогда не обозначал термином доДревние Боги, хотя его коллеги не стеснялись использовать данные термин. Вторую главу посвятить непосредственно Ползущему замку. Третью же отдать под таверну.

Надо было бы, но я этого не сделал: сто глав, я сам обозначил для себя объём рукописи. Сто глав на несколько тысячелетий, из которых три отданы под события, которые уместились в несколько лет? Опасно, может выйти так, что придётся втискивать события последних десятилетий в жалкие два-три главы, а этого делать не хочется, как не хочется выкидывать уже написанные главы, чтобы было место под последние события. Лучше буду и дальше делать такие вот заметки, а там, если в самом конце из-за чрезмерной бережливости глав, останется слишком много пустых, засчитаю эти заметки или только часть из них за главы, да и закрою вопрос со стоглавием моей рукописи.

Каким образом один из славных сынов Льюсальвхейма, коим ба Аков вне всякого сомнения являлся, дошёл до идеи изучения эволюции богов, да ещё и остался делиться полученными знанием с грязными, мне не известно, но что мне известно наверняка – он, не смотря на ряд предположений, оказался во многом прав.

Ба Р’ыб Аков открыл мне глаза на то, что существует множество механизмов формирования и развития богов, рассмотреть которые, при создании упрощённой теория Пустоты, мне даже в голову не пришло.

Особой пользы от этого знания, конечно, не было, но, честно говоря, на лекциях ба Акова я был счастлив. Узнавать что-то новое о том, о чём ты думал, что знаешь больше иных, приятно. Это как вернуться в детство и слушать от отца о вещах, кажущихся тебе чем-то невероятно-далёким и невозможным, и знать, что он-то тебе не врёт, всё так и есть.

Жаль, конечно, что тогда я не решился поделиться с ба Аковым своей упрощённой теорией Пустоты.

Когда была возможность, я промолчал, потом же, когда наконец решил, что можно было бы и рассказать, нас разделяли несколько десятилетий, миров и целый океан моей лени.

Этой заметкой я не только пытаюсь закрыть пробелы в повествовании, но и поблагодарить достопочтимого ба Р’ыб Акова за знания, которыми тот поделился со мной.

И если кратко сформулировать основные идеи, которые я почерпнул на лекциях ба Акова, то они примут следующий вид:

Во-первых, новый бог – это не всегда именно новый бог. Часто новый бог – это видоизменённый верой людей (или иных разумных существ) бог-предшественник.

Во-вторых, новый бог может появиться как перерождение бога-предшественника, являясь его новой эволюционной ступенью, так и возникнуть сам по себе и начать существовать параллельно с богом-предшественником.

В-третьих, и этому в-третьих посвящено больше всего времени в лекциях, доДревних Богов можно разделить на два типа.

Тип первый – боги Плоскомирья, протобоги. Они существуют рядом с человеком, в зверях и растения, окружающих его, в воде, камнях, огне, явлениях погоды. Протобоги в большинстве своём по уровню развития – животные: их можно задобрить, приручить или же заставить что-то сделать, при этом всегда должна быть отдана плата за божественное вмешательство или же невмешательство. Действия протобогов – это почти всегда реакция на действия людей.

Тип два – боги, появившийся в результате разделения Плоскомирья на Нижний Мир, мир Ящера, Срединный Мир, мир людей, и Верхний Мир – обиталище Рода и Рожаниц. Об этих богах я, опираясь на лекционный курс ба Акова, бы мог исписать много листов, но в данном случае меня интересует только Ящер. Один конкретный Ящер, впервые встреченный мной на Дородри. Впоследствии мы пересекались с ним несколько раз. Самыми важными нашими встречам, после первой, конечно, были та, когда я притащил Ящеру искалеченную дюжину из Льюсальвхейма, и встреча в Городе.

Так вот этот конкретный Ящер, Яа-Шэр, как он сам попросил себя называть во время нашей недавней встречи, а вместе с ним и весь тип два доДревних Богов больше двух тысяч лет назад столкнулся не с Богами Древними, являющимися этапом развития Богов доДревних, а с верой людей начала-и-конца в Истинного.

В том столкновении, у не способных на вражду по природе своей доДревних Богов, не было шансов на выживание, и спустя столетие Ящер обратился в Ползущий замок, а Род и Рожаницы стал чем-то вроде духов охранителей дома и очага, с верой в которых Церковь Истинного боролась потом ещё не одну сотню лет, а где-то борется и по сей день.

Ещё одна монета в копилку историй о том, что лишь Истинный ведёт людей к свету, а прочие боги – суть зло и грех.

Совсем другое дело, когда вере в Истинного противостоят Древние Боги. Эти-то себя осознают в полной мере и своё место в Мире тоже представляют, а ещё знают за какой конец молнию держать, как оседлать шторм или разверзнуть твердь земную, да и свой бог войны в конегривом шлеме среди них тоже сыскаться может.

Оглядываясь на почти три тысячи лет, прожитых мной, могу с уверенностью сказать:

– Только миры, успевшие породить Древних Богов, могут сдержать натиск Царствия Истины.

Все остальные виды богов либо вообще ничего не могут противопоставить вторжению, либо их противодействие столь несущественно, что им можно пренебречь.

И в этом месте, опять же с высоты прожитых лет, надо признать боевую эффективность общества людей начала-и-конца. Царствие Истины – это люди, которые хоть и орут перед боем, что Истинный с ними, идут с бой одни. Смертные против богов или тех, кто в этих богов верит. Идут и побеждают.

Смертные – богов.

Побеждают.

Обычно, когда смертному удаётся не то что победить бога, а хотя бы выжить, пойдя против воли того, – я восхищаюсь таким смертным. Тут же нет места восхищению, потому как можно радоваться за муравьишку, которому удалось утащить кристалл сахара со стола у человека, но нельзя радоваться тому, что полчища жуков пожирают этого человека.

Но я отвлёкся.

Вернёмся к Ползущему замку.

Вообще к нему я отправился без каких-то было мыслей о Ящере. Просто из любопытства. Хотел своими глазами, значит, увидеть, как замок ползает, да и думал я, что это либо постройка мага какого, либо демон какой из Межреальности забрёл, а никак не бог.

Интересно мне было, потом же было, что было: освободил я, при активном содействии Безымянки, Ящера от его роли в религии людей начала-и-конца.

Вот в принципе и всё, что я хотел добавить к истории о Ползущем замке.

Межреальность. Поле Последней Битвы. 2443 год после Падения Небес.

Не лучшее время я выбрал для того, чтобы сделать запись в ворох листов, которые, как я надеюсь, станут когда-нибудь книгой, но, зная себя, с уверенностью могу сказать:

– Ждать лучших времён бесполезно, ведь скорее всего они уже были, и когда были они, казались мне времена те ничуть не лучше нынешних.

Можно было бы начать писать о том, как удалось-таки после двух тысяч лет странствий спасти Брунхильду, или о том, как величайшее из сокровищ Лоскутного Мира – Трон Истины – было исковеркано мной, как была уничтожена мной возможность создавать безопасные проходы через Пустоту в другие Миры.

Это было бы вполне логично – писать, пока воспоминания свежи. Писать, пока я ещё в самом центре событий. Ловить моменты бытия за хвост и, спрессовав, заталкивать в строки.

Написать десяток увесистых томов, разобрав все события, имевшие место за последние тысячелетия, разобрать все доступные моему разуму причины и последствия, приведшие к этому моменту. Спрятать свой очередной грех за желанием помочь Белому Главе, за необходимостью уничтожить Трон Истины, нахождение которого в Лоскутном Мире, попади он не в те руки, грозило всем нескончаемыми бедами, гибелью установленного миропорядка; прикрыться долгом остановить вторжение из Бедны, против обитателей которой мало у кого из нас, живущий по эту сторону, были шансы выстоять.

Написать, разобрать, да оставить те тома пылиться на полках. Не носить всё это с собой, не в силах забыть или хотя бы придумать сколько-нибудь логичное оправдания очередной катастрофе, причиной которой я стал.

Не выйдет.

Не выйдет, поэтому я напишу:

– Мне, правда, жаль, что всё оно так вышло. Правда. Жаль.

Шпинеель. Год 1807 после Падения Небес.

– Можно и сходить, глянуть, но только одним глазком. – предложил Семипечатник.

Про один глаз он не шутил – последнее один его глаз всё чаще оказывался закрыт повязкой. Того гляди, как Проповедник, замотает оба своих глядела повязкой.

– Можно, – кивнул Командующий, – тем более Королева их, если верить слухам, знакома с тем недобитым Богом Сотворённым, но всё ж логичнее наведаться в Красным мир, проверить, что там всё идёт, как было запланировано.

Как обычно, эти двое выступали едиными фронтом.

– Без меня. – ответил Сатана, не удосужившись даже оторвать взгляд от своей книжки. – Я тут посижу.

Видел я, что он там читает, – глупости, в основном, – мысли философов всяких, правителей разных, да и вообще людей. Читает всё, прикидывает, пометки какие-то ставит. А потом через десяток другой лет – сжигает записи и опять читает, новые пометки ставит.

– Не обязательно именно ему это быть, ведь как мы уже это выяснили, – зарождение новых крайне могущественных сущностей вполне возможно. – Проповедник всегда был голосом разума в наших разговорах.

– Лоскутный Мир ещё молод, не всё в нём имеет понятную структуру, не все явления обрели свою законченную форму и получили название, поэтому всё же стоит потратить некоторое время на то, чтобы разобраться с тем, что из себя представляет Королевство, – продолжал Проповедник, – а является ли всем нам известный Тринитас тем самым Богом Сотворённым или нет – это дело десятое. Мы ведь на том поле не его убивать собирались – мы отставали право на существование всех обителей Легенды.

Итого, получается только Проповедник со мной и согласен идти…

Мы и раньше расходились, но в последнее время что-то много и всех своих дел появилось.

У всех свои дела – такое чувство, что Безымянка одному мне и нужна.

Наверное, так оно и есть… это я ведь ей должен, и за ту краюху, и за всё… я, не они…

– Встречаемся здесь же, у Сатаны. Через двадцать лет. Если кто в течении ещё десятка лет не появляется – идём выяснять, что приключилось. – подытожил Проповедник, а потом обратился ко мне. – Ты там, главное, смотри не сдохни как обычно, по-глупому, – не хотелось бы возвращаться раньше срока.

Вот оно как – один, значит, иду я в Королевство это.

Шпинеель. Граница Королевства. Год 1821 после Падения Небес.

Пришёл ни с чем – ухожу ни с чем.

Разве что обзавёлся сотней другой историй, о которых вряд ли кому-либо когда-нибудь расскажу, но с теми историями главное, чтоб другие их не рассказали – переврут ведь всё.

Межреальность. Год 2187 после Падения Небес.

Весело пляшет огонь, с готовностью поедая брошенные ему сухие ветки.

Котелок с наваристой кашей, в которую я, не скупясь, насыпал вяленного мяса, стоит рядом. Остывает, как и тела его предыдущих хозяев.

Вздумали, оборванцы, захватить, значит, одинокого путника, вышедшего к месту их стоянки. Одинокого путника они не всякого сомнения захватили бы, а потом продали бы на ближайшем рынке: живой товар в этих краях пользовался большим спросом. Людей и других представителей гуманоидных рас скупали не абы кто, а эмиссары самого императора Илисиана Вандорского, владетеля города Чёрного Столпа, правителя земель Даут-Вэнди Шут, покровителя земель Валонских, Дородри и Росто и прочая, прочая, прочая.

Немолодой император, по слухам каждую ночь умертвляющий на своём ложе сотню прекраснейших дев, воспользовался тем, что основные силы Царствия Истины сейчас были заняты войной с Пожирателем, напал на владения людей начала-и-конца, и вот уже несколько десятков лет вёл свою армию от одной победы к другой, захватывал один мир за другим, отправляя нескончаемые караваны невольников к Чёрному Столпу, где те должны были умереть, дабы Мир смог продолжить вращаться вокруг Столпа, называемого также Великой Осью Бытия.

Вольные города Межреальности с опаской поглядывали на происходящее, успокаивая себя мыслью: «С нами выгоднее торговать, а не воевать». Успокаивали и продолжали поставлять всё, что потребуется и кому потребуется, лишь бы у того водилось золото.

Разномастные гильдии магов и наёмников подсчитывали барыши, ведь люди начала-и-конца, до этого брезговавшее пользоваться услугами грязных, нынче платили двойную, а то и тройную цену за отряды, способные немедленно выступить для участия в войне с Империей Даут-Вэнди Шут, которой также пришлось увеличить довольствие наёмникам, а то те могли и перейти на сторону врага.

Тайные ложи, советы, ковены и прочие собрания разных мастей и толков плели сети заговоров разных масштабов и вероятности воплощения в жизнь.

Ну и отребья всякого рода ловило рыбку в мутной воде, приторговывая людьми и секретами, грабя то поселения, то караваны, не брезгуя никем, кто был слабее, тоже хватало.

Простые же люди, горожане, крестьяне, мелкие торговцы со всё нарастающим страхом смотрели на происходящее, прекрасно понимая, что вражеская армия простого люда порубит изрядно, поля не вытопчет, так пожжёт, да и девок снасильничать не забудет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.