Эли Ли
Ночной Сеул

Глава 1

Ночной Сеул

Воздух в VIP-ложе «Octagon Seoul» был не просто густым – он был осязаемым. Он лип к коже, как дорогой парфюм, смешанный с дымом сигар и едва уловимым запахом пота под масками безупречного гламура. Сладковатый аромат клубничного кальяна, терпкий оттенок выдержанного виски, тяжёлый шлейф нарциссических духов – всё это сливалось в один дурманящий коктейль, которым здесь дышали как кислородом. Звук бил по барабанным перепонкам – не музыка, а физическая волна, низкочастотный гул, от которого дрожали стёкла в ложе и вибрировал пол под ногами. Свет стробоскопов резал глаза, выхватывая из полумрака то блеск бриллиантовых серёг, то влажный блеск губ, то пустые, застекленевшие взгляды.

В самом центре этого буйства, на белом кожаном диване, восседал Ким Минхек. Его пиджак Brioni был безупречен, но расстёгнут – жест показного пренебрежения. Пальцы сжимали хрустальный стакан с виски, но он не пил. Он ощущал холод стекла на коже, вдыхал дымный аромат напитка, и каждый глоток был для него не удовольствием, а напоминанием: он может позволить себе то, что для других – недостижимая мечта.

Его взгляд скользил по танцполу – сотни тел, слившихся в один пульсирующий организм. Он чувствовал их энергию – отчаянную, голодную, направленную на него.

Муравьи. Мысль пронеслась с лёгкой усмешкой, но где-то глубоко внутри, под слоем цинизма, шевельнулось что-то холодное и одинокое. Все они хотят чего-то от меня. Никто – просто меня.

– Минхек, вы просто божественны! – просипел голос прямо у его уха возвращая в реальность. Тёплое дыхание, запах дешёвого вина и сладких духов. Девушка прильнула к его плечу, её пальцы вцепились в рукав его пиджака с жадностью, которая почти обжигала. Он медленно повернул голову. Его глаза скользнули по ней – оценивающе, холодно, как сканер. Искусственные ресницы, слишком яркая помада, дрожь в кончиках пальцев. Отчаяние, прикрытое блёстками. Голод в глазах. Он почувствовал внезапную волну презрения – не только к ней, но и к себе, к этой игре, в которую он был вынужден играть. Резким движением колена он отстранил её, освобождая пространство. Девушка застыла – на её лице мелькнула обида, боль, унижение. Но через секунду маска вернулась – фальшивая улыбка, притворный смех. Как легко они ломаются. Как легко я их ломаю. И снова – тот холодок внутри.

Внезапно в кармане завибрировал телефон, чёрный, холодный, безликий. На экране – «К.Д.». Мир рухнул в тишину. Звуки клуба исчезли, словно кто-то выдернул штепсель из розетки. Осталось только глухое биение собственного сердца, тяжесть в груди и два пылающих символа на экране.

– Говори, – его голос прозвучал хрипло, с натянутой небрежностью, но внутри всё сжалось.

– Твоё местоположение, – голос в трубке был ровным, металлическим. Без эмоций. Без вопроса. Голос отца. Голос, который всегда взывал к самому тёмному, самому беспомощному внутри него.

– В раю, если тебе интересно, – Минхек язвительно усмехнулся, сжимая телефон так, что костяшки побелели.

– Самолёт в Пусан. Завтра, девять утра. Костюм. Ты в трезвом виде. – Фразы, отточенные как лезвия.

– Меня не будет, – сквозь зубы, чувствуя, как ярость подступает к горлу, горячая и беспомощная. – У меня свои планы.

– Твои планы – детские капризы. Ты – актив компании. Веди себя как актив. И прекрати транжирить деньги на это убогое зрелище. Ты выглядишь ничтожеством.

Щелчок.

Тишина. Ничтожество. Слово повисло в воздухе, раскалённое, ядовитое. Оно вошло в него, как нож, и осталось там, жгучим и неизвлекаемым. Он швырнул стакан об пол. Хрусталь разлетелся с оглушительным треском, осколки брызнули на ботинки гостей. Веселье замерло.

– Всем заткнуться! – его рёв перекрыл музыку. Он сметал со стола бутылки, его лицо исказила гримаса чистой, неподдельной ярости.

Схватил ключи от «Bugatti» и ринулся к выходу, грубо расталкивая всех на пути. Сорок минут спустя гиперкар нёсся по ночному Сеулу, ревя мотором, будто пытаясь вырваться из клетки. Минхек давил на газ, но не мог загнать внутреннюю бурю. В зеркале заднего вида мелькнуло его отражение – взъерошенные волосы, глаза, полные ярости и чего-то ещё. Что-то знакомое, чужое, ненавистное. Он резко притормозил на красном светофоре в Хондэ. И посмотрел в зеркало снова. И увидел его. Не себя – а его. Отца. Тот же холодный, оценивающий взгляд. Те же сжатые губы, те же морщины у глаз, пролепленные годами презрения. Тень Ким Дэсона жила в нём, въелась в черты лица, в каждый жест, в саму душу. Он не просто был похож на отца. Он становился им. Клетка была не снаружи. Она была в нём. Сжав руль так, что кожа затрещала, он застонал – тихо, по-звериному. Не от ярости. От ужаса.

Гудок машины сзади рванул его из оцепенения. Светофор сменился на зелёный, и поток машин медленно пополз вперёд, оставляя его наедине с разрывающейся изнутри реальностью. Он рванул с места, давя на газ так, будто пытался убежать от собственного отражения. Шины взвыли на асфальте, и гиперкар рванул вперёд, сливаясь с ночным потоком.

Но куда?

Куда ты мчишься, Минхек? От себя не убежишь. Он свернул в узкие переулки Хондэ, где неоновые вывески кофеен и баров сменялись тёмными витринами мастерских, закрытых на ночь. Здесь пахло не деньгами и парфюмом – здесь пахло жизнью. Жареным тофу из уличной лавки, влажным асфальтом после недавнего дождя, старой бумагой из книжного магазина. Запахом, который он когда-то знал до того, как его поглотил мир Бриони и виски за пятьсот долларов за бокал. Он припарковался у обочины, заглушил двигатель. Тишина обрушилась на него, оглушительная, давящая. Только лёгкий шелест листьев из окна и отдалённый гул города где-то там, за поворотом вырывали из оцепенения. Он вышел из машины, чувствуя, как дрожат колени. Прислонился к холодному капоту, закрыл глаза, пытаясь заглушить тот образ – образ отца в зеркале. Но он был там, за веками, ждал.

Ничтожество. Слово эхом отдавалось в его сознании. Актив компании. Убогое зрелище. Каждая фраза отца впивалась в него, как крюк, вытаскивая наружу всё, что он годами пытался подавить.

Он вспомнил свои шестнадцать лет – не ночные клубы и «друзей», а пустую комнату в доме отца, где единственным звуком был тикающий часовой механизм и голос по телефону: «Ты разочаровал меня, Минхек». Вспомнил, как впервые надел костюм Brioni – не как одежду, а как униформу. Как доспехи.

Он вдыхал ночной воздух, пытаясь уловить что-то настоящее, что-то своё. Но даже дыхание казалось ему чужим.

Внезапно из-за угла послышались шаги. Молодой парень, лет двадцати, в потрёпанной куртке и с гитарой за спиной, шёл, насвистывая какую-то мелодию. Он посмотрел на Минхека, на его «Bugatti», и в его глазах мелькнуло не восхищение, не зависть – равнодушие. Проходя мимо, он лишь кинул взгляд на него и ускорил шаг.

И в этот момент Минхек понял.

Он заплатил за свою клетку. Заплатил всем – своим временем, своей свободой, своей душой. И всё, что у него осталось – это отражение в зеркале, которое медленно, неумолимо превращалось в лицо человека, которого он ненавидел больше всего на свете.

Он снова сел в машину, но уже не давил на газ. Просто сидел, смотря в темноту за лобовым стеклом. А потом достал телефон. Не тот, чёрный – свой, личный. Пролистал контакты – сотни имён, ни одного, кому он мог бы сказать: «Мне страшно». Он зажёг экран. Билет на рейс в Пусан. Девять утра. Он не нажал «купить». Просто смотрел на него, чувствуя, как стальная петля затягивается вокруг его горла ещё туже. Завтра он будет в Пусане. В костюме. Трезвый. Потому что клетка была не снаружи. Она была в нём. И побега из неё не существовало.

Глава 2

Ненависть.

Стеклянная башня штаб-квартиры «Taeyang Group» пронзала сеульское небо, словно холодный монолит. Лифт, стремительно поднимавшийся на последний-этаж, звенел в ушах Минхека назойливым, высокочастотным гулом. Он стоял, выпрямив спину, вглядываясь в собственное отражение в отполированных до зеркального блеска дверях. На нем был новый костюм – темно-серый, шелковистый, который был пошит специально для него. Но сегодня он чувствовал себя в нем не оружием, а униформой. Каторжанином, одетым для парада.

Двери лифта бесшумно разъехались, открыв прямой вид на кабинет отца. Не офис – зал для аудиенций. Пол из черного полированного мрамора отражал безжалостные линии мебели и панорамные окна, за которыми копошился весь Сеул. Воздух был стерильным и ледяным, пахло деньгами и властью, лишенной всякого человеческого тепла. За массивным письменным столом, выточенным из цельного куска темного дерева, сидел Ким Дэсон. Он не смотрел на сына, изучая что-то на экране планшета. Его пальцы, лишенные каких-либо украшений, кроме скромных платиновых часов, медленно листали страницы. Минхек замер в нескольких шагах от стола, ожидая. Молчание затягивалось, становясь осязаемым, давящим инструментом пытки.

– Отчет по Пусану, – наконец, прозвучал металлический голос. Отец не поднял глаз. – Без комментариев. Как и твое присутствие там.

Минхек почувствовал, как сжимаются кулаки у него за спиной.

– Я сделал то, что от меня требовалось.

– Ты проявил минимальную достаточность, – поправил его отец, наконец-то отрывая взгляд от экрана. Его глаза, точная копия минхековских, но выцветшие и холодные, как зимнее небо, уставились на сына. – Ты – лицо этой корпорации. Каждая твоя неуверенность, каждая твоя слабость – это брешь в нашей обороне. Конкуренты чуют слабину, как гончие.

Он отложил планшет и сложил руки перед собой.

– Ты разучился видеть мир за стенами этого здания. Разучился видеть людей, которые являются нашими потребителями. Ты презираешь их, но именно на их плечах стоит все, что у нас есть. Это недальновидно. И глупо. Минхек молчал. Любая попытка защиты была бы расценена как слабость.

– Поэтому ты займешься благотворительностью, – заключил отец, и в его голосе прозвучала легкая, ядовитая насмешка. – Новый арт-проект. Поддержка локальных… талантов. – Он произнес это слово, будто пробуя на вкус что-то неприятное. – Организуй благотворительную выставку и представь там работы малоизвестных авторов, – отец скрестил руки в замок и откинулся на спинку сидения, – потом хочу видеть их подписанные контракты с нашей группой

Президент долго смотрел Минхеку в глаза, видя, как того распирает от злости.

– Ладно, сделаю тебе скидку, – Дэсон усмехнулся, обнажив свои белоснежно-ровные зубы. – Принеси мне хотя бы один контракт. Хочу украсить новыми картинами холл нашего отеля.

На стол легла тонкая папка. Минхек машинально взял ее. Это было унизительно. Детсадовская задачка для непослушного ребенка.

– Здесь кандидаты. Не подведи меня снова, – голос отца снова стал безразличным. Он уже вернулся к планшету, отводя сыну не больше внимания, чем пролетающей за окном мухе. Аудиенция была окончена.

Спустившись на пять этажей ниже, в свой кабинет, Минхек швырнул папку на стол. Он тяжело оперся руками о столешницу, пытаясь подавить ярость, пульсирующую в висках. Воздух здесь, в его личной крепости, внезапно стал таким же спертым и ледяным, как в кабинете отца.

– Дохен! – его голос, сорвавшийся на низкий, опасный рык, разрезал тишину. Не прошло и минуты, как дверь приоткрылась, впуская щуплую фигуру секретаря. Дохен замер на пороге, поправляя очки на тонкой переносице.

– Вызывали, господин Ким?

– Устрой благотворительный вечер. Вся информация в папке, – Минхек не поворачивался, продолжая смотреть в стекло, за которым угасал вечерний Сеул. За спиной повисла напряженная пауза.

– Простите, господин Ким, – голос Дохена дрогнул. – Ваш отец… запретил мне помогать вам в этом деле.

Минхек медленно обернулся. Каждая его мышца была напряжена, как струна. На лбу выступила мокрая, холодная испарина.

– Что? – это было не слово, а выдох, полный такого немого обещания расплаты, что Дохен отшатнулся.

– Он… он лично отдал распоряжение. Никаких ресурсов. Никакой помощи. Вы должны сделать это… самостоятельно. В воздухе повисло молчание, густое и тяжелое. Минхек не двинулся с места, но вся его фигура, каждый мускул, излучали такую концентрацию холодной, беспощадной ярости, что, казалось, стекла на гигантских окнах вот-вот треснут. Он был загнан в угол, выставлен на посмешище, и единственным зрителем этого унижения был этот жалкий, трусливый человечек у двери.

– Выйди, – прошипел Минхек так тихо, что слова едва долетели до секретаря. Тому не потребовалось повторять. Он исчез, бесшумно притворив дверь, оставив Минхека наедине с его гневом и с той самой папкой – символом его нового, жалкого положения. Он остался один. Совершенно один. В своем кабинете с видом на весь город. В своей золотой клетке, решетки которой внезапно сомкнулись так тесно, что перехватило дыхание. Отец не просто наказал его. Он отрезал ему все пути к отступлению, заставив в одиночку барахтаться в мире, который Минхек всегда презирал.

Медленно, почти механически, он провел рукой по лицу, стирая холодный пот. Потом его пальцы снова сомкнулись на папке. Он не открывал ее. Просто сжимал, чувствуя, как картон прогибается под давлением. Впервые за долгие годы он не знал, что делать. И это незнание было горше любого унижения.

窗体顶端

Минхек остался один. Гул города за стеклом, обычно такой приглушенный и подконтрольный, теперь казался насмешливым рокотом толпы. Он сжал папку так, что костяшки его пальцев побелели, а тонкий картон затрещал по швам. Самостоятельно. Слово жгло его изнутри, как раскаленный штырь. Он был Ким Минхеком. Он никогда ничего не делал самостоятельно. У него были люди, которые думали, договаривались, пачкали руки.

С диким ревом он швырнул папку через весь кабинет. Листы бумаги, распечатанные портфолио «локальных талантов», взметнулись в воздухе белым облаком и медленно посыпались на пол, как конфетти на похоронах его репутации. Он схватил первую попавшуюся под руку вещь – тяжелую хрустальную пепельницу, подарок какого-то министра, – и со всей силы запустил ее в панорамное окно. Звук удара был глухим, страшным. Окно, конечно, не разбилось, лишь издало тихий стон, но по нему поползла паутина тончайших трещин, искажая отражение его искаженного яростью лица.

– Самостоятельно! – его крик сорвался в хриплый, бессильный шепот. Он тяжело дышал, опираясь о стол, чувствуя, как трясутся его руки. Это была не просто злость. Это была паника. Глубокая, животная паника загнанного в угол зверя, который вдруг осознал, что его клетка не просто золотая – она бронированная, и единственный, кто держит ключ, с наслаждением наблюдает за его мучениями.

Он прошелся по кабинету, сметая со столов бумаги, дорогие безделушки, опрокидывая кресло. Ему нужно было разрушать, чувствовать хоть какую-то власть, хоть над этим хламом. Но с каждым разбитым предметом унижение лишь накатывало с новой силой. Он был букой, устраивающим истерику в своей же песочнице. Его взгляд упал на разлетевшиеся по полу листы. На одном из них, прямо у его ног, застыло чье-то лицо. Молодое, серьезное, с темными глазами, слишком большими для худого лица. Подпись: Пак Соми. Керамика, смешанные техники. Искусство рисунка.

Он замер. Дыхание все еще сбивалось. Ярость все еще кипела в крови. Но вдруг она нашла новый выход. Новую цель. Не слепое разрушение, а сфокусированная ненависть. Он медленно, как хищник, присел на корточки и поднял тот листок. Этот взгляд с фотографии в нем не было ни страха, ни подобострастия. В нем была какая-то дурацкая, наивная уверенность. Уверенность того, кто не знает, кто такой Ким Дэсон. Кто такой Ким Минхек.

«Принеси мне хотя бы один контракт».

Губы Минхека растянулись в медленной, безрадостной улыбке. Хорошо. Хорошо, отец. Ты хочешь, чтобы я сделал это сам? Я сделаю. Я не просто принесу тебе контракт. Я принесу тебя ее на блюдечке. Я заставлю эту… эту художницу с ее глупыми, уверенными глазами подписать все, что я захочу. Я сломаю ее тупую уверенность так же легко, как разбил эту вазу. И тогда ты увидишь. Увидишь, на что я способен.

Он выпрямился, разглаживая смятый листок с ее фотографией. Вся буря внутри него внезапно улеглась, сменившись леденящим, абсолютным спокойствием. Ярость не исчезла. Она просто замерзла, превратилась в идеально отточенный ледяной клинок. Он подошел к телефону и нажал кнопку внутренней связи. Не Дохену. Своему личному шоферу.

– Машину. Ко входу. Сейчас, – бросил он коротко и положил трубку, даже не дожидаясь ответа. Он вышел из кабинета, не оглядываясь на разруху, зная, что за нид уберут. Он шагал по коридору быстрыми, уверенными шагами, сжимая в руке тот самый листок. Сотрудники, завидев его бледное, сосредоточенное лицо, шарахались в стороны, прижимаясь к стенам. Он не знал, как устраивать выставки. Не знал, как искать таланты. Он знал, как добиваться своего. Как покупать, ломать, подчинять. Его методы были грубы, неприкрыты и безотказны. Его мир сузился до одной цели. До одного имени. Пак Соми. Отец бросил ему вызов. И он его примет. Не на поле благотворительности. На своем поле. Поле войны.

Лифт плавно понес его вниз, к машине, к городу, к ней. Он смотрел на свое отражение в дверях – бледное, с горящими глазами. И впервые за сегодняшний день ему понравилось то, что он видит. Он знал, куда ехать. Адрес был в папке. Адрес ее мастерской. Он нанесет визит. Без предупреждения. Без приглашения. Как хозяин, являющийся на смотр своей новой собственности.

Черный Bentley Bentayga с тонированными стеклами, словно акула, бесшумно проплыл по узким улочкам Хондэ. Он резко контрастировал с яркими, чуть потрепанными вывесками кофеен, студиями тату и граффити на старых кирпичных стенах. Минхек не смотрел по сторонам. Он сжимал в руке тот самый смятый листок с адресом, его пальцы впивались в бумагу, будто желая прочувствовать каждый миллиметр расстояния, что отделял его от цели.

Он мысленно репетировал сцену. Как он войдет. Как она обернется – сначала с удивлением, потом, узнав его (он был уверен, что она должна его знать), со страхом. Как он холодно, с высоты своего положения, изложит ей «предложение». Как он будет наслаждаться ее замешательством, ее попытками отказаться, которые он легко сломает парой фраз о деньгах, о влиянии его семьи, о том, как легко можно уничтожить ее жалкую карьеру. Он чувствовал прилив сладостного предвкушения. Это будет акт восстановления справедливости. Его справедливости.

Машина замерла у тротуара в самом конце глухого переулка. Водитель бросил беглый взгляд в зеркало заднего вида.

– Кажется, мы на месте, Минхек. Вот этот вход.

Минхек взглянул в указанном направлении. Дверь была неприметной, старой, деревянной, с облупившейся краской. Над ней висела маленькая, едва заметная табличка с названием мастерской, вырезанным неровными буквами. Никакой вывески, никакого шика. Нищета. У него свело лицо от брезгливости.

– Ждите, – бросил он шоферу и вышел из машины, с силой хлопнув дверью. Воздух здесь был другим. Густым, пахшим древесной пылью, краской, обожженной глиной и чем-то еще… творческим, что раздражало его еще сильнее.

Он поправил идеальный узел галстука, словно готовясь к бою, и твердыми шагами направился к двери. Его ладонь, привыкшая к электронным ключам и тяжелым дверям лифтов, с силой нажала на железную ручку. Дверь не поддалась. Он нажал сильнее, толкнул плечом – ничего. Она была заперта. Он отступил на шаг, недоуменно уставившись на замок. Такого он не ожидал. Она должна была быть здесь. Она должна была ждать его, пусть даже не зная о его визите. В его сценарии не было места закрытой двери. По лицу его поползла горячая волна ярости. Он с силой дернул ручку еще раз, так что дверь затрещала в раме. Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина была ему ответом.

– Открывайте! – его голос, низкий и хриплый, прозвучал непривычно громко в узком переулке. – Пак Соми!

Никакого ответа. Только где-то вдали залаяла собака. Из окна на втором этаже соседнего здания высунулась любопытная бабушка, тут же испуганно скрывшись, увидев его разъяренное лицо и дорогой костюм. Он достал телефон, собираясь снова позвонить Дохену, потребовать немедленно найти ее личный номер, ее адрес, все что угодно, но остановился. Это было бы новым унижением. Признанием, что он не справился с элементарным заданием – не застал какую-то художницу в ее конуре.

Он сделал шаг назад и в ярости пнул дверь носком лакированного ботинка. Глухой удар отозвался болью в ноге, но не оставил на старой древесине и царапины. Бессилие, острое и тошнотворное, сдавило ему горло. Его взгляд упал на единственное окно мастерской, прикрытое изнутри простой тканевой шторой. Он подошел, попытался заглянуть в щель между тканью и рамой. Увидел лишь смутные очертания станков, полок, темноту. Ни движения, ни света. Она его обокрала. Обокрала его сцену, его момент триумфа, его возможность выпустить пар. Она, даже не зная о его существовании, уже второй раз за сегодняшний день нанесла ему удар. Сначала своим взглядом на фотографии, теперь – своим отсутствием. Он стоял после пустынного переулка, раздавленный, одинокий, с комом бесполезной ярости в груди. Его идеально отточенный план разбился о запертую дверь. Отец, будто чувствуя это издалека, снова побеждал, снова доказывал его несостоятельность.

Минхек медленно повернулся и пошел к машине, чувствуя, как на него смотрят из-за занавесок. Он проиграл. Проиграл битву, даже не вступив в бой. И это было в тысячу раз унизительнее любого провала. Он рухнул на заднее сиденье, лицо его было каменным.

– В офис, – бросил он шоферу, и его голос звучал мертво-спокойно. Машина тронулась. Минхек не смотрел в окно. Он смотрел внутрь себя, на бушующую там бурю бессильного гнева. И в самом ее центре, холодной и неоспоримой, зрела новая мысль. Теперь это было лично. Теперь это была не прихоть отца и не игра. Это была война. И у войны были свои правила. Если добыча не шла к охотнику, охотник выкуривал ее из норы. Он найдет ее. Где угодно. И когда она меньше всего будет этого ожидать. Цена не имела значения.

Глава 3

Не признание.

Тишина в кабинете Минхека была оглушительной. Он не двигался, сидя в кресле и уставившись в темный экран монитора. На стеклянной столешнице перед ним лежал тот самый смятый листок с лицом Пак Соми. Ее спокойный, уверенный взгляд теперь казался ему не наивным, а вызывающим. Насмешливым. Ярость не утихла. Она кристаллизовалась, превратилась в холодный, твердый алгоритм действий. Он не будет звонить Дохену. Он не будет использовать ресурсы отца. Это была его война, и он будет вести ее своими методами.

Его пальцы привычным жестом вызвали не внутреннюю линию, а набрали номер смартфона. Тот самый, «личный» телефон, с сотнями номеров людей, решавших проблемы в обход официальных каналов. Трубку взяли после первого гудка.

– Мне нужна информация, – голос Минхека был низким и монотонным, лишенным всяких эмоций. Это был голос, делавший собеседника по ту сторону линии немедленно собранным. – Пак Соми. Художник, керамика. Адрес мастерской в Хондэ нам известен и бесполезен. Найти ее. Текущее местоположение, расписание, привычки, слабости. Круг общения. Все. У вас есть двеннадцать.

Он положил трубку, не прощаясь. Приказ был отдан. Машина завелась. Теперь оставалось ждать. Он встал и подошел к панорамному окну. Ночной Сеул сиял внизу, как рассыпанная коробка драгоценностей. Он смотрел на него не как хозяин, а как тюремный надзиратель, наблюдающий за двором для прогулок. Этот город, эта жизнь – все было частью его клетки. Но сейчас он чувствовал не боль, а холодную концентрацию хищника, учуявшего запах крови.

Ровно через четыречаса сорок семь минут телефон завибрировал. Сообщение. Не имя, просто набор цифр – адрес съемной квартиры в не самом престижном, но и не бедном районе.

Время: обычно возвращается домой к десяти вечера.

Место: сегодня вечером – встреча с подругами в небольшой кофейне в Итэвоне.

Кофейня называлась «The Silent Canvas» («Тихий Холст»). Ирония судьбы заставила его губы искривиться в подобие улыбки. Этого было достаточно. Он вышел из кабинета, не оглядываясь, его водитель ждал у подъезда. Минхек молча сел в машину и бросил адрес кофейни. Он не спешил. Он хотел, чтобы она закончила свой ужин, расслабилась, почувствовала себя в безопасности. Машина остановилась в переулке напротив «The Silent Canvas». Это было уютное место с теплым светом, деревянными столами и запахом свежесмолотого кофе. Сквозь окно он увидел ее. Пак Соми. Она сидела за столиком с двумя другими девушками, смеялась, поднося к губам чашку. Она была одета просто – темные джинсы, свободная блузка, в волосы была воткнута кисточка вместо заколки. Она выглядела… настоящей. Непринужденной. Счастливой. Это зрелище вызвало в нем новую волну ненависти, ее легкость была прямым оскорблением его собственному затворничеству. Ее «настоящая» жизнь была тем, что он променял на клетку из золота и стекла. Он наблюдал за ней, как зритель за актерами в театре. Вот она попрощалась с подругами, вот накинула легкую куртку, вот вышла на улицу, засунув руки в карманы и напевая что-то себе под нос. Она пошла пешком, очевидно, по направлению к станции метро, Минхек дал знак водителю. Автокар медленно пополз за ней, сохраняя дистанцию, сливаясь с потоком машин, он вышел из машины, когда она свернула в менее оживленный переулок, ярко освещенный неоном от бара с крафтовым пивом.

И вот он нагнал ее, его тень накрыла ее, и она инстинктивно обернулась.

– Пак Соми? – его голос прозвучал громко в вечерней тишине. Она вздрогнула, и ее глаза, те самые большие, темные глаза с фотографии, широко распахнулись. Но в них не было страха. Сначала – удивление, затем настороженность, мгновенная оценка ситуации. Он видел, как ее взгляд скользнул по его лицу, по идеально сидящему пальто, оценил его с головы до ног и… не нашел ничего знакомого. Ничего, что могло бы вызвать испуг.

– Нет, вы обознались, – ее голос был тихим, но твердым. Без тени подобострастия. Он ожидал заикания, испуга, узнавания. Ее спокойная уверенность снова вывела его из равновесия.

Ее ответ повис в воздухе, острый и легкий, как лезвие бритвы. Минхек замер на секунду, его разум, привыкший к мгновенному подчинению, с трудом обрабатывал простой отказ. Он моргнул, и по его лицу пробежала тень сомнения – может, и правда ошибся? Но нет, это было то самое лицо с фотографии. Та же линия скул, тот же разрез глаз.

– Не ври мне, – его голос стал низким и сиплым, он сделал шаг вперед, пытаясь физически надавить там, где не сработал психологический нажим. – Я знаю, что это ты.

Но она не отступила. Наоборот, ее брови сдвинулись, а в уголках губ появилось самое раздражающее, что он мог представить, – легкое презрение.

– Послушайте, – она сама сделала шаг навстречу, и ее тихий голос зазвучал отчетливо, как удар хлыста. – Вы либо перепутали меня с кем-то, либо у вас серьезные проблемы. Отстаньте. Сейчас же или я подниму такой шум, что ваш дорогой автокар и ваш весь этот жалкий вид благополучия не спасут вас от внимания всех людей в радиусе трех улиц, я не шучу.

Она бросила на него последний уничижительный взгляд, полный ледяного равнодушия, резко развернулась и зашагала прочь, не оборачиваясь. Ее осанка, ее уходящая в темноту спина – все кричало о том, что она только что отмахнулась от него, как от назойливой мошки. Минхек застыл на месте, оглушенный, его кулаки сжались. Где-то вдали она скрылась за одним из зданий, он остался один в неоновом свете, с комом бессильной ярости в груди и с единственной мыслью, которая жгла ему мозг: она не просто отказалась его бояться, она даже не узнала в нем того, кто он есть. Она заставила его усомниться. Усомниться в информации, в себе, в своей силе. И это было в тысячу раз унизительнее любого страха в ее глазах. Он не просто проиграл эту битву. Он даже не сумел заставить ее признать, что битва вообще идет.

…

Пак Соми задержалась в мастерской допоздна. Запах обожженной глины, лака и древесины успокаивал ее лучше любого лекарства. В ее руках рождалась новая форма – изогнутая, почти живая, с шероховатой текстурой, напоминающей кору дерева. Она целиком погрузилась в работу, отключившись от внешнего мира. Ее прервал настойчивый стук в дверь. Соми вздрогнула, отложив инструменты. Кто это мог быть в такой час? Через запыленное стекло она разглядела очертания взволнованного лица старика-охранника из пекарни через дорогу.

– Соми! – его голос был приглушенным, но полным тревоги. – Тут к тебе какой-то человек приходил! На дорогой-предорогой машине! Злой, как демон, ломился в дверь, кричал твое имя! Выглядел очень опасно!

Соми нахмурилась, вытирая руки о фартук.

– Человек? Какой человек? Что ему было нужно?

– Не знаю! Но вид у него был богатый. Очень богатый и очень злой. Я испугался и не вышел. Он уехал, но, дочка, будь осторожна! Такие люди не сулят ничего хорошего таким, как мы.

Он ушел, оставив Соми с неприятным, тревожным чувством под ребрами. «Богатый и злой». Она окинула взглядом свою скромную мастерскую, свои работы, стоящие на полках. Кому из мира «богатых и злых» могла понадобиться она? Мысли сразу же понеслись к долгам за аренду, но нет, все было оплачено. Она отбросила тревогу, списав все на случайность или ошибку. Возможно, какой-то пьяный мажор из ночного клуба потерялся. Она закончила работу, погасила свет и отправилась на встречу с подругами в Итэвон, в их любимую кофейню «The Silent Canvas». Но ощущение тревоги не отпускало. За чашкой кофе она поделилась историей с подругами.

– Охраник сказал, что тот парень кричал мое имя.

－ Значит, это не ошибка.

– Может, это какой-то одержимый поклонник? – предположила одна из подруг.

– Твои работы на той мини-выставке в прошлом месяце получили хорошие отзывы!

– Богатый поклонник, который ломает двери? – усомнилась Соми. – Скорее уж коллектор, или…

Ее мысль прервалась. Сквозь окно во всю стену она увидела как к кофейне подъехала дорогая машина, редко можно встретить такие машины в этом районе. Она не могла понять, почему не может оторвать взгляд от этой машины и силуэта, виднеющегося сквозь тонированные окна. И тут она вспомнила про слова охранника: «Он был на дорогой машине».

– Это он? – прошептала подруга, заметившая ее взгляд и побледневшее лицо.

－ Не знаю, что – то мне подсказывает, что нам нужно уходить.

Они натянули куртки попрощались и разошлись в разные стороны. Соми намеренно пошла пешком, надеясь потеряться в толпе. Она слышала, как за ней медленно ползет машина. Сердце бешено колотилось, она свернула в более тихий переулок, надеясь дойти до оживленной улицы. И тогда его тень накрыла ее, его голос, низкий и хриплый, назвал ее имя. Она обернулась, собрав всю свою волю.

Сердце выскакивало из груди, отдаваясь глухим, частым стуком в висках. По спине пробежали мурашки – было страшно, но нельзя было выдавать испуг. Она сильнее сжала руки в карманах, так, что на руках остались следы от ее ногтией. Кто этот псих? Мысль пронеслась вихрем, пока ее глаза, привыкшие подмечать детали, сканировали незнакомца за доли секунды. Дорогое пальто, идеальная стрижка, холодное, надменное лицо, искаженное какой-то внутренней яростью. И этот голос, прорезавший тишину, – хриплый, полный нездоровой уверенности.

Пак Соми?

Имя ее творческого «я», ее щита, ее свободы, прозвучало из его уст как обвинение, как плевок. Внутри все сжалось в комок. Инстинкт кричал: Беги! Но годы, прожитые под грузом другого имени, научили ее другому – никогда не показывать слабину, никогда не подтверждать чужих догадок. Ее лицо осталось маской спокойствия, пока внутри бушевала буря.

Он нашел меня. Но как? Зачем?

Это не был восторженный поклонник ее работ. В его взгляде не было ничего, кроме голодной, хищной злобы, это был охотник. И она чувствовала себя загнанной лисицей в свете фар. Но он ошибался в самом главном, он думал, что имеет дело с наивной художницей, которую можно запугать. Он не знал, что за именем Пак Соми скрывается Ким Мису, которая уже однажды сбежала из мира, где к людям относятся как к вещам, и этот навык – врать, не моргнув глазом, прятать свою сущность за бесстрастной маской, – был у нее в крови.

– Нет, вы обознались, – ее собственный голос прозвучал удивительно ровно, холодно, отстранённо. Она вложила в него все свое презрение к этому наглецу в дорогой одежде, который решил, что может безнаказанно врываться в ее жизнь.

Он попытался надавить, сделал шаг вперед. От него пахло дорогим парфюмом и опасностью. Но отступать было нельзя, ни на сантиметр, любая уступка – смерть. Она сама пошла навстречу, смотря ему прямо в глаза, вкладывая в свой шепот всю сталь, на которую была способна. Угроза криком была не блеф, это был расчет. Такие, как он, ненавидят публичные сцены. Ненавидят, когда их безупречный образ рушится, и это сработало, он отступил. Она увидела в его глазах не ярость, а что-то худшее – растерянность, ее отрицание было настолько тотальным, что заставило его на секунду усомниться в себе, и это была ее маленькая победа.

Развернувшись, она зашагала прочь, чувствуя, как его взгляд жжет ей спину. Каждый шаг отдавался в ногах свинцовой тяжестью. Сердце не давало ей покоя и колотилось так, что вот вот выпрыгнет из груди. Она не оборачивалась. Не могла себе позволить. Только за углом, прислонившись к шершавой, холодной стене старого дома, она позволила себе выдохнуть. Руки тряслись, дыхание сбилось, перед глазами пелена.

Он знает имя Соми. Он нашел меня здесь.

Это было лишь вопросом времени, и она всегда этого боялась. Но теперь это случилось, и этот человек в нем было что-то неконтролируемое, непредсказуемое. Не корпоративная холодность, а личная, почти животная ярость. Она глубоко вдохнула, заставляя себя успокоиться, страх был роскошью, которую она не могла себе позволить. Теперь это была война, и первая атака была отбита. Но она знала – это только начало.

Он еще вернется. И в следующий раз ее холодного отрицания может быть недостаточно нужно было думать, готовиться или исчезнуть снова. Но как? И под каким именем? Она посмотрела на свои руки, все еще дрожащие от напряжения, руки, которые лепили, творили, строили ее новую жизнь. Жизнь Пак Соми. И теперь кто-то пришел, чтобы все это разбить.

Глава 4

Тишина в пентхаусе Минхека была иной, чем в его офисе. Здесь не давил авторитет отца, не витал дух корпоративных сражений, здесь была пустота. Стерильная, дорогая, вылизанная до блеска пустота, в которой гул собственных мыслей отдавался оглушительнее любого рева мотоцикла. Он стоял у панорамного окна, вглядываясь в дневной Сеул, но не видя его, перед глазами стояло одно-единственное лицо – с большими, темными глазами, полными не страха, а холодного, презрительного равнодушия.

«Нет, вы обознались».

Эти слова жгли изнутри, как кислота. Он провалил все, провалил приказ отца. Провалил свою собственную миссию мести. Он, Ким Минхек, был проигнорирован, отброшен как назойливая муха каким-то нищим художником из Хондэ.

На стеклянном столе лежал распечатанный отчет. Сухие данные, добытые за немалые деньги в три часа ночи. Пак Соми. Возраст, адрес прописки, образование: неоконченный Сеульский университет искусств, список нескольких малозначимых выставок. Ничего, ни слабостей, ни очевидных рычагов давления. Она была как призрак – угадывалась в линиях своего графика, но ускользала от любого конкретного определения. Его кулак сжался, ему нужно было что-то другое, что-то более личное. Нужно было копать глубже, найти ту трещину, в которую можно было бы вставить лом и раскачать ее маленький, наглый мирок до основания.

Мысль прервалась пронзительным звонком домофона. На экране возникло знакомое ухмыляющееся лицо, Пак Джисон. Наследник конгломерата «G Chemicals», его товарищ по несчастью с детства, такой же заложник золотых клеток и отцовских амбиций, их дружба была дружбой по расчету и скуке.

Минхек едва не проигнорировал вызов, но палец сам нажал кнопку разблокировки. Любое отвлечение от навязчивых мыслей о ней было желанным. Не прошло и минуты, как лифт прямо в гостиную доставил гостя. Джисон ввалился в зал с театральным вздохом, как будто преодолел пустыню, а не проехал пару кварталов в своем Rolls-Royce. За ним следовали два телохранителя, несущие несколько больших холстов, бережно упакованных в защитную пленку.

– Ну и берлога у тебя, Минхек, с каждым моим визитом все серее и серее – оглушительно заявил Джисон, сбрасывая куртку стоимостью с годовой доход среднего корейца на бархатный диван. – Тут даже дышать нечем. Слишком чисто. Как в гробу у дорогого покойника.

Минхек не обернулся.

– Знал бы, что ты опять будешь нести чушь, не открывал бы, – бросил он в окно, за которым копошился город.

– Ах, вот как встречаешь друга юности, который несет тебе дары просвещения? – Джисон щелкнул пальцами, и телохранители принялись аккуратно снимать упаковку с картин, прислоняя их к свободной стене. – Слыхал, папочка твой решил сделать из тебя человека искусства. Благотворительность, поддержка юных дарований, вся эта скучная лабуда. Решил помочь другу – сэкономить тебе время на поисках всякого ширпотреба.

Холсты, один за другим, открывались взгляду. Они были разными по размеру, но объединенные одним почерком. Смелые, почти неистовые мазки, где керамическая крошка смешивалась с маслом, создавая шероховатую, живую текстуру. Природные мотивы – изогнутые ветви, трещины в земле – сплетались с угловатыми линиями городских граффити. На одном угадывались очертания знакомых переулков Хондэ, подсвеченные неоном. На другом – хрупкий керамический сосуд, намеренно разбитый и собранный заново, его швы были прошиты золотой нитью, как метафора боли и исцеления. Искусство, в котором была душа. И которое Минхек увидел лишь как цветовые пятна, нарушающие геометрическую строгость его интерьера.

– Нашел тут вчера лавочку одну, – продолжил Джисон, разглядывая свои ногти. – Девчонка какая-то сидит, творит. Стиль, конечно, депрессивный, но модно сейчас такое: «грубое», «настоящее». Я у нее все, что было на стенде, и скупил. Пару штук оставлю себе на виллу на Чеджу – пусть гости думают, что я не только про деньги и яхты могу говорить. Остальное – тебе. Вешай, тусуйся тут со своими новыми друзьями-художниками, делай вид, что ты в теме.

Минхек наконец повернулся.

Его взгляд, холодный и пустой, скользнул по картинам без малейшей искры интереса. Они были для него не более чем предметами обстановки. Дорогими, возможно, но не более значимыми, чем диван или кофейный столик.

– Выброси, – отрезал он, поворачиваясь к бару налить себе виски. Полдень или нет – ему было все равно. – Или отдай своей прислуге. Мне этот хлам не нужен.

– Какой же ты неблагодарный свин! – Джисон засмеялся, но в его смехе не было обиды – лишь привычное презрение ко всему, что нельзя было купить или продать. – Ладно, оставлю тут. У тебя и так тут как в музее современного искусства – скучно и непонятно. Пусть хоть немного жизни добавят. Эти художники – они как экзотические питомцы. Заведешь одного, и все сразу думают, что у тебя есть душа.

Он щелкнул пальцами, и телохранители, закончив свое дело, замерли у выхода. Сам Джисон на прощание взял со стола бутылку виски, которую Минхек не успел открыть.

– Не грусти, приятель. Найдешь себе какую-нибудь бунтарку с мольбертом, развлечешься, а потом папочка разрешит тебе вернуться к настоящим делам.

Он ушел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и легкое облако цинизма. И несколько картин, которые стояли у стены, как немые, чужие посланники из другого мира. Минхек снова остался один.

Его взгляд упал на отчет. Пак Соми. Он подошел к столу, схватил листок. Его пальцы сжали бумагу так, что она смялась. Нужно было действовать, найти ее слабость, зайти с другой стороны. Может быть, надавить на галерейщиков? Или на ее друзей из кофейни? Его мозг лихорадочно работал, выстраивая планы давления, подкупа, шантажа. Он прошел мимо картин, направляясь в кабинет, чтобы отдать новые распоряжения. Его плечо задело край самого большого холста – того самого, с золотой нитью, сшивающей разбитый сосуд. Полотно качнулось, едва не упав. Минхек даже не вздрогнул. Не обернулся, он не видел в этом никакого знака, никакой иронии. Он был абсолютно слеп в своей ярости и одержимости. Он не видел самого главного – в нижнем углу каждой картины, в самом закоулке композиции, стояла аккуратная, едва заметная подпись-рисунок: маленький цветок и иероглифы 「소미」 (Соми).

Правда, которую он так яростно искал, смотрела на него с расстояния вытянутой руки. Она была куплена, доставлена и подарена ему как безделушка. Но он не мог ее разглядеть, его ненависть была той самой дверью, которую он захлопнул перед собственным носом.

Он скрылся в кабинете, хлопнув дверью, вгостиной воцарилась тишина. Лучи солнца упали на холсты, высветив фактуру мазков, игру света и тени. Они выглядели живыми и чужими в этом мертвом, идеальном пространстве. Он искал ее по всему городу, не понимая, что уже поймал, но не ее – лишь ее тень. И этого было достаточно, чтобы ярость продолжала кипеть, толкая его на новые, все более отчаянные поступки.

Он нажал кнопку встроенного коммуникатора.

– Дохен. Здесь. Немедленно.

Голос был низким, без эмоций. Таким, каким говорил его отец. Он сам поймал себя на этом и почувствовал новую волну ненависти – к себе, к отцу, к этой роли, которая прирастала к нему, как вторая кожа.

Дверь приоткрылась почти мгновенно, благо квартира Минхека находилась в здании его компании. Секретарь вошел, стараясь не поднимать глаз. Воздух в кабинете стал густым и тяжелым, будто перед грозой.

– Список, – бросил Минхек, не удостаивая его взглядом. Он уставился на монитор, где снова был открыт файл с данными на Пак Соми. – Всех, с кем она контактировала в последний месяц. Галереи, кофейни, поставщики материалов. Особенно – подруги из той кофейни в Итэвоне. Их имена, адреса, семейное положение, финансовое состояние. Всё.

Дохен нервно сглотнул.

– Господин Ким… ваш отец строго запретил—

– Мой отец, – Минхек медленно повернулся в кресле, и его глаза, наконец, устремились на секретаря, – не является твоим непосредственным начальником в данный момент. Я – твой начальник. Или ты хочешь позвонить ему прямо сейчас и объяснить, почему отказываешься выполнять моё распоряжение? Можешь использовать мой телефон.

Взгляд Минхека был ледяным. В нем не было крика, только тихая, абсолютная уверенность в своей силе и готовность эту силу применить. Он видел, как побледнел Дохен, как на его лбу выступили капельки пота. Страх перед прямым конфликтом двух Кимов был сильнее страха перед одним из них.

– Я понял, господин Ким, – прошептал Дохен. – Списки будут на вашем столе через час.

– Сорок минут, – поправил Минхек и снова отвернулся к монитору, давая понять, что аудиенция окончена.

Пока Дохен суетился, собирая данные, Минхек вновь погрузился в изучение файла. Его взгляд опять упал на раздел «Образование». Сеульский университет искусств. Неоконченное. Значит, были проблемы, значит, что-то пошло не так. Возможно, долги? Или конфликт с преподавателем? Это могло быть ключом.

Через тридцать семь минут на его планшет поступило уведомление. Файл от Дохена. Минхек мгновенно его открыл. Его взгляд скользнул по списку, выискивая слабые звенья, владелец кофейни «The Silent Canvas» – пожилой мужчина, бывший профессор литературы – неподходящая мишень. Поставщик красок – крупная сеть, слишком абстрактно. И тогда он увидел их. Ли Джихё и Ким Арин, те самые подруги, с которыми она сидела в кофейне, студентки. Джихё – факультет дизайна, учится в кредит. Арин – из семьи владельца небольшой сети пекарен, небогатой, но гордой. Уголок губ Минхека дрогнул в подобии улыбки. Не то чтобы улыбки, скорее, в оскале. Он нашел свою зацепку.

Он поднял трубку и набрал номер, который знал наизусть. Номер человека, который решал вопросы, не задавая их.

– Одна из них. Ли Джихё. Убеди ее, что ей срочно требуется крупная сумма денег. Очень срочно. И предложи ей выход. Один-единственный.

Он положил трубку, механизм был запущен, он не будет ломиться в запертые двери. Он сделает так, что бы двери отворились перед ним сами и умоляли его зайти, он создаст для Пак Соми такую реальность, в которой ее гордая независимость будет стоить ей слишком дорого. Она будет вынуждена прийти к нему сама, или потерять того, кого любит. Он вышел из кабинета, чтобы снова налить себе виски. Его взгляд опять зацепился за картины у стены. На этот раз он подошел ближе, не из-за внезапно проснувшегося интереса к искусству. Его взгляд был взглядом таксидермиста, рассматривающего будущий трофей. Он потянулся и грубо, двумя пальцами, отодвинул одно из полотен, чтобы лучше рассмотреть соседнее. Его ноготь чиркнул по слою краски и керамической крошки. В этот момент луч дневного солнца упал прямо на холст, высветив тот самый уголок. Маленький, изящный цветок и подпись —

「소미」.

Мозг Минхека, заточенный на поиск паттернов, зафиксировал это изображение. Оно показалось ему знакомым, где-то он уже это видел. В отчете? Нет. В данных на нее не было изображения ее подписи. Он замер на секунду, пытаясь понять, почему этот символ вызывает у него смутное, почти физическое раздражение. Но ярость, планы мести, алкоголь в крови – всё это заглушило тихий зов интуиции. Он фыркнул, отпустил холст и пошел к бару.

«Безделушка», – пронеслось у него в голове. Он так и не соединил точки. Ирония судьбы, стоявшая у его стены, осталась для него незамеченной. Охота продолжалась, но он даже не подозревал, что трофей уже был в его логове. И это незнание делало его еще более опасным.

…

Тем временем Соми пыталась совладать с нарастающей паникой. Визит того человека, угроза в переулке, а теперь и внезапные финансовые проблемы Джихё… Мир ее новой жизни рушился по швам. Она продала свои лучшие работы, отдала все сбережения, но этого едва хватало. Это был кошмар из прошлого Ким Мису, мира, который она пыталась забыть.

Она пыталась отвлечься, листая ленту в Instagram, и вдруг заметила, что на ее страницу зашел новый подписчик. Вернее, не подписчик, а тот, кто смотрел ее stories. Аккаунт был открытым, но без лица на аватарке, только абстрактное фото с видом на ночной город с высоты. Ни имени, ни фамилии. @k.mh_99

Но что-то зацепило ее, она зашла в этот аккаунт. Фотографий было мало, все они были сняты так, чтобы не показывать лицо: рука с часами на руле дорогой машины, вид из окна на небоскребы, бокал виски в баре с панорамным окном. Но на одной из старых фотографий, сделанной, видимо, кем-то другим, был запечатлен молодой человек в костюме на каком-то приеме, он стоял боком, но профиль был узнаваем, а на втором плане висел логотип с названием компании: «Taeyang Group».

Она увеличила фото, сердце ее заколотилось. Это был он, тот самый человек из переулка.

Она начала искать. K.mh_99. Инициалы? K.M.H.. Kim Min Hек? Это было слишком очевидно, чтобы быть правдой. Но она погуглила имена наследников «Taeyang». Ким Минхек. Фотографии в сети подтвердили ее догадку, его аккаунт, он сам, движимый одержимостью или скукой, начал следить за ее жизнью в соцсетях. И его алгоритм выдал его ей. Так она нашла его. Его собственная наглость и уверенность в своей безнаказанности выдали его. Его холодное лицо смотрело на нее с фотографий с благотворительных гала-ужинов.

Она искала любую зацепку и наткнулась на пост того самого мажора, который скупил у нее работы, он хвастался обновлением интерьера на своей вилле. И на втором плане стояли ее работы. Те самые, она увеличила фото. Да, это они. Ее ваза, сшитая золотой нитью. Сердце Соми бешено заколотилось, она пролистала дальше и нашла еще одно фото. Мажор обнимал за плечи Минхека в том самом стерильном пентхаусе. И на стене за ними угадывались знакомые очертания. Она нашла другой ракурс, и тогда она увидела свои собственные картины, стоящие на полу в гостиной Ким Минхека. Он купил их, он заплатил ей деньги. И теперь он охотится на нее, даже не подозревая, что уже владеет частичкой ее души. По ее спине пробежала смесь ледяного ужаса и дикой, почти истерической иронии. Этот человек, пытавшийся сломать ее, уже принес ее искусство в свой дом.

Внезапно ее телефон завибрировал. Неизвестный номер. Голос в трубке был спокоен, вежлив и безжалостен, как скальпель. Это был не Минхек и не Джисон.

– Пак Соми? Меня зовут Ли Санхён, я старший советник председателя Ким Дэсона. Я полагаю, вы уже установили личность человека, который вас беспокоит.

Соми онемела. Как этот человек… знает?

– Не утруждайте себя вопросами, – продолжил голос, словно прочитав ее мысли. – У нас есть полная картина ситуации. Включая финансовые трудности мисс Ли и… недавние покупки господина Джисона. Очень экспрессивные работы, должен признать.

– Чего вы хотите? – выдавила она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. За Минхеком стоял кто-то еще более могущественный и осведомленный.

– Мы хотим того же, что и вы, – голос сохранял ледяную вежливость. – Чтобы господин Ким Минхек оставил вас в покое. И чтобы имя Пак Соми больше никогда не всплывало в его поле зрения. Он должен сосредоточиться на делах семьи, а не на… хобби.

– Тогда скажите ему это! – прошептала Соми.

– К сожалению, прямые приказы в данной ситуации неэффективны. Они лишь разожгут его бунтарский дух. Ему нужно прийти к этому решению самому. Осознать, что его увлечение было ошибкой. Ваша задача – помочь ему в этом.

– Я не понимаю…

– Вам нужно публично и унизительно отказать ему. На предстоящей благотворительной выставке, которую он организует. При всех. Сделать так, чтобы он почувствовал себя посмешищем. Чтобы его интерес к вам превратился в пепел. После этого все проблемы мисс Ли будут решены, а вам будет предоставлен грант на год обучения за границей. В Париже или Лондоне. Вы исчезнете, и он забудет вас.

Соми молчала, в ушах у нее звенело. Это был не шантаж. Это было предложение, от которого нельзя отказаться.

– А если я откажусь?

– Тогда компромат на мисс Ли – ее семейные долги, которые не входят в учебный кредит, – утечет в университет. Ее отчислят. А вас, Пак Соми, будут ждать налоговые проверки, проблемы с арендой мастерской и, конечно, полное уничтожение вашей репутации в художественных кругах. У нас есть для этого все ресурсы. Выбирайте.

Ли Санхён положил трубку. Соми сидела, глядя на фотографию своих картин в пентхаусе Минхека. Теперь они выглядели не как ирония, а как доказательство ее полного поражения.

Она была пешкой в игре между отцом и сыном. Ее искусство, ее дружба, ее свобода – все это стало разменной монетой. Но в этом отчаянном положении родился новый, безумный план. Она согласится на условия советника. Она пойдет на выставку. Но она не просто унизит Минхека. Она расскажет всем историю этих картин. О том, как наследник «Taeyang» покупает искусство, которое презирает, и преследует художницу, которую пытается заставить молчать. Она превратит свой публичный отказ в акт публичного разоблачения. Это будет акт самоубийства для ее карьеры Пак Соми. Но, возможно, единственный способ нанести ответный удар и спасти Джихё. Она снова посмотрела на фото своих работ в клетке Минхека. Теперь это были не просто картины. Это были молчаливые союзники, оказавшиеся в самом сердце вражеской крепости. И она должна была их вызволить.

Глава 5

Минхек провел весь день в поиске информации о Соми и уснул прямо в кабинете за столом. Утром его разбудил звонок, на тот самый телефон, на экране снова те же инициалы: К.Д.

－ Внимательно, － сонным голосом сказал Минхек, пытаясь оклематся после сна.

－ Как обстоят дела с выставкой? － спокойный, ровный тон голоса, без намека на эмоции.

－ Нормально, － Минхек предпологал, что отцу уже донесли о том, что его выставка находится в процессе разработки и поиска данных.

－ Забыл тебе сказать в тот раз,－ немного усмехнувшись сказал Дэсон, － выставка должна состояться сегодня.

－ В смысле сегодня, － Минхек почевствовал, как его сердце бешенно заколотилось, а земля ушла из под ног, － нет, выставка будет тогда, когда я скажу.

－ Минхек,－ президент сделал небольшую паузу, － выставка будет сегодня, － он вложил в эти слова всю свою мощь, показывая, кто здесь диктует правила.

Минхек сидел на рабочем стуле и молчал в трубку, было ясно, что сегодня он все провалит и больше никогда отец не доверит ему дела компании.

－ У тебя есть шанс самому признать поражение, но тогда вся твоя жизнь превратится в ад, заблокированные карты, продажа твоих акций, тогда ты больше не будешь одним из членов нашей семьи, – отец говорил это настолько бесчувственно, что можно было расплакаться.

Вот он, шанс на нормальную жизнь, без клеток, без игры в хорошего сына, то, о чем мечтал Минхек, о свободной жизни. Но кем он останется без покровительста отца, хоть Минхек и единственный его сын, председатель без труда заберет у неге все: власть, квартиру, загородный дом, машину, деньги. Он станет пустышкой, сосудом из которого вылили все содержимое и в добавок швырнули об стену. Кому нужен будет пустой треснувший сосуд, все его друзья идут за ним из-за того, что его компания является самой влиятельной в их кругу, надеясь, что им тоже перепадет лакомый кусочек богатства, девушки липнут на его шее в надежде выйти за него и получить наследство. Никто из них не общается с ним просто так.

－ Во сколько выставка должна быть организована? － Минхек тяжело вздохнул, массируя веки, он был не готов сейчас лишится всего, что у него есть, темболее когда его игра только началась.

－ Ты сделал правильный выбор сын, – Минхеку показалось, что на долю секунды голос его отца смягчился, как это было в детстве, но это было лишь иллюзией. － За это даю тебе поблажку, все авторы уже приглашены, с тебя наши влиятельные гости и плащадка для проведения. Но не забудь, предоставить мне контракт. Сегодня в 6.

Президент сразу же сбросил звонок. Минхек чувствовал непонятное облегчение, он вроде бы продлил свой статус хорошего сына, но и получил более легкое задание, пригласить своих влятельных друзей не составит труда.

Минхек провел добрую часть времени в отдаче приказов о поиске площадки и приглашению гостей. Дохен отправлял ему файлы, с местом проведения и списком гостей, которые должны присоединиться.

Когда место было выбрано, люди приглашены, Минхек вспомнил о своем незаконченом деле,о ней, о Соми. Она должна там быть, пронеслось в его мыслях.

－ Дохен, список приглашенных гостей со стороны отца, – отчеканил Минхек по связи вызова и откинулся на спинку своего королевского стула.

Через пару минут ему на планшет поступил файл, Минхек улыбнулся и в его глазах читался азарт. Он крикнул веселое спасибо, поймав себя на мысли, что никогда не говорил эти слова и был рад,  что его никто не услышал.

Пролистывая списки он увидел ее, в глазах разгорелся огонь, а победная улыбка не сходила с его лица, там то он ее поймает, эту хитрую лису, которая заставила Минхека чувствовать себя пустым местом.

Его пальцы сжали планшет так, что экран чуть не треснул. Пак Соми. Ее имя значилось в списке «приглашенных художников», присланном отцом. Значит, старик все знал. Знает о ее существовании, знает о его интересе к ней. Эта мысль на секунду остудила его пыл, вызвав привычную ярость к отцу, который снова дергал за ниточки, наблюдая за его танцами марионетки.

Но сейчас это не имело значения. Отец, сам того не желая, загнал ее прямо в его клетку. Выставка, его территория, его правила, его гости. У нее не будет шансов отказаться или сбежать. Он поднял трубку и набрал номер Дохена.

– Измени расположение работ, – приказал он. – Ее работы – в самый конец зала. В отдельную нишу. И поставь рядом два кресла. И цветы… какие-нибудь дорогие, удушающие. Орхидеи. Чтобы пахло властью и деньгами. Чтобы она почувствовала разницу между своей мастерской и этим местом.

Он хотел, чтобы она ощутила себя диковинным зверем в зоопарке, на которого пришли поглазеть избранные. Он положил трубку и встал. До начала оставалось всего несколько часов, выйдя из кабинета он направился в свою личную гардеробную. Он должен был выглядеть безупречно,  не как жертва, исполняющая приказ отца, а как хозяин вечера. Как хищник, который позволяет добыче подойти поближе, прежде чем нанести удар. Он выбрал идеально сидящий черный костюм, свободные брюки прямого кроя и свободный длинный пиджак, в кармане пиджака виднелась красная салфетка, что придавало его образу еще больший шарм. Он выбрал не навязанный ему бренд Бриони – сегодня он хотел дистанцироваться от того образа. Он выбрал что-то более острое, более современное, более его.

Он поправил манжеты, на его лице застыла маска холодной, уверенной насмешки. Он смотрел на свое отражение и на этот раз не видел в нем отца. Он видел оружие. Идеально отточенное и готовое к бою, его телефон вибрировал – сообщение от Дохена. «Все гости подтвердили присутствие. Пак Соми тоже в пути. Ее работа уже на месте».

Минхек медленно выдохнул. Возбуждение и злорадство смешались в нем в коктейль, от которого кружилась голова. Он представлял ее лицо, когда она увидит его в окружении своих «друзей», увидит свои работы, выставленные как трофеи в его мире. Он заставит ее подписать контракт, не угрозами в темном переулке, а всем своим видом, властью, которую он олицетворял. Он прижмет ее к стене на виду у всех, и никто даже не заметит, как он ее ломает. Для них это будет просто светское мероприятие.

Он вышел на улицу, вечерняя прохлада ударила в ноздри, пробираясь под пиджак и сковавыла тело, но это наоборот дало ему еще большей уверенности. Его машина уже ждала у подъезда. По дороге на выставку он не отвечал на звонки и не проверял сообщения. Он готовился, репетировал в голове каждую фразу, каждый взгляд, каждый жест. Он должен быть непреклонным, но обаятельным. Опасным, но притягательным. Он должен заставить ее захотеть уступить ему.

Машина остановилась у входа в роскошную галерею, арендованную на этот вечер. Залитые светом окна, гул голосов, вспышки фотокамер. Его мир. Его клетка. Но сегодня он чувствовал себя в ней хозяином. Он вышел из машины, его лицо мгновенно озарила та самая светская, ничего не значащая улыбка. Он поправил манжеты и сделал первый шаг к входу, готовый разыграть свой спектакль.

Мысль пронеслась в его голове, острая и сладкая: «Беги, лисичка. Беги, пока можешь. Но ты уже в моем капкане».

Он неспешно зашел в зал, ослепленный вспышками фотокамер. Репортеры пытались задать ему вопросы, но охрана мягко, но настойчиво ограждала его, расчищая путь. Взгляд Минхека скользнул по толпе, выискивая одно-единственное лицо, но вместо Соми он заметил у мини-столика Джисона, того самого мажора, окруженного стайкой девушек. Джисон сразу же его заприметил, широко ухмыльнулся и помахал рукой, пробиваясь к нему сквозь толпу. Ловким движением он снял с подноса проходящего официанта два бокала шампанского и протянул один Минхеку.

－ Ну ты дружище, молодец! – Джисон расхохотался, явно уже изрядно выпив. – Закатить такую показуху в считанные часы, респект. Настоящий чеболь должен уметь выкручиватся. Хотя, конечно, без папочкиного списка гостей ты бы вряд ли справился, да?

Минхек проигнорировал колкость, безразлично приняв бокал. Его взгляд продолжал сканировать зал, выискивая те самые большие, ненавистно-спокойные глаза. Джисон, не замечая его отрешенности, похлопал его по плечу и повлек за собой к своему столику.

– Идем, представлю тебе кое-кого… или ты всех и так помнишь?

У столика стояли знакомые лица. Девушки из самых влиятельных семей Сеула, чьи капиталы и интересы были тесно переплетены с его собственными. Их улыбки были отточены годами светского воспитания, а глаза – пусты и холодны.

– Минхек, давно не виделись! – натянуто, словно по команде, улыбнулась одна из них, Вивиан. Наполовину американка, она не знала ни слова по-английски, но тщательно культивировала в себе этот образ. Он ответил ей такой же дежурной, отполированной до блеска улыбкой, которая ничего не значила.

– Минхек, ты так похорошел! Неужели прошло уже полгода? – вскрикнула другая девушка и порывисто двинулась к нему, чтобы обнять. Он остановил ее одним лишь ледяным взглядом. Та отпрянула, но натянутая улыбка не сошла с ее лица.

Это была Сумин. Их отцы когда-то строили общие бизнес-планы, а они, шестнадцатилетние, изображали первую любовь под прицелами камер. Тогда пресса чуть не раздула из их невинных прогулок грандиозный скандал. Отец тогда вычитал ему долгую лекцию о том, что чувства – это роскошь, которую наследник империи позволить себе не может. С тех пор он испытывал к Сумин лишь легкое раздражение, в то время как она все еще пыталась при каждой встрече напомнить о себе.

– Минхек, – раздался спокойный, но четкий голос. – Для кого вся эта показуха? Кому ты пытаешься что-то доказать?

Он перевел взгляд на говорившую. Чаен. Она стояла чуть поодаль, ее руки были скрещены на груди, а взгляд был полон скепсиса. Она всегда была самой проницательной в их стае.

– Чаен, конечно же, все для тебя, – парировал он, и его голос прозвучал с язвительной сладостью.

Он отпил глоток шампанского, но его глаза снова метнулись к входу. Где же она? И тут его взгляд наконец-то выхватил ее из толпы. Она стояла у его собственных картин, одетая в простое, но элегантное черное платье. Она не суетилась, не пыталась ни с кем говорить. Она просто смотрела на свои работы, украденные и выставленные здесь, как трофеи. И в ее позе читалось не смущение, а ледяное, всепонимающее спокойствие.

Игра только начиналась. Но теперь он понимал, что это не охота. Это дуэль.– Ну, дружище, молодец! – Джисон расхохотался, явно уже изрядно выпив. – Закатить такую показуху в считанные часы… Респект. Настоящий чеболь должен уметь выкручиваться. Хотя, конечно, без папочкиного списка гостей ты бы вряд ли справился, да? Минхек проигнорировал колкость, безразлично приняв бокал. Его взгляд продолжал сканировать зал, выискивая те самые большие, ненавистно-спокойные глаза. Джисон, не замечая его отрешенности, похлопал его по плечу и повлек за собой к своему столику. – Идем, представлю тебе кое-кого… или ты всех и так помнишь? У столика стояли знакомые лица. Девушки из самых влиятельных семей Сеула, чьи капиталы и интересы были тесно переплетены с его собственными. Их улыбки были отточены годами светского воспитания, а глаза – пусты и холодны. – Минхек, давно не виделись! – натянуто, словно по команде, улыбнулась одна из них, Вивиан. Наполовину американка, она не знала ни слова по-английски, но тщательно культивировала в себе этот образ. Он ответил ей такой же дежурной, отполированной до блеска улыбкой, которая ничего не значила. – Минхек, ты так похорошел! Неужели прошло уже полгода? – вскрикнула другая девушка и порывисто двинулась к нему, чтобы обнять. Он остановил ее одним лишь ледяным взглядом. Та отпрянула, но натянутая улыбка не сошла с ее лица. Это была Сумин. Их отцы когда-то строили общие бизнес-планы, а они, шестнадцатилетние, изображали первую любовь под прицелами камер. Тогда пресса чуть не раздула из их невинных прогулок грандиозный скандал. Отец тогда вычитал ему долгую лекцию о том, что чувства – это роскошь, которую наследник империи позволить себе не может. С тех пор он испытывал к Сумин лишь легкое раздражение, в то время как она все еще пыталась при каждой встрече напомнить о себе. – Минхек, – раздался спокойный, но четкий голос. – Для кого вся эта показуха? Кому ты пытаешься что-то доказать? Он перевел взгляд на говорившую. Чаен. Она стояла чуть поодаль, ее руки были скрещены на груди, а взгляд был полон скепсиса. Она всегда была самой проницательной в их стае. – Чаен, конечно же, все для тебя, – парировал он, и его голос прозвучал с язвительной сладостью. Он отпил глоток шампанского, но его глаза снова метнулись к входу. Где же она? Именно в этот момент гул толпы на мгновение стих, сменившись шепотом любопытства. Несколько пар глаз, включая глаза Чаен, обратились к дальнему углу зала, туда, где в уединенной нише стояли ее работы. И тут он наконец увидел ее. Пак Соми. Она стояла спиной к нему, рассматривая свою же керамическую вазу, сшитую золотой нитью. Она казалась инородным телом в этом блестящем курятнике, островком спокойной, ледяной аутентичностью посреди моря фальши. Она медленно обернулась, будто почувствовав его взгляд. Их глаза встретились через всю длину зала. И в ее взгляде не было ни страха, ни подчинения, ни даже удивления. Был лишь холодный, безразличный интерес, словно она изучала очередной экспонат на этой странной выставке. Экспонат по имени Ким Минхек. Улыбка застыла на его лице, став восковой маской. Шум вечера – смех, звон бокалов, лесть – отступил, превратившись в глухой гул. Весь его гнев, вся его ярость, все его тщательно выстроенные планы на секунду рассыпались в прах перед этим спокойным, всепонимающим взглядом. Она снова заставила его почувствовать себя пустым местом. Загнанным в свою же ловушку. Джисон что-то говорил ему на ухо, хлопая по плечу, но Минхек уже не слышал. Он видел только ее. Чаен проследила за его взглядом, и на ее губах появилась едва заметная ухмылка. Минхек резко отпил остатки шампанского, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло. Ярость вернулась, но теперь она была другой – сконцентрированной, острой, как лезвие. Он мягко, но твердо отстранил Джисона и сделал шаг вперед, к ней.

– Пак Соми, наконец-то, – его голос прозвучал громче, чем нужно, привлекая внимание стоявших неподалеку гостей. Он подошел к ней с натянутой ухмылкой, которую она видела в том переулке. – Больше не отрицаешь, что ты – это ты?

Он смотрел ей прямо в глаза, пытаясь пронзить ее тем ледяным, оценивающим взглядом, что всегда заставлял других опускать глаза. Но ее большие, бездонные глаза встретили его вызов без единой трещинки. Бех единой капли страха, лишь легкая, почти незаметная тень насмешки.

– Господин Ким Минхек, – она сделала небольшой, почти показной и очень ироничный поклон, как придворная дама перед королем, в чьей власти она не сомневается ни на секунду. На ее губах играла та самая довольная улыбка, что сводила его с ума. – Для чего вы устроили всю эту… потрясающую показуху? – ее взгляд скользнул по хрустальным люстрам, дорогим костюмам и обратно к нему. – Неужели ради моего скромного внимания? Я польщена. Хотя и немного смущена таким размахом.

Ее слова были облечены в учтивость, но каждый слог был отточенным лезвием. Она назвала его мероприятие «показухой». Показухой. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки ярости. Она говорила с ним как с капризным ребенком, устроившим истерику из-за игрушки.

– Не обольщайся, – прошипел он, сделав шаг ближе, чтобы его не слышали посторонние. Его улыбка не дрогнула, но в глазах вспыхнул знакомый ей по переулку опасный огонь. – Это не ради внимания. Это напоминание. О том, где твое место. Ты здесь, потому что я так захотел. Твои работы здесь, потому что я их купил. В этом мире все решаю я.

Он кивнул в сторону ее керамической вазы, стоявшей в нише, как драгоценный экспонат в коллекции сумасшедшего.

– Я вижу, – она также тихо, не отводя взгляда, сделала шаг навстречу, сокращая дистанцию, которую он пытался установить. Ее голос был сладким ядом. – Вы купили мои работы. Но вам пришлось пригласить меня, чтобы кто-то вообще обратил на них внимание и объяснил, что они здесь делают? Как трогательно. Вы не коллекционер, господин Ким. Вы всего лишь мальчик с толстым кошельком, пытающийся купить себе уважение. И, кажется, вы даже не понимаете, что купили.

Она повернулась к вазе, проведя рукой по воздуху в сантиметре от ее поверхности, не дотрагиваясь.

– Эта работа о боли, которую превращают в силу. О шрамах, которые становятся украшением. Вам, выросшему с золотой ложкой, никогда этого не понять. Вы можете только владеть. Но никогда – чувствовать.

Она снова посмотрела на него, и ее улыбка стала мягче, почти жалеющей. И это было в тысячу раз унизительнее любой насмешки.

– Так какой же будет ваш следующий ход в этой дуэли? – спросила она, и в ее глазах читался неподдельный интерес. – Снова попытаетесь купить то, что вам не принадлежит? Или может, попросите папочку помочь?

Он застыл. Весь его гнев, вся его уверенность разбились о ее каменное спокойствие. Она не просто отбила его атаку. Она разоружила его одним лишь вопросом, на который у него не было ответа. И они оба это понимали.

Губы Минхека сжались в тонкую белую ниточку. Ярость, горячая и беспомощная, пульсировала у него в висках. Он чувствовал на себе взгляды. Джисон и его компания наблюдали за этой сценой с притворным безразличием, но он видел любопытство в их глазах. Чаен приподняла бровь, словно наблюдая за интересным спектаклем.

– Пак Соми, ты еще пожалеешь, – его голос был низким, сиплым шепотом, который слышала только она. Вена на его виске пульсировала, но лицо оставалось маской ледяного спокойствия, годами отточенной в кабинете отца.

– О? – она мягко склонила голову набок, как бы изучая новый, неожиданный экспонат. – Мне начинает казаться, что единственное, чем вы можете заставить меня пожалеть, это тем, что прекратите это представление. А жаль. Мне было интересно наблюдать.

Она повернулась, чтобы уйти, закончив разговор. Этот жест – то, что она отвернулась от него, посчитав его недостойным дальнейшего внимания, – стал последней каплей.

– Контракт, – выдохнул он ей вслед, заставляя себя выпрямиться и сделать голос громче, властнее, обращаясь уже не только к ней, но и ко всем присутствующим. – Я пригласил вас сюда не для философских дискуссий. Вы здесь, чтобы подписать эксклюзивный контракт с «Taeyang Group». Ваше искусство… – он бросил взгляд на ее вазу, – теперь принадлежит нам.

Он выдержал театральную паузу, наслаждаясь внезапно наступившей тишиной. Да, вот так. Вот язык, который он понимал. Язык власти и собственности. Соми медленно обернулась. Ее улыбка наконец исчезла. Но это не было выражение страха или поражения. Это было холодное, безразличное недоумение.

– Господин Ким, – произнесла она четко, так, чтобы слышали все вокруг. – Вы предлагаете мне подписать контракт? Сейчас? Без моего юриста? Без обсуждения условий? На основании того, что вы… купили несколько моих работ, как сувениры из путешествия? – Она мягко рассмеялась, и этот смех прозвучал громче любой критики. – Это даже не смешно. Это… не профессионально. Я думала, «Taeyang Group» – серьезная корпорация, а не детский утренник, где раздают контракты за красивые глаза.

Среди гостей послышался сдержанный смешок. Джисон фыркнул в свой бокал. Даже Чаен не смогла скрыть улыбку. Минхек почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он пытался играть по своим правилам, а она снова поменяла игровое поле. Теперь он выглядел не могущественным покровителем, а непрофессиональным шутом в ее глазах и глазах всего высшего света Сеула.

И в этот самый момент его взгляд упал на вход в галерею. В дверях, окруженный своей свитой, неподвижный и холодный, как айсберг, стоял его отец. Ким Дэсон. Он смотрел прямо на сына, его лицо не выражало ровным счетом ничего. Но Минхек прочитал в этом взгляде все – презрение, разочарование и безмолвный приговор. Отец видел все. Видел его полное фиаско. В галерее воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь щелчками камер, все замерли, ожидая развязки. Ким Дэсон неспешной, властной походкой прошел через зал. Гости расступались перед ним, как море перед ледоколом. Он не смотрел на Соми, не смотрел на гостей. Его взгляд был прикован к сыну.

– Мой сын, я вижу, ты устроил настоящее представление, – голос Дэсона был тихим, но каждое слово падало, как увесистая гиря, в абсолютной тишине зала. – К сожалению, твои переговоры оставляют желать лучшего. Ты позволяешь эмоциям брать верх над бизнесом. Это слабость.

Он, наконец, перевел взгляд на Соми, оценивающе окинув ее с головы до ног. Его взгляд был лишен даже намека на человеческий интерес – только холодный расчет.

– Мисс Пак, простите эту… несдержанность, – он слегка кивнул ей, и этот жест был унизительнее любой грубости Минхека. Это была формальность, ритуал, который не предполагал равенства. – Ваш талант очевиден. А очевидные вещи не требуют долгих обсуждений. «Taeyang Group» заинтересована в сотрудничестве. На наших условиях.

Он не спрашивал. Он констатировал медленно доставая из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги. Контракт. Его помощник тут же подал ему дорогую перьевую ручку.

– Минхек, – отец протянул и контракт, и ручку сыну. Его голос не допускал возражений. – Ты хотел доказать, что способен на самостоятельные действия? Докажи. Заключи сделку. Сейчас.

Минхек замер. Он смотрел то на насмешливое, побледневшее лицо Соми, то на непроницаемое лицо отца. Он был в ловушке. Подпись под этим контрактом, продиктованным отцом, будет не его победой, а самым сокрушительным поражением. Актом полной капитуляции.

– Отец, условия… – попытался он найти хоть какую-то лазейку.

– Условия обсуждать позже, – отрезал Дэсон, и в его голосе впервые прозвучала сталь. – Сейчас – демонстрация лояльности и решимости. Или ты предпочитаешь, чтобы я подписал его сам? Перед всеми?

Угроза витала в воздухе. Это будет концом всего, публичным объявлением о его несостоятельности как наследника. Минхек медленно, почти механически, взял ручку. Его пальцы дрожали, он чувствовал на себе взгляд Соми – теперь в нем читалось уже не презрение, а что-то вроде жалости. И это было больнее всего. Он не смотрел на условия. Он поставил свою размашистую, вызывающую подпись на документе, который отнимал у него последние остатки достоинства.

– Вот и славно, – произнес Ким Дэсон, забирая контракт. Он снова кивнул Соми. – Будем рады видеть вас среди наших партнеров. С вами свяжутся. И, повернувшись к сыну, он добавил уже совсем тихо, так, что слышал только Минхек: – Завтра в восемь утра в моем кабинете. Для разбора твоего… выступления.

Отец развернулся и ушел так же молчаливо, как и появился, оставив Минхека одного в центре всеобщего внимания с горящими от унижения щеками и пустотой внутри. Он проиграл. И Соми, и отцу. И теперь она навсегда будет живым напоминанием об этом поражении. Контракт был подписан, но все пошло опять не по его плану.