Юлия Машинина
Проклятие Камней Жизни

Глава 1. 982 год

Часть 1. Надежда

Белопустыня. Юланколия

– Сегодня рыбы нет, – вздохнул Марк, возвращаясь к жене. Он швырнул на землю старую сеть, и та бессильно шлёпнулась в пыль, свернувшись в жалкий комок прорванного льна. Даже если редкая рыба и попадется, дырявое полотно не удержало бы и малька – нити расползались от малейшего напряжения, а узлы, завязанные еще его отцом, давно ослабли. Нужно было ехать в город за новой. Но не покупать – на это не было ни одной монеты. Украсть, выменять на последние запасы зерна, выпросить в долг… Что угодно, лишь бы не смотреть, как Аркина с каждым днем становится все бледнее.

Сам Марк был когда-то крепким, широкоплечим мужчиной с руками, способными вытащить из воды сеть, полную рыбы, и глазами, в которых светилась надежда. Теперь же Марк – это тень былого себя. Не смотря на то, что ему всего 35 лет, его плечи ссутулились под грузом неудач, а еще недавно сильные руки стали костлявыми и жилистыми, с пальцами, искривленными от бесконечной работы. Лицо, обветренное и покрытое глубокими морщинами, напоминало высохшую кору дерева. Губы плотно сжаты в вечную гримасу недовольства, а в глазах – пустота, приправленная горькой злостью. Волосы, некогда густые, теперь редкие, торчат в разные стороны, будто он перестал замечать даже собственную внешность. Одежда на нем – поношенная, заплатанная, пахнущая дымом и рыбой.

– Ничего, светлейший Князь скоро обязательно пришлет провизии. Он не оставит своих подданных в беде, – улыбнулась Аркина, прижав ладонь к округлившемуся животу. Губы ее дрогнули, но в глазах теплилась непоколебимая вера.

Марк нежно обнял ее за плечи, ощутив под пальцами кости, проступавшие сквозь тонкую домотканую рубаху. Он поцеловал жену в лоб, задержавшись на миг, вдыхая запах полыни и теплого хлеба, что еще оставался в ее волосах. Аркина была его якорем, без нее он бы давно сдался – а в Белопустыне отчаяние убивало быстрее, чем голод.

Марк замер на краю двора, пальцы судорожно сжали плетеные прутья корзины, готовые рассыпаться в труху от одного неловкого движения. Перед ним, словно призрак прошлого, стоял их дом. Вернее, его тень – кривобокий, почерневший скелет, который когда-то был их крепостью. Ветер гулял сквозь щели в стенах, издавая тонкий, протяжный стон – будто сама Белопустыня оплакивала их былую жизнь. Стены, раньше крепкие и ровные, теперь перекосились, будто невидимый великан в ярости толкнул избу набок. Бревна, когда-то золотистые от свежей смолы, почернели от времени и сырости, покрылись трещинами, словно морщинами на старом лице. Крыша, которую Марк крыл добротным тростником, теперь зияла дырами. В нескольких местах торчали жалкие заплатки из коры – последняя попытка хоть как-то укрыться от дождя. Единственное окно, крошечное, с мутным стеклом, мерцало тусклым светом. Внутри догорала свеча – последняя из их запасов. Скоро они останутся в полной тьме. Забор, выкрашенный в голубой цвет, как у всех счастливых семей в деревне, теперь представлял собой ряд покосившихся жердей. Краска облупилась, обнажив серую, прогнившую древесину. Но самое страшное – это дверь. Та самая, через которую Марк десять лет назад на руках внес молодую жену. Теперь она висела на одной петле, скрипя при любом порыве ветра.

Прошло уже больше года, как жители Белопустыни не видели своего князя. Владислав Пятый, младший отпрыск короля Амара, будто стерся из памяти этих земель. Деревня висела на самом краю мира – последний клочок Юланколии перед черной бездной Мертвого Леса. Отсюда, в ясные дни, можно было разглядеть дымные очертания горкейльских сторожевых башен. Лес вставал на горизонте черной, колючей стеной – сплетение скрюченных дубов, чьи ветви скрипели на ветру, будто шепча проклятия. Их корни, похожие на костлявые пальцы мертвецов, цепко впивались в землю, словно пытались вытянуть из нее последние соки. Говорили, что деревья здесь растут не вверх, а внутрь – вгрызаясь в камень, в поисках чего-то, что скрыто глубоко под землей. И с каждым годом они подползали ближе к деревне, метр за метром, неумолимо, как сама судьба.

А князь? Он сидел в своем теплом замке за три дня пути отсюда. Его никто не видел. Его никто не ждал. Но все знали – если Горкейлия ударит, первыми сгорят именно они. И Мертвый Лес не спасет, он только отсрочит неизбежное.

Двести лет длился этот хрупкий мир, прерываемый лишь редкими стычками да грабежами приграничных деревень. Великие Короли Горкейлии и Юланколии мирились с этим – ни у кого из них не хватало сил, чтобы раздавить другого. Пятеро сыновей Амара не рвались в бой: они подсчитывали урожаи, решали споры о земле, ломали головы над тем, как поднять рождаемость.

Аркина вдруг охнула, и Марк встревоженно вздрогнул, выбираясь из своих жутких мыслей.

– Что? Малыш?

– Всё в порядке, – она снова улыбнулась, проводя ладонью по животу. – Просто наш наследник уже тренируется. Скоро выйдет в мир и потребует ужин.

Марк рассмеялся, напряжение на миг отпустило его. Он прижал руку к ее животу, ощутив под пальцами легкий толчок.

– Может, будет великим воином? Вон как бьется.

– Надеюсь, станет великим строителем и наконец достроит нам сарай, – фыркнула Аркина, и Марк обнял ее крепче.

– К его рождению всё будет готово, – пообещал он, хотя сам не знал, как это осуществить.

Взяв жену под руку, Марк повел ее к дому. Сквозь тяжесть мыслей пробивалась теплая уверенность: всё будет хорошо.

***

Старый шаман Корт ненавидел дар, врученный ему великими Антлантами. Их откровения являлись не милостью, а мучительной карой, каждый раз выжигая часть его души и унося с собой годы жизни. Начался его путь в сияющем Итрате, жемчужине Юланколии, где он жил в почете в тени белокаменного замка. Толпы людей осаждали его жилище, умоляя заглянуть в завтрашний день. Он просил у древних духов победы в битвах, предсказывал рождение наследников и судьбу урожая. И очень скоро понял горькую истину: люди жаждут не правды, а утешительной лжи.

Однажды знатная леди умоляла предсказать судьбу своего сына, ушедшего с торговым караваном. Корт увидел его мертвым в ущелье, растерзанным дикими зверями. Он рассказал правду, и женщина, вместо скорби, обрушила на него поток проклятий, обвинив в сглазе и навлечении беды. Другой раз старейшины города потребовали узнать, будет ли урожайным год. Шаман увидел засуху и нашествие саранчи. Его прогноз высмеяли, назвав паникером, а когда видение сбылось, именно его объявили виновником, пославшим на поля порчу.

Тогда Корт, измученный ненавистью и страхом, сбежал. Он поселился в тихом Хараде, затерянном на окраинах королевства, и закопал свои ритуальные принадлежности глубоко в землю, поклявшись никогда больше не прикасаться к ним. Два года он был счастлив, обрабатывая клочок земли и наслаждаясь простым трудом. Пока Антланты не напомнили о себе. Болезни, одна нелепее и мучительнее другой, принялись терзать его тело. Решив, что на него наслали порчу, Корт в отчаянии отрыл свой тайник, раскурил благовония и погрузился в трехдневный транс, чтобы найти своего невидимого врага.

Но врагом оказался он сам. Его дух перенесся в бескрайнюю пустоту, где среди вращающихся звезд и туманностей возвышалась фигура из чистого света. Это был Юланк, мудрейший провидец Антлант. Его голос гремел не в ушах, а в самой душе Корта: «Ты спрятался, как трусливый щенок, в то время как мир слепнет во тьме! Мы дали тебе глаза, чтобы ты видел для тех, кто не может, а ты зажмурился! Ты думаешь, твоя душа принадлежит тебе? Она – сосуд для нашей воли. Ты – проводник, и если ты забил свой канал землей и страхом, болезнь разорвет тебя изнутри. Ты будешь чахнуть и гнить, пока от тебя не останется лишь горсть праха, развеянная по ветру, который ты отказался читать. Встань и выполняй свое предназначение. Или умри в забвении».

Проснулся Корт, обливаясь холодным потом, с единственной мыслью в голове: жить. Гнев Антланта был страшнее любой смерти. Он пришел к князю Ириду, второму сыну короля Амара, и раскрыл свой дар. Принц, человек прагматичный, взял его на службу. Жизнь вошла в привычную колею: урожаи, роды, мелкие стычки с разбойниками. Корт говорил то, что от него ждали, и князь был доволен.

Но однажды Ирид, искренне любивший свой город, попросил заглянуть в будущее Харада. Корт, помня гнев Юланка, не посмел отказать. Он достал волшебные травы, вдохнул их дым и увидел ужас. Пламя, пожирающее знакомые улицы. Крики. Клинки повстанцев, сверкающие в зареве. И голову сына князя на пике.

Дрожащим голосом он поведал князю все, что видел. Ирид побледнел, но не поверил. «Мой город? Мои люди и мой сын? Они обожают меня! Ты лжешь, старик!» – закричал он. Весть о «страшном пророчестве» мгновенно облетела Харад. Толпа, еще вчера кланявшаяся шаману в ноги, теперь сбежалась к его дому с вилами и факелами. Его обвиняли в том, что он сам накликал беду, наслал порчу на любимого князя и желает городу погибели. Камни полетели в его окна, а яростные крики слились в единый гул: «Вон из нашего города, пророк несчастья!».

Его вышвырнули за ворота, позволив собрать лишь узелок с немудреными пожитками. «Хоть головы не лишился», – с горькой усмешкой подумал шаман и побрел прочь, к далеким границам.

Наконец он забрел в Белопустыню, затерянную на самой границе с враждебной Горкейлией. Помня указ Юланка, он не стал скрывать, кто он и зачем пришел. И вскоре с изумлением и горькой радостью обнаружил, что здешние жители… боятся его. Они не ломились к нему за советами, не требовали заглянуть в судьбу. Они боялись его дара, а потому обходили его хижину стороной, лишь изредка оставляя у порога молоко, хлеб или кусок ткани – молчаливые дары, больше похожие на откуп. И это молчаливое, почтительное отчуждение было лучшей платой за все его страдания. Редкие предсказания перестали пугать и мучить шамана, и вот уже двадцать лет он делил жизнь с деревенскими жителями.

***

В маленькой, пропахшей дымом и солодом таверне Марк наконец-то позволил себе расслабиться. Глоток ячменного пива казался напитком богов – густым, горьковатым и до странности знакомым, словно вкус самой мирной жизни, которую он почти забыл за месяцы тревог. Повод был более чем веский – день рождения его друга и соседа Олла, а добродушный Олл не представлял праздника без шумной компании приятелей.

– За ясный день! За щедрого хозяина! – уже изрядно хмельной рыжий Рат поднял кружку, расплескивая пенное. – Пусть твой дом трещит по швам от детского смеха, а супруга твоя не устаёт дарить тебе сыновей!

Компания ответила дружным, густым гудением. Марк присоединился к общему веселью, стараясь отогнать навязчивую мысль о Аркине. До родов оставалось около месяца, и каждый день тянулся словно год, наполненный тихим страхом и надеждой.

– Твое пожелание, друг, звучит сегодня как никогда вовремя, – с торжествующей улыбкой объявил Олл, и шум мгновенно стих. – Моя Лина порадовала меня. У нас будет второй ребенок.

В таверне взорвался оглушительный рёв. Казалось, мужики праздновали не рождение ещё одного земледельца, а великую победу короля Амара над ненавистным Лимаром. Марк искренне сжал плечо друга.

– Я безмерно рад за вас, – сказал он, и в его словах не было и тени лжи. – Антланты щедро благословляют ваш род. В наши дни иметь двоих детей – величайшее сокровище. Как поживает твой первенец, Олл-младший?

– Растёт настоящим богатырём и моей правой рукой! – рассмеялся именинник. – Ему пять, а он уже таскает из леса добычу и вовсю орудует деревянным мечом. У вас кто родится? Уверен, тоже наследник.

Марк лишь глухо рассмеялся, пряча взгляд в кружке.

– Это известно лишь древним Антлантам.

– Так спроси у них! – подмигнул Олл, понизив голос. – Завтра как раз собираюсь к шаману. Шесть лет назад он предсказал мне рождение сына. Ни разу он не ошибся.

– К шаману… – Марк задумался, и по его лицу пробежала тень. – Да, это было бы неплохо. Вот только… платить ему нечем.

Олл махнул рукой, словно отмахиваясь от пустяка.

– Не бери в голову. Он всё знает. Заранее. Он не возьмёт с тебя ни монеты.

***

Корк уже собрался было приступить к своему скудному ужину, расставив на столе скромную посуду с тщательностью, достойной лучших пиров. Даже в нищете он верил – трапеза должна быть обрядом, моментом тихого уважения к самому себе. Он только опустился на свою потрёпанную скамью, как в дверь постучали.

Нежданные гости в Белопустыне были редкостью, и Корк насторожился. За порогом топтались двое мужчин, их лица были подёрнуты паутиной нетерпения и тревоги. Молча шаман провёл их в дальнюю комнату, где воздух уже был тяжёл от запахов сушёных трав и старого дерева. Он зажёг пучок благовоний, и дым тонкими синими струйками начал виться к потолку.

– Что беспокоит тебя, Марк, сын Дарро? – голос Корка прозвучал глухо, будто доносясь из-за толстой стены.

– Расскажи мне, великий шаман, кого подарит мне через месяц моя жена? Приподними завесу, – попросил Марк, и в его глазах плескалась мольба.

Корк закрыл глаза. Его тело обмякло, затем начало мерно раскачиваться – из стороны в сторону, всё быстрее и быстрее, будто его уносило невидимой рекой. Голова запрокинулась, губы шептали что-то неслышное, а пальцы, словно плети, били по коленям в такт неведомому ритму. Воздух наполнился густым, дурманящим ароматом полыни и чего-то ещё, горького и древнего. Казалось, сама комната затаила дыхание, наблюдая, как дух шамана прорывается сквозь пелену миров. Вдруг он замер, будто наткнувшись на невидимую преграду, и его веки дёрнулись. Тишину разорвал резкий, хриплый выдох.

– Мальчик! – возвестил он, и слово прозвучало как приговор и благословение одновременно.

Сердце Марка рванулось вперёд, затопив грудь волной такого ослепительного, всепоглощающего счастья, что на мгновение мир перестал существовать. Он уже видел его – своего сына, с крепкими кулачками и ясными глазами, наследника, продолжателя рода, того, кто будет бегать по их дому, чей смех наполнит их жизнь смыслом. Всё остальное – нужда, страх, неуверенность – померкло перед этим чудом. Теперь он знал. Теперь он мог ждать без страха, с одной лишь надеждой.

– Теперь я, – бесцеремонно отстранил соседа Олл, его лицо всё ещё сияло от счастья за друга. – Что ждёт моего второго ребёнка? Кто он будет?

Корк снова погрузился в транс. На этот раз его раскачивало сильнее, будто в него вселился злой, неукротимый ветер. Он скрипел зубами, на лбу выступили капли пота, а по лицу пробегали судороги, искажая черты. Он боролся с видением, сопротивлялся ему, и когда наконец его глаза открылись, в них читалась усталость и пугающая пустота.

– У меня неутешительные новости для тебя, Олл, сын Олла, – его голос был безжизненным, как пепел. – Твоя жена погибнет при родах.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и невозможные. Олл замер, будто ему на голову упал камень. Мир сузился до трескающегося голоса шамана. Не может быть. Это ошибка. Не Лина… не его Лина…

– Как… предотвратить это? – прошептал он, и его губы побелели от ужаса.

– Начертания Антлантов нельзя изменить, – ответил Корк, и в его глазах не было ни капли утешения, лишь холодная, непреложная истина. – Их можно только принять.

Часть 2. Дворцовые интриги

Чунь. Юланколия

Князь Владислав Светлейший, пятый отпрыск королевской крови, давно похоронил в себе малейшие помыслы о троне. Его владения на южных рубежах Юланколии напоминали богато убранную клетку – просторную, комфортную, но всё же клетку. Он правил с тоской искусного писца, переписывающего чужие указы: методично, безупречно и без единой искры. Войны, оборонительные тактики, бесконечные советы о пограничных укреплениях – всё это навевало на него лишь зевоту и стойкое желание поскорее укрыться в соколином дворе или за новым бочонком сладкого, как забытые надежды, вина.

Судьба, однако, любила жестокие шутки: именно его земли, эти тучные пастбища и виноградники, первыми окажутся на пути горкейльской орды, если хрупкий мир даст трещину.

Его двор напоминал дряхлеющий, но всё ещё пышный цветник. Рыцари, чья доблесть успела обрасти жирком и обветриться от безделья, теперь куда реже затачивали клинки, чем обсуждали достоинства импортного сукна для новых плащей. Они толклись в тронном зале, словно перекормленные коты, лениво перемывая кости последней партии дорогого вина или просчитывая выгоды от очередной выгодной женитьбы.

Жена Владислава, княгиня Мила, наблюдая эту вальяжную толпу во время очередного приёма, невольно представляла, как при первых же боевых кличах эти напудренные щеголи побросают свои позолоченные доспехи и побегут, подбирая расшитые камзолы.

Зато в деревнях, за стенами ухоженных парков и вилл, жила иная Юланколия. Голодная, но цепкая, как корни старого дуба, пробивающего камень. Рыбаки с руками, исчерченными шрамами от снастей и соли. Кузнецы с плечами, выкованными тысячами ударов молота. Землепашцы, чьи спины навсегда застыли в поклоне земле, которую они кормят. Эти люди не знали толк в винах, но они встали бы насмерть. Не за княжеские замки и виноградники, а за свои выжженные солнцем поля, за плачущих в хижинах жён, за последнюю горсть зерна, запрятанную от ненасытной жажды сборщиков налогов.

И в этом заключалась главная ирония судьбы: пока фавориты князя вели оживлённые дискуссии о фасоне новых камзолов, настоящая плоть и кровь королевства – те, кто мог его защитить, – пахали землю, даже не подозревая, что скоро их могут призвать умирать за чужие замки и чужие винные погреба.

Как же далека была эта жизнь от той, что осталась за позолоченными воротами её девичьих грёз десять лет назад…

Мила сидела у стрельчатого окна, впуская в себя плоский южный свет. Пальцы её механически, с отточенной до автоматизма сноровкой, перебирали серебряные спицы. Шерсть на них скрипела, будто жалуясь на свою незавидную участь – становиться ещё одной колючей, ненужной в этом зное кофтой, символом обязанности, не знающей любви. Готовое изделие, ещё хранившее тепло её рук, было аккуратно свернуто и отправлено в ларец из сандалового дерева. Там, в бархатной темноте, уже пылились тридцать семь таких же. Тридцать семь безмолвных, шерстяных свидетельств её заточения.

Её муж, столь вялый и равнодушный в делах управления, в стенах их общих покоев преображался в бдительного, дотошного тюремщика. Он отмерял её шаги взглядом, взвешивал её вздохи, просеивал сквозь сито своего подозрения каждое слово, которое ей дозволялось произнести. Вечерами он чаще всего являлся пьяным – его запах предвещал беду ещё до того, как раздавался скрип двери: тяжёлый, удушливый аромат выдержанного вина, смешанный с потом и чем-то прогорклым, что исходило из самых глубин его испорченной души.

Вино делало его не столько смелым, сколько настоящим. Снимало тонкий лак светских манер, обнажая сущность. Сначала это были слова – отточенные, ядовитые, острые, как те самые спицы, что сейчас дрожали в её похолодевших пальцах. Потом приходили прикосновения – грубые, исследующие, собственнические, оставляющие синяки на душе раньше, чем на коже. Первый удар стал неожиданностью, оглушающей, жгущей болью стыда. Десятый – горькой закономерностью. Пятидесятый… Пятидесятый стал тихим, окончательным приговором. Не ей. Ему.

Тук-тук-тук.

Спицы отбивали чёткий, безжалостный ритм, словно отсчитывая такт последним дням князя Владислава.

На прошлой неделе, выпросив разрешение на посещение дворцовой библиотеки (как же он снисходительно смеялся над её «женскими причудами», её «милым простодушием»), она провела шесть часов в благоговейной тишине, нарушаемой лишь шелестом пожелтевших страниц. Пыль веков кружилась в лучах света, а древние фолианты, пахнущие тленом и мудростью, раскрывали перед ней свои страшные секреты.

«Белая остропация», – шептали ей каллиграфические буквы, – «смерть быстрая и милосердная, подобная сну. Не оставляет следов, угасание подобно истощению от лихорадки».

Её пальцы скользнули по шероховатому пергаменту, перелистывая страницу.

«Розовый акелариум», – гласила следующая запись, и буквы казались выведенными ядом, – «мука долгая, но верная. Сердце сжимается медленно, день за днём, пока не разорвётся от напряжения. Схожие симптомы с чахоткой».

Мила подняла глаза от книги и посмотрела в окно, на безмятежные виноградники. В её взгляде не было ни страха, ни сомнений. Лишь холодная, отточенная, как серебряная спица, решимость. Оставалось только выбрать.

Кухарка Рита и знахарка Агата, помнившие ещё прежнего, доброго правителя, смотрели на неё понимающими глазами. Их молчаливое согласие, прочитанное в мгновенном взгляде, в едва кивнувшей голове, было красноречивее любых клятв, данных на священных реликвиях.

Мила провела подушечкой пальца по острию спицы, наблюдая, как на безупречной коже выступает алая капля. Совсем скоро князь узнает, что даже самая покорная жертва, запертая в самой золоченой клетке, может отточить своё терпение до остроты кинжала и превратиться в палача.

– Дорогая, завтра день обряда, – голос Влада, густой и липкий, как патока, вырвал её из мрачных раздумий. Он уже стоял в дверях, опираясь о косяк, и его взгляд тяжело полз по ней, выискивая изъяны.

– Да поможет нам Богиня Плодородия даровать королевству наследника, – ответила Мила механически, не поднимая глаз от вязания. Её пальцы не дрогнули, не сбились с ритма, хотя в груди что-то холодное и тяжёлое болезненно сжалось в комок.

Влад и не подозревал, что уже много лет она исправно пьёт горький, вяжущий отвар из черничных стеблей и коры кизила – тот самый, что старая Агата готовила в глухом углу дворцового сада, под шепот листьев и при свете луны. Каждое утро. Каждый вечер. «Чтобы чрево твоё оставалось пустым, как высохший колодец, и не принесло плода от этого змея», – шептала знахарка, всовывая ей в руку маленький тёплый глиняный флакон, пахнущий землёй и горькой полынью.

В опочивальне княгини шелковые шторы колыхались от ночного сквозняка, будто призраки в развевающихся саванах танцевали немой вальс. Мила стояла перед зеркалом в резной раме, поправляя кружевной воротник ночной сорочки, и ловила собственное отражение – бледная маска, на которую было нанесено тщательно выверенное выражение смирения и покорности.

Как легко это давалось теперь, это искусство. Её губы сами складывались в кроткую, ничего не значащую улыбку, веки опускались с показной покорностью, плечи мягко склонялись под невидимым, но вечно давящим ярмом. Она оттачивала эту ложь годами, как придворный фехтовальщик оттачивает клинок – до идеальной, смертоносной остроты.

Но за этим безупречным, холодным фасадом бушевал ураган. Мысли неслись вихрем – яростные, чёрные, полные ненависти и расчёта. Каждый удар, каждое унижение, каждое грубое слово возвращались к ней сейчас, превращаясь в топливо для её решимости. Она представляла, как его лицо исказится от боли, как исчезнет с него эта привычная маска презрительного всевластия. И в глубине её глаз, таких спокойных и пустых для постороннего взгляда, вспыхивал и гас одинокий, но неукротимый огонёк – огонёк грядущей мести.

***
Итрат. Юланколия

Итрат – жемчужина Юланколии, сияющая миражом в знойном мареве. Город белоснежных башен, пронзающих небо, и бесконечных каналов, в водах которых плещется отражение былого величия. Воздух здесь густой и обманчивый: он пьянит ароматом морской соли, дурманит сладковатым дымом ладана из храмовых курительниц, но если принюхаться, то уловишь и другое – едкий, холодный запах предательства, въевшийся в самые камни мостовых.

В самом сердце этого великолепия и порока, за неприступными стенами Дворца Вечного Лета, в звенящей тишине Тронного зала под сенью стрельчатых сводов, король Амар восседал на нефритовом троне. Творение рук древних Антлантов, он был высечен из единой глыбы самоцвета, холодного на ощупь и бесстрастного, как сама идея власти. Каждый, кто приближался к подножию, чувствовал этот ледяной оскал истории, этот немой укор веков, заставлявший невольно склонить голову.

И казалось, сам Амар за долгие годы правления сросся с бездушным камнем. Его некогда могучее тело высохло и обвисло, утонув в парче, словно увядший цветок. Лицо, испещренное морщинами, походило на карту забытых земель или на высохшее дно древней реки. Но глаза… Они оставались неизменными – два полированных обсидиана, черные и непроницаемые. Глаза, в которых безвозвратно тонули надежды целого народа и таились все страхи, которые король уже давно запретил себе показывать. В них можно было увидеть всё что угодно – мудрость, жестокость, усталость, – но никогда – самого человека.

Амар медленно провёл костлявым пальцем по пергаменту, оставляя на нём жирный след от вчерашнего пиршества. Буквы расплывались перед глазами – то ли от возраста, то ли от того, что сообщение было написано намеренно неровным почерком, будто дрожащей рукой голодающего.

– Опять просят хлеба… – его голос, некогда громовой, теперь напоминал скрип несмазанных колес. – Третий раз за эту луну.

В огромном золотом зеркале отражалась стройная фигура Ориана. Наследник престола лениво опирался о каменный выступ, наблюдая, как внизу его сын Эдрик отрабатывает удары на соломенных чучелах.

– Пусть поскребут по сусекам до весны, – Ориан сделал легкий жест рукой, будто отмахивался от назойливой мухи, а не от судеб тысяч подданных. – Или поедят травы, ее всегда у нас в избытке.

Амар прищурил свои запавшие глаза, в которых вспыхнул знакомый огонёк – смесь ярости и восхищения перед цинизмом сына.

– А если запылают усадьбы сборщиков податей? Если толпы пойдут на Итрат?

Ориан обернулся, и солнечный свет скользнул по его выхоленным чертам, подчеркнув холодную усмешку:

– Тогда наш дорогой Оши напомнит им, почему даже матери пугают его именем непослушных детей.

Из тени колонны, где он стоял неподвижно, словно часть мраморной скульптуры, вышел генерал Оши. Его некогда могучая фигура, воспетая в балладах, теперь обрюзгла, но доспехи, украшенные рубинами побед, всё ещё сидели на нём, как вторая кожа.

– Пятьсот бойцов, – его голос напоминал скрежет меча по кости. – И полномочия на… особые меры.

Амар закрыл глаза, и перед ним всплыли картины прошлого: Харад в огне.

То был не бунт – то был взрыв отчаяния. Голод, доведший людей до животного состояния, заставил их взяться за вилы и топоры. Они шли не против короны – они шли за едой. За горстью зерна для своих детей.

Но корона увидела в этом лишь угрозу своей власти.

Генерал Оши, тогда ещё молодой и голодный до славы, получил те же «особые меры». Его солдаты, закаленные в пограничных стычках, вошли в Харад не как усмирители, а как каратели.

Он видел это так ясно, будто это было вчера:

Улицы, по которым текли не вода, а кровь. Виселицы, возведенные с чудовищной эффективностью вдоль дороги, ведущей в город – чтобы каждый, кто въезжал или выезжал, видел цену неповиновения. И самое страшное – поля. Тучи соли, летящие из солдатских мешков на плодородную, вспаханную поколениями землю. Белый яд, намеренно рассыпанный, чтобы на три года ничего – ни травинки, ни колоса – не могло прорасти здесь. Урок, выжженный в самой почве. Урок абсолютной, беспощадной власти.

– Двести, – король открыл глаза, прогнав призраков. Его голос прозвучал тверже, но в нем слышалась тысячелетняя усталость. – И ни капли крови сверх необходимого. Только порядок. Хлеб им выдайте из царских запасов.

Оши склонил голову в формальном поклоне, но Амар уловил – в глазах генерала, этих вечных ледяных озёр, пробежала тень. Тень разочарования? Нетерпения? Или просто память о том, какую легкость и мощь он ощущал тогда, в Хараде, творя свою жестокую работу без ограничений.

Король понял: он только что бросил кость голодному псу, приказав ему не съедать её целиком. Но рано или поздно инстинкт возьмет свое.

Дубовые двери тронного зала с грохотом распахнулись, ударившись о мраморные стены. В вихре солнечных лучей и запаха конюшни, сена и пота появился Эдрик.

Мальчик казался воплощением жизни, которой уже не было в этих стенах. Румянец на его щеках был ядреным, как у спелого яблока, а не томным и наведенным, как у придворных щеголей. Светлые волосы, выгоревшие на солнце, растрепались от тренировки и вихрем торчали в разные стороны, а в их прядях застряла пара соломинок от чучел. Его глаза, цвета летнего неба, сияли таким искренним восторгом, что на мгновение даже мраморные лики предков на стенах будто смягчились. Он был весь – движение, шум, энергия, так контрастирующая с затхлой, застывшей атмосферой тронного зала.

– Дедушка! – мальчик ворвался в зал, словно весенний ветер, сметающий осеннюю паутину. – Пятьдесят ударов! Без единой ошибки! Даже суровый мастер Гаррен похвалил!

Амар ощутил, как что-то теплое и живое шевельнулось в его иссохшей, промерзшей груди. Эдрик. Не просто внук. Его последняя надежда. Его тихое, чистое искупление.

– Молодец, мальчик мой, – король кивнул, и его голос, обычно скрипучий и сухой, на мгновение стал мягче, обрел отзвук почти забытой нежности.

Ориан механически, почти не глядя, похлопал сына по плечу, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за стены дворца, где плелись его собственные сети. В этот момент Оши сделал шаг вперед. Его массивная, грузная фигура заслонила свет, и холодная тень легла на Эдрика, на мгновение погасив его сияние. Тень была такой же четкой и неумолимой, как предзнаменование. Мальчик невольно смолк и вздрогнул, инстинктивно почувствовав исходящую от генерала угрозу.

– Ваше величество, – голос генерала прозвучал, словно скрежет стали о надгробную плиту, – а что с предложением Лимара? Горкейлийцы согласны на переговоры?

Воздух в зале, только что наполненный светом и энергией Эдрика, внезапно застыл, стал тягучим и плотным, как смола. Даже мальчик замолк, инстинктивно почувствовав, как атмосфера сменилась с отеческой теплоты на ледяную политическую расчетливость. Его взгляд, слишком взрослый и понимающий для его возраста, метнулся от деда – к отцу, застывшему в мнимой небрежности, – и остановился на генерале, чья тень, казалось, поглотила весь свет в помещении.

Амар медленно поднял голову. Позвонки его хрустнули, словно переплеты древнего фолианта, который слишком долго не открывали.

– Они согласятся. Рано или поздно, – король пожал плечами с нарочитой, почти театральной небрежностью, но его пальцы, узловатые и бледные, с такой силой вцепились в нефритовые подлокотники трона, что суставы побелели, выдавая немое напряжение. Это был жест человека, цепляющегося за последнюю опору.

Эдрик замер, затаив дыхание. Он не понимал тонкостей дипломатических игр, но кожей чувствовал: в этих нескольких фразах о переговорах скрывается нечто огромное и неизбежное. Что-то, что перевернет его мир и решит его судьбу. Тишина в зале была красноречивее любых слов.

***
Чунь. Юланколия

Мила стояла в душной, пропитанной запахом крови, жареного мяса и дыма кухне. Жар от очага обжигал лицо, но внутри у неё было холодно, словно в склепе.

Рита, повариха с руками, иссечёнными ожогами и мозолями, вцепилась в край грубого стола так, что суставы её пальцев побелели.

– Чего мы ждём? – её шёпот был грубым, хриплым, как скрип ржавых петель. – Он с каждым днём становится всё опаснее! Вчера снова избил слугу за холодный суп. Завтра… Завтра он может дойти и до нас.

– Его смерть должна быть… безупречной, – Мила подняла глаза, и в их глубине отразилось пламя очага, но горело там нечто иное – холодная, расчётливая ярость. – Если поспешим, у Короля Амара возникнет «благородное» желание посадить на трон его столичного кузена. Чтобы трон…

– Остался в руках женщины? – Рита закусила губу до крови, и капля алой выступила на её бледной коже. – Бездетной вдовы? В истории королевства такого не бывало! Нас сожрут, как стаю овец!

Мила позволила уголкам губ дрогнуть в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты.

– Бывало. В летописях Тёмных веков, – её голос стал тише, но твёрже, словно отточенный клинок. – Поверь мне, я скоро буду править южными землями. Не как регентша. Как княгиня.

Рита внезапно схватила Милу за запястье, оставив на нежной коже белые отпечатки муки и страха.

– А потом что? – её дыхание пахло луком, потом и отчаянием. – В тебе нет королевской крови! Они никогда не примут тебя! Ты не сможешь удержать трон без наследника! Без сына!

Мила не отдернула руку. Она наклонилась так близко, что их лбы почти соприкоснулись, а взгляды скрестились в упор.

– Я никогда не позволю, чтобы ещё один Влад появился на свет, – прошипела она, и её слова тонули в треске дров, как трупы в болоте. – Если понадобится… есть травы, которые не только предотвращают, но и прерывают. Я изучила этот вопрос вдоль и поперёк.

Ребенок…

Её собственная рука, будто против её воли, легла на плоский, безжизненный живот. Под ладонью не было ни трепета, ни надежды. Лишь холодная, стальная решимость. Там, в этой тишине, никогда не будет биться ещё одно жестокое сердце. Никогда. Она скорее сама ляжет в могилу, чем родит нового тирана. Её наследием будет не плоть и кровь, а власть, вырванная зубами, и покой, купленный ценой преступления.

Мила была так беспрекословна, не смотря на то, что в последние годы словно кто-то подменил саму природу. Тишина – неестественная, зловещая, всепроникающая – опустилась на земли от заснеженных ущелий до туманных побережий. Она поселилась в самых стенах домов, вытеснив собой самую суть жизни. Мир затаился, замер в немом ожидании, и это молчание было страшнее любого вопля.

Там, где ещё недавно звенели детские голоса и слышался топот маленьких ног, теперь лишь скрипели на ветру пустые деревянные качели, раскачиваемые невидимой рукой.

В златоглавых дворцах Горкейлии роскошные колыбели из красного дерева и слоновой кости густо покрывались пылью в покоях наследников, что так и не появились на свет. Королевские акушерки, ещё недавно осыпаемые золотом и почестями, теперь перебивались скудными подачками, втирая мази от подагры в распухшие суставы стареющих вельмож.

В убогих хижинах Юланколии женщины, собравшись у колодцев, перешёптывались, украдкой, с суеверным страхом касаясь своих плоских, безжизненных животов. Их матери рожали по семеро, бабки – по девять. А теперь даже сильнейшие отвары из корня мандрагоры, что готовили деревенские знахарки, оказывались бесполезны. Жизнь уходила из мира, как вода в песок.

Учёные мужи в своих высоких башнях из чёрного стекла лихорадочно перебирали древние свитки. Их перья, зазубренные от напряжения, яростно скрипели по пергаменту, выводя всё новые и всё более безумные теории о влиянии звёзд, порче воздуха и гниении почв, пока за их узкими окнами один за другим угасали великие родовые линии.

Шаманы в звериных шкурах, с лицами, исчерченными сажей и страданием, выли на бледную луну, неистово потрясая своими трещотками:

– Антланты гневаются! Они отвернулись от нас! Они отбирают души нерождённых обратно в вечность!

Но когда их, заламывая руки, спрашивали, как умилостивить древних богов, те лишь бессильно качали головами, и в глубине их затуманенных глаз читался немой, животный ужас перед чем-то, что было выше их понимания.

А князья…

Они собирались на тайные советы в дымных залах, где дорогое вино смешивалось на вкус со страхом и холодным потом.

– Кто будет вести наши армии? – звучал шёпот, полный отчаяния. – Кому мы передадим наши мечи? Кого сажать на троны через двадцать лет?

Их перстни с гербами глухо стучали по полированному дубу, пока за окнами, в пустых дворах, оставшаяся молодёжь учила уже не детские песни, а точить мечи и смотреть на горизонт с немым вопросом.

Страх, тяжёлый и невысказанный, витал над немыми колыбелями. И эти пустые люльки становились зловещим зеркалом грядущего. Зеркалом, в которое никто не смел заглянуть, боясь увидеть в нём своё собственное, окончательное и бесплодное, отражение.

Для Риты, тридцать лет носившей в груди ноющую, выскобленную пустоту, тридцать лет молившейся каждой известной и забытой богине, слова княгини резали душу острее зазубренного ножа.

«Выбросить… Прервать…» – эти слова звенели в её ушах, словно погребальный колокол. – «Выбросить дар, о котором я молюсь каждую ночь, ради которого отдала бы всё, вплоть до последнего вздоха…»

Она смотрела вслед уходящей княгине, и в её глазах, привыкших к дымке печи, стояли слёзы бессильной ярости и горькой, всепоглощающей жалости к самой себе. Её пальцы, шершавые и покрасневшие от работы, сами собой, повинуясь древнему инстинкту, сложились в запретный, тайный жест – двойную спираль, знак защиты от дурного глаза и чужой злой воли.

Она не желала зла Миле. Нет. Она отчаянно, до дрожи в коленях, хотела защитить тот призрачный, несбыточный миг, ту единственную возможность, которую княгиня так легко, так страшно отбрасывала. Она пыталась оградить саму идею материнства, ту самую, что обошла её стороной, от холодного приговора, только что прозвучавшего в душной кухне. Это был жест отчаяния, щит, возведённый не против человека, а против самой безысходности, что пожирала мир.

Мила подошла к окну, прижав ладони к холодному камню подоконника. Внизу, под крутым обрывом, притихший городок лежал в лунных объятиях – серебристый, хрупкий, как сон.

Десять долгих лет с тех пор, как она в последний раз видела сестру. Жива ли она? Здорова ли? Или её прекрасные, соломенного цвета косы, в которые она так любила вплетать васильки, уже истлели в сырой темнице где-нибудь в каменных недрах Горкейлии? Образ сестры, веселой и беззаботной, возникал перед глазами, такой ясный, что перехватывало дыхание. Он смешивался с образом пустой колыбели, с холодом подоконника, с горечью, что она, возможно, последняя, кто ещё помнит тот смех.

И в этот миг её решимость окрепла, закалилась, как сталь. Она не просто мстила за себя. Она мстила за все разрушенные судьбы, за все разорванные связи, за всех сестёр, исчезнувших в тумане войны и тирании. Её тихий заговор становился крестовым походом.

***
Итрат. Юланколия

Когда шаги короля затихли в коридорах, воздух в тронном зале сгустился, будто пропитался свинцом. Ориан и Оши переглянулись – без слов, без лишних движений. Этого было достаточно.

Они шли молча, их шаги растворялись в полумраке дворцовых переходов. Покои, кухни, потайные лестницы – всё это мелькало, как смутные образы забытого сна. Наконец, они остановились перед массивной дверью из черного дерева, испещрённой древними рунами, которые, казалось, шевелились в сумраке. Библиотека. Вернее, то, что от неё осталось.

Дверь скрипнула, открывшись сама собой, будто ждала их. Внутри, в густом воздухе, пахнущем пылью веков, пожелтевшей бумагой и чем-то металлически-кислым, царил хаос забытых знаний. Высокие стеллажи, похожие на скелеты исполинских зверей, грозили обрушиться под тяжестью фолиантов в потрескавшихся кожаных переплетах. На некоторых полках книги были свалены в груды, как дрова, и из них прорастали странные кристаллические образования, поблескивающие в полумраке. На огромном дубовом столе, заваленном склянками с мутными жидкостями и причудливыми приборами из бронзы и стекла, горела единственная лампа – ее зеленоватый свет отбрасывал прыгающие тени, превращая свитки в подобие извивающихся змей.

Среди этого царства запустения и алхимического безумия за столом сидел сам алхимик. Его длинные, костлявые пальцы, больше похожие на корни древнего дерева, скользили по страницам потрескавшегося свитка, а в глазах, мутных и глубоких, как заброшенные колодцы, отражались странные символы, мерцающие в такт его прерывистому, хриплому дыханию.

– Есть вести от разведки? – спросил он, не отрываясь от свитка, будто ответ был уже написан на пергаменте.

– Неутешительные, – Оши сплюнул, и слюна шипяще испарилась на раскалённом крае жаровни. – Король Лимар куёт армию в своих дымных кузницах днём и ночью. Собирается отправить одного из своих сыновей в пещеры Шан-Оки. Его вороной генерал Шен стар, и Лимар это знает. Он хочет успеть до тысячного года собрать огромное войско и поставить командовать им нового наследника-воина.

– Кого именно из своих щенков он отправит в это логово теней обучаться военному ремеслу? – уточнил Ориан, его голос прозвучал резко в гнетущей тишине библиотеки.

– Пока это скрыто туманом, – прошипел Оши. – Старший наследник Тимур уже перерос десять зим – возраст, когда кости ещё гибки для учения, но дух уже не так податлив. Так что выбор падет на одного из двух младших. Ринату скоро исполнится десять – самый подходящий возраст. Но… – генерал усмехнулся, – наши лазутчики говорят, что мальчишка больше тянется к пыльным свиткам и звёздным картам, чем к мечу. Будет ли Лимар тратить время на книжного червя, или станет ждать взросления младшего сына, Станислава… это известно лишь самим Антлантам.

Алхимик медленно провёл рукой над свитком, и чернила внезапно вспыхнули кровавым светом, складываясь в карту – южные рубежи, пограничные крепости, словно нарисованные самой тьмой.

– Нам тоже пора действовать, – его голос зазвучал глухо, будто доносясь из-за границы миров. – Южные земли нужно превратить в щит. Если нападение случится, они падут, но каждая крепость, каждое селение даст нам драгоценные дни для переброски войск.

– А Камни Жизни? – Ориан прищурился, и в его взгляде вспыхнул хищный блеск. – Легенды гласят, что тот, кто соберёт два Камня в единое целое…

– Если они существуют, мы должны найти их первыми, – алхимик перебил его, и тень скользнула по его лицу. – И здесь нам тоже поможет юг. Оттуда проще отправлять разведчиков в Горкейлию и нейтральные земли. Но для этого нам нужен верный и решительный правитель южных земель. Князь Владислав… слишком слаб и сентиментален для этой роли. Он не подходит.

– Отец всё ещё верит в переговоры, – ядовито заметил Ориан. – Он продолжает посылать голубей мира Лимару.

– Пусть верит, – Оши усмехнулся, и его доспехи зловеще скрипнули. – Ему необязательно знать о наших планах. Если у него получится продлить перемирие, это нам только на руку – даст время подготовиться. А когда придёт время… – Он не договорил, но его взгляд, холодный и беспощадный, сказал всё.

Трон не вечен. И короли – тоже. Особенно те, кто вовремя не научился отличать друзей от врагов.

Часть 3. Братья

Арат. Горкейлия.

Ринат швырнул палку в кусты так яростно, что сухие ветки затрещали под ударом. Надоело! Каждый раз одно и то же – синяки от ударов братьев, насмешки, ощущение собственной беспомощности. Если старший, Тимур, хоть чему-то учил его в этих стычках, то семилетний Стас… Он словно получал удовольствие, видя, как Ринат корчится от боли или краснеет от унижения.

Нахмурившись, принц пригнулся и, крадучись, двинулся к дому, где ждали любимая книга, теплый чай с мятой и уютное кресло у камина. Кормилица Рэна умела заваривать тот особый настой, после которого мир снова становился терпимым.

Ринат согнулся еще ниже, стараясь, чтобы его темные волосы не мелькнули над кустами. Быстрыми перебежками от укрытия к укрытию он продвигался вперед, задерживая дыхание при каждом шорохе. Всевидящий Тимур мог заметить малейшее движение – тень, шевеление листвы, даже отблеск солнца на пряжке его пояса.

Сто метров… Пятьдесят… Еще немного и можно будет уткнуться лицом в мягкую ткань кресла, запустить пальцы в густую шерсть кота, слушая его довольное мурлыканье. А эти двое пусть играют без него. Рэна наложит на синяки прохладные повязки, пропитанные целебными травами, а повара испекут его любимое вишневое печенье с хрустящей корочкой.

Сорок метров.

Мысль об отце вонзилась в него, как ржавый гвоздь – медленно, с тупой болью, оставляя после себя ядовитую горечь. Лимар никогда не смотрел на Рината так, как смотрел на Тимура. Старший сын был солнцем, вокруг которого вращался весь мир отца: его тренировки с мечом превращались в придворные легенды, каждое слово о стратегии записывалось советниками в драгоценные фолианты, а сам он – высокий, статный, с королевской осанкой – казался высеченным из мрамора специально для трона.

Ринат был тенью. Незаметной, ненужной, существующей лишь на случай, если истинный наследник вдруг оступится, упадет, сломает шею на охоте… И тогда – только тогда – взгляд короля, наконец, остановится на нем. Не с любовью или с гордостью, а с досадой.

Перед глазами всплыл прошлый день рождения.

Ринат целое утро провёл у зеркала, старательно завязывая праздничный шнур на рубахе – такого же алого цвета с черными вставками, как у Тимура в день его десятилетия. Внизу уже слышались голоса слуг, звон посуды. Сердце бешено колотилось.

Но когда он спустился в пиршественный зал, там царила странная тишина. На столе стоял огромный кабан, зажаренный в меду, но свечи на торте были чёрными. Отец поднял кубок:

"Сегодня великий день – Тимур впервые возглавил карательный отряд! Выпьем за будущего короля!"

Никто даже не обернулся, когда Ринат разжал пальцы, и маленький деревянный коник – подарок, который он вырезал весь месяц, надеясь порадовать отца, – со звоном упал на каменные плиты.

Сейчас, спустя годы, он по-прежнему чувствовал тот момент в груди – острый, как осколок льда.

Тридцать метров.

Позади раздался шорох. Ринат резко обернулся – и в тот же миг его нога зацепилась за что-то твердое. Он попытался удержать равновесие, но было слишком поздно. Руки инстинктивно вытянулись вперед, ладони шлепнулись в липкую, холодную грязь, оставшуюся после весеннего дождя. Еще мгновение – и нос тоже погрузился в мутную жижу. Слезы выступили на глазах – от боли, от обиды, от бессилия.

Перед тем как окончательно шлепнуться лицом в лужу, он успел увидеть Стаса. Младший брат стоял в двух шагах, и в его глазах не было ни шалости, ни веселья – только холодная, почти звериная злоба.

– Да что же ты творишь?! – вырвалось у Рината, его голос дрожал.

Стас не ответил. Лишь резко дернул головой и исчез в кустах так же бесшумно, как и появился.

– Почему я вижу тебя в грязи все чаще и чаще? – раздался спокойный голос.

Ринат замер. Тимур. Старший брат приближался неспешно, скрестив руки на груди. Его зеленые глаза смотрели с привычной смесью насмешки и раздражения.

– Это опять Стас! – тут же выпалил Ринат, с трудом поднимаясь. – Он подставил мне ногу!

Он отряхнулся, но грязь уже засохла комьями на рукавах и штанах. Теперь вместо уютного кресла предстоит ванна и долгие попытки отмыть эту мерзость из волос.

– У тебя вечно кто-то виноват, – скривился Тимур. – Он младше тебя на два года. Неужели не можешь с ним справиться?

– Ты прекрасно знаешь, какой он! – Ринат сжал кулаки. – Он не играет, он ненавидит. Ему плевать на правила, на честь, на все!

– Не прикрывайся громкими словами. Ты просто неуклюж. Наша задача сегодня – завладеть двумя из трех палок. Где твоя? Если не хочешь драться – отдай без боя.

– Какая еще задача?! – Ринат резко вытер лицо, оставив на щеке грязный размазанный след. – Посмотри на меня! Я ухожу. Играйте без меня. А свою палку ищи вон в тех кустах.

Он плюнул на землю, и слюна, густая от гнева, впилась в пыль, как проклятие. Каждый шаг к дому отдавался болью. Засохшая грязь трескалась на сапогах, сковывая движения, будто сам замок пытался удержать его здесь.

"Великие воины", – усмехнулся он про себя, сдирая корку грязи с рукава. Веками их род правил мудростью и пером. Библиотеки славились на весь континент. А теперь? Теперь они маршируют по грязи, как простые рекруты, и отец называет это "воспитанием характера".

Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Если бы мать… Если бы она…

В горле встал комок. Её портрет в комнате отца – единственный, до которого отец никогда не дотрагивался. Даже спустя четыре года после ее смерти в покоях сохранялся тонкий аромат лаванды, будто тень королевы всё ещё блуждала по коридорам, не в силах покинуть сыновей.

Но когда Ринат подошел к крыльцу, его ждал новый удар. Стас стоял рядом с отцом. В его руках было две палки.

«Моя…» – пронеслась мысль в голове Рината. – «Значит, младший брат проследил за мной, а Тимур теперь зря обыскивает кусты.»

– Жалкое зрелище, – слова отца упали, как ледяные клинки, вонзаясь между рёбер. Лимар медленно обвёл Рината взглядом, будто оценивая дефектную вещь у кузнеца. – Самый младший выполнил задачу, а ты? – Король презрительно щёлкнул языком, поднимая с земли сломанный тренировочный меч. – Как ты собираешься защищать Горкейлию, если не можешь удержать даже детскую палку? Как я доверю тебе Камень Жизни, когда ты не способен защитить даже собственную честь?

Ринат почувствовал, как горячая волна поднимается от живота к горлу, обжигая изнутри.

– Когда Камень появится, мне будет не девять! – вырвалось у него, голос сорвался на хрип. – Пусть твой золотой Тимур охраняет камни, и палки собирает, и весь трон целует, и всё остальное, что ты придумаешь!

Последние слова повисли в воздухе, как вызов. Внезапно воцарилась тишина – даже ветер замер, будто испугавшись этой дерзости. Ринат увидел, как в глазах отца мелькнуло что-то незнакомое. Но через мгновение королевская маска снова застыла, холодная и неприступная.

– Стас, – голос Лимара прозвучал тише зимнего ветра. Семилетний мальчик замер, дожидаясь приказа отца. – Найди Тимура. – Король медленно обвел взглядом хрупкую фигурку сына. – До конца дня – библиотека. Выучите свитки с боевыми стойками. Завтра покажете.

Стас лишь быстро кивнул, и его черные волосы упали на глаза. В следующий миг он уже исчез – бесшумно, как ночной зверек, будто и не было его вовсе в этом месте. Только на каменных плитах остались влажные следы босых ног – маленькие, быстро испаряющиеся – как и само детство в этих стенах.

– Пройдемся, сын.

Ринат медленно поднялся, с трудом разгибая одеревеневшие после тренировки мышцы. Его тень, худая и угловатая, неловко заколебалась на каменных плитах, прежде чем поплелась за широкой спиной отца.

– Как думаешь, почему я так строг с вами? – спросил Лимар, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно, но в каждом слове чувствовалась стальная пружина, готовая распрямиться.

– Потому что скоро появятся Камни Жизни, – Ринат нарочно сделал голос плаксивым, – и если мы их не найдем, мир погрузится в хаос, наш род прервется, подданные умрут… – он театрально вздохнул, пародируя отцовские проповеди, – а еще трава перестанет расти, птицы разучатся петь, и молоко в кухне прокиснет…

Сколько можно твердить одно и то же? Да сохранит он хоть тысячу дубовых палок – это не приблизит их к Камням. В памяти всплыли слова учителя Артура, сказанные втайне от короля: "Сила – последнее прибежище невежд. Ищи знания в древних свитках, а не в мозолях на ладонях". Но попробуй скажи это отцу…

– Хватит огрызаться!

Громовой рык обрушился на него прежде, чем он успел понять, что происходит. Резкий удар высек искры перед глазами – пощечина обожгла щеку, заставив взвыть каждую нервную клетку. Ринат инстинктивно согнулся, подняв локти в жалкой попытке защиты… но нового удара не последовало. Сквозь звон в ушах он слышал лишь тяжелое, прерывистое дыхание отца.

– Ты презираешь то, что важно для всех нас! – Лимар говорил сквозь сжатые челюсти, и вдруг Ринат увидел – не ярость, а что-то куда более страшное: животный, первобытный страх в отцовских глазах.

Озарение ударило, как молния. Отец не просто требователен – он в ужасе. В ужасе от мысли, что войдет в историю как король, при котором Горкейлия пала, а его имя станет синонимом позора.

– Я не позволю твоему безразличию погубить наш народ! – Лимар встряхнул его за плечи так, что зубы щелкнули. – Ты будешь тренироваться! Ты найдешь Камни! Вон с моих глаз! Завтра тренировка в шесть утра. Без опозданий.

Ринат, не сказав ни слова, резко развернулся. Его щека пылала, но в груди бушевало нечто сильнее боли – ледяная решимость. Он шагал, чувствуя, как с каждым шагом в нем крепнет уверенность: нет, он не станет тратить жизнь на бессмысленные упражнения с деревяшками.

Он найдет Камни. Но сделает это по-своему.

***

Вечером того же дня кормилица Рэна поправила выбившиеся из-под платка седые пряди. Её дородное тело обволакивало кресло, как тесто облегает пирог. Толстая свеча с хрустящим звуком занялась пламенем, отбрасывая тёплые блики на морщинистое лицо.

У камина, на груде расшитых подушек, расположились три фигуры, такие разные, будто из разных сказок.

Тимур, четырнадцатилетний наследник, откинулся на бархатную спинку, его белоснежные волосы светились в полумраке, как лунная дорожка. Зелёные глаза, холодные и ясные, изучали пламя с привычной надменностью. Длинные пальцы нетерпеливо барабанили по колену – даже в минуты отдыха его тело жаждало действия.

Ринат, девятилетний, свернулся калачиком, его тёмные кудри падали на глаза, будто пытаясь спрятать слишком взрослый взгляд. Карие глаза, тёплые, как осенняя кора, следили за танцем теней на стене. В уголках губ пряталась привычная усмешка – он уже знал, что сегодняшняя сказка будет не про принцев.

А Стас… Семилетний сорванец, обычно вертевшийся как юла, сегодня сидел необычайно прямо, его тёмные волосы торчали в разные стороны, будто взъерошенные воробьиные перья. Карие глаза, широко раскрытые, отражали пламя – в них горело то самое детское чудо, которое старшие братья уже растеряли. Он даже поджал под себя ноги, стараясь походить на важного Тимура.

Треск поленьев в камине казался сегодня тише – будто сам дом затаил дыхание в ожидании сказки.

Кормилица сделала театральную паузу, позволяя пламени свечи вырисовать на стене причудливые тени. Её голос, обычно такой мягкий, теперь звучал торжественно и глухо, будто доносился из самой глубины времён:

– Сегодня, мои соколы, я поведаю вам древнюю легенду. Ту, что знают все, от рыбацких лачуг до королевских чертогов, но истинный смысл которой открывается лишь избранным.

Она медленно провела рукой по воздуху, и три пары глаз невольно последовали за этим движением.

– В те времена, когда горы были ещё мягкими, а реки только начинали свой бег к морю, два великих Антланта – Горкейл и Юланк – держали весь мир на своих ладонях. Кровные братья, они отличались друг от друга, как день от ночи.

Горкейл… – её голос внезапно загремел, заставив Рината вздрогнуть, – был богом Огня, что пожирает всё на своём пути. В его жилах текла расплавленная сталь, а взгляд мог обратить врага в пепел. Он слагал гимны из звона мечей и считал честь дороже жизни. Для него мир был наковальней, на которой куётся истинная сила.

Тимур невольно выпрямился, его зелёные глаза вспыхнули в полумраке. В этом описании он ясно видел отца – его стальную осанку, рубцы от ран, гордый подбородок. Даже пальцы наследника непроизвольно сжались, будто уже ощущая вес будущего меча.

– А Юланк… – голос Рэны вдруг стал струиться, как мёд, – был властелином Времени, что течёт неспешно, как река подо льдом. Он читал сердца людей, как раскрытые свитки, но редко протягивал руку, чтобы что-то изменить. Ибо знал – даже самая страшная буря однажды утихнет, если дать ей достаточно времени…

Ринат прикусил губу. В его воображении возник образ учителя Артура, который всегда говорил: "Терпение – оружие мудрецов". Но почему тогда отец презирает такие добродетели?

Стас, широко раскрыв глаза, смотрел на кормилицу, забыв даже моргнуть. Его детское воображение уже рисовало эпические битвы между богами – ведь в его мире всё было так просто: добро и зло, победа и поражение…

Кормилица Рэна наклонилась вперед, и тень от её фигуры накрыла мальчиков, словно крыло древнего дракона. Голос её стал глубже, обретя странное эхо:

– И случилось так, что однажды братья поссорились. Не на день, не на год – их гнев потряс самые основы мироздания!

Она внезапно ударила ладонью по подлокотнику, заставив всех троих вздрогнуть.

– Ты размяк, как перезрелый плод! – ревел Горкейл, и от его крика трескались скалы. – Твои люди чахнут без испытаний! Пусть познают вкус крови и цену стали! Только так крепнет дух!

Тимур затаил дыхание, его пальцы непроизвольно сжали подушку – в этих словах он слышал отцовские наставления перед каждой тренировкой.

– А ты слеп, как крот в полдень! – ответил Юланк, и его голос струился, как холодный родник. – Ты сеешь бурю, но не видишь, что за тобой остаётся лишь пустыня. Ты ломаешь, но никогда не строишь!

Ринат нахмурился. В его памяти опять всплыли слова учителя: "Любой дурак может разрушить. Созидание требует мудрости".

– Так они спорили сто лет и ещё сто, – продолжала Рэна, понизив голос до шёпота, – пока в ярости Горкейл не выхватил из-за пояса кости, выточенные из рога первозверя. – Решим спор игрой! – прогремел он. – Какой дар выпадет на костях – то и достанется смертным! Победивший народ изберёт себе бога-правителя, так мы и узнаем кто прав.

Стас ахнул, представляя, как огромные кости летят по небу, сверкая в лучах заката. Два титана, стоящие на краю мира, решающие судьбу смертных игрой в кости…

Ринат прищурился, его детский ум отказывался принимать эту нелепицу. Боги… играют в кости? Мысль казалась одновременно абсурдной и пугающе логичной. Разве люди поступают иначе?

– Значит, мы договорились? – прогремел Горкейл.

– О да, брат мой, – ответил Юланк, и его пальцы, прозрачные как утренний туман, коснулись костей, оставив на поверхности иней мудрости. – Пора положить конец нашим вечным спорам. Кидай.

Горкейл швырнул кость с такой силой, что от удара о скалу посыпались искры. Она катилась, оставляя за собой дымящуюся борозду, и наконец замерла, открыв грань с пылающим мечом.

– Огонь, – Юланк кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, что Горкейл не смог прочитать. – Предсказуемо. Уже выбрал, кому отдашь свой дар?

– Через много веков родится один мальчишка, – оскалился Горкейл. —Он будет сильным, как утёс, и беспощадным, как зимняя буря. А в глазах… – бог войны усмехнулся, – в глазах у него будет тот самый холод, что заставляет врагов падать на колени ещё до удара.

Тогда Юланк поднял вторую кость. Она кружилась в воздухе неестественно долго, будто падала сквозь густой мёд, и наконец легла символом песочных часов.

– Время… – прошептал Горкейл, и впервые за века в его голосе прозвучала неуверенность. – Кого же ты обрекаешь на ношу провидца?

Юланк задумался, его пальцы чертили в воздухе узоры, которые тут же исчезали.

– Есть у меня на примете девушка из знатного рода… но она будет отказываться продолжать род, хотя судьба дарует ей эту возможность, – в его глазах мелькнула тень печали. – Она зачала бы мальчика, который…

– Выбери другую! – перебил нетерпеливый Горкейл, махнув рукой.

– Нет, – голос брата стал твёрдым, как скала. – Мне нужна именно её кровь. Или… – он вдруг улыбнулся, – или её сестры. Придётся немного подправить нити судьбы. Вместо сына в их семье родится дочь, – его пальцы сплелись в странном жесте. – Надеюсь, они простят мне эту маленькую… поправку.

И тогда братья скрепили свой договор. Их голоса слились в едином заклинании, от которого задрожали звёзды. Да обретёт мальчик из Горкейлии ярость пламени! Да познает девочка из Юланколии тайны времени!

Кормилица замолчала, наблюдая, как тени от огня танцуют на лицах её слушателей. Тимур сидел неподвижно, как изваяние.

– Но… – Ринат первым нарушил тишину, – это же просто сказка?

Рэна медленно покачала головой, и её серьги-колокольчики глухо позвякивали.

– По древним свиткам, примерно за двадцать лет до тысячного года дары Антлантов пробудятся, – она понизила голос до шёпота. – И скоро наступят именно эти времена… если уже не наступили.

Стас фыркнул, разбрасывая подушки.

– Ну конечно, воином будет Тимур! Он же сильнее всех!

Тимур не ответил. Он смотрел в камин, где угли трещали, будто вторя его мыслям. Пламя отражалось в его зелёных глазах, создавая иллюзию, что в нем уже горит тот самый дар.

А Ринат… Ринат думал о странной девушке из легенды. О той, что отказалась от материнства. «Почему?» – вертелось у него в голове.

***

Король Лимар никогда не спрашивал – он повелевал. Его слова падали, как удары молота, а решения не подлежали обсуждению. Но сегодня даже железная воля монарха дала трещину. Вопрос был слишком важен, а ставки – слишком высоки.

У трона, подобно изваянию древнего бога войны, стоял генерал Шен. Его седые виски хранили память о сотнях сражений, а лицо, изрезанное шрамами, напоминало карту забытых битв. Холодный взгляд стального цвета скользил по принцам, взвешивая, оценивая, вычисляя слабые места – будто перед ним были не королевские сыновья, а новобранцы перед первым боем.

Изначально выбор был очевиден. Тимур – первенец, наследник, воплощение королевских надежд. Крепкий, как дубовая ветвь, быстрый, как горный поток, умный не по годам. Идеальный кандидат. Но в день, когда мальчику исполнилось десять зим, генерал Шен явился в королевские покои без приглашения.

– Мой король, твоя супруга, без сомнения, прекраснейшая из женщин… – Шен растягивал слова, будто ножом счищал с них шелуху. – Но, возможно, твоё сердце слишком поспешило, выбрав в жёны юланколийскую красавицу.

Лимар ощутил, как в висках застучала кровь, но генерал, не обращая внимания на тень, пробежавшую по королевскому лицу, продолжал:

– Твой старший – вылитый юланколец. Эти светлые волосы… Эти зелёные глаза… – он презрительно сморщился. – Мои ветераны не станут сражаться под знаменем такого правителя. А если в пылу битвы кто-то примет его за врага и… – Шен сделал выразительную паузу, – ну, ты понимаешь.

Громовой хохот генерала сотряс воздух, но король остался неподвижным, словно высеченным из гранита. Холодная ярость застыла в его глазах.

– Ты забываешься, генерал, – голос Лимара прозвучал тихо, но с такой силой, что даже Шен на мгновение умолк. – Ты говоришь о моём сыне. О моей крови.

– Я говорю о будущем Горкейлии, – парировал Шен, не опуская взгляда. – Армия – это зверь, которого не обманешь красивыми словами. Ему нужен вожак с нашей кровью. С нашей сталью в глазах.

Король медленно поднялся с трона. Его тень легла на генерала.

– И кого же ты предлагаешь? Рината? – Лимар усмехнулся. – Мальчик днями не вылезает из библиотеки. Он знает наизусть летописи трёх династий, но не может удержать меч в руках.

– Знания тоже сила, – не моргнув глазом, ответил Шен. – Но нет. Я говорю о Станиславе.

В зале повисла тишина. Даже придворные перестали дышать.

– Ему семь зим, – наконец проговорил Лимар. – Он ещё играет в деревянных солдатиков.

– Именно поэтому, – Шен сделал шаг вперёд. – Я смогу выковать из него то, что нужно Горкейлии. Он будет чистым листом. Без чужих черт. Без ненужных сомнений. Только сталь и воля.

Король медленно обошёл трон, его пальцы сжали резные змеиные головы на подлокотниках.

– Ты предлагаешь мне сделать наследником младшего сына, пройдя по головам старших, – в его голосе зазвучала опасная тишина. – Ты играешь в опасную игру, Шен.

– Война – это опасная игра, мой король. А мы все в неё играем.

Двое мужчин измеряли друг друга взглядами. В этом молчаливом поединке решалась судьба королевства.

– Месяц, – неожиданно сказал Лимар. – У тебя есть месяц, чтобы доказать, что твой выбор не приведёт Горкейлию к гибели.

Шен склонил голову, но в его глазах читалось торжество.

– Как пожелаешь, мой король.

Он вышел, оставив за собой тяжёлый шлейф из запаха железа и конского пота. А король остался стоять у окна, впервые за долгие годы сомневаясь в своём выборе. Внизу, на тренировочном поле, Тимур отрабатывал удары мечом, его светлые волосы сияли на солнце, как знамя чужой страны.

Стас, восьмилетний ураган в обличье ребёнка, был создан для войны самой природой. Пока другие дети строили песочные замки, он возводил неприступные крепости из подручных камней и веток. Он дрался с яростью медвежонка, его стрелы находили цель даже в густом тумане, а удары деревянной палицей сбивали с ног подростков вдвое старше. Мальчик пробирался на учения, прячась в обозных телегах, часами заворожённо наблюдая, как солдаты отрабатывают манёвры, а однажды…

Ринат никогда не забудет тот день, когда его младший брат впился зубами в руку стражника, пытавшегося выдворить его с поля боя. Кровь струилась по детскому подбородку, смешиваясь со слезами ярости, но в глазах горела недетская решимость. Стражник, могучий детина, отшатнулся с недоумением, глядя на этого беснующегося чертёнка.

И тогда случилось невероятное – железный Шен, чьё лицо десятилетиями не знало улыбки, фыркнул. Звук, похожий на скрежет камней, вырвался из его груди.

– Брось, Гарт, – голос генерала прозвучал сурово, но в нём слышалось нечто, похожее на одобрение. – Этот щенок кусается больнее, чем иные волкодавы.

Он сделал шаг к Стасу, и его тень накрыла мальчика.

– Ты хочешь войны, мальчишка? – спросил Шен, и его стальные глаза сверлили ребенка. – Хочешь знать, как это – чувствовать хруст чужих костей под своим клинком?

Стас, всё ещё тяжело дыша, кивнул, не отводя взгляда.

Шен медленно обернулся к Ринату и другим свидетелям этой сцены.

– Вот из этого когтя, – произнёс он так, что слова прозвучали как приговор, – выкуют настоящего воина. Когда придёт время – он будет моим учеником.

В воздухе повисла звенящая тишина. Даже ветер, казалось, затих, услышав эти слова. Ринат почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он смотрел на своего младшего брата – этого яростного, неукротимого мальчишку – и понимал: жизнь Стаса только что разделилась на "до" и "после".

Часть 4. Не та надежда

Белопустыня. Юланколия.

Марк стоял на скрипучем пороге, и казалось, не только доски, но и сам он скрипел от напряжения. Пальцы впились в помятую шапку.

Первые лучи солнца, робкие и холодные, цеплялись за покоробившиеся доски стен, но не смели заглянуть внутрь – туда, где тьма казалась плотнее и гуще, чем должна быть в обычной крестьянской избе. Она была живой и пахла не только потом и кровью, но и горькой полынью разочарования.

«Девочка».

Он выдохнул это слово сквозь стиснутые зубы, и оно повисло в морозном воздухе, обрастая инеем, превращаясь в ледяной призрак всех его сожжённых надежд. Все эти месяцы он представлял крепкого мальчишку – своего двойника, продолжателя рода, кормильца, помощника в поле, свою опору в дряхлой старости. А теперь…

Марк резко повернулся спиной к дому, к тому, что было внутри. Он швырнул шапку в угол, где она бесшумно шлёпнулась в грязную лужу, словно разделяя его стыд. В груди клокотало что-то чёрное, густое и ядовитое, но слез не было – они просто не посмели выйти наружу. Только всепоглощающая пустота, прошитая ледяными иглами разочарования.

Князь Владислав Светлейший, их просвещённый правитель, обещал целое состояние – сто золотых монет, которые звонким, благословенным дождём должны были пролиться в руки каждого счастливого отца, чья жена подарит королевству нового воина. Сто монет! За эти деньги можно было не просто починить прогнившую крышу – снести проклятый дом до основания и построить новый, с крепкими дубовыми стенами и настоящей каменной печью, которая не дымит и не пропускает холод. Купить не одну, а три новые сети, чтобы рыба сама шла в руки. Запастись зерном так, чтобы никогда больше не видеть голодных, ввалившихся глаз Аркины. А может… может, даже хватило бы на подводу и пару выносливых волов, чтобы убраться подальше от этого Антлантами забытого края, где даже земля под ногами пропитана солью и отчаянием.

Но Аркина родила девочку.

Пальцы Марка впились в грязные, спутанные волосы, вырывая клочья у самых корней. Гнев поднимался по пищеводу едкой желчью, смешиваясь с привкусом полного поражения. На что растить эту девчонку? В какие лохмотья одевать? Как смотреть в глаза соседям, чьи жёны один за другим производят на свет крепких, здоровых мальчишек? Его семья получила лишь очередной голодный рот, который нечем будет кормить. Ещё одну слабую спину, которая не вынесет тяжести мешка с зерном.

Он взглянул на хлипкую колыбель, сколоченную из старых ящиков. Девочка тихо копошилась в жалких тряпьях, даже не подозревая, что уже стала обузой, проклятием, живым воплощением неудачи. Марк сглотнул ком в горле. Где-то в деревне сейчас звенели золотом – у кого-то был праздник, пир на весь мир. А в его доме, в этой убогой хибаре, поселилось новое, беспросветное отчаяние. Тяжёлое, как камень на шее.

– Так это же замечательно! – раздался за его спиной раскатистый голос, звонкий, как утренний колокольчик, такой неожиданный в этом царстве безысходности.

Марк медленно, будто скрипучими шагами, обернулся. На тропинке, залитой первым солнцем, стоял Рат – его сосед и, возможно, последний человек в этой богом забытой деревне, способный улыбаться так искренне и бестолково. Его рыжая борода, будто пылающий куст, трепетала на ветру, а в глазах светилась та самая наивная радость, которая заставляла на миг забыть о голоде и тяготах.

– Аркина – крепкая орешина! – Рат хлопнул Марка по плечу так, что тот едва не качнулся. – Ещё нарожает тебе сыновей, да таких, что земля дрожать будет! А дочка… – он хитро прищурился, – эх, да ты просто не думал наперёд! Через десяток лет – невеста на выданье. Славная, работящая – за неё и пятьдесят золотых дать могут! А то и в княжеские покои возьмут – будешь родственником самому Владиславу!

Марк посмотрел на него так, словно Рат только что предложил зажарить младенца на вертеле и подать к княжескому столу. В глазах его стоял немой ужас, что даже вечно бодрый сосед на миг замялся, и улыбка сползла с его лица.

– Ты… – Марк прошипел, сжимая кулаки так, что кости затрещали, – ты серьёзно считаешь, что я… продам свою кровь? Свою плоть? Как последнюю овцу на рынке?

Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Даже ветер на мгновение затих, будто затаив дыхание. Рат потёр затылок, внезапно осознав, что его «дельный совет» прозвучал не так утешительно, как он предполагал.

– Пока она вырастет, тысячный год уже настанет, – Марк прошипел сквозь стиснутые зубы, и его слова повисли в воздухе, словно предсмертный хрип. – Кто даст гарантию, что мы успеем найти Камни до того, как горкейльские орды сравняют Белопустыню с землёй? Кто защитит её тогда? Твои сказки о выгодной свадьбе?

Он с размаху пнул валун, и тот с глухим стуком врезался в кусты, вспугнув стаю воробьёв. Перья кружились в воздухе, как пепел после пожара.

– Шаман клялся! – голос Марка предательски дрогнул, выдав всю глубину его смятения. – Он видел мальчика в своих видениях! Когда он последний раз ошибался? Это… это должно быть проделки Антлантов. Они насмехаются над нами.

Рат расхохотался так громко, что эхо покатилось по спящей деревне, заставляя ворон на покосившемся заборе беспокойно захлопать крыльями.

– О да! – воскликнул он, вытирая мнимые слёзы веселья. – Сидят себе бессмертные на облаках, потягивают нектар и решают: "Как бы сегодня поразвлечься? Ага! Досадим-ка бедняге Марку, что еле сводит концы с концами в своей дыре у Мёртвого Леса! Пусть знает свое место!"

Марк не удостоил его ответом. Его взгляд снова прилип к покосившейся двери, за которой в полумраке лежала Аркина – обескровленная, с синяками под глазами, но всё ещё шепчущая что-то нежное крошечному свёртку у груди.

– Смейся, не смейся, – Марк пробормотал так тихо, что слова едва долетели до Рата. – Но за мою жизнь шаман ни разу не ошибся. – Он медленно повернулся, и в его глазах читалось что-то тёмное, от чего у соседа невольно сникла улыбка. – И ты это прекрасно знаешь.

Ветер внезапно стих, и воцарилась зловещая тишина. Сама природа затаила дыхание перед грядущей бурей.

В этот миг из-за покосившейся двери раздался крик новорождённой. Хрупкий, прозрачный звук, будто льдинка, упавшая на нагретый камень. Он прорезал утреннюю тишину, заставив обоих мужчин вздрогнуть.

Марк окаменел. Где-то глубоко внутри, под толстым слоем горечи и злости, дрогнуло что-то давно забытое. Что-то тёплое и беззащитное, что он яростно затаптывал все эти годы. Он стиснул зубы, отказываясь дать этому чувству имя.

– Ну что, войдёшь? – Рат положил тяжёлую ладонь ему на плечо, и в его голосе больше не было и намёка на прежнее веселье. – Аркина ждёт. Девочка ждёт.

Марк кивнул почти незаметно. Его пальцы дрогнули, прежде чем коснуться скрипучей дверной ручки. Но перед тем как переступить порог, он замер, подняв лицо к бледному утреннему небу.

– За что?.. – вырвалось у него шёпотом, в котором смешались гнев, боль и та самая запретная нежность, что пробивалась сквозь лёд в его сердце.

Но небо оставалось безмолвным, лишь холодный ветер шуршал сухой травой у его ног. Где-то вдали прокричала одинокая ворона – насмешливый, разорванный звук.

Он глубоко вдохнул, ощущая, как морозный воздух обжигает лёгкие, и шагнул в тёмный проём двери, оставив вопрос висеть в пустоте между небом и землёй.

***

Олл постучал в дверь. Долго не было ответа, но наконец дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял Корт, выглядевший постаревшим на десятилетие за одну ночь.

– Великий шаман. Ты ошибся, – без предисловий начал Олл, переступая порог. – У Марка и Аркины родилась красивая девчушка. Посмотри, пожалуйста, еще раз. Может быть… в день предсказания ты ошибся дважды, и моя жена будет жить еще долго?

– Этого не может быть, – с сомнением проронил Корт, отступая в тень. Его глаза были пусты. – Я точно видел мальчишку. Антланты никогда не обманывали меня.

Но в его голосе не было прежней уверенности. Словно сам фундамент его мира дал трещину.

Шаман молча разложил свои ритуальные принадлежности дрожащими руками. Он зажег травы, вдохнул их дым и провалился в тьму.

Перед ним стоял Юланк, но его образ был размыт, будто сквозь туман.

– Что произошло? – выдохнул Корт. – Почему видение меня обмануло?

– Пришлось изменить нити судьбы этой семьи, – голос Антланта звучал отдаленно, словно доносясь сквозь толщу воды.

– Для чего? Что ждет девочку? – пытался понять Корт.

– Это неведомо даже мне. Я… утратил часть своих способностей. Как и все шаманы смертных, – Юланк медленно покачал головой. – Я освобождаю тебя от твоей ноши. С рождения этой девочки ты больше не провидец будущего. Их больше не осталось. Почти.

Образ Антланта начал расплываться, таять в темноте.

– Жди знака, – прозвучал последний шепот. – Когда придет время – узнаешь, для чего всё это было.

Корт открыл глаза. Он сидел на холодном полу своей хижины, а Олл смотрел на него с надеждой и страхом.

– Нет, – тихо сказал шаман. – Я не ошибся. Просто… будущее изменилось.

В его глазах читалась не пустота, а странное, новое чувство – смесь облегчения и трепета перед тем, что грядёт.

Глава 2. 972 год

Часть 1. Пророчество

Арат. Горкейлия.

Хрупкий мир содрогнулся. И началось всё в Арате, столице Горкейлии, в таверне «Последний шанс». Воздух там был густым и тяжёлым, пропитанным не только треском горящих поленьев, но и едким запахом перегоревшего жира, стального пота и чего-то гнилостного, будто сочащегося из-под самых половиц.

Дымный полумрак гудел от приглушённого шепота, когда старик, всё тело которого было испещрено шрамами и символами забытых богов, взобрался на шаткий стол. Его глаза, белесые и затянутые пеленой, словно у мертвеца, медленно скользнули по собравшимся. Даже самые отъявленные пьяницы, обычно глухие ко всему на свете, замерли. Казалось, тишина вцепилась им в глотки ледяными когтями.

– Оно уже началось… – его голос прорвался сквозь шёпот, подобно скрипу ржавых ворот, ведущих в мир иной. – Земля содрогается, её лихорадит. Вода в колодцах чернеет, словно её отравила сама тьма. Деревья сбрасывают листья среди лета, а плоды гниют на ветках, не успев созреть. Это первый вздох пробуждающегося кошмара.

Он протянул костлявую, дрожащую руку, и в свете очага тень на стене изогнулась, приняв форму чудовищного оскала.

«Когда придёт тысячный год,
Камни проснутся, восстав из вод,
Одна держава падёт в слезах,
Другая взойдёт на истлевший прах.»

Где-то снаружи завыл ветер, и ставни с грохотом захлопались, словно невидимые руки били в набат. Кто-то судорожно перекрестился. Кто-то глухо, по-животному, застонал.

– Камни… уже шевелятся, – прошипел старик, и его голос стал похож на шипение раскалённого железа, опущенного в воду. – Один лежит в чреве Юланколии, где тени шепчут проклятия на забытом языке. Другой – в чёрных пещерах Горкейлии, где даже пламя замерзает. Они проснулись, ищут друг друга…

В углу с грохотом опрокинулась кружка, и тёмное пиво растеклось по полу зловещей лужей, похожей на кровь.

– Если… их не соединить… – старик внезапно схватился за горло, его пальцы впились в кожу, пытаясь вырвать что-то изнутри. Изо рта у него хлынула чёрная, густая жижа – как дёготь, пахнущая медью и прахом. Она продолжала течь, даже когда он рухнул на колени, растекаясь по полу и образуя зловещие узоры, напоминающие древние проклятые руны.

– …тьма… – его голос стал похож на хруст ломающихся костей, – …она уже здесь. Она заберёт сначала детей… их последний крик… будет звучать… как ваш… первый… вопль… утром…

Он рухнул на пол, как подкошенный. А на следующее утро его нашли в сточной канаве – с вырванным языком и сжатыми в смертельной агонии кулаками. Но страшное пророчество было уже не остановить. Оно, словно чума, поползло по свету, сея семена паники и готовя почву для великой тьмы.

***

Король Лимар восседал на троне из черного базальта и полированной стали. Его поза была, как всегда, неприступной, но пальцы, сжимавшие резные головы грифонов на подлокотниках, были белы от напряжения. Он не созвал совет – он приказал явиться. И теперь его взгляд, холодный и острый, как клинок, медленно скользил по собравшимся.

Здесь были все: седовласые военачальники в походных плащах; придворные сановники в расшитых золотом одеждах, бледные от дурных предчувствий; жрецы в темных одеяниях, чьи глаза блестели из-под капюшонов лихорадочным блеском. И, конечно, генерал Шен. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к колонне, его стальной взгляд был прикован к королю. Он не смотрел на других – он оценивал реакцию своего повелителя.

– Вам всем, я полагаю, уже известно о том… инциденте в городе, – начал Лимар. Его голос, обычно громовой и уверенный, сейчас был тихим, отчего становился ещё опаснее. Он не ждал ответа. – Бред сумасшедшего старика? Или нечто большее?

Один из советников Кракс подобострастно сложил руки на животе.

– Ваше Величество, чернь любит пугать себя сказками! Этот бродяга, несомненно, был одержим…

– Он был мёртв, – ледяным тоном оборвал его Лимар. – Мёртв с вырванным языком. Так обычно затыкают рот не сумасшедшим, а тем, кто знает слишком много. Я спрашиваю не о его состоянии. Я спрашиваю о его словах. «Камни». «Тысячный год». «Одна держава падёт». Генерал Шен.

Шен оттолкнулся от колонны. Его доспехи издали тихий, зловещий лязг.

– Слухи уже разносятся по казармам, – отчеканил он. – Солдаты шепчутся. Одни говорят о дурном знамении, другие – о происках юланколийских магов. Боевой дух – вещь зыбкая. Его можно подточить страхом быстрее, чем мечом.

– Наши учёные, – вступил главный мудрец Артур, его тонкие пальцы нервно перебирали янтарные чётки, – сверяются с древними свитками. Упоминания о неких «Камнях Жизни» или «Сердцах Земли» действительно встречаются в мифах Антлантов. Но это лишь легенды!

– Легенды не вырывают языки, – мрачно парировал Лимар. – И не заставляют плоды гнить на ветках. Я чувствую это. Что-то идёт не так. Сама ткань мира трещит по швам. Юланколия… – он произнёс название вражеского королевства с тихой ненавистью. – Их король, этот старый лис Амар, слишком тих. Он затаился, как скорпион в песчаной буре. Я не верю в его мирные посылы.

Он резко поднялся с трона, и все невольно выпрямились.

– Вот моя воля. Отныне это – не бредни. Это – угроза. Прямая и явная.

Он обвёл собравшихся взглядом, не допускающим возражений.

– Первое. Жрецы и ученые – вы изучаете все пророчества, все предсказания, всё, что связано с этими «Камнями». Я хочу знать, где они могут находиться, что могут делать и как их уничтожить.

Второе. Шен – армия переводится в состояние повышенной готовности. Удвой патрули на границе. Любое передвижение юланколийцев, любой подозрительный шёпот – немедленно докладывать мне.

Третье, – его взгляд упал на начальника тайной стражи, тщедушного человека с глазами-щелочками. – Твои люди должны вычислить, кто заткнул тому старику глотку. И зачем. Кто хотел, чтобы пророчество прозвучало, но чтобы пророк тут же умолк навсегда?

И четвёртое. Ко всем гонцам, ко всем послам – тишина. Ни слова об этом за пределами дворца. Для всех это – болезнь ума одинокого старика. Понятно?

В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь треском огня. Придворные понимали: король только что объявил войну невидимому врагу. Войну, которая может оказаться страшнее любой битвы.

– У вас есть задания, – заключил Лимар, снова опускаясь на трон. Его лицо было каменной маской. – Не заставляйте меня ждать.

Совет был окончен. Но настоящая буря только начиналась.

***
Итрат. Юланколия

В тот самый миг, когда в Горкейлии старик испускал последний хрип с вырванным языком, в Итрате земля содрогнулась. Не сильно – лишь на мгновение, едва заметная дрожь под ногами, будто под самыми фундаментами города перевернулся в грёзах исполинский каменный зверь.

В квартале нищих, где дома лепились друг к другу, как трупы в братской могиле, старуха по имени Малгвея вдруг замерла посреди грязной мостовой. Ее трость с резным лихом демона с грохотом покатилась по булыжникам.

– Слушайте! – её голос, обычно сухой и прерывистый, как шелест мёртвых листьев, внезапно разорвал воздух, пронзительный и чужой, словно крик вороны, предвещающей смерть.

Толпа обернулась. Малгвея стояла, неестественно выпрямившись, хотя минуту назад сильно хромала. Её глаза – мутные, как подернутые льдом лужицы – стали абсолютно чёрными, бездонными.

– Оно уже началось, – прошипела она, и из её рта потянулся морозный пар, хотя стоял летний зной. – Камни зовут друг друга. Один – в чёрных горах Горкейлии. Другой – здесь, под нашими ногами, в тёмных жилах земли. Они видят нас. Смотрят на нас.

Кто-то из молодых людей нервно засмеялся. Тогда старуха резко, с противным хрустом, дернула головой – будто шея её была уже сломана.

– Смеётесь? – её челюсть двигалась странно. – А они уже здесь. В тени за вашей спиной. В воде, что вы пьёте. В ваших детях… – она внезапно указала костлявым пальцем на маленькую девочку с тряпичной куклой. Та замерла, и кукла выпала у неё из рук.

– Если не соединить камни… – Малгвея внезапно закашлялась, её тело сотрясалось в немом спазме. Чёрные, густые капли брызнули из её рта на камни мостовой – и с шипением просверлили в них маленькие, дымящиеся дыры. – …тьма придёт. Она уже тут. Она просто… ждёт команды.

Потом она рухнула на землю, как подкошенная. Когда её перевернули, её рот был набит холодной, влажной землёй. А высоко в небе над Итратом уже закружили вороны – чёрная, клубящаяся туча. Их было слишком много. И летели они слишком низко, почти задевая крышами, наполняя воздух зловещим карканьем.

***

Воздух в тронном зале был иным, чем в Горкейлии. Не тяжёлым от дыма и стали, а ледяным, пронизанным тонкими нитями ладана и страха. Здесь не было места открытой ярости – лишь тихая, утончённая паника, прикрытая масками придворного спокойствия.

Король Амар на своём нефритовом троне казался ещё более древним и хрупким. Его пальцы, похожие на высохшие корни, не сжимали подлокотники, а бессильно лежали на них. Но глаза – те самые чёрные обсидиановые глаза – горели напряжённым, испытующим огнём. Он молчал, давая собравшимся прочувствовать весь вес этой тишины.

Принц Ориан стоял по правую руку, его поза была непринуждённой, но взгляд, скользящий по собравшимся, был острым и расчётливым, как у хищника, оценивающего стадо. Генерал Оши, неподвижный, как истукан, – по левую. Его рука лежала на эфесе меча, и это было красноречивее любых речей.

Рядом теснились советники в шелках и бархате, их лица были бледны; верховный жрец в белых одеждах, чьи пальцы нервно перебирали священные реликвии; несколько приближённых магов, чьи взгляды были устремлены в пустоту – они уже пытались прощупать нити судьбы.

– Земля, – наконец проговорил Амар, и его голос, тихий и скрипучий, заставил всех вздрогнуть, – подаёт нам знак. И не только земля. В городе были… видения.

Он кивнул верховному жрецу. Тот сделал шаг вперёд, его голос дрожал:

– Ваше Величество, в квартале нищих… старуха, торговка травами, была одержима. Она говорила о Камнях. О том, что один из них – здесь, под Итратом. Что тьма уже здесь и ждёт…

– Бредни тёмного люда! – кто-то из сановников пренебрёжительно махнул рукой. – Суеверия и страхи черни. Они…

– Она изрыгала чёрную жижу, которая прожигала камень, – ледяным тоном прервал его Ориан. Сановник сразу смолк. – А затем умерла, набив рот землёй. Это не суеверие. Это – послание. Или угроза.

– Горкейлия, – проскрипел Амар, и все взгляды снова устремились к нему. – Лимар не зря стягивает войска к границам. Он что-то знает. Он ищет свой Камень. Или… хочет забрать наш.

Генерал Оши сделал шаг вперёд. Скрип его доспехов прозвучал громко в тишине зала.

– Армия готова, Ваше Величество. Но если то, что говорят, правда… никакая армия не спасёт от того, что описано в пророчестве. Падение державы. Истлевший прах.

– Значит, мы должны действовать быстрее и умнее, – парировал Ориан. – Мы должны найти наш Камень первыми.

– И что тогда? – раздался робкий голос старого советника. – Соединить их? Вы слышали пророчество! «Одна держава падёт…»

– А другая взойдёт, – закончил за него Ориан. В его глазах вспыхнул азарт. – Мы не знаем, какая именно падёт. Возможно, если мы будем владеть обоими…

– Это слишком опасно! – всплеснул руками жрец. – Эти силы древнее самих Антлантов! Мы не можем просто…

– Можем, – король Амар неожиданно выпрямился, и в его старческом теле вдруг проглянул намёк на былую мощь. – Мы должны. Пока Лимар точит когти, мы будем действовать. – Он обвёл собравшихся тяжёлым взглядом.

– Срочно изучаем все наши архивы, все свитки, все запретные трактаты. Я хочу знать всё, что можно, об этих Камнях. Где искать, как обезвредить, как использовать. Оши, усиль охрану дворца и города. Особенно – древних катакомб и храмов. Ориан, твои люди должны узнать, что знает Лимар. Засылать лазутчиков. Подкупать, угрожать, соблазнять. Я должен знать его следующие пять шагов вперёд. И последнее. Молитесь. Молитесь всем богам и древним духам, которых помните. Чтобы они были на нашей стороне.

Амар откинулся на спинку трона, внезапно обессилев.

– У нас нет права на ошибку, – прошептал он. – Игра началась. И ставка в ней – само наше существование.

Совет был окончен. Придворные разошлись в гробовой тишине, неся в себе новый, невысказанный ужас. Король закрыл глаза, и ему почудилось, что холодный нефрит трона проникает ему в самое сердце.

Часть 2. Мечты

Поместье Оренов. Юланколия.

В родовом поместье Оренов, что стояло на холме над зеркальным озером, всегда пахло лавандой и теплым хлебом. Белоснежные стены дома, увитые плющом, отражались в водной глади, а высокие стрельчатые окна пропускали внутрь золотистый свет, который играл на старинных фресках. Здесь, в самом сердце Юланколии, росли две розы – сестры Мила и Аркина.

Их спальня была устроена в западной башне, где по утрам солнце будило девушек ласковыми лучами. Стены украшали гобелены с историями великих королей, а у каждой кровати стояли резные сундуки, полные шелков и бархата. По ночам, когда весь дом затихал, сестры забирались под одно одеяло и шептались, пока луна не начинала клониться к горизонту.

Мила, старшая, со светлыми волосами и пронзительными глазами, уже знала свою судьбу. Она была обручена с Владиславом, принцем Юланколии.

– Я буду княгиней, – шептала она, и слова падали в тишину, как капли в колодец.

Не просто женой. Не украшением трона. Правительницей.

Она закрыла глаза – и перед ней разворачивалась карта будущего, яркая, как витраж.

Она видела дороги. Не узкие, пыльные тропы, по которым сейчас тащились телеги, а широкие мощеные тракты, рассекающие Юланколию, как серебряные нити. По ним мчались гонцы с её печатью, везли зерно, книги, лекарства. "От моря до гор – за три дня", – говорили купцы, и в их голосах звучало благоговение.

Она видела школы. Не тёмные лачуги, где жрецы бубнили молитвы, а светлые залы с высокими окнами. Девочки с грифельными досками, мальчики, склонившиеся над картами звёздного неба. "Леди Мила велела учить всех – и крестьян, и дворян", – шептались в деревнях, а родители, стиснув шапки, кланялись её портрету в ратушах.

Она видела совет. Дубовый стол, за которым сидели седобородые военачальники и хитрые казначеи. Они перешёптывались, бросали на неё косые взгляды – пока она не поднимала руку.

Тишина.

Но ярче всего она видела лица. Крестьянку, которая впервые поднесла к губам не краюху чёрного хлеба, а белую булку. "Спасибо, ваше величество". Девочку-сироту в чистеньком платье, читающую по складам указ о приютах. Старика-солдата, который больше не ковылял на костылях – потому что теперь у него была деревянная нога, вырезанная княжеским мастером.

– Я буду княгиней, – повторила Мила, открывая глаза.

Аркина сидела, обхватив колени, и её пальцы бессознательно сжимали складки ночной рубашки – тонкой, как крылья мотылька.

– А я… – её голос прозвучал так тихо, что сестра едва расслышала.

Но в этом шёпоте звенели хрустальные грёзы.

Она видела его.

Не жениха из политических расчётов, не надменного принца с холодными глазами. ОН прискачет на рассвете, когда роса ещё дрожит на паутинках. Белый конь под ним – как облако, опустившееся на землю. А всадник… Он не будет в золочёных доспехах. Его плащ выгорел на солнце, а сапоги покрыты дорожной пылью. Но когда он снимет шлем —

– Звёзды упадут в его зрачки, – прошептала Аркина, и её ресницы задрожали.

И тогда он протянет ей не ларец с самоцветами, а ветку цветущего миндаля.

Она слышала стихи.

Не вычурные сонеты, которые придворные поэты пишут для дам, а ночные баллады, рождённые под её окном.

Где-то за стеной будет скрипеть старая скамья – он сидит, перебирая струны лютни.

"Леди, ваш смех – это серебряный звон…"

А она, прижав ладонь к губам, бросит в темноту один-единственный цветок – и попадёт ему точно в сердце.

Она чувствовала музыку балов. Свечи горят до основания, а где-то в углу шепчутся: "Видите, как танцует эта леди? Будто ветер унёс её…"

И её кавалер – тот самый, с веснушками на переносице – внезапно прижмёт её к себе так сильно, что жемчужные пуговицы его камзола оставят следы на её груди.

Она слышала детский смех. Не церемонный перезвон наследников престола, а громкий, невоспитанный хохот. Трое. Нет, четверо. Они носятся по солнечной комнате, где половина игрушек – деревянные кораблики, а другая – старые рыцарские доспехи.

"Мама, он меня щекочет!"

"Это не я, это кот!"

А за окном миндаль, уже огромный, осыпает розовым снегом её платье с растянутым поясом.

– …и каждое утро начинается с его дыхания у меня в волосах, – закончила Аркина, даже не осознавая, что сказала это вслух.

Луна, скользнув по её белокурым прядям, превратила их в жидкое серебро.

А где-то за озером запел соловей – три высоких ноты, чистых, как её грёзы.

Но девочка не услышала.

Она уже спала, улыбаясь воображаемому поцелую на своей ладони.

***

Последние отголоски свадебного пира растворились в сумеречном воздухе, оставив после себя лишь тонкий аромат жасмина и воска. Опустевший зал дышал усталостью – смятые скатерти, забытый бокал с недопитым вином, опавшие лепестки роз, превратившие мраморный пол в подобие осеннего сада.

В библиотеке царила иная атмосфера. Огонь в камине танцевал медленный танец, облизывая дубовые поленья языками багрового пламени. Дрожащие тени скользили по резным панелям, оживляя лики деревянных химер – молчаливых стражей рода Оренов.

Лорд Дариан откинулся в своем кресле с высокой спинкой, напоминавшем забытый трон изгнанного короля. Его борода – та самая, что посеребрилась не годами, а бессонными ночами, проведенными над картами сражений и брачными контрактами – мерцала в полумраке, словно иней на поле после кровавой битвы.

Пальцы, украшенные фамильным перстнем с рубином цвета заката, бессознательно постукивали по рукояти кинжала, спрятанного в складках кресла.

– Наконец-то тишина, – прошептал он, но в его глазах не было покоя – только привычная настороженность хищника, знающего, что буря прошла, но оставила после себя невидимые трещины.

За окном последние лучи солнца цеплялись за шпили башен, не желая отпускать этот день – день, когда он отдал свою старшую дочь в руки судьбы.

А где-то в глубине поместья, в опустевшей спальне Милы, одинокая свеча догорала, отбрасывая трепетную тень на незаконченное вышивание – две розы, одна алая, другая белоснежная, так и не сплетенные в единый венок.

– Мила уехала… – его слова рухнули в тишину библиотеки, словно черные камни в колодец времен – каждый слог отдавался глухим эхом в резных сводах потолка.

Напротив, в кресле с бархатной обивкой, напоминавшей цвет перезревшей сливы перед гниением, леди Элиана не дрогнула. Ее пальцы – бледные, почти прозрачные на фоне серебряной канвы – продолжали водить иглой с хирургической точностью. Алые нити вышивали розы, каждая капля шелкового цвета напоминала свежую кровь на снегу.

– Ты произносишь это, будто мы продали ее в рабство, а не выдали замуж за принца, – голос ее струился, как теплый мед, но где-то в глубине звенел ледяной осколок. Игла резко дернулась, пронзая ткань с лишней силой.

Дариан опрокинул в горло остатки вина, и рубиновые капли застыли в морщинах у рта.

– В ее жилах – кровь тех, кто рубил врагов под Вальградом, – он швырнул бокал в камин, где хрусталь разлетелся на тысячи сверкающих слез. – Она видит лживые улыбки за три версты, считает в уме быстрее счетоводов, а я отправил ее гнить в будуаре, вышивая кисейные платочки.

Тень от пылающего очага поползла по стене, превращая его лицо в маску ярости.

Элиана наконец подняла глаза – ее зрачки расширились, поглощая отблески пламени.

– Она теперь княгиня, – прошептала она, и в этом слове звучало что-то между благословением и проклятием.

Молчание вновь окутало комнату. Жена задумалась и наконец спросила:

– А Аркина? Что уготовишь ты младшей дочери?

Тишина повисла между ними, густая, как дым от пылающих в камине дубовых поленьев. Лорд Дариан медленно повернулся к огню, где языки пламени вдруг вытянулись в странный силуэт – на мгновение в них проступило знакомое лицо с холодными, как зимний рассвет, глазами. Дариан вздрогнул, пытаясь понять, где уже видел это лицо.

– Она… – его голос дрогнул, словно старый мост под тяжестью невысказанного, – создана для счастья.

В комнате внезапно похолодало.

– Счастье… – прошептала Элиана, и слово это повисло в воздухе, вибрируя, как натянутая перед казнью струна.

Где-то в глубине дома скрипнула половица – невидимый свидетель поспешно отступил в тень. Ветер за окном внезапно завыл, заставляя пламя в камине пригнуться в поклоне.

А в зеркале напротив, в которое никто не смотрел, на мгновение отразилось чужое лицо – с глазами цвета весенней листвы.

***

Лорд Дариан более не владел собою. Тени стали его мучителями. В отражении полированного щита, висевшего в зале, мелькал знакомый силуэт; в оконном стекле, за которым бушевала непогода, угадывались чужие черты; в красном вине на дне бокала колыхался спокойный, безмятежный взгляд цвета весенней листвы. Он не спал ночами, а если и проваливался в забытье, то лицо являлось ему в кошмарах, молчаливое и всепонимающее.

Доведенный до исступления, он послал гонца в глухие леса, что стенали на северных границах его владений. И гонец привел шамана.

Его звали Каэлан. Он был худ и молчалив, как тень. Его одежды пахли дымом кочевий и сушеным бессмертником, а в глубоко посаженных глазах плескалась мутная вода древних болот. Он не носил с собой бубен или посох – лишь кожаный мешок, туго стянутый шнурком.

– Изгони это видение, – потребовал Дариан, не предлагая ни еды, ни вина. Его пальцы судорожно сжимали подлокотник кресла. – Я заплачу золотом, весом с тебя самого. Но я хочу спать.

Каэлан молча кивнул. Он не стал чертить круги, не потребовал свечи или зеркала. Он просто сел на каменный пол перед камином, скрестив костлявые ноги, и развязал свой мешок. Оттуда он извлек горсть черной, почти синей земли, бросил ее в огонь и вдохнул поднимающийся дым.

Охрипшим голосом он начал напевать монотонную, лишенную мелодии песнь. Воздух в библиотеке сгустился, стал тягучим и сладковатым. Пламя в камине замерло, превратившись в застывший язык расплавленного рубина.

Дариан, затаив дыхание, смотрел на шамана. Тот сидел недвижимо, но его глаза закатились так, что были видны только белки, испещренные кровавыми жилками.

Каэлан увидел.

Он увидел не просто лицо. Он увидел судьбу.

Родовое поместье Оренов, белоснежное и гордое, стояло не на холме, а в кольце исполинских факелов. Его пожирало пламя. Не рыжее, бытовое пламя очага, а ослепительно-белое, яростное, не оставляющее тени. Стрельчатые окна были глазами гигантского чудовища, изрыгающего адский свет. Белоснежные стены чернели и осыпались, как прогоревший пергамент. Плющ, столетиями обвивавший башни, вспыхивал мгновенно, превращаясь в хрупкий угольный узор. Зеркальная гладь озера внизу была не вода, а расплавленное серебро, в котором отражался этот гигантский погребальный костер.

Вихри искр взмывали к небу, словно души предков, бегущие от позора. С башен грохотом низвергались каменные горгульи, не в силах вынести зрелища гибели того, что должны были охранять.

Видение отпустило Каэлана так же внезапно, как и настигло. Он дернулся всем телом, с силой выдохнув воздух, которого, казалось, не вдыхал все это время. Его глаза вернулись на место. Они были полны ужаса.

Лорд Дариан, бледный, смотрел на него, ожидая вердикта.

Каэлан медленно поднялся. Ноги его дрожали. Он посмотрел на лорда – этого гордого воина, чей род будет стерт с лица земли очищающим огнем. Он увидел в его взгляде не просто страх – отчаяние загнанного зверя. И шаман солгал. Не из милосердия. Из страха. Страха перед тем, кто придет в этот дом, и страха перед тем, кто сидел перед ним сейчас. Правда могла заставить Дариана сделать что-то безумное, что лишь приблизило бы пророчество.

– Ну? – просипел Дариан. – Что ты видел?

Каэлан отвел взгляд в сторону потухающего камина.

– Я видел конец ваших мук, лорд, – голос шамана был глух и безжизнен. – Вы перестанете видеть это лицо завтра.

Дариан тяжело рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Облегчение, горькое и пьянящее, затопило его.

Он не видел, как шаман, не прощаясь, поспешно вышел из библиотеки, стирая с ладоней липкий пот.

Он не видел, как леди Элиана в тени соседней галереи метнулась за Каэланом.

Он не знал, что шаман сказал правду лишь наполовину. Лицо он и вправду перестанет видеть.

Завтра.

***

Тень, отделившаяся от колоннады, была бесшумной и легкой, как паутина. Шаман Каэлан уже почти достиг края парадного двора, когда до него донесся шелест бархата и тихий, но не допускающий возражений голос.

– Остановись.

Он обернулся. Леди Элиана стояла, закутавшись в плащ, цветом напоминавший пепел. Луна, вырвавшаяся из-за туч, серебрила ее неподвижное лицо. Она не походила на женщину, только что покинувшую уют библиотеки – в ее позе была решимость охотника, перегородившего зверю тропу.

– Ты солгал ему, – произнесла она без предисловий. Это был не вопрос, а констатация факта.

Каэлан молчал, его мутные глаза пытались читать ее, как читают следы на влажной земле.

– Он не вынес бы правды. Мужчины… они ломаются от того, что женщины носят в себе годами, – в ее голосе не было презрения, лишь холодная констатация. – Я не прошу тебя вернуться и сказать ему. Я прошу тебя о другом. Предскажи судьбу моим дочерям. Скажи мне всё. Я заплачу не золотом. Я заплачу тишиной. Никто, никогда не узнает, что ты видел в этом доме.

Она подошла ближе. От нее пахло лавандой и страхом. Каэлан видел, как тонкая пелена спокойствия натянута на бездну материнского ужаса. Он кивнул, доставая из мешка щепотку той же черной земли. Но на этот раз он не бросил ее в огонь. Он протянул Элиане.

– Сожми в кулаке. Думай о них.

Холодные пальцы сомкнулись на земле. Элиана закрыла глаза. Перед ней проплыли образы: Мила с картой будущего в руках и Аркина, засыпающая с улыбкой от воображаемого поцелуя.

Каэлан заговорил, и его голос стал иным – низким, многоголосым, будто сквозь него говорила сама земля.

– Старшая. Орлица в золотой клетке. Её ум острее клинка, её воля крепче стали. Она будет править не по имени мужа, а по праву своего разума. Её станут боготворить подданные, и советники, седые от лет, будут склонять перед ней головы. Дороги, школы, законы – всё будет таково, как она видела в девичьих грёзах.

Он замолчал, и в тишине завыл ветер.

– Но её сердце… оно не принадлежит трону. Оно будет биться в такт другому. Тайному. Она будет любить жарко, отчаянно, как горит сухое дерево… и так же безрассудно. Этот огонь согреет её душу, но опалит её судьбу. Она никогда не познает материнства.

Слеза скатилась по щеке Элианы, но она не пошевелилась, сжимая землю в окостеневших пальцах.

– Младшая. Роза, что цветет в тени, – голос шамана смягчился, в нем появилась странная нота жалости. – Её ждёт дорога, устланная не лепестками, а шипами. Жизнь её будет горькой. Разочарования придут к ней рано, и ночи её будут долгими и полными слёз.

Элиана сдержала стон.

– Но… – прошептала она.

– Но именно в этой тени, в этой горечи, расцветёт её главный дар, – продолжил Каэлан. – Она будет любить. Не так, как её сестра – страстно и тайно. Её любовь будет тихой, глубокой, как корень старого дерева. Она даст жизнь двум детям.

Шаман умолк. Заклинание кончилось. Элиана медленно разжала ладонь. Черная земля осыпалась на камни пола.

Она стояла, не двигаясь, переваривая горечь и сладость пророчества. Две судьбы. Две цены. Ни одной – лёгкой.

– Спасибо, – выдавила она, и это слово было тяжелым, как надгробная плита.

Не оглядываясь, она повернулась и растворилась в темноте коридора, унося с собой страшное знание – груз, который ей предстояло нести одной до конца своих дней.

Каэлан посмотрел ей вслед, а затем на черное пятно земли на полу. Оно казалось крошечным и бесконечно глубоким, как вход в склеп. Он поспешно стёр его ногой и исчез в ночи, оставив поместье Оренов наедине с его тихими, надвигающимися судьбами.

***

Луна висела над поместьем Оренов, огромная и кроваво-рыжая от лесных пожаров. Дариан наконец уснул сладким сном новорожденного ребенка. Винтовая лестница в западной башне скрипела под чьими-то шагами – слишком легкими для слуг, слишком осторожными для хозяев.

А потом завыл ветер.

Не тот ласковый ветерок, что играл занавесками в детской, а злой, порывистый норд, принесший с собой запах гари. Пламя вспыхнуло внезапно – не снизу, от камина, а прямо в спальне хозяев, будто сама воздушная стихия восстала против них.

Лорд Дариан открыл глаза, когда дом уже дышал смертью.

Его легкие, закаленные в дыму сотен сражений, сразу почуяли неладное – этот дым был другим. Не древесным, не земным, а тяжелым и металлическим, будто горели не балки и мебель, а сама плоть мира. В горле запершило.

Он резко повернулся к жене, рука тянулась встряхнуть ее за плечо – но леди Элиана уже сидела на постели. Слишком прямо. Слишком неподвижно. Ее тонкая шея была вытянута, как у птицы перед бурей, а широко открытые глаза отражали пляшущие у двери языки пламени.

– Не… – сорвалось с ее губ, больше похожее на последний выдох, чем на слово.

Дариан последовал за ее взглядом.

В дверном проеме огонь вдруг сложился в лицо – бесконечно знакомое. Оно улыбнулось, и в этот момент лорд понял все: и почему пламя не трогает фрески, и почему дым пахнет именно так, и что означают эти широко открытые глаза жены.

Они даже не успели вскрикнуть.

Последнее, что почувствовал Дариан – странную нежность Элианиных пальцев, вдруг сжавших его руку в смертной агонии, далекий звон фамильного серебра, падающего в зале, да сладковатый запах жасмина, смешавшийся с гарью.

А потом было только лицо в огне, расплывающееся в жарком мареве, и тишина, громче любого крика.

К утру от спальни остался лишь остов кровати с двумя обугленными силуэтами – они лежали рядом, как и при жизни. Странно, но фрески с битвами предков на стенах уцелели – воины все так же скакали в атаку, не обращая внимания на трагедию. Гобелен с фамильным древом тоже уцелел – только ветви вокруг имен Дариана и Элианы почернели.

А когда слуги в ужасе кинулись искать Аркину, обнаружили лишь распахнутое окно в ее спальне, из которого свисал самотканый ковер – безнадежно короткий, оборванный на середине стены. На подоконнике был отпечаток босой ноги, обведенный кольцом пепла. А на полу – рассыпанные бусины от ожерелья.

***
Белопустыня. Юланколия

Туман над озером в Белопустыне был таким густым, что казалось – мир за его пределами перестал существовать. Аркина шла по мшистому берегу, босая, не чувствуя ни колючей хвои под ногами, ни ледяного ветра, рвущего ее тонкую рубашку. В голове – пустота, сладкая и страшная, как первый вдох новорожденного. Она не помнила ни своего имени, ни того, как оказалась здесь – только обрывки кошмара: крики, жар, падающие искры, похожие на огненных бабочек.

А потом она увидела лодку.

Она выплыла из тумана, как призрак – узкая, выдолбленная из старого дуба, вся в серебристых царапинах от сетей. В ней стоял мужчина – плечистый, с кожей, прожженной солнцем, с волосами, выгоревшими до белесости. Он натягивал сеть, и мышцы на его руках играли, как натянутая тетива.

– Эй! – крикнул он, и голос его прозвучал хрипловато, будто давно им не использовался.

Аркина замерла. Внутри что-то дрогнуло – не память, а что-то глубже, древнее.

– Ты… – он спрыгнул в воду, не обращая внимания на холод, и подбежал к ней. – Ты ранена?

Она покачала головой. Его глаза были цвета торфа – теплые, с золотистыми искорками. В них не было ни страха, ни расчета, только чистая тревога.

– Как тебя зовут? – спросил он, сбрасывая с себя грубый плащ и накидывая ей на плечи.

Она открыла рот, но в голове было пусто.

– Ничего, – он вдруг улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучистые морщинки, будто он привык щуриться на солнце. – У меня в хижине есть молоко и мед. Пойдем?

Его ладонь, протянутая ей, была покрыта шрамами от рыбьих плавников и веревок. Она коснулась ее кончиками пальцев – и вдруг вспомнила тепло очага, запах свежего хлеба, смех за столом…

– Марк, – сказал он, осторожно сжимая ее пальцы, будто боялся раздавить. – Меня зовут Марк.

– Я… – ее голос прозвучал хрипло, будто она годами не говорила. – Я Аркина.

Он провел большим пальцем по ее костяшкам, и это было так просто и естественно, будто они всегда знали друг друга. Туман начал рассеиваться. Над водой пролетела цапля – белая, как привидение, как невеста, как чистый лист.

А вдали, за лесом, там, где когда-то стоял дом Оренов, ветер поднимал в воздух пепел, унося его в небо. Но Аркина уже не смотрела туда. Она шла за рыбаком, и в груди у нее что-то расцветало – хрупкое, нежное, беззащитное. Как первые ростки после пожара.

***
Чунь. Юланколия

Известие о гибели Оренов достигло княжества Владислава с той неестественной скоростью, с какой плохие вести всегда опережают официальных гонцов. Оно пришло не в свитке с печатью, а в шепоте служанок на задних дворах, в умолкших взглядах придворных, в внезапно наступившей тишине, когда в тронный зал вошла Мила.

Она уже знала. Еще до того, как к ней кинулся запыхавшийся паж с искаженным от ужаса лицом. Она стояла у окна своей новой опочивальни и смотрела на север, откуда дул ветер, пахнущий пеплом. И сердце ее сжалось, будто обручем из раскаленного железа. Она не плакала. Она просто застыла, превращаясь в ту самую статую, которой ей всегда суждено было стать.

В ту же ночь к ней пробрался Владислав. Не как муж, а как союзник, его лицо было бледным и серьезным.

– Мила… я… соболезную. Мой отец уже выслал гонцов для расследования. Мы найдем…

– Никого ты не найдешь, – перебила она его голосом, холодным и чистым, как лезвие ножа. Она повернулась к нему, и в ее пронзительных глазах он увидел ярость. Ярость затравленной волчицы, у которой отняли логово. – Тот, кто это сделал, не оставляет следов. Он оставляет лишь послание. И я его прочла.

Часть 3. Плохой день

Арат. Горкейлия

Единственным источником света в огромном зале были факелы в железных раструбах, чьё пламя отбрасывало тревожные, пляшущие тени на стены, украшенные штандартами покорённых земель. Воздух был густым, спёртым, пропитанным запахом старого камня, воска и невысказанного напряжения.

Король Лимар стоял, склонившись над массивным столом из черного дуба, на котором была развернута подробная карта известных земель. Его широкие плечи были напряжены, а сжатые кулаки опирались о резные изображения горных вершин. Его тёмные глаза, в которых обычно горел огонь непреклонной воли, сейчас были устремлены вглубь себя, в пучину тревожных раздумий. Пророчество о Камнях Жизни висело в воздухе незримой, но ощутимой грозовой тучей.

– Тот, кто соберёт оба Камня, станет владыкой судеб… – прошептал он так тихо, что слова почти потонули в тишине, но каждое из них падало на сердце Лейры, как камень. – И определит, какая из держав станет прахом, а какая вознесётся.

Лейра, стоявшая чуть поодаль, почувствовала, как по её спине пробежал ледяной холод. Она знала, что значит для Лимара это пророчество. Он видел в нём не просто силу – он видел спасение для Горкейлии, вечное могущество и… окончательное, тотальное проклятие для Юланколии. Для земли, из которой он когда-то вырвал её, как вырывают с корнем редкий цветок с вражеской клумбы.

– Лимар… – её голос прозвучал осторожно, почти неслышно. Она приблизилась и легонько коснулась его напряжённой руки. – Ты уверен, что это правда? Что эти Камни… действительно существуют? Что это не просто сказки для запуганных крестьян?

Король резко повернулся к ней. Его взгляд был тяжёлым и острым, как отточенный клинок, готовый разрубить любые сомнения.

– Я не могу позволить себе не верить, Лейра! – его голос прозвучал резко, заставив её вздрогнуть. – Я не могу рисковать. Если юланколийцы найдут их первыми… если этот старый хитрец Амар или его коварный сын получат такую силу… – Он не договорил, но в его глазах она прочла всё: картины пожаров, рушащихся крепостей и порабощённого народа.

Она опустила глаза, не в силах выдержать этот пылающий взгляд. Её собственные мысли путались, разрываясь на части. Ведь она сама была из Юланколии. Её детство, её корни были там, хоть она и старалась забыть об этом, всем сердцем приняв Горкейлию и её сурового короля своим домом. А теперь… теперь у них был Тимур, её светловолосый первенец, в чьих жилах текла кровь обоих королевств. И скоро у неё родится второй сын.

Мысль о том, что её дети могут вырасти в мире, где их отец будет вести войну с землёй её предков с помощью какой-то древней, ужасающей силы, заставляла её душу сжиматься от ледяного ужаса.

– Но какой ценой, Лимар? – выдохнула она, почти не надеясь быть услышанной. – Власть над судьбами… это звучит как кощунство. Как вызов самим богам.

Лимар отвернулся к карте, его профиль в отсветах пламени казался высеченным из гранита – жёстким и непреклонным.

– Иногда, чтобы спасти свой народ, нужно бросить вызов даже богам, – проронил он глухо. – Или позволить врагу сделать это первым. Выбора у меня нет, Лейра. Его нет ни у кого из нас.

В этот момент тяжёлые дубовые двери зала с глухим стуком распахнулись, нарушив тягостное молчание. В проёме, заливаемом тусклым светом из коридора, возникла мощная, знакомая фигура генерала Шена. Его латы были покрыты дорожной пылью, а на плаще виднелись тёмные пятна, отдававшие холодом горных вершин. Он прошёл по залу твёрдыми, мерными шагами, его сапоги гулко отдавались по каменным плитам. Он не кланялся – его появление было уже докладом.

– Мой король, – голос Шена прозвучал как скрежет стали, резкий и не терпящий возражений. – Наши патрули взяли двух лазутчиков. Юланколийских.

Лимар резко выпрямился, все его прежние раздумья словно сдуло ледяным порывом ветра. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, который знали все его враги.

– Где? – одно слово прозвучало как удар хлыста.

– В ущелье Чёрного Ворона. Рыскали, будто ищут проход к пещерам Шан-Оки, – Шен бросил на карту перчатку, обозначая место. – Один убит при задержании. Второй… пока жив. Молчит, как камень. Но его снаряжение… – Генерал сделал паузу, и его взгляд стал ещё тяжелее. – У него были карты. Старые. С антлантскими рунами. Они ищут не проходы, мой король. Они ищут что-то. И, судя по всему, знают, где искать.

Лейра почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Вражеские разведчики у пещер, где, по легендам, мог скрываться один из Камней… Это было худшим подтверждением всех её страхов.

Лимар медленно обвёл взглядом карту, потом Шена, и на его лице застыло холодное, безжалостное выражение полководца, получившего долгожданное подтверждение своих догадок.

– Сделай так, чтобы он заговорил, Шен, – распорядился король, и в его голосе не осталось и тени сомнений. – Используй всё. Я должен знать, что им известно.

– Он заговорит, – пообещал генерал, и в его глазах мелькнуло нечто, от чего Лейре стало холодно. – Они всегда заговоривают.

Шен развернулся и вышел так же быстро и бесшумно, как и появился, оставив за собой шлейф леденящего ужаса. Лимар снова повернулся к карте, его пальцы легли на то самое ущелье.

– Видишь? – тихо спросил он, не глядя на Лейру. – Они уже здесь. Игра началась. И теперь отступать некуда.

Лейра почувствовала, как низ живота сжало резкой, выворачивающей наизнанку болью. Она вскрикнула, коротко и испуганно, инстинктивно схватившись за бок. В глазах потемнело.

– Что с тобой? – Лимар мгновенно изменился в лице. Вся его суровая собранность исчезла, сменившись стремительным, животным страхом. Его железная хватка поддержала её, не давая рухнуть на пол.

– Не знаю… – она задыхалась, её пальцы впились в его рукав. – Болит… всё…

Король резко поднял голову, и его голос, громовой и не терпящий возражений, рявкнул в сторону остолбеневших слуг:

– Зовите повитуху! И лекаря! Сейчас же! Всех!

Лейру, почти без сознания от накатывающих волн боли, едва успели перенести в её покои. Воздух здесь, обычно наполненный ароматом цветов и свечного воска, теперь звенел её прерывистыми, хриплыми вздохами. Она сжимала простыни, стиснув зубы до хруста, но леденящий страх гнал холод по жилам. Слишком рано… Это слишком рано…

Лимар стоял у изголовья, его лицо было непроницаемой каменной маской, но в глазах бушевала настоящая буря. Он сжимал и разжимал кулаки, чувствуя себя беспомощным, и ненавидел это чувство больше, чем любого врага на поле боя.

– Ты выдержишь, – сказал он жёстко, повелительно, но где-то глубоко в голосе прорвалось что-то надтреснутое, похожее на мольбу. – Слышишь меня? Ты выдержишь.

Лейра хотела что-то ответить, успокоить его, но новая, ещё более свирепая волна боли вырвала у неё глухой, сдавленный стон.

«Это из-за пророчества…» – пронеслось в её воспалённом сознании. – «Оно не просто предсказывает будущее… оно уже меняет нас… меняет всё…»

– Плохой день, – хрипло, скорее для себя, произнёс король, глядя, как бледнеет её лицо.

Крики Лейры, смешавшиеся с ободряющими и испуганными голосами повитух, стихли лишь с первыми лучами рассвета, пробивавшимися сквозь ставни. В комнате повисла звенящая, пугающая тишина, пахнущая кровью и травами.

***

В высокой круглой комнате, уставленной склянками, астролябиями и пыльными свитками, царил хаос, подчинявшийся лишь одному закону – закону отчаянного поиска. Великий учёный Артур, чья длинная седая борода сливалась с пергаментом, на котором он делал пометки, был похож на затравленного мага. Перед ним на огромном столе лежало всё, что удалось собрать о Камнях Жизни. Обрывки. Намёки. Клочки правды, утопающие в море суеверий.

Он водил костлявым пальцем по строчкам, бормоча под нос, сводя воедино разрозненные данные.

Известные сведения: Два Камня. Их два. Они – противоположности и дополнения. Один скрыт в недрах Юланколии. Другой – в глубинах пещер Горкейлии, возможно, тех самых, что зовутся Шан-Оки.

Их Сила. Юланколийский Камень связан с будущим. В свитках говорилось, что он «дарует будущее», «открывает пути грядущего», «дарит рост и процветание». Артур предполагал, что он может иметь силу предвидения, ускорять рост, даровать потенциал.

Горкейлийский Камень связан с прошлым. Он не просто хранит его, а «сжигает прошлое». В этом была страшная двойственность: он может стирать ошибки, очищать от скверны, но также и уничтожать память, традиции, саму основу, на которой стоит мир. Он – огонь, который может как очистить, так и испепелить.

Время соединения. Это не просто ритуал. Это астрономическое событие. Соединить Камни можно лишь в одну-единственную ночь – в первую луну тысячного года. Не раньше, не позже. Будто сами звёзды должны встать в определённое положение, чтобы открылись врата для такой силы.

Цена и последствия. Если Камни сложит человек с чистыми помыслами, ищущий не власти, а блага, мир «станет лучше». Артур интерпретировал это как эру беспрецедентного процветания, исцеления ран земли, возможно, бессмертия или конца всякой нужды.

Если же рука, соединяющая их, будет руководствоваться страхом, жадностью или жаждой власти, мир «погрузится в хаос». Сила Камней, искажённая злой волей, может разорвать саму ткань реальности: время пойдёт вспять или остановится, прошлое смешается с будущим, древние чудовища пробудятся, а законы природы перестанут действовать.

Артур откинулся на спинку кресла, снимая очки и устало потирая переносицу. Информации было ужасающе недостаточно. Слишком много метафор, слишком мало фактов.

Где именно искать? Какой именно ритуал совершить? Что именно значит «чистые помыслы»?

Одно он понимал точно: гонка уже началась. И если Камни попадут в руки того, кто захочет использовать их как оружие… ни Горкейлия, ни Юланколия не уцелеют. Исчезнет всё. И прошлое, и будущее.

Он взглянул в окно на багровую луну. До тысячного года оставалось не так уж много времени.

***

Повитуха, покрытая испариной и пятнами крови, с трясущимися руками подняла окровавленный свёрток. И тут же слабый, но яростный, полный жизни плач новорождённого разорвал тягостную, давящую тишину покоев.

– Жив… – выдохнула Лейра, падая на подушки в полном изнеможении. Её тело била мелкая дрожь, волосы слиплись на лбу, но сердце бешено стучало от дикого, всепоглощающего облегчения.

Лимар стоял у кровати, застыв, не дыша. Его железные пальцы впились в резную спинку дубового кресла. Он не молился – боги давно отвернулись от воинов, привыкших брать всё силой. Но сейчас в его груди, под слоями брони власти и суровости, вспыхнуло что-то дикое, первобытное, незнакомое.

– Покажите его мне, – голос короля прозвучал непривычно тихо.

Повитуха, кланяясь, бережно развернула пелёнки. Младенец сморщился, зашевелил крохотными, уже сжатыми в кулачки руками – и король Горкейлии впервые за долгие десять лет почувствовал, как что-то горячее и тугое сжимает ему горло, мешая дышать.

– Тёмные волосы… – пробормотал он, всматриваясь в личико сына.

– И ваши глаза, ваше величество, – почтительно кивнула повитуха. – Карие, как самые тёмные угли в королевском очаге.

Лимар медленно, почти неверующим жестом, протянул руку и коснулся пальцем нежной щеки сына. Младенец рефлекторно ухватился за его огромный палец и сжал с неожиданной, цепкой силой.

– Ринат, – король произнёс имя твёрдо, как боевой приказ, не допуская возражений. – Он будет Ринатом.

Лейра слабо улыбнулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы усталости и счастья. Она знала, что это значит. Ринат – «несокрушимый» на древнем наречии горкейлийских воинов. Имя-оберег. Имя-посвящение.

Внезапно дверь распахнулась, и в покои, как ураган, ворвался Тимур. Семилетний мальчик замер на пороге, широко раскрыв свои зелёные, бездонные глаза – точь-в-точь как у матери.

– Это… мой брат? – прошептал он, заворожённо глядя на свёрток.

– Подойди, – Лейра слабо поманила его, стараясь звучать ободряюще.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.