Яков Исаевич Канявский
Трагический эксперимент
Книга 11

Всякую революцию задумывают романтики, осуществляют фанатики, а пользуются её плодами отпетые негодяи.

Томас Карлейль

Всякий раз, когда я вспоминаю о том, что Господь справедлив, я дрожу за свою страну.

Михаил Жванецкий

Народ, забывший своё прошлое, утратил своё будущее.

Сэр Уинстон Черчилль

© Канявский Яков, 2025

© Издательство «Четыре», 2025

Глава 1
Путч

Демократия с элементами диктатуры – всё равно что запор с элементами поноса.

Михаил Жванецкий

26 июня 1953 года в 14.00 командиру танкового соединения звонит министр обороны и, ничего не объясняя, приказывает: срочно поднимать по тревоге три танковых полка, четвёртый оставить в резерве в полной боевой готовности, загружаться боеприпасами под самую завязку и войти в столицу. Три полка – это 270 танков.

Один полк стал на господствующей над столицей высоте, приготовившись к обстрелу, другой перекрыл подступы, третий – взял под контроль вокзал, почту, телефон, резиденцию правительства.

В то же время и такие же действия по приказу того же министра обороны произвела мотострелковая дивизия. Соединение реактивных бомбардировщиков получило приказ – приготовиться бомбить резиденцию правительства, находящуюся в центре столицы. Единственный, кто отказался выполнить приказ, – начальник этого соединения, который объяснил, что если он отбомбится по правительственной резиденции, то заодно снесёт и город. После этого от него отстали. Но две другие авиадивизии были всё же изготовлены к бою. На самолёты установили вооружение для стрельбы по наземным целям.

Это столпотворение было поднято по приказу руководителя политической партии, ярого консерватора, действовавшего «в связке» с министром обороны, для нейтрализации, то есть ареста, вице-премьера страны, лидера «нового курса» в государственной политике. Вице-премьер был арестован, предан суду по явно сфабрикованным обвинениям и приговорен к смертной казни. По другим данным, он был убит на месте. Его противник свернул начатые несколько месяцев назад конституционные преобразования и установил в стране открытую диктатуру своей партии.

26 июня в 14.00 состоялось заседании Президиума ЦК. В мемуарах Хрущёва: «…Мы условились, как я говорил, что соберётся заседание Президиума Совета Министров, но пригласили туда всех членов Президиума ЦК. Маленков должен был открыть не заседание Президиума Совета Министров, а заседание президиума ЦК партии…

…Когда Маленков открыл заседание, он сразу поставил вопрос:

– Давайте обсудим партийные вопросы. Есть такие вопросы, которые необходимо обсудить немедленно.

Все согласились.

Я, как мы заранее условились, попросил слова у председательствующего Маленкова и предложил обсудить вопрос о товарище Берия. Вот о чём я рассказал. Начал я с судьбы Гриши Каминского… У меня всё время в голове бродила мысль о том, что вот такое заявление сделал Каминский и никто не дал объяснения – правильно или неправильно он говорил, было это или не было. Потом я указал на последние шаги Берия уже после смерти Сталина…

…Как мы и условились с товарищами, я предложил поставить на пленуме ЦК вопрос об освобождении Берия от обязанностей заместителя председателя Совета Министров, от поста министра внутренних дел и, в общем, от всех государственных постов, которые он занимал.

Маленков всё еще пребывал в растерянности. Он даже, по-моему, не поставил моё предложение на голосование, а нажал секретную кнопку и вызвал военных, как мы условились. Первым зашёл Жуков. За ним – Москаленко и другие генералы. С ними были один или два полковника…»

То есть, по Хрущёву, дело было так: президиум ЦК сговорился между собой, основываясь на каких-то смутных слухах и хрущёвской интуиции, взять и вот так по-простому арестовать второе лицо в государстве, подготовился к этому, отобрал команду из верных военных, договорился с ними обо всём, даже об условном сигнале. Берии высказали все претензии и, даже не выслушав – а вдруг он сумеет объясниться! – отправили в тюрьму. Лихо!

Одним словом, в кабинет вошло не пять, а человек десять или больше.

«Маленков мягко так говорит, обращаясь к Жукову:

– Предлагаю вам, как Председатель Совета Министров СССР, задержать Берия. Жуков скомандовал Берия:

– Руки вверх!

Москаленко и другие даже обнажили оружие, считая, что Берия может пойти на какую-то провокацию. Берия рванулся к своему портфелю, который лежал у него за спиной на подоконнике. Я Берия схватил за руку, чтобы он не мог воспользоваться оружием, если оно лежало в портфеле.

Потом проверили – никакого оружия у него с собой не было ни в портфеле, ни в карманах. Он просто сделал рефлекторное такое движение.

Берия сейчас же взяли под стражу и поместили в здании Совета Министров рядом с кабинетом Маленкова…

По словам Жукова, посадили Берия в эту комнату.

Держали до 10 часов вечера, а потом на ЗИСе положили сзади, в ногах сиденья, укутали ковром и вывезли из Кремля. Это затем сделали, чтобы охрана, находившаяся в его руках, не заподозрила, кто в машине.

Вёз его Москаленко. Берия был определён на гауптвахту, вернее, в тюрьму Московского военного округа. Там находился и во время следствия, и во время суда, там его и расстреляли».

Что еще поражает в истории ареста Берии – так это невероятное мужество наших генералов, которые по устному приказу членов Президиума пошли на такой шаг, как арест одного из первых лиц государства. Да ведь если что получится не так, то Хрущёв с Булганиным от всего отопрутся, а Жукову с Москаленко припишут попытку государственного переворота и поставят к стенке! Неужели они этого не понимают? Нет уж, чего-чего, а этого они не понимать не могут, такие вещи понимают даже двадцатилетние лейтенанты и в серьёзных случаях требуют письменный приказ. Тогда почему же они так действуют?

Можно спорить, являются ли такие действия государственным переворотом, ибо было ли вообще это пресловутое заседание Президиума ЦК и Совмина, на котором якобы был арестован Берия?

С давних времен заседания высших органов страны и партии стенографируются и протоколируются. Если такое совместное заседание действительно имело место 26 июня 1953 года, то в архивах двух ведомств сразу – ЦК КПСС и Совмина – должны сохраниться протоколы этого заседания с решением об аресте Берии и о возбуждении против него дела. Но ни в одном архиве таких протоколов нет!

Более того, решение «Об организации следствия по делу о преступных антинародных и антигосударственных действиях Берия» принято на заседании президиума ЦК только 29 июня. Из всего этого напрашивается вывод, что все врут. Все стараются доказать, что Берия был арестован, но каждый врёт об этом по-своему».

По официальной версии, сначала Берию поместили на московской гарнизонной гауптвахте, и лишь на следующий день перевели в тот самый знаменитый бункер, где он и содержался до суда. Зачем это сделали? Почему не в тюрьму? Боялись, что «заговорщики» его освободят? Но ведь остальных арестованных по этому делу держали в тюрьме и не боялись, что их кто-то отобьёт у тюремщиков.

Если о пребывании Берии в бункере сохранилось множество воспоминаний очевидцев, то о его суточном пребывании на гауптвахте не вспомнил никто. Зато с этими сутками связана одна интересная история.

Утром 27 июня на гауптвахту приехали оба заместителя Берии – С. Н. Круглов (МВД) и И. А. Серов (госбезопасность) со вполне естественным желанием – увидеть своего начальника и, возможно, его допросить, на что они имели непреложное право. Москаленко их туда не пустил. Тогда, зная, что вечером все власть имущие будут в театре, они поехали туда. Там же был и Москаленко. Дальше, по воспоминаниям последнего, произошло следующее:

«Во время антракта в особой комнате Большого театра собрался весь состав Президиума ЦК. Серов и Круглов доложили, что я и мои товарищи неправильно обращаемся с Берией, порядок содержания его неверный, что я не хочу сам с ними вести следствие и т. д.

Дали слово мне. Я сказал: я не юрист и не чекист, как правильно и как неправильно обращаться с Берией, я не знаю. Я воин и коммунист. Вы мне сказали, что Берия – враг нашей партии и народа. Поэтому все мы, в том числе и я, относимся к нему как к врагу. Но мы ничего плохого к нему не допускаем. Если я в чём и не прав, подскажите, и я исправлю. Выступили Маленков и Хрущёв и сказали, что действия т. Москаленко правильны, Президиум их одобряет, и тут же сказали, что следствие будет вести вновь назначенный Генеральный прокурор т. Р. А. Руденко в присутствии т. Москаленко…

После этого Серов и Круглов вышли, а мне предложили сесть за стол и выпить рюмку вина за хорошую, успешную и, как сказал Маленков, чистую работу».

На следующий день Берию «переводят» в бункер при штабе МВО. Это подземное помещение – центр боевого управления и бомбоубежище одновременно. Во двор, где находился бункер, загнали четыре танка: три стали по углам двора, один перегородил арку. Поставили караул из офицеров охраны штаба МВО.

Историк А. Сухомлинов пишет: «Штаб округа – место, конечно, историческое, но для содержания подследственных непригодное, да и навыков у военных в этом деле не было никаких. Во всяком случае, при заполнении анкеты арестованного Берии, которое производил следователь прокуратуры СССР Цареградский, в штабе даже не смогли сфотографировать его, Берию, как положено – в анфас и профиль. Ограничились комическим фото штабного фотографа. Дактилоскопирование, т. е. получение образцов отпечатков пальцев, – обязательная процедура в МВД при аресте – также не производилось». Ну, а у следователя прокуратуры Цареградского, заполнявшего анкету, что – тоже «нет навыков»? Он-то почему всего этого не проделал?

Дальше А. Сухомлинов пишет:

«Машинистка военного совета и ветеран штаба МВО Екатерина Алексеевна Козлова рассказывает, что на всё время нахождения Берия в бункере передвижение по территории внутреннего двора штаба было сначала запрещено, а потом ограничено. Начальник штаба округа генерал-полковник С. Иванов приказал закрасить белой краской все окна на первом и втором этажах, чтобы никто не видел, как водят Берия.

Сопровождал его всегда полковник Юферов с охраной. Он практически каждый день водил Берия на допросы. Екатерина Алексеевна Козлова вспоминает, что многие офицеры в своих кабинетах тайком отчищали краску с окон, чтобы посмотреть на Берия. Интересно было.

Она, Е. А. Козлова, этого, правда, не делала, поскольку сама работала в том же главном корпусе, куда приводили Берия. Несколько раз видела его в коридоре и запомнила, что он всегда был в шляпе, горло замотано шарфом, а осенью и зимой 1953 года на нём было чёрное пальто.

Для работы с Берия на следствии в штабе МВО выделили кабинет члена военного совета генерал-лейтенанта Пронина. На допросы, как вспоминает Екатерина Алексеевна, часто приезжал сам генеральный прокурор Руденко в сопровождении своих работников и машинисток прокуратуры. Все документы они печатали и размножали сами, без участия машинисток…»

Интересный документ был опубликован в конце 90‐х годов. Называется он «Постановление президиума ЦК КПСС “Об организации следствия по делу о преступных антипартийных действиях Берия“». В этом кратком документе сказано:

«I. Ведение следствия по делу Берия поручить Генеральному Прокурору СССР.

2. Обязать т. Руденко в суточный срок подобрать соответствующий следственный аппарат, доложив о его персональном составе Президиуму ЦК КПСС, и немедленно приступить, с учётом данных на заседании Президиума ЦК указаний, к выявлению и расследованию фактов враждебной антипартийной и антигосударственной деятельности Берия через его окружение (Кобулов Б., Кобулов А., Мешик, Саркисов, Гоглидзе, Шария и др.), а также к расследованию вопросов, связанных со снятием т. Строкача».

Этот документ интересен самим фактом своего существования. Во-первых, формально он доказывает, что в СССР произошёл государственный переворот. Это настоящий официальный документ, имеющий номер – П12/П от 29 июня 1953 г. В котором чёрным по белому записано, что с этих пор ЦК КПСС является высшим органом, имеющим всю полноту власти в СССР. Потому что иначе можно спросить: а с какой стати ЦК политической партии дает распоряжения генеральному прокурору?

2 июля вопрос о Берии был представлен на суд нового высшего органа Страны Советов – на Пленум ЦК КПСС.

В своем докладе Маленков говорит:

«А всё ли у нас благополучно, товарищи, в деле соблюдения выработанных великим Лениным норм большевистских принципов руководства? Нет, не всё. Больше того, у нас накопились за многие годы значительные ненормальности. Сошлюсь, например, на то, что у нас годами не собирался Пленум ЦК, у нас последние годы Политбюро перестало нормально функционировать как высший партийный орган в период между пленумами ЦК. Я не говорю уж о том, что XIX съезд партии у нас собрался спустя 13 лет после XVIII съезда…»

Отсюда ясно одно – после войны партия далеко не имела такого значения, как раньше. И ее аппарату это не могло нравиться…

Но в чём же заключалась «антипартийная и антигосударственная деятельность» Берии? С докладом по этой теме выступил Председатель Совмина Маленков. И какие же «ужасные факты» он привёл?

Главное обвинение было выдвинуто в самом начале. О преступных деяниях Берии, свидетельствующих о его глубоком моральном падении. После главного в докладе Маленкова шли стандартные «ужасные» обвинения – о попытке нормализовать отношения с Югославией, о том, что ратовал за единую Германию, что амнистию провёл чрезмерно, что водородную бомбу взорвал без санкции «сверху». Но разве за это арестовывают и сажают?

После доклада начались прения, где «дорогие товарищи» уже от себя предъявляли обвинения. Запевалой стал Хрущёв. Вот кусочки из его выступления:

«Берия был большим интриганом при жизни товарища Сталина. Это ловкий человек, способный, он очень, я бы сказал, крепко впился своими грязными лапами и ловко навязывал другой раз свое мнение товарищу Сталину… Ловкость, нахальство и наглость – это основные качества Берия…»

«Я говорю, вот моя тревога: после смерти Сталина Берия будет всеми способами рваться к посту министра внутренних дел. Зачем ему этот пост? Этот пост ему нужен для того, чтобы захватить такие позиции в государстве с тем, чтобы через свою разведку установить шпионаж за членами Политбюро, подслушивать, следить, создавать дела, интриговать…»

«Интересна такая вещь: он сам многим возмущался, что делалось в МВД или в госбезопасности. Интересно, с какими предложениями вошёл он в Президиум. Мы еще их не обсудили, не успели, решили раньше его посадить, а потом обсудить. Он внёс предложение, что нужно ликвидировать Особое совещание при МВД. Действительно, это позорное дело. Что такое Особое совещание? Это значит, что Берия арестовывает, допрашивает, и Берия судит…

Почему это нужно было Берия? Потому что, имея Особое совещание в своих руках, он на любого человека имел право. Он сам говорил: я могу любого человека заставить, что он скажет, что имеет прямую связь с английским королём или королевой, сам подпишет. И он это делал…»

Это блестящий образец хрущёвской логики. Из приведённого примера не понятно, чего, всё-таки добивался Берия – отмены Особого совещания или же, наоборот, Хрущёв отменял, а Берия за него обеими руками цеплялся?

Из высказанных обвинений следовало, что Берия – мало того что реабилитировал невинно посаженных, так теперь ещё он, выходит, и борец с партократией, поскольку не позволял партноменклатуре вмешиваться в сферы своей деятельности.

Получалось, что ЦК может руководить, то есть следить, вмешиваться и указывать, а Совмин – отвечать за результаты работы. С точки зрения, высказанной на пленуме, партия имеет право контролировать всё, а ее, партию, не смеет контролировать никто.

Главная цель была достигнута: Пленум постановил исключить Берию из партии и предать его суду.

Как описывает Елена Прудникова, одним из первых шагов после ареста Берии стала замена Генерального прокурора. Вместо добродушного, не слишком дисциплинированного, но непоколебимо добросовестного Г. Н. Сафонова новым Генеральным прокурором стал Р. А. Руденко. Видный юрист, он был главным обвинителем от СССР на Нюрнбергском процессе и, что менее известно, но для нас куда более важно, почти всю свою трудовую жизнь проработал на Украине и был хорошим приятелем Хрущёва. Не слишком ли много украинцев занимает ключевые места этой истории? Москаленко, Строкач, теперь вот Руденко…

Свою работу на посту Генерального прокурора Руденко начал с того, что уже в день вступления в должность, 30 июня, возбудил против Берии уголовное дело, по которому было проведено следствие и состоялся судебный процесс. Это общеизвестно. А вот сами материалы процесса мало кто видел, и даже из тех, кто видел, мало кто может в них разобраться, поскольку тут надо быть юристом, и желательно опытным.

Итак, Руденко сразу же создал следственную группу и включился в её работу. Он сам проводил допросы основного обвиняемого.

В 2003 году вышла книга заслуженного юриста России, бывшего военного прокурора Андрея Сухомлинова «Кто вы, Лаврентий Берия?». В ней он пишет:

«В уголовном деле я насчитал около 30 протоколов допросов, составленных лично Руденко. Явление уникальное. Нынешние генеральные прокуроры в допросах практически не участвуют…» И сразу же вопрос: почему Генеральный прокурор вдруг решил поработать следователем?

«В приговоре читаем: „Судом установлено, что Берия совершал изнасилование женщин. Так, 7 мая 1949 г., заманив обманным путём в свой особняк 16‐летнюю школьницу Дроздову В. С., изнасиловал ее…“»

И всё. На этом в приговоре преступления этого вида заканчиваются. А где же остальные сотни изнасилованных? Почему суд остановился только на одном факте, ограничив себя рамками лишь этого эпизода? По закону преступные действия лица должны быть расследованы всесторонне, полно и объективно, и при наличии доказательств полностью вменены в вину. А здесь получается так – совершил семьсот изнасилований, одно записали в приговор, а остальные забыли. Причём не просто забыли записать, а забыли расследовать даже на стадии предварительного следствия. Кстати, и изнасилование Дроздовой абсолютно не расследовано. Это уже упрёк, как вы понимаете, Руденко и его следственной группе. (Всего лишь упрёк? Андрей Викторович, а если бы те, за кем вы, как прокурор, надзираете, сляпали такое дело – вы что, ограничились бы упрёком?)

Согласно материалам уголовного дела (том 6) в ходе следствия, 11 июля 1953 года 20‐летняя Валентина Дроздова обратилась к Генеральному прокурору СССР с заявлением о том, что четыре года назад (!) она была подвергнута изнасилованию Берией. В деле имеется собственноручное заявление об этом. Правда, настораживает, что это заявление нигде не зарегистрировано, никаких резолюций и иных отметок на нём нет, об уголовной ответственности за заведомо ложный донос (в те годы это тоже было предусмотрено) она не была предупреждена. Вопрос о привлечении Берии к уголовной ответственности заявительница не ставит…

«…Итак, заявление подано. Основания к возбуждению уголовного дела, как вы понимаете, по этому факту имеются. Дело, прямо скажу, непростое. Прошло четыре года. Возникают сотни вопросов. Да и организация расследования этого эпизода четырёхлетней давности очень тяжела… Как быть с экспертизами, осмотром места происшествия, наличием телесных повреждений, гинекологией, биологией, изъятием одежды, белья, другими доказательствами? Как организовать работу со свидетелями? А все эти мазки, смывы, влагалищный эпителий?

Допросили Саркисова. Пять протоколов его допросов в томе 3, четыре протокола в томе 27. И что? Да ничего, допросили так поверхностно и плохо, что каких-либо выводов сделать невозможно. Саркисова Руденко допросил, кстати, еще 1 июля 1953 года, до того, как к нему обратилась Дроздова…

…И в таком вот виде, без очных ставок и признания Дроздовой потерпевшей (она так и осталась свидетелем), этот эпизод «переехал» в суд…»

«…После перерыва к этому эпизоду суд уже не возвращался, посчитав полученные куцые доказательства достаточными для признания Берии виновным в этом преступлении. А приговор усилен таким абзацем:

“Судебным следствием установлены также факты иных преступных деяний Берии, свидетельствующих о его глубоком моральном падении.

Будучи морально разложившимся человеком, Берия сожительствовал с многочисленными женщинами, в том числе связанными с сотрудниками иностранных разведок”.

Ссылок на статьи УК РСФСР при этом, естественно, нет. А знаете, почему? Потому что всё это преступлением не является. Таких статей в УК РСФСР просто не было, нет и сейчас».

Вывод Сухомлинов делает такой: «Я думаю, если показать всё это любому судье районного масштаба и задать ему вопрос: признал бы он виновным в изнасиловании человека при наличии в деле такого количества и качества имеющихся доказательств, то ответ, я уверен, будет один: нет».

«Возникает ещё один вопрос. А знали ли члены следственной группы все эти „технические детали“, которые известны каждому стажёру районной прокуратуры? Знали ли они методику расследования изнасилований? Могу сказать одно: и Руденко, и Камочкин, и Цареградский, и Базенко всё отлично знали. Это опытнейшие следственные работники. Трое первых – в генеральских званиях. Они прекрасно ориентировались в законодательстве. Знали, как нужно расследовать уголовные дела любой категории сложности…»

Тогда в чём же дело? Почему эти опытнейшие следственные работники вдруг утратили свою высокую квалификацию?

«Само дело, – пишет Сухомлинов, – на 90 процентов состоит не из подлинных документов и протоколов, а из машинописных копий, заверенных майором административной службы ГВП (Главная военная прокуратура) Юрьевой. Где находятся оригиналы, можно только догадываться. Ни один прокурор не позволит представить ему дело без оригиналов. Это неписаное правило прокуратуры. И нарушил его Руденко».

«Отвечаю – судьба Берия и остальных была предрешена. Оставались формальности».

«Где находятся оригиналы?» – спрашивает Андрей Сухоминов. А если задать другой вопрос: «А были ли оригиналы вообще?»

Ведь чем тогдашняя копия отличалась от подлинника? С ксерокопией всё просто: переснял, заверил, и у тебя полностью идентичный документ. Но ксерокопии тогда не существовало. Значит, это был просто переписанный от руки или перепечатанный на машинке текст, заверенный означенным майором Юрьевой. Текст чего? Протокола допроса? Тогда это протокол без подписей следователя и подследственного.

И тут же возникает вопрос: а был ли допрос вообще? Знали ли оба – и следователь, и подследственный, о том, что один получил, а другой дал эти показания? Да, и следователь тоже – кстати, он мог никогда и не узнать, что участвовал в «деле Берии» – ведь суд-то был закрытым, проводился в секретном порядке.

Копии документов? И снова вопрос: а существовали ли оригиналы?

Любой человек, имеющий дело с документами, отлично знает, что они должны быть зарегистрированы, то есть иметь номер, под которым они вышли из канцелярии отправителя, и другой, под которым они зарегистрированы в канцелярии получателя. При снятии копии в первую очередь снимается номер, без номера деловой бумаги как бы и нет. А этот страшный документ номеров не имеет.

В декабре 1953 года, в рекордные сроки, дело «главного злодея Советского Союза» было закончено. (Для сравнения скажем, что следствие по делу Василия Сталина, например, длилось два года.) Теперь предстоял суд.

Кабинет главного политработника МВО Пронина оборудовали под судебный зал, где предстояло заседать специальному судебному присутствию. Рассматривать дело было решено в особом порядке, без участия прокурора и адвокатов. Обвинительное заключение подсудимые получали за сутки до суда, кассации и прошения о помиловании не допускались, приговор к высшей мере наказания приводился в исполнение немедленно. В 1934 году, когда был введен этот «особый порядок», в постановлении ЦИК и СНК указывалось, что эта процедура применяется при расследовании дел о терроре.

Судей было аж восемь человек, из них только двое профессионалов: к органам юстиции имели отношение первый заместитель председателя Верховного суда Е. Л. Зейдин и председатель Московского городского суда М. И. Громов.

Итак, как мы видим, из восьмерых судей четверо представляли партию, Москаленко и, вероятно, Конев, как протеже Жукова, имели непосредственное отношение к команде Хрущёва, Зейдин, судя по тому, что это не единственный в его биографии громкий процесс, тоже.

Из «Постановления президиума ЦК КПСС о составе суда, проектах обвинительного заключения и информационного сообщения по делу Л. П. Берия» от 17 сентября 1953 года:

«Поручить тов. Руденко Р. А., с учётом поправок, данных на заседании Президиума ЦК, в двухдневный срок:

а) Доработать предоставленный проект обвинительного заключения по делу Берия.

б) Внести предложения о составе Специального Судебного Присутствия Верховного Суда СССР. Дело Берия и его соучастников рассмотреть в судебном заседании без участия сторон».

А вот и самое интересное.

«Поручить тов. Суслову М. А принять участие в подготовке Генеральным прокурором СССР как проекта обвинительного заключения по делу, так и проекта сообщения от Прокуратуры».

Суд был закрытым. (Кстати, процессы «врагов народа» в 30‐х годах были открытыми, на них присутствовало множество народу, в том числе и представители прессы со всего мира.) Правда, в зале заседаний присутствовали и ещё профессионалы – секретари судебного заседания, из Военной коллегии. Их не удалось заменить прапорщиками, ибо для секретаря, в отличие от следователя и судьи хрущёвского образца, требуется квалификация. И они были свидетелями этого позорища.

Теперь о приговоре. И снова слово прокурору Сухомлинову.

«По правилам судебного делопроизводства во всех уголовных делах, на каком бы уровне они ни рассматривались, оригинал приговора должен храниться в материалах дела и должен быть подписан всеми членами суда.

В нашем же деле оригинала приговора нет. Куда его отправили, можно только догадываться, а машинописная копия приговора судьями не подписана. Написано “верно”, стоит печать Военной коллегии Верховного суда СССР и подпись полковника юстиции Мазура, который возглавлял группу секретарей. С точки зрения судебного делопроизводства всё неправильно. Уверен, в делопроизводство суда опять вмешалась “инстанция”.

Это что касается приговора. Теперь о протоколе.

Протокол судебного заседания заканчивается указанием о том, что 3 декабря 1953 года в 18 часов 45 минут Конев огласил приговор и объявил судебное заседание закрытым.

Протокол подписан Коневым и всеми секретарями. Без труда можно определить, что этот экземпляр протокола далеко не первый…

Короче, не уголовное дело, а сплошные копии», – делает вывод Андрей Сухомлинов.

Стало быть, подписи судей ни на приговоре, ни на протоколе нет, кроме одного-единственного – маршала Конева. Дело на 90 % состоит из сплошных копий, протокол судебного заседания и приговор – тоже копии, не подписанные, а всего лишь заверенные секретарями. Сухомлинов ставит вопрос: где оригиналы? Мы спросим иначе: а существуют ли они вообще?

Но где доказательства того, что имел место судебный процесс? Может быть, собрались Руденко с Сусловым, состряпали протокол, дали Коневу подмахнуть – и весь суд?

Из приговора.

«Став в марте 1953 года министром внутренних дел СССР, подсудимый Берия, подготовляя захват власти и установление контрреволюционной диктатуры, начал усиленно продвигать участников заговорщической группы на руководящие должности как в центральном аппарате МВД, так и в его местных органах.

Намереваясь использовать для захвата власти органы МВД, подсудимые Берия, Деканозов, Кобулов, Гоглидзе, Мешик и Влодзимирский противопоставляли Министерство внутренних дел Коммунистической партии и Советскому правительству. Установлено, что заговорщики принуждали работников местных органов МВД тайно собирать клеветнические, фальсифицированные данные о деятельности и составе партийных организаций, пытаясь таким преступным путём опорочить работу партийных органов. Берия и его сообщники расправлялись с честными работниками МВД, отказывавшимися выполнять эти преступные распоряжения.

В своих антисоветских изменнических целях Берия и его сообщники предприняли ряд преступных мер для того, чтобы активизировать остатки буржуазно-националистических элементов в союзных республиках, посеять вражду и рознь между народами СССР и в первую очередь подорвать дружбу народов СССР с великим русским народом».

А дальше про сельское хозяйство – о том, как саботажник Берия мешал своим гениальным соратникам завалить страну хлебом и прочей сельхозпродукцией.

Более интересен второй пункт приговора.

«Установлено, что, тщательно скрывая и маскируя свою преступную деятельность, подсудимый Берия и его соучастники совершали террористические расправы над людьми, со стороны которых они опасались разоблачений. В качестве одного из основных методов своей преступной деятельности они избрали клевету, интриги и различные провокации против честных советских работников, стоявших на пути враждебных советскому государству изменнических замыслов заговорщиков и мешавших им пробраться к власти. Используя свое служебное положение в органах НКВД – МГБ – МВД, подсудимые… занимались истреблением честных, преданных делу Коммунистической партии и советской власти кадров…

Насаждая произвол и беззакония, участники заговора на протяжении ряда лет производили аресты невиновных людей, от которых затем путём применения избиений и пыток вымогались ложные показания о совершённых или готовящихся контрреволюционных преступлениях…

Как установлено судом, подсудимые Берия, Меркулов, Деканозов, Кобулов, Гоглидзе, Мешик и Влодзимирский лично избивали и истязали арестованных невиновных людей, а также отдавали приказы о применении массовых избиений и истязаний арестованных подчинёнными им работниками НКВД – МВД…»

Впрочем, в «деле Берия» существует еще и акт о расстреле. Приведём для полноты мифологии и его.

Написано от руки.

«1953 года декабря 23 дня.

Сего числа, в 19 часов 50 минут, на основании предписания председателя специального Судебного присутствия Верховного Суда СССР от 23 декабря 1953 года за № 003, мною, комендантом Специального Судебного Присутствия генерал-полковником Батицким П. Ф. в присутствии Генерального прокурора СССР действительного Государственного советника юстиции Руденко Р. А. и генерала армии Москаленко К. С. приведён в исполнение приговор Специального Судебного Присутствия по отношению к осуждённому к высшей мере уголовного наказания – расстрелу, Берия Лаврентию Павловичу».

Всё. Положена еще подпись врача, констатировавшего смерь, но её нет. Сухомлинов объясняет это тем, что военные, видимо, «даже и не знали, что по инструкции МВД нужно в таких случаях врача вызывать». А Генеральный прокурор что – тоже не знал?

Это очень интересно, более чем интересно: прокурор знает все правила проведения следствия, суда, исполнения приговора, поскольку по должности обязан за всем этим надзирать – и всё нарочито, цинично нарушает. Почему?

…А вот расстрел уже не виртуальный, а реальный. 23 декабря 1953 года шестерых приговорённых вместе с Берией чекистов вывели из камер Бутырской тюрьмы, доставили в тюремный подвал и расстреляли. Об этом существует акт, составленный по всей форме. Цитирую.

«Декабрь 1953 года. Зам. министра внутренних дел СССР т. Лунев, зам. Главного военного прокурора т. Китаев в присутствии генерал-полковника т. Гетмана, генерал-лейтенанта т. Баксова и генерал-майора т. Сопильняк привели в исполнение приговор Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР от 23 декабря 1953 года над осуждёнными (дальше список).

В 21 час 20 минут вышеуказанные осуждённые расстреляны».

На акте есть подписи присутствующих и подпись врача, который констатировал смерть.

В 22 часа 45 минут тела казненных были кремированы неизвестно кем и неизвестно где.

Еще раз, поимённо:

Меркулов Всеволод Николаевич,

Кобулов Богдан Захарович,

Гоглидзе Сергей Арсеньевич,

Деканозов Владимир Георгиевич,

Влодзимирсюий Лев Емельянович,

Мешик Павел Яковлевич.

Были в этом деле и другие люди, о которых вообще мало кто знает. Они пошли под суд в 1955 году – по так называемому «делу Рапава, Рухадзе и других».

Это бывшие министры госбезопасности Грузии А. Н. Рапава, Н. М. Рухадзе, заместитель министра госбезопасности республики Ш. О. Церетели, сотрудники НКВД, НКГБ, МГБ Грузии Н. А. Кримян, К. С. Савицкий, А. С. Хазан, Г. И. Парамонов, С. Н. Надарая.

19 сентября 1955 года им вынесли приговор: первым шести – высшая мера, Парамонову – 25 лет, Надарая – 10 лет лишения свободы. Поскольку их допрашивали по шизофреническому делу Бовкун-Луганца, это тоже явно след «бериевского дела». Всё те же дела о зверствах в Грузии, вероятно, с тем же комплектом доказательств. Конечно, Рапава и Рухадзе – не одного поля ягодки, но раз их объединили вместе на этом фальшивом процессе, это о чём-то говорит.

Кроме этих громких дел, по органам МВД прошла целая волна арестов. После того, как было объявлено об аресте Берии, состоялся партийный актив МВД. Проходил он в лучших традициях тридцать седьмого года.

Вспоминает Павел Судоплатов:

«Выступления Маленкова и Шаталина (секретарь ЦК КПСС, назначенный первым заместителем министра внутренних дел) с объяснением причин ареста Берия для профессионалов, собравшихся в конференц-зале, прозвучали наивно и по-детски беспомощно. Аудитория молча выслушала откровения Шаталина о том, что для усыпления бдительности Берия Центральный Комитет сознательно пошёл на обман, принимая заведомо ложные решения и отдавая соответствующие распоряжения. Всё это было беспрецедентно…»

В органах начались аресты. Были арестованы легендарные «ликвидаторы» НКВД – Эйтингон и Серебрянский, секретарь Берии Людвигов, многие другие – несколько сот работников НКВД. Генерал Масленников, командующий войсками МВД, понимая, что его ждёт, предпочёл застрелиться.

Тюрьма ждала и самого Судоплатова. Незадолго до ареста его вызвали на Президиум ЦК, и там он повёл себя не так, как надо. Во-первых, не стал клеймить Берию, а во‐вторых, упомянул некоторые послевоенные ликвидации и назвал их организаторов, в числе которых были Молотов, Хрущёв и Булганин. С этой минуты его судьба была предрешена. Судоплатов стал опасным и неуправляемым свидетелем.

Вскоре его арестовали. На одном из допросов Руденко предложил дать показания о планах тайного сговора Берии и Гитлера во время войны, о тайных контактах его с Черчиллем, также о планах устранения советского руководства с помощью ядов – однако Судоплатов отказался, хотя и понимал: его вряд ли оставят в живых. Следствию не нужно было даже признание – всё шло к расстрелу. И тогда он решился на крайний шаг…

«Я решил действовать в духе советов, которые давал мой предшественник и наставник Шпигельглаз своим нелегалам, пойманным с поличным и не имевшим возможности отрицать свою вину: постепенно надо перестать отвечать на вопросы, постепенно перестать есть, без объявления голодовки каждый день выбрасывать часть еды в парашу. Гарантировано, что через две-три недели вы впадёте в прострацию, затем полный отказ от пищи. Пройдёт ещё какое-то время, прежде чем появится тюремный врач и поставит диагноз – истощение; потом госпитализация – и насильное кормление.

Я знал, что Шпигельглаза “сломали” в Лефортовской тюрьме. Он выдержал эту игру только два месяца. Для меня примером был Камо (Тёр-Петросян)…»

Камо, легендарный соратник Сталина, будучи арестован в Германии, симулировал сумасшествие в течение четырёх лет, о чём подробно рассказывал, инструктируя чекистов. Однако Судоплатов смог побить этот «рекорд» – он продержался пять лет и «пересидел» в психиатрической больнице самое опасное время. Его приговорили по сфальсифицированному обвинению к пятнадцати годам тюремного заключения. Время от времени генерала навещали в тюрьме следователи, интересуясь участием в громких «ликвидациях» сначала Маленкова, потом Молотова, Булганина. Кагановича. Лишь упоминание имени Хрущёва в качестве организатора террора оставалось под запретом.

Эйтингон в 1963 году сдался и написал то, чем узники добывали себе свободу, – униженное письмо Хрущёву с просьбой о помиловании. Его освободили в 1964 году. Судоплатов же свой срок отбыл полностью, на все ходатайства родственников и сослуживцев о пересмотре дела следовал отказ с прозрачными намёками, что дело решено «наверху», а умолять Хрущёва о пощаде он не стал. (Он вышел на свободу 21 августа 1968 года, в день вторжения советских войск в Чехословакию.) И, пока существовала КПСС, так и не смог добиться реабилитации.

«По иронии судьбы, в то время как я подавал ходатайства о реабилитации, Горбачёв получил своеобразное послание, подписанное тремя генералами, принимавшими участие в аресте Берия. Они потребовали от Горбачёва в апреле 1985 года присвоения звания Героя Советского Союза, которое было им в свое время обещано за проведение секретной и рискованной операции… Горбачёв отклонил оба ходатайства – и моё, и генеральское».

Реабилитирован Павел Судоплатов был в начале 1990‐х годов, когда не было уже ни КПСС, ни СССР…

Казалось бы, спектакль окончен. Но вот воспоминания Серго Берии:

«26 июня 1953 года отец находился на даче. Я уехал раньше, где-то около восьми, и через час был в Кремле. (Кабинет отца располагался в противоположном здании.) В четыре часа дня мы должны были доложить отцу о подготовке к проведению ядерного взрыва… (Дальше рассказывается о подготовке к докладу, совместно с другими конструкторами, у Б. Л. Ванникова.) Часов в двенадцать ко мне подходит сотрудник из секретариата Ванникова и приглашает к телефону: звонил дважды Герой Советского Союза Амет-Хан, испытывавший самолёты с моим оборудованием. „Серго, – кричал он в трубку, – я тебе одну страшную весть сообщу, но держись! Ваш дом окружён войсками, а твой отец, по всей вероятности, убит. Я уже выслал машину к кремлевским воротам, садись в неё и поезжай на аэродром. Я готов переправить тебя куда-нибудь, пока еще не поздно!“

Я начал звонить в секретариат отца. Телефоны молчали. Наверное, их успели отключить. Не брал никто трубку и на даче, и в квартире. Связь отсутствовала всюду… Тогда я обратился к Ванникову. Выслушав меня, он тоже принялся звонить, но уже по своим каналам. В тот день, по предложению отца, было назначено расширенное заседание Президиума ЦК… Ванников установил, что заседание отменено и происходит что-то непонятное…

Борис Львович, чтобы меня одного не схватили, поехал вместе со мной на городскую квартиру, расположенную на Садовом кольце. Район в самом деле был оцеплен военными, и нас долго не пропускали во двор, пока Ванников снова не позвонил Хрущёву. Наконец, после его разрешения, нас пропустили, что и подтверждало его причастность к происходящему. Стена со стороны комнаты моего отца была выщерблена пулями крупнокалиберных пулемётов, окна разбиты, двери выбиты.

Пока я всё это отчаянно рассматривал, ко мне подбежал один из охранников и говорит: “Серго, только что из помещения вынесли кого-то на носилках, накрытых брезентом”.

Охранника срочно позвали, и я не успел спросить у него, находился ли отец дома во время обстрела».

…Еще пара штрихов, доказывающих, что Берия был убит. Из воспоминаний Серго: «После всего, что произошло <Уже много лет спустя.>, Анастас Иванович (Микоян) разыскал меня в Москве у дочери и долго твердил о своей непричастности к гибели отца… Я тогда не мог знать содержания его выступления на Пленуме, поэтому принял за истину слова Микояна. Правда, некоторые сомнения в искренности этих клятв заронила мне в душу реплика, как бы случайно оброненная им: “Эх, дорогой Серго, о чём угодно можно говорить, когда человека уже нет в живых!..” Только спустя десятки лет я понял подтекст микояновской реплики»…

Близкие родственники расстрелянных были высланы из Грузии в Свердловскую область, Красноярский край и Казахстан. Сестры Берии и другие родственники, высланные в Казахстан, как значится в записке Серова от 19 сентября 1955 года, «продолжают и ныне восхвалять Берия, утверждать о его невиновности и высказывать недовольство решением об их выселении». Сестру Берии и ее мужа даже решено было привлечь к ответственности «за злобную антисоветскую агитацию».

«В 1953 году, – пишет Серго Берия, – обеих моих бабушек, одной в то время было 84 года, другой – 81 год, в одночасье вышвырнули из квартир и отправили в дом престарелых в сотне километров от Тбилиси. Никому из родственников взять их к себе не разрешили…» Поскольку их не выселили из Грузии, то, надо понимать, даже центральные власти решили не трогать старушек, это была уже самодеятельность местных товарищей.

…Серго Берию задержали в тот же день, 26 июня, в Кремле. Арестовывать пока не стали, просто отвезли на дачу, к матери, жене и детям. Дача была окружена военными, во дворе стояли бронетранспортёры.

«Не останавливаясь, прошёл в дом, – вспоминает он. – Все – и мама, и Марфа (Марфа Пешкова – жена Серго), и дети, и воспитательница – собрались в одной комнате. Здесь же сидели какие-то вооружённые люди.

И мама, и жена вели себя очень сдержанно. Меня явно ждали.

– Ты видел отца? – это был первый вопрос мамы.

Я ответил, что, по всей вероятности, его нет в живых, и в присутствии охранников рассказал, что увидел недавно дома.

Мама не заплакала, только крепче обняла меня и тут же принялась успокаивать Марфу: моя жена ждала третьего ребёнка.

Не прошло и получаса, как в комнату вошёл человек, одетый в военную форму.

– Есть указание вас, вашу жену и детей перевезти на другую дачу.

Мама оставалась здесь.

– Ты только не бойся ничего, – сказала она очень тихим и спокойным голосом. Впрочем, возможно, мне показалось, что она говорила очень тихо, потому что Марфа тоже услышала. – Человек умирает один раз, и, что бы ни случилось, надо встретить это достойно. Не будем гадать, что произошло. Ничего не поделаешь, если судьба так распорядилась. Но знай одно: ни твоих детей, ни твою жену никто не посмеет тронуть. Русская интеллигенция им этого не позволит».

И в самом деле, внучку Максима Горького хоть и вызывали в МВД и допрашивали, но арестовать не решились. Насчёт своей судьбы ни Нина Теймуразовна, ни Серго не обольщались: они были уверены, что прощаются навсегда.

Нину Теймуразовну арестовали 19 июля 1953 года. Андрей Сухомлинов прочёл и её дело. О чём оно? Да всё о ерунде какой-то. Родственные связи с Евгением Гегечкори, с Теймуразом Шавдией, который был осуждён за измену Родине. О каких-то «особых условиях» отдыха – салон-вагоне, обслуживающем персонале.

«Можно сказать, что дела в отношении её и её сына Серго были возбуждены незаконно. Оснований для их ареста и содержания под стражей в течение полутора лет также не было. Да и в ссылку они были направлены без всяких законных оснований…» – пишет прокурор.

«Я сидела в Бутырке, – рассказывала Нина Теймуразовна. – Каждый день приходил следователь, который требовал от меня показаний против мужа. Говорил, что “народ возмущён преступлениями Лаврентия”. Я ему ответила, что никогда не дам сведений – ни плохих, ни хороших. Меня больше не беспокоили. Больше года была в тюрьме.

Обвинение? Как нет? Предъявили, но не смейтесь, это было вполне серьёзно: я обвинялась в перевозке одной бочки краснозёма из Нечернозёмной зоны России в Москву. Дело в том, что я работала в сельскохозяйственной академии, изучала состав почвы. И по моей просьбе мне в самом деле когда-то привезли одну бочку краснозёма, а он, как оказалось, был привезён самолётом. На этом основании меня обвинили в использовании государственного транспорта в личных целях.

Второе обвинение состояло в использовании мной чужого труда. В Тбилиси жил некий известный портной по имени Саша. Действительно, этот Саша приезжал в Москву, пошил мне платье, и я заплатила ему за это… Но что в этом преступного – я и сейчас не знаю…

Как-то в тюрьму пришёл один мой “доброжелатель” и посоветовал, чтобы я написала заявление с просьбой о переводе в больницу, так как в тюрьме невыносимые условия. Это правда, я находилась в очень тяжёлых условиях. О карцере, об “одиночке” слышали? Так вот, в “одиночке” я и была. Ни лечь, ни сесть. И продолжалось так больше года. Но я от больницы решила отказаться, потому что надзиратель мне тайком поведал, будто меня хотят поместить в психиатрическую больницу…»

Тогда же арестовали и Серго. Его спрашивали тоже о какой-то ерунде – с чьей помощью он писал диссертацию, сам, или ему кто-то помогал. (Правда, впоследствии на основании этих допросов его лишили не только учёной степени доктора технических наук, но и диплома.) Затем начались настоящие вопросы – об отце. Он не был так непреклонен, как мать, и кое-что сказал. Серго допрашивали практически каждый день, должно быть, рассчитывая присовокупить хоть что-нибудь к «делу Берия».

О том, что с ним было в тюрьме, Серго написал подробно в своей книге. Ничего особо страшного с ним там не делали, не сравнить с мемуарами «жертв сталинизма». Пару раз избили, как-то раз неделю не давали спать. Запугивали:

– Я тебе, гадёныш, устрою здесь такую жизнь, что ты меня, пока жив, помнить будешь. Но это, поверь, будет недолго… – говорил военный прокурор Китаев. И другое: – У тебя ведь ребёнок скоро должен родиться… А вообще-то можно сделать, что он и не родится…

Обещал, что если Серго даст показания на отца, то его сразу же отпустят, восстановят на работе.

Серго еще не знал, кто его допрашивал. В своем интервью он сказал, что «это были три заместителя Генерального прокурора СССР. Первый заместитель – военный прокурор генерал-лейтенант Китаев, сволочь невероятная; заместитель Камочкин и заместитель Цареградский, порядочный человек и не сволочь, хотя и прокурор…»

Лишь позднее Серго узнал, что Цареградский был тем следователем, который «допрашивал» его отца, и совершенно не мог знать, что генерал-лейтенант Китаев в скором времени собственноручно расстреляет в подвале Лефортовской тюрьмы соратников Берии.

…А как-то раз к нему приехал Маленков. Это было невероятно – председатель Совмина! Должно быть, им очень уж нужны были показания Серго. Он тоже стал уговаривать его дать то, чего требует следствие. Сказал:

«Так нужно». Не уговорил.

Потом он приехал ещё раз, спросил, не знает ли Серго о судьбе личных архивов Сталина и Берии. Этого он тоже не знал.

«Допросы, на которые меня вызывали ежедневно, стали носить какой-то странный характер. Следователь спрашивает, слышал ли я такую-то фамилию. Слышали? А в связи с чем? Хорошо. А такую? Не слышали? Хорошо. Бывал ли у вас дома такой-то? Бывал… Никакой системы здесь явно не было».

Должно быть, они искали и вылавливали близких к Берии людей по всем министерствам и ведомствам.

Но с родными Берии следствие явно зашло в тупик. Зимой, уже после «суда», Серго перевели в Лефортово. Как и в Бутырской тюрьме, здесь его держали не под собственным именем, а под номером, но ведь это была система МВД! Его поместили в большую камеру, шестиместную – одного, разрешили пользоваться библиотекой, работать, вообще относились по-человечески. Каким-то образом охранники узнали, кто он такой. Как-то раз один из надзирателей тихонько сказал:

– Всё нормально, жить будешь! С тебя номер сняли.

Однако их – Нину Теймуразовну и Серго – ещё раз попробовали заставить заговорить.

«Во время одной из получасовых прогулок в тюремном дворе вместо обычной охраны появился взвод автоматчиков. Солдаты схватили меня за руки, поставили к стенке, командир зачитал текст, надо полагать, приговор. Я не помню его дословно, но содержание сводилось к следующему: преступника номер такой-то, который уводит следствие по ложному пути, расстрелять! Вдруг в тюремный двор кто-то вбегает, приказывает солдатам опустить оружие, а меня отвести назад в камеру…

Это сегодня я так кратко рассказываю, но тогда показалось, что минула вечность… Мне потом сообщили, что я крикнул солдатам: “Знайте, негодяи, что и вас расстреляют по одному, чтобы свидетелей не оставить!”

Однако самое отвратительное в этой истории было то, что всё происходящее со мной видела из тюремной камеры моя мать. Её подвели к решётке и предупредили: “Сейчас мы расстреляем вашего сына! Но его судьба в ваших руках. Вот документы, которые нужно подписать! Подпишете – и мы гарантируем ему жизнь!”

Мама ответила: “Расстреливайте нас вместе! Вы всё равно не сдержите свое слово, а мы умрём порядочными людьми”. Но, увидев меня под прицелом автоматчиков, упала в обморок. На второй день – а мне тогда не было и тридцати! – я увидел в отражении воды, что поседел.

Вот почему солдаты так странно смотрели на меня! Их изумило моё мгновенное преображение».

После этой истории Серго рассекретили, смягчили режим, он смог даже работать в тюремной камере. Там он создал систему, которая позднее будет использоваться на подводных лодках.

«Допросы приняли характер бесед, – вспоминает Серго. – Заместитель генерального прокурора Цареградский сказал мне, что ведёт следствие по делу моей матери, а позднее признался, что оформлял протокол допросов моего отца, которые якобы проводились.

В последнюю нашу встречу в тюрьме сказал:

– Сделайте что-нибудь хорошее, обязательно сделайте. Докажите, что всё это…»

Следствие по их делу явно зашло в тупик. Никаких более-менее толковых обвинений предъявить жене и сыну Берии следователи так и не сумели. Надо было что-то с ними делать…

Конечно, простые люди могли и исчезнуть бесследно. Но они не были простыми людьми. Это были жена и сын Берии.

Прошло уже почти полтора года со дня их ареста. «Наверху» всё успокоилось, вопрос о власти был решён, угар, в котором всё совершалось в том роковом июне, начал проходить. Да и управление страной на поверку оказалось далеко не таким простым делом, как сначала думалось. Должно быть, не раз за эти полтора года члены Президиума ЦК, обладавшие теперь всей полнотой власти – но и всей полнотой ответственности! – вспоминали Берию, который был пусть и резким, и нетерпимым, но какая это была голова! Мстить его жене и сыну как-то уже никому не хотелось. Просто так отпустить их тоже было нельзя. Так что же делать?

Должно быть, тогда и родилось это письмо Нины Берия Хрущёву с просьбой о помиловании. Его разослали всем членам Президиума ЦК и постановили: раз уж она так просит, отправить её и Серго на поселение в административном порядке.

Вскоре Серго привезли на Лубянку, в кабинет тогдашнего председателя КГБ И. А. Серова. Там же находился и Генеральный прокурор.

Вспоминает Серго Берия:

«В кабинете Серова Руденко объявил мне, что советская власть меня помиловала.

– Извините, – говорю, – но я ведь и под судом не был, и оснований для суда не было. О каком же помиловании идёт речь?

Руденко вскипел и начал говорить о заговоре. Но тут его перебил Серов:

– Какой там заговор! Не морочь ему голову! Хватит этого вранья. Давайте по существу говорить, что правительство решило.

И Серов зачитал мне решение Политбюро, на основе которого Генеральная прокуратура и КГБ СССР вынесли своё решение. Я узнал, что отныне допущен ко всем видам секретных работ и могу заниматься своим делом.

Ещё мне сказали, что выбор места работы остаётся за мной. О Москве не говорили, предполагалось, что я её не назову…

Я выбрал Свердловск… Ещё до моего ареста мы начали создавать там филиал своей организации.

– Свердловск так Свердловск, – согласился Серов… Сюда же, в кабинет Серова, привезли и маму. Её вызвали после меня и сказали, что она может оставаться в Москве или уехать в Тбилиси. Мама ответила, что поедет туда, куда направят меня…

В Свердловск мы ехали под охраной. Мне выписали паспорт на имя Сергея Алексеевича Гегечкори, а на все мои недоумённые вопросы я получил единственный ответ: “Другого у вас не будет…”».

Серго получил в Свердловске работу, квартиру – зато потерял имя. Кроме того, его лишили воинского звания, учёной степени, орденов и медалей, даже боевых. Ему предстояло начинать всё сначала.

В тот день, 26 июня, когда Серго увозили из Кремля, Ванников обнял его и сказал: «Держись! Знай, что у тебя друзей больше, чем ты предполагаешь!» И ведомство Берии не выдало сына своего руководителя.

Когда Серго только арестовали, в той организации, где он был главным конструктором, состоялось партийное собрание, на котором его должны были исключить из партии. Собрание отказалось это сделать, пришлось исключать через ЦК. Затем провели повторные испытания всех систем, которые он конструировал, и все испытания прошли успешно, саботажа пришить не удалось.

Помогали ему и позднее. Серго вспоминает, что в Свердловске его навещали учёные, в том числе и Курчатов. Как он узнал позднее, известные учёные, такие как академик Минц, обратились в ВАК с требованием вернуть ему учёную степень – из этого, правда, ничего не вышло. Но он всё равно пробился, став заместителем директора института, главным конструктором крупного проекта, защитил кандидатскую диссертацию, подготовил докторскую, но тут ему посоветовали: «не надо». Ну, не надо, так не надо…

Серго считает, что в первую очередь в этом проявилось отношение не к нему, а к его отцу, опосредованная реакция на происходящее. Скорее всего, так оно и было. Даже сейчас, когда в беседе с людьми, каким-то образом связанными с атомными делами, упоминаешь фамилию Берия, о нём говорят только хорошее.

…Естественно, в Свердловске скоро узнали, кто такие Нина и Серго Гегечкори.

После десяти лет жизни в Свердловске Нина Теймуразовна заболела. Врачи посоветовали сменить климат. Тогда Серго обратился за помощью к руководству – естественно, к своему, и неожиданно им разрешили переехать куда угодно – хоть в Москву, пожалуйста! Более того, Хрущёв поручил тогдашнему председателю КГБ Семичастному заняться его трудоустройством. Они выбрали Киев. Забегая вперёд, можно сказать, что к 1990 году Серго стал директором и главным конструктором киевского института «Комета». Два раза он «терял» паспорт, пытаясь вернуть себе имя – не получалось. Лишь с началом перестройки он смог это сделать, и в 1994 году, в самый разгар антисталинской истерии, выпустил под собственным именем книгу под названием: «Мой отец – Лаврентий Берия». Да, те, кто выпускал его из тюрьмы в 1955 году, и во сне не сумели бы предвидеть такой поворот событий… То «хорошее», о чём просил следователь Цареградский, Серго Берия сделал. Он первый начал счищать грязь и мусор с могилы своего отца. Ветер истории пришёл позже…

…Хрущёв два раза писал Нине Берия, зачем-то предлагая встретиться, но она никак не отреагировала – да и о чём им было говорить? К Серго приходили из комиссии партийного контроля с предложением восстановиться в партии, но он этого не захотел.

Когда Серго приезжал в Москву, с ним встречались Микоян, маршал Жуков. Виделся он и с членами суда Шверником и Михайловым.

«Я поверил Швернику, который, будучи членом суда, не видел на судебном процессе моего отца. Не было его там! Сидел на скамье подсудимых слегка похожий на отца какой-то человек и за всё время разбирательства не произнёс ни слова.

– Это не был твой отец! – сказал мне Шверник.

Михайлов утверждал то же самое».

Впрочем, и эти встречи, и оправдания, и запоздалое сожаление Хрущёва уже не имели ни малейшего значения.

Вслед за первым убийством Берии последовало второе – уничтожение его как государственного деятеля и просто как человека, невиданный по размаху, беспрецедентный «чёрный пиар», сравнимый разве что с той истерией, которая поднялась вокруг имени Григория Распутина.

В постановлении Президиума ЦК КПСС от 10 декабря 1953 года, на котором утверждалось обвинительное заключение по делу, было записано: «Обвинительное заключение разослать для ознакомления членам и кандидатам в члены ЦК КПСС, а также первым секретарям обкомов, крайкомов и ЦК компартий союзных республик». Однако, судя по нижеследующим воспоминаниям, сделано было не только это…

Как водится, были и разоблачительные публикации в газетах. Но чтобы понять, почему и Хрущёв, и Жуков, и Микоян искали встречи с родственниками Берии, почему оправдывались перед ними, надо понимать ещё и законы пиара.

Предполагалось, что всё пройдёт не более чем на уровне 30‐х годов – заклеймили, вырезали портреты из учебников и энциклопедий, и всё кануло в Лету. Лет через пятьдесят всех можно будет потихонечку вернуть в учебники, и всё станет на свои места.

А на деле-то вышло совсем не так.

На посмертную судьбу Лаврентия Берии повлияло несчастливое для него стечение нескольких обстоятельств.

Во-первых, состоялся XX съезд, на котором Хрущёв выступил со своим разоблачительным докладом. Метил он в Сталина и попал в Сталина, это так, но рикошетом удар пришёлся и по Берии, и ещё какой удар! После съезда текст доклада был разослан для ознакомления коммунистам, естественно, тут же произошла утечка информации, и по стране разошёлся вал самых невероятных слухов.

Доклад для всех был чудовищным шоком, но реагировали на него по-разному. Очень многие, стремясь обелить Сталина в своём сознании и не понимая, что партия может врать, принялись искать «козла отпущения» – человека, на которого можно взвалить ответственность за репрессии, сняв её с любимого по-прежнему вождя. На кого? Ну конечно же, на наркома внутренних дел! А уж за пытки и избиения отвечает только он… Ягода, Ежов – это всё давно прошедшее, о них уже мало кто помнил, тем более плохо помнили даты. Естественно, всю вину взвалили на того наркома, который только что, совсем недавно, был объявлен преступником, тем более что в материалах процесса что-то такое насчёт репрессий и пыток имелось. Так Берия стал «отцом репрессий».

Во-вторых, «Хрущёвская оттепель» активизировала творческую интеллигенцию. Начали писать книги, статьи. Продолжалось это недолго. Но самой удобной фигурой для «образа злодея» всей этой литературы стал Берия – тиран, садист, да ещё и сексуальный маньяк. Читатель всего мира падок на секс, даже в тех странах, где эта тема давно в зубах навязла, а ведь у нас секса не было! Сталина всё-таки, по старой памяти, по внушённому с детства уважению трогать побаивались, так что Берии и тут досталось за двоих.

Едва ли бывшие товарищи Берии по Политбюро этого хотели – даже Хрущёв. Всё-таки Берия был их товарищем, они много лет работали вместе, вместе прошли через войну и, в общем-то, члены Президиума ЦК не должны были испытывать к нему какую-то особую вражду. Да и товарищ-то был совсем неплохим человеком и хорошим государственным деятелем, они прекрасно это знали.

То, что убили – ну, так это политическая борьба, в ней так положено, его надо было убить и заклеймить, но сюда не входило создание из их давно убитого коллеги монстра, одной из самых чудовищных фигур XX века.

Наконец вся эта информация выплеснулась и за границу, а уж там-то никаких ограничений не знали. Там появлялись самые разные публикации.

Загадка 26 июня по-прежнему не разгадана… Нет и ни одного доказательства того, что после 26 июня Берия был жив. Ни одного! А внезапное, без какого бы то ни было повода убийство одного из первых лиц государства – это, знаете ли, вызывает слишком уж много ненужных вопросов. Первый: за что? Второй: почему? Третий: с какой целью?..

Смерть лидера всегда приводит к схватке не между людьми, а между группировками. Если в стране нет разных партий, значит, есть партии внутри партии. А что мы о них знаем?

Война прошла, а вождь не спешил восстанавливать коллегиальность, оставаясь по-прежнему и фактическим главой партии, и председателем Совнаркома, сложив с себя лишь пост министра обороны. Тогда же – это отмечают многие, хотя упоминают об этом глухо, он начинает постепенно перемещать центр тяжести в управлении страной из ЦК партии в Совнарком. Перемещать потихоньку, по-прежнему не выпуская из рук абсолютную власть. Всё реже собирается Политбюро – это не значит, что к управлению страной пришли другие люди, просто со своими соратниками Сталин теперь встречался на заседаниях Совнаркома. Политбюро теряет своё значение как властная структура, и партийные аппаратчики наблюдают за этим с явной тревогой.

А Сталин давно уже был недоволен партийным аппаратом, новыми барами и господами Страны Советов. Тут надо помнить, когда и как партия получила свою «руководящую и направляющую» роль. Во время Гражданской войны, когда ни в одной из важных областей государственной жизни, будь то госслужба, армия, промышленность и пр., большевики не имели своих кадров, им поневоле приходилось пользоваться услугами царских специалистов. «Спецы» были квалифицированны, но ненадёжны, собственные выдвиженцы работали вообще кто во что горазд. И вот для того, чтобы присматривать за всей этой публикой и как-то организовывать её, и использовалась партия – как этакий глобальный комиссар.

Но время шло, постепенно вырастали кадры народного хозяйства и государства и надобность в партийном пригляде уменьшалась – но партаппарат-то не собирался отдавать свою «руководящую и направляющую» роль. Тем более что к тому времени он успел видоизмениться. И вождь не мог не вступить по этому поводу в конфликт с аппаратом КПСС.

До революции это была радикальная партия, которая совершенно не готовилась к власти. В неё собирались оппозиционеры-экстремалы, борцы с режимом, то есть, по психологическому типу, разрушители, созидателей там было крайне мало. А потом партия большевиков взяла власть, и из этих партийных бойцов с дореволюционным стажем начал формироваться аппарат. За редким исключением, к созидательному труду они были не способны – психологически не способны, а это не лечится.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.