Катерина Снежная
Цветущие вселенные

Пролог

1902

Жаркий воздух Египта дрожал над бескрайними песками, когда его "Форд" с трудом пробивался сквозь толпу. Гудок резал тишину, заставляя закутанных в потертые тюрбаны рабочих расступаться с удивлённой медлительностью. Машина ползла, будто сквозь патоку, и каждый лишний метр только разжигал его раздражение.

Наконец, он добрался до места раскопок. Пар из-под капота смешался с волнами зноя, поднимающимися от раскалённого песка. Когда он вылез из салона, солнце ударило по лицу, как раскалённая плита. Плевок на землю высох, не успев коснуться пыли.

– Чёртов ад, – прошипел он, поправляя шляпу. Вокруг копошились сотни рабочих, их тени сливались в одно коричневое пятно на ослепительно жёлтом фоне. Лопаты, сита, тачки – всё двигалось в каком-то бессмысленном, на его взгляд, ритме.

Он посмотрел на часы. Час. Не больше. Но песок под ногами, кажется, уже начал медленно затягивать его в эту пекло.

Из хаоса раскопок внезапно вынырнула фигура, стремительная и неожиданно ловкая для своего грузного телосложения. Яхмос Сафе перепрыгивал через дощатые мостки с проворством уличного акробата, его округлый живот колыхался в такт движениям, словно отдельное существо, танцующее под скрытый барабанный ритм. Солнце отражалось от его потного лба, когда он, широко улыбаясь, приблизился к Илье.

– Господин Кадуций! Да благословит вас Аллах за своевременное прибытие! Его голос звенел неподдельным восторгом, руки взлетали вверх, словно крылья перепела. В каждом жесте читалась та особая арабская пластика – текучая, лишённая угловатости, будто движения диктует не разум, а сам ветер пустыни.

Илья невольно усмехнулся, отметив про себя, как эти люди умудряются даже в спешке сохранять врождённую грацию. Но больше всего его заинтересовало другое – тот особый блеск в глазах Яхмоса, который бывает только у археологов перед показом важной находки.

– У вас что-то есть…

Яхмос схватил его за рукав, пальцы впились в ткань с нервной силой. Его дыхание стало частым, прерывистым, а на лбу выступили капли пота, не связанные с жарой.

– Идёмте, идёмте скорее!

Он потянул Илью за собой, их тени сплетались на песке, пока они пробирались через лабиринт раскопов. Доски под ногами скрипели, угрожая провалиться в любой момент.

Когда они достигли дальнего котлована, Илья замер. На дне, под палящим солнцем, лежал скелет – не просто большой, а колоссальный. Кости выглядели неестественно белыми на фоне жёлтого песка, будто выбеленными временем и зноем. Череп размером с таз, рёбра, похожие на дуги древнего корабля…

– Он… он как бог, – прошептал Яхмос, крепче сжимая трость. Его голос дрожал, словно мальчишка, впервые увидевший море.

Илья спустился ближе, прищурившись. Пустые глазницы смотрели сквозь него, сквозь века. Что-то щёлкнуло в его сознании.

Яхмос нервно облизнул губы, его пальцы барабанили по трости, пока он кивал в сторону импровизированного "склада находок". Под натянутым брезентом несколько столов были завалены артефактами – черепки, потускневшие монеты, обломки керамики с загадочными узорами. Среди этого хаоса выделялась потрёпанная альбомная книга, страницы которой были испещрены карандашными пометками.

– Ахмед! Где тот проклятый медальон?!

Яхмос хлопнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть горсть римских монет I века.

Молодой араб с лицом, обожжённым солнцем до цвета красного кирпича, торопливо подошёл, держа в руках небольшой деревянный ящичек. Когда он открыл его, внутри на бархатной подкладке лежал медальон – странный, не похожий на египетские артефакты. Круглый, с выгравированным символом, напоминающим переплетённых змей.

– Мы нашли его вот здесь, – Ахмед ткнул пальцем в схему раскопа, где крестиком было отмечено место. – Видите эти символы?

Яхмос приблизил лицо, его дыхание стало учащенным.

– Это не иероглифы. Это даже не коптское письмо. Я тридцать лет копаю, но такого…

Илья взял медальон. Металл оказался ледяным, несмотря на сорокаградусную жару. Внутри что-то слабо запульсировало, будто механизм, спавший тысячелетия, вдруг проснулся. Он перевернул его – на обратной стороне проступили тонкие линии, складывающиеся в карту… или схему.

Ладонь сомкнулась вокруг медальона, и сразу же кожа под серебряным покрытием начала гореть – не обжигать, а именно гореть, как будто металл впитывал его жизненную силу. Он не отпустил. Знакомое ощущение. Демонические артефакты всегда реагировали на него так – яростно, как дикий зверь на укротителя.

– Анубис с подпиленной мордой?

Губы Ильи искривились в усмешке, когда он провел пальцем по поврежденному участку. Знак был не просто испорчен – он был уничтожен намеренно, с ритуальной точностью.

– Кто-то очень не хотел, чтобы страж весов вообще имел здесь голос.

Перевернув вещицу, он скользнул взглядом по иероглифам. Не египетским. Даже не из этого мира. Те, кто писал это, пользовались языком, который старше пирамид. Но Илья знал. Потому что однажды, очень давно, он сам стоял в темноте подземелья, пока жрец черным ножом выводил эти же символы у него на груди.

Он хотел бы забрать эту вещь с собой. Но раскопки принадлежали англичанам и ему стоил больших денег подкуп, чтобы сюда получить доступ. Запрещено было делать фотографии и снимать. Так что он только изучил его, а затем попросил лист бумаги и карандаш. Положив бумагу на медальон, он начал тушевать карандашом поверхность.

Пальцы Ильи скользили по бумаге, карандаш оставлял точные штрихи, повторяя каждый изгиб таинственных символов. Он работал быстро, почти механически – детская муштра в скрытых скрипториях давала о себе знать даже спустя тысячелетия. Бумага шелестела под его ладонью, а медальон под ней будто на мгновения оживал, излучая едва уловимый холод.

– Вы… уверены, что это разрешено?

Ахмед переминался с ноги на ногу, бросая тревожные взгляды на Яхмоса. Но опытный археолог лишь молча курил трубку, наблюдая, как карандаш Ильи выводит последний штрих.

Илья аккуратно свернул бумагу, спрятал её во внутренний карман пиджака и встал. Его тень, удлинённая полуденным солнцем, легла на песок чётким силуэтом – слишком чётким, будто вырезанным из темноты. Илья вернул вещи, и поблагодарил Яхмоса.

– В Булакский музей, – бросил он на прощание, уже направляясь к машине.

***

Хранилище музея пахло ладаном, пылью и чем-то ещё – тем, что остается от времени, когда его пытаются законсервировать. Саркофаги стояли вдоль стен, их позолоченные лики следили за посетителями пустыми глазницами. Лили сидела на ящике с амулетами, её ноги в грубых ботинках болтались в воздухе, а в руках она вертела скарабея из обсидиана.

– Чем порадуешь?

Её голос звучал так, будто они расстались вчера, а не в 1850 году, где-то между развалинами Карнака и кинжалом османского торговца. Илья достал из кармана свёрток с прорисовкой, развернул его перед её лицом. Символы будто шевельнулись в тусклом свете лампы.

– Опять твои демоны, – Лили скривилась, но пальцы её потянулись к бумаге сами собой. Она узнала этот рисунок – угловатый, безжалостный, как клинок. – Или наши?

Она спрыгнула с ящика, и вдруг стало ясно, что её тень на стене не повторяет движений. Там, где должна была быть голова, шевелилось что-то вместо этого заплясали рваные силуэты, будто несколько существ боролись за место под солнцем. Она резко развернулась к Илье, и в её глазах вспыхнуло что-то древнее, нечеловеческое.

– Ты принёс это сюда?

Её голос раскатился низким эхом, слишком глубоким для хрупкой фигуры. Пальцы сжали обсидианового скарабея так, что камень затрещал, покрываясь паутиной трещин. – После всего, что было в Александрии? После того, как мы хоронили твоих учеников в песках?

Илья не отступил. Он знал этот взгляд. Видел его в 1899-м, когда она стояла над телом османского работорговца, вытирая окровавленный нож о его же чалму.

– Ты единственная, кто сможет прочесть это, -он ткнул пальцем в прорисовку, прямо в место, где символы сплетались в подобие змеиной петли. – Потому что твоя кровь была там, когда их вырезали впервые.

Пальцы скользнули по щеке – той самой, где когда-то, в 1824 году, плантатор Мартин Фэрроу выжег клеймо рабыни.

– 98 лет? Ты щадишь мои чувства, – её голос звучал с горькой усмешкой. – Сто три в июне. До сих пор помню, как пахло ромом и гниющим сахарным тростником в тот день, когда Дебирс укусил охранника за горло.

Она расстегнула манжету блузы, обнажив тонкий шрам на запястье – след от серебряных наручников, в которых держали пленного ангела.

– Его кровь горела у меня в жилах, как расплавленное стекло. Я три месяца кричала на соломенном тюфяке, пока кожа не слезла клочьями… а потом выросла новая, – Лили резко закатала рукав, будто стыдясь воспоминаний. – Фэрроу умер через год. От старости. Ирония, да?

Илья молча протянул ей рисунок медальона.

Лили застыла, её пальцы сжали листок так, что бумага смялась по краям. Глаза, те самые карие глаза, которые не старели уже век, расширились – не от страха, а от внезапного понимания.

– Ты говоришь о Переходе, – её голос стал тише, будто она боялась, что сама фраза может разбудить что-то в темноте хранилища. – О том, что было до Книги Бытия. До Адама. До всего.

Илья кивнул, его тень на стене вдруг стала четче, резче, обретя на мгновение очертания, которых у человеческого силуэта быть не должно – широкие крылья, складки древних одежд.

– Мы ушли. Но не все. Некоторые… задержались. Спрятались. И теперь, – он ткнул пальцем в символ, напоминающий перевернутую пентаграмму. – Кто-то нашел способ вернуть старый порядок.

Лили резко подняла голову. Где-то в глубине музея упал камень, отозвавшись глухим эхом. Даже саркофаги вокруг будто затаили дыхание.

– Ты хочешь сказать, что этот медальон…

– И мы все еще тут, – отозвался он.

– А не должны?

Илья отрицательно мотнул головой. Она устремилась в глубину Хранилища, осматриваясь и тщательно разыскивая среди саркофагов конкретный. Заглянула в него, бесцеремонно отодвигая чей-то скелет в сторону и поднесла к надписи факел.

Факел в руке выхватывал из темноты позолоту саркофага. Она провела пальцем по трещине на крышке – древний кедр крошился под её прикосновением, словно ждал именно этого момента. Скелет внутри заскрипел, когда она отодвинула его одним движением, обнажив выгравированные внутри знаки. Те же символы. Те же змеиные петли.

– Планируешь воскресить последнего из его рода? – голос её звучал глухо, будто эхо из самого саркофага. – Даже если найдёшь икону – что тогда? Ты же знаешь, чем это кончилось в Уре.

Илья не ответил. Его пальцы коснулись надписи, и вдруг стены хранилища вздохнули. Воздух запахло миррой и медью – запахом ангельской крови, пролитой при Переходе.

– Здесь написано не 'вернуться'… – он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул тот самый свет.

– Вот, видишь? Прочитай, если можешь.

Внутри стенки саркофага лежала нефритовая доска, на которой были вырезаны точно такие же символы, что и на медальоне. Илия наклонился, читая:

– Красный Анубис придет в срединные земли, чтобы пройти сквозь годы и открыть путь Человечеству. Когда мир падет, Боги сойдут с небес в наказание за грехи. Он проведет сквозь века бога смерти и обернет все вспять. И реки Нила потекут вверх.

– Хм, – Лили поправила очки на своем кончике носа. – Тебе нужен оборотень. И неплохо бы, чтобы красный, если ты желаешь найти свои доски. И его.

Илья с досадой вздохнул. Он не желал находить кого-либо.

Нефритовая доска мерцала в свете факела, будто под ней пульсировала жила. Илья провёл пальцем по резным знакам – и они зашевелились, как скорпионы под солнцем. Где-то в глубине музея заскрипели половицы, словно что-то тяжёлое и древнее перевернулось в забытом ящике.

– Красный Анубис, – губы его искривились. Он знал это имя. Видел его в кошмарах, которые преследовали его со времён падения Люцифера. Но после всех войн и великих битв между ангелами и бесами, когда Дьявол был сброшен в преисподнюю, ангелом Смерти был он. А значит сообщение было для него. – Не оборотень. Перевёртыш. Тот, кто ходит меж мирами, как я.

Лили резко подняла голову. Её очки сверкнули, отражая пламя, но глаза за ними были темнее ночи – такими же, какими он помнил их в день, когда она вырвала сердце у ангела-предателя своими руками.

– Значит, это твои иероглифы,– она ткнула пальцем в доску, и нефрит зашипел, оставляя на коже ожог. – Твоё предупреждение. Или… призыв?

Факел в руке Лили внезапно погас, оставив их в сизом полумраке. Где-то в темноте заскрежетал металл – будто крышка саркофага сдвинулась сама по себе. Она не обратила внимания. Вместо этого её пальцы впились в рукав Ильи, и в глазах вспыхнуло то самое холодное понимание, которое бывает только у тех, кто слишком долго копался в могилах богов.

– Ты ошибаешься, – её шёпот был резким, весьма зловещим. – Они не просто знали. Они делали это. Смотри.

Она рванула ткань с мумии у самых ног. Под слоем льняных пелен обнажилась грудь скелета – рёбра были покрыты тончайшей гравировкой. Сцены. Люди в масках шакалов. Жрецы, вскрывающие животы живым пленникам. И среди них – одна фигура, всегда одна и та же: человек с головой красного Анубиса, держащий в руках разные тела, как одежду.

– Он не менял тела. Он переписывал их. Как глиняные таблички, – Лили провела ногтем по нефриту. – Такой вот апокалипсис.

– И до них были цивилизации. Ты помогла, – сказал Илья, протягивая руку.

Жара Каира осталась за толстыми стенами музея, но в прохладном полумраке хранилища Илья вдруг почувствовал усталость – не от лет, а от этого вечного солнца, песка и людской суеты. Его пальцы сомкнулись вокруг ладони Лили, и он резко притянул её к себе, обняв так, будто хотел защитить от всех мумий, саркофагов и древних проклятий, что окружали их.

– Ну, ты! Как медведь, – Лили фыркнула, уткнувшись носом в его плечо. Её голос звучал глухо, но в нём слышалась та самая нота, которую он помнил ещё с тех времён, когда она была девочкой с обожжёнными солнцем плечами. – Это ты у русских нахватался?

Он рассмеялся, и звук этот, неожиданно живой, заставил пару музейных смотрителей насторожиться где-то в дальнем конце зала. Но ему было всё равно. Впервые за долгие месяцы он почувствовал что-то похожее на покой – запах её волос, смесь лаванды и пыли веков, напомнил ему о лесах, о дожде, о чём-то туда, где зелени побольше и дождей со снегом хотя бы половина года.

Тень улыбки скользнула по его лицу, когда он отпустил её, но пальцы ещё на мгновение задержались на запястье – там, где под тонкой кожей пульсировала та самая кровь, что когда-то сделала её почти такой же вечной, как он.

– Приезжай ко мне, – он сказал это тихо, с той интонацией, которую обычно оставлял для древних молитв и забытых обещаний.

Лили закатила глаза, поправила очки и сделала шаг назад, в полосу света от высокого окна. В её движении была вся её суть – лёгкая, стремительная, всегда готовая исчезнуть в следующем приключении.

– Нет уж, спасибо, – её смех прозвенел, как звон монет в кармане авантюриста. – Твоя мадам Данишевская ещё в прошлый раз клялась, что, если я появись в её любимом палисаднике, она сделает из моего скелета этажерку для своих кактусов.

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь пыльное окно, золотил кончики её ресниц, когда она задержалась в дверном проёме. В этой улыбке было всё – и 50 лет их странной дружбы, и невысказанные слова, и обещание новых приключений, которые всегда ждали за поворотом.

– Ты всегда нужен, – проговорила она, и в её голосе звучала вся бесконечность – от пирамид до нераскрытых гробниц в джунглях, куда ещё не ступала нога археолога. – Знаешь, сколько тайн ещё спрятано в песках?

Илья стоял среди саркофагов, его тень длинной полосой легла на каменный пол. Он улыбнулся – той улыбкой, которую сохранял только для неё, для этого вечного ребёнка, который когда-то выжил вопреки всем законам природы.

– Знаю, – он кивнул, и в его глазах мелькнули отблески тысячелетий. – Я ведь видел, как их закапывали. Так что вперёд – весь мир твой.

Она рассмеялась, махнула рукой и скрылась за дверью.

Глава 1

Часть 1. Руна и Илья

1903 год

Спустя год после пирамид …1903.

В то утро Илья Кадуций незаконнорождённый сын князя Олейникова выскочил из ее постели при виде личного слуги, совсем не стесняясь наготы, и выхватил у него письмо. Стремительно развернул, он погрузился в чтение, на ходу натягивая атласный халат. В то время, как мадам распорядилась подавать завтрак, состоящий из простокваши, каши и нетипично мясного, зная, что любовник нуждается в последнем.

Мадам скользила взглядом по его телу также жадно, как любовник по строчкам, состоящих из очень мелкого почерка, и ей нравилось, то, что она видела.

Сын князя Олейникова был невероятно красив и хорош собой. Темный волос, коротко остриженная борода, и золотистые глаза, лицом он удался весь в отца. Но телом – телом он вышел значительно лучше. Хорошо сложенный, он притягивал к себе мускулами и формами, какие бывают у молодых мужей, занимающихся гимнастическими упражнениями. И мадам Данишевская никогда не отказывала себе в удовольствии насладиться зрелищем мужской первозданной красоты, коей природа щедро наградила ее любовника.

– Илюша, – проворковала она, с неохотой поднимаясь с мятых простыней и заворачиваясь в тончайшие кружева черного халата, привезенный непременно с предпоследних мод из Парижа. – Неужели это то, что я думаю?

Илья повернул голову и кивнул, затем снова вернулся к чтению, пока любовница забирала поднос у прислуги, отсылая ее.

– Замечательная новость. Наконец, мы можем обсудить дальнейшие отношения наши, – ответила она, стараясь говорить не слишком возбужденным тоном. – Ты же думал о нас?

Илья Кадуций с выражением некоторого удивления на лице, прекратил чтение, сложил письмо, и уставился на любовницу. Мария Данишевская, безусловно, интересная любовница, но были и другие на свете претендентки на эту роль. И Илья искренне полагал, что ему не стоит жениться.

– Думаю, твой муж будет рад вызывать меня на дуэль или любым другим способом избавиться. Милая, ты желаешь ему смерти?

Данишевская вздохнула, задумавшись о том, что смерть мужа может изменить все. Он стар, немощен и у него нет наследников. А хорошее денежное положение легко заставит пересмотреть ее любовника планы в отношении нее. Ныне в обществе без финансовой поддержки и связей трудно достичь успеха. Впрочем, как и во все времена. Она села за стол, жестом приглашая присоединиться.

– Может быть, я разонравилась тебе? – с обидой спросила она, стеля на колени салфетку и беря в руки цветной бокал из муранского стекла с простоквашей.

Он ответил не сразу. Набросился на мясное, как волк, поражая его с аппетитом. Что не удивительно, из всех известных ей мужчин, только этот любовник смог полностью усмирить ее чрезмерно горячий нрав.

– Как может разонравиться, то, что мы делаем? – спросил он с хитрой улыбкой, бросив жадный взгляд на ее грудь, не подозревая, что, в общем-то, озвучил самый большой страх мадам.

Та отставила стакан, позвонила в колокольчик, а затем, сцепив пальцы в замок и облокотившись на стол, разглядывая, как ест ее любовник, вкрадчиво произнесла:

– Мы три года вместе. И хотя чувственные аппетиты твои очень сильны, я думаю, ты нуждаешься в некотором разнообразии меню.

В этот момент в комнату вошла юная девушка. Илья, закончив с мясным, налил воды из кувшина в бокал, встал с удивлением разглядывая ее. Затем перевел изумленный взгляд на любовницу.

– Ты шутишь?

Девушка стояла так, словно не посвященная в происходящее, хотя очевидно знала Данишевскую. Одета она в скромное платье, указывающее на принадлежность не к высшему обществу, а скорее к ценной обслуге. Она походила на гимназистку, только что закончившую дорогое учреждение, но никак не на разнообразие меню. Может только волосы, решил Илья. Убранные в строгий пучок, они все равно были необычными. Он не видел никогда такого насыщенного рыжего.

Кожа казалось идеальной, фарфоровой. Тонкая талия, крепкая грудь, лицо…да с годами она могла превратиться в шикарную куртизанку. От девушки веяло аппетитным чувствованием, спрятанным под маской скромности. От нее дышало волчьим запахом? Что-о-о!? Она оборотень!?

Илья переменился в лице, разглядывая ее со всей тщательностью.

–Мадам, – произнесла красавица, ожидая распоряжений.

–Ты, я и она, – предложила Данишевская, вставая и приближаясь к нему, недвусмысленно погладила Илью по твердой груди под воротом халата. – Что скажешь?

– Ты сошла с ума, – произнес он вынужденно, отлично понимая, что и в самом деле, не безумие ли то, что предлагает любовница. Затем посмотрел на девушку. Оборотень и он! Конечно, заставить ее, или купить, будь она человеком не составит труда. Люди продажны. Но зачем? К чему ему еще одна любовница, к тому же прислуга.

Данишевская закусила губу. С обидой уставилась на любовника. Ведь она хотела, как лучше. Илья весьма горяч и хорош в постели, но она все-таки женщина с опытом и знает, мужчины любят разнообразие. Тем более молодые мужчины.

– Не ожидала, что ты ханжа.

Девушка же, бросила сначала испуганный взгляд после слов на расстроенную мадам, а потом на Илью. Дыхание у малышки сбилось, по хрупкой шее поползла краснота, отчетливо угадываемая на фоне завитков. Заалела по щекам и всему белому, как снег лицу без единой веснушки. И эта краснота, и завитки на белом заставили Илью сглотнуть. Никогда бы не подумал, что захочет оборотня.

Он отвернулся, стараясь больше не дышать в сторону красавицы. Гадая, знает ли она, что является альбиносом. Наверное знает…

– Это оскорбительно, мадам, – выговорила та, сдавленным голосом, разглядывая улыбнувшегося Илью.

Он повернулся, развязал пояс халата, и под все ширящимися глазами малышки, дал полам разойтись в стороны, чтобы лучше почувствовала запах. Да и его самого.

– Я тебе не нравлюсь, – спросил он, разглядывая ее, скорее для смеха, чем с намерением. Скорее порадовать любовницу, чем что-то сделать действительное. Безусловно, рыжая дивно хороша, но даже для него подобное слишком.

Губы девушки дрогнули, розовые, как утренняя заря. Она втянула воздух – сначала робко, потом глубже, шире, будто пробуя на вкус его сущность. Глаза её потемнели, зрачки расширились, вбирая в себя каждый его жест и мускул. В комнате повисло молчание, нарушаемое только прерывистым дыханием.

– Ты… совсем молоденькая, – прошептал Илья, наблюдая, как по её шее пробегает дрожь. Его голос звучал как шорох листьев под лапой хищника. – И у тебя нет пары.

Она замерла, будто олень на лесной тропе, почуявший волка. Но в её глазах уже не было страха – только странное, почти гипнотическое понимание. Они узнали друг друга. Не как люди – как звери одного вида.

Мадам Данишевская резко хлопнула кувшином по столу. Вода расплескалась, оставив тёмные пятна на скатерти.

– Вон!

Её голос прозвучал как выстрел. Но девушка уже не слышала. Она смотрела только на него – того, кто пах снегом и свободой, кто был похожим на нее.

Вспышка магния ослепительно ярким светом заполнила комнату, на мгновение застыв в воздухе, как молния в бутылке. Тени отбрасывались резко, почти гротескно – полуобнажённая мадам с искажённым яростью лицом, Илья, чья ухмылка в этом свете казалась дьявольской, и Руна, прижавшаяся к стене, её альбиносная кожа на снимке должна была выйти призрачно белой, почти нереальной.

Запах горелого магния смешался с духами и потом. Князь (муж мадам) хохотал, держась за живот – его бакенбарды тряслись, а перстни с гербами сверкали в свете утреннего солнца.

– Ещё один! Мадам, покажите правду! – он махнул рукой, и двое слуг в ливреях рванули вперёд, чтобы удержать Илью, но тот лишь размахнулся – и первый полетел в ширму, обтянутую шёлком с эротическими сценами. Фарфоровая статуэтка Амура разбилась вдребезги.

– Еще, еще один! Мадам, покажите правду.

Комната взорвалась хаосом. Княгиня Данишевская, забыв все приличия, вцепилась в рукав фотографа, её дорогие кружева рвались с треском, как паутина под сапогом. Пластина с негативом выскользнула из аппарата и полетела вниз – но Илья, с проворностью настоящего хищника, перехватил её в воздухе, едва не сломав при этом руку какому-то усачу в вицмундире.

Руна прижалась к обоям с позолотой, её широкие глаза отражали весь этот безумный балет: князь, хохотавший до слёз; мадам, рвущую на себе жемчужные нити; слуг, спотыкающихся о разбитый фарфор. В воздухе висела смесь запахов – пудры, пота, горелого магния и чего-то дикого, звериного, что шло от Ильи.

– Забери снимок! Илья! – визжала мадам, не жалея дорогостоящих французских кружев и каштановых кудрей.

Каким-то образом пластина отлетела к ногам девчонки. Она наклонилась, подобрать, и в этот момент на нее бросился великий князь. Руки мужчины оказались на шее, и та понимая, что ее душат, извернулась. Она сначала надавила ему на глаза, а когда смогла освободиться, повалив его на спину, вцепилась князю в шею, не осознавая, что творит.

Оглушительный визг мадам и вода из кувшина привели Руну в чувства. Почему-то она оказалась в руках Ильи, успевшего оттащить ее в сторону.

Комната замерла в ледяном ужасе. Руна, вся дрожа, разжала пальцы – под ними кровь, на шее князя, уже проступали сине-багровые отпечатки её хватки. Его лицо, ещё секунду назад пунцовое от смеха, теперь было цвета мокрого пепла. Глаза выкатились, рот открылся в немом крике, и тонкая струйка слюны вытекла на дорогой персидский ковёр. Мадам Данишевская издала звук, похожий на лопнувшую струну – не визг, а что-то худшее, предсмертное.

Илья стоял неподвижно, как каменный идол, но его глаза сузились до щелочек. В них не было ни ужаса, ни радости, только холодная ясность опыта, оценивающего новую расстановку сил. Его пальцы непроизвольно сжали Руну за плечи, оставляя синяки, которые проступят завтра. Кровь князя неторопливо заполняла узоры персидского ковра, превращая голубые лотосы в фиолетовые

– Я не хотела, не хотела, – лепетала девчонка, наблюдая, как кровь растекается густым киселем. Горит перед глазами багровой лужей. Она задыхалась. Её голос звучал как скрип несмазанных качелей. Смотрела на свои ладони – те дрожали, но странным образом оставались чистыми, без единой капли крови. Её альбиносная кожа под рыжими локонами казалась теперь прозрачной, как у призрака.

В следующий миг малышка увидела бросившуюся к ней обезумевшую мадам, в испуге отпрянула назад на Илью, вероятно думая, что к ней, так откровенно возлежащей на голом любовнике. Но та бросилась к нему, обхватив его за голову.

– Мы свободны! Илюша! Илюшенька, – шептала она, залезая на колени, целуя его и игнорируя между ними малышку. – Ты получил наследство, я свободу!

Один из троих мужчин, перезарядил фотоаппарат новой пластиной и сделал снимок. Мадам замерла, обернулась, перевела обезумивший взгляд на Илью, начав трястись:

– Забери. Забери сейчас же! Охрана. Охрана!

Мужчины убегали, унося с собой доказательства и скандальный снимок с места смерти великого князя.

– Вызывай врача, – велел Илья, скидывая с себя любовницу и поднимая на ноги ослабевшую и едва стоящую от горячки Руну. – Зови будочника.

Скандальный снимок напечатали в трех столичных газетах. И если Руну судили и отправили на каторгу, то Илью наказали.

Вины его не было, но в силу сложившейся непристойной обстановки, сам император пожелал строгой кары. Дабы его офицеры не допускали подобных стечений ситуаций. Его не уволили, назначили тайным офицером этапного конвоя. А это все равно, что на каторгу сослать. Выводы все делать умеют, в том числе и Илья. Не будь завещания и наследства, а главное титула, что оставил якобы папенька, его бы наказали не меньше девчонки.

Кабинет следователя, тускло освещённый керосиновой лампой и Руна сидела на краешке стула, её рыжие волосы, некогда яркие, теперь казались выцветшими, как старый гобелен. Через зарешечённое окно лился холодный свет – тот самый, что бывает только в московские ночи, когда даже тьма не может скрыть грехи. На столе перед ней лежали газеты с тем самым снимком: её испуганное лицо, полуобнажённая мадам, Илья с хищным оскалом. Заголовки кричали: "Скандал в княжеских покоях", "Убийство или несчастный случай?". Но ни одна газета не написала правды – что её пальцы сжали княжескую шею с силой, которой не должно быть у хрупкой девушки. Это все, что ему запомнилось.

А позже Илья стоял у двери, в новом мундире этапного офицера. Серость шитья тускло поблёскивало – будто насмешка. Его глаза, теперь полностью человеческие, смотрели на Руну без эмоций. Только лёгкий тремор в левой руке выдавал ярость, которую он подавлял. Он знал: приговор – месть императора за то, что волк посмел войти в высший свет. Люди часто видели ангелов животными. Посвященные принимали их за оборотней.

Тюремная карета с грохотом катила по мостовой, увозя Руну во тьму. Через маленькое зарешеченное окошко она видела, как Илья стоял на крыльце суда – высокий, прямой, в новом мундире с аксельбантами. Его лицо было каменной маской, но пальцы сжимали фуражку так, что кожа на костяшках побелела. Они не простились. Не сказали ни слова. Только в последний момент, когда карета уже трогалась, его губы шевельнулись, словно посылая беззвучное: "Жди…"

А в это время на перроне Николаевского вокзала мадам Данишевская, вся в чёрном крепе, сжимала в руках билет до Парижа. Её горничная суетилась с багажом, куда были бережно упакованы траурные вуали, жемчуга и… несколько пузырьков с прозрачной жидкостью – тем самым ядом, что когда-то капали в вино старому князю. Она оглянулась на город, который теперь принадлежал Илье, и улыбнулась. Европа была всего лишь передышкой. Она вернётся. Обязательно вернётся.

Глава 2

Илья смотрел, как ползет этап.

Арестантский отряд проходил с верховыми казаками впереди и солдатами по бокам сельский погост с выщербленными крестами. Вокруг них обвалилась прогнившая ограда. Мимо бесчисленных могил, на одной из которых лежал человек.

Упавши на грудь, он издавал стоны сквозь тоскливые всхлипы. Пел могильным плачем. Колодники, чей тупой звук кандалов разлетался по деревенской улице то едва слышно, то громко подхватили его боль, и дружно затянули заунывную песню. У Ильи сделалось в груди тяжко, положительно жутко и неловко. От стонов-песни веяло чем-то сиротливым, щемило сердце и представились места, откуда нет людям возврата. Жрет тело там замогильная сырость. Давит мрак казематных стен душу. Свинцовая тяжесть неволи выедает остатки последнего святого в разуме. Сибирь. Такая темная. Чужая. Безликая. Сырые земли здесь были настолько необжитыми, что даже ангелы в них не заглядывали.

Шли намеренно медленно. Арестанты переставляли едва ноги в тяжелых пятифутовых цепях, выводя артельную песню таким образом, чтобы голоса сливались в один гул мольбы. Тот проникал в сердобольные сердца, погружаясь вслух и чужое внимание, заставляя задумываться обывателей о доли горемычно-просящих. Пели громко, боясь сфальшивить, выронить хоть слово, бережно и торжественно ради сбора подаяний.

Илья ходил рядом с конвоиром, и тоже открывал рот. Путь предстоял не близкий, и посему подать не казалась лишней хоть харчами, хоть деньгой. Сбитые в партию в Москве, за тюремными воротами они шли в основном этапными дорогами уже месяц. Срок достаточный, чтобы сформировался артельный костяк, а по грязи под холодными ветрами обострились у арестантов болезни.

Он шел в своей связке, слушая гром цепей и время от времени на этапных зданиях уходил в лес или деревню. А кому и зачем не отчитывался. Особо выгода случалась на этапных кабаках. Их держали местные офицеры. Унтер-офицер не имел права отворять замка, пока в дороге. Но это ж официально! А в жизни и не требовалось. Исхудавшие, ободранные, голодные, через месяц любой этапный мог выскользнуть из кандалов. Илья подходил и испрашивал высокоблагородье дозволение. Терпел, свою поганую роль, зная, что конец близок.

В деревне, где они пели, распавшейся вдоль берегов, подати слались щедрые. Граница Сибирии начиналась. Всем приметно, где заканчивалась денежка-молитва, острая как бритва и несли разносолы.

Нищенствующие арестанты и хлебной жертвую довольны молились, насшибали копейки ранее. А в этом месте начинались территории староверов, и те верой могучей, в то, что рука дающего не оскудеет дачей, по-старому отцовскому обычаю жертвовали ссыльным, дабы усладить тяжелые дни горемычных.

– Подсоби чуток, – подобралась к нему Иванна, чем платок снятый и превращенный в узел для сборов сегодня был полон. Сунула по-хозяйски в руки и с плеча второй сняла.

Он не стал возражать.

– Эх, дурак ты, – мужики гикали. В его связке шли еще трое. – Молодка та-ка, собой других почище.

Илья молча, смотрел вслед. Иванна верно говорят, молода, пышна, розовощекая, волосы кудрявые так и лезут на глаза черные, как у лисы.

– Саму лутчу пору, нету у ней запору. Не вороти нос, – советовали бывалые.

– А то ж гляди, терпеть до города, там дурех, цена полтина.

– Да, ты мож обижен природой?

– Закрыли рты, рвань, – рявкнул солдат.

Он сравнялся с их связкой, косым взглядом скользко срезал по узлу в руках Ильи.

– Иванна баба не промах. Ямочки на щеках вох-вах какие. Играет девка, подать успевай собирать. У тебя, там это?

Тот пожал плечами.

– Шаньги, яйца, и похоже кислое молоко.

Улыбнулся рядовой.

– Эх, – выдохнул. – Хороша бабец.

Илья стиснул зубы так, что челюсть свело судорогой. Где-то под рёбрами заныло – не рана, не болезнь, а что-то глубже, будто кто-то копался в его внутренностях тупым ножом. Он видел, как под грязным платком мелькнул рыжий локон – выцветший, но всё ещё яростный, как осенний лист перед тем, как сорваться. "Чёрт возьми, она же худая, как зимний волк", – пронеслось в голове. В носу защекотало – он чуял её запах даже сквозь вонь гнили и пота: чернильные орехи и та самая дикость, что когда-то заставила его сглотнуть слюну в княжеской спальне. Он лишь провёл языком по зубам, реагируя на ярость. "Чем питается?.." Да если б он хоть на минуту отпустил поводья своей природы.

– Все милашу высматриваешь, – Косолапов хрипло засмеялся, плюнув под ноги. Его жирные пальцы теребили чётки – подарок какого-то монаха за "богоугодное дело" по этапу. – Она не ангел.

Илья не ответил ему. Тот все же мужик из крестьянских, из краев Забайкальских нищих и убогих, настолько что возбуждала сострадание в проезжих. Вырвался в Москву, хотел копейку нажить, кусок свободы урвать. Прогорел Михайло. Так сильно прогорел, что не имел возможности достать хлеба на предстоящий день. На воровстве и повязали.

Илья промолчал, сплюнул в сторону. Здесь бессовестный произвол стал обычаем, слабости не прощались.

А затем замер. Его крылья – невидимые, сломанные ещё в той войне, что люди называют Крымской – дрогнули под мундиром. "Ангел…" Как же он ненавидел это слово. Они все видели в нём волка, чудовище, а не того, кто когда-то стоял у Престола с мечом в руках. И теперь эта девчонка с глазами, как два куска сибирского кедра , могла быть ключом к переходу – тому, что сводил с ума императорских агентов полвека.

Иванна потянулась к его сумке с провиантом, её пальцы – удивительно пошлые среди всеобщей грязи – скользнули по ремню. Она знала, что делает. В её улыбке было что-то нехорошее, чего не должно быть у девки: знание, как шепчется камыш на ветру, как пахнет кровь.

– Илюшенька, давай ты, – улыбнулась ему по-девичьи, довольная подаяниями. – На привале подходи.

Илья сжал кулаки, чувствуя, как под кожей шевелятся перья – те самые, что когда-то были белее снега, а теперь почернели от человеческой крови. Его взгляд метнулся между Иванной, копающейся в сумке с уверенностью давней любовницы, и Руной, которая шла позади колонны, спотыкаясь о собственные кандалы. "Боже правый, она же еле ноги волочит", – пронеслось в голове. Но в каменных записях чётко значилось: "Убийца с руками альбиноса" – а у Руны пальцы были именно такими, бледными, как кости, торчащие из могил.

Иванна хихикнула, доставая из сумки кусок сахара – пир для этапных. Её зубы блеснули, слишком острые для человека. "Да тебя тронуть – всё равно что сунуть руку в волчью пасть", – подумал Илья. Но Руна… Руна была другой. Она могла задушить князя в припадке ярости, но теперь, после двух недель голода, её силы таяли, как снег в апреле. А этап только начинался. До Омска – три месяца пути. Три месяца, за которые можно либо найти икону, либо похоронить носителя тайн Анубиса.

– А мне красавица, дашь чего? Я трудолюбивый, хвала твоей красоте, я же тебе свою покажу, – разулыбался его собеседник.

Тяжело Иванне было держать в двух руках узлы, но все-таки обернулась, косу отбросила.

–Так ведь, он у тебя эка трость у нищего. Красоту он мне покажет. Коса моя толще будет!

Бывший купец взорвался, грудь колесом вывернул.

– Да, не затоскуешь ты! Я ж благодарный бываю, знаешь какой?! В моих краях маслицем до сыто жить будешь! Тебе надобно полежать, посжимать пятерней. Вон, какие ладошки!

Та хихикнула, плечами пожала, на Илью бросила игривый взгляд. Мол, чего скажешь? Снова посмотрела на сыскавшегося ново ухажера.

– Варвара вчера сказывала, как твой воин лишился сил, – засмеялась. – Пал и голову склонил. Так что ищи утешения в грубой длани своей, авось господь смилуется!

Мужики заржали в окружении. Купец покраснел мухомором, но смолчал, губы поджал, наблюдая, как девушка пошла к своим.

– Врет, все, – буркнул он. – Врет.

– Ты бы поостерегся, – Илья задумчиво посмотрел вслед.

Купец вскинулся, покраснел сильнее.

– Тоже потешится хочешь?

– Конвойный говорит, она здесь за убийство отца. Придушила платком. Вот тем, в чем несет дачу. Не просто девка, для тебя барыня.

Илья усмехнулся, глядя, как тот осекся и молчит, глядя вслед Иванне.

–Так ты за безумную переживаешь? – догадался Косолапов.

Илья кивнул. Да, переживает. С оборотнями никогда не бывает просто. А когда такие вот брошенные, как она – никогда не угадаешь, когда обернется впервые. Если бы это случилось в детстве, сейчас бы не шла в конвое.

Если б вообще по Земле хаживала.

Он нашел ее на первой ночевке. Не людей разных повидал за прожитые годы, но такой как эта не встречал. Отличалась Руна взглядом. Дерзкий, больно чужой, диковатый он у нее. Бесовской, как сказал Косолапов, решив, девчонка либо ведает, либо бесы мучают. И дурная. Глаза огромные, яркие, взгляд не человеческий, словно не имелось разума в нем навек. Отталкивал всех окружающих.

На ночлеге. Костер потрескивает, отбрасывая дрожащие тени на лица каторжан. Руна сидела в стороне, прижавшись спиной к сосне – её кандалы блестели в огненном свете, как звериные глаза. Илья подошёл без звука, но она всё равно вздрогнула, почуяв его раньше, чем услышав. Их взгляды столкнулись: её – горящие, яркие-зелёные, с почти вертикальными зрачками, уже наполовину волчьими; его – холодные, синие, как лёд в горных реках, с глубиной, в которой тонули души.

– Так ты и есть тот самый Анубис? – Илья опустился перед ней на корточки, его крылья – невидимые для других – расправились в темноте, создавая барьер между ними и остальным миром. – Или просто несчастная девчонка, которую судьба скрутила в узел?

Руна оскалилась – её клыки удлинились, но были ещё человечески маленькими. Она втянула воздух носом, ноздри дрогнули: чуяла его истинную природу, но не понимала, что именно перед ней. Кто? Да разве такие бывают?

Остро-резко отпрянула, спина её ударилась о сосну. Когти – пока ещё просто грязные обломанные ногти – впились в корни. В горле клубился рык, но она подавила его, лишь прошипев сквозь стиснутые зубы.

– Отвали… крылатый ублюдок, – её голос дрожал, но не от страха – от ярости. В глазах стояли те самые воспоминания: Илья, хохотавший в углу комнаты, пока князь хрипел под её пальцами; мадам, рвущая на себе кружева; вспышка магния, навсегда запечатлевшая её позор.

Он не отступил. Его пальцы вдруг стали прозрачными – на секунду в них проступил свет, как сквозь витраж. Ангельская сущность, которую он столько лет прятал даже от самого себя.

– Я не смеялся над тобой, – наклонился ближе, и в его шёпоте зазвучали колокола несуществующего храма. – Я смеялся над тем, как они все… эти люди… даже не поняли, что между ними настоящий хищник.

Девчонка замерла. Никто – никто – никогда не называл. Резко встала, отошла от него подальше на всякий случай.

Мужики обходили стороной ее. Только дорога на то и дорога. Спустя месяц бояться перестали. Как говорится на безрыбье и баба рыба. Местные же молча терпели, странно, что с осуждением, в ней самой не было опасного, ни в поведении, ни в манерах.

Под горой тряпья, что носили катаржанки, было очевидно, Руна крайне истощена. Маленькая настолько, что легко представить, голодных дней в ее жизни случалось много больше, чем сытых. Теперь узнать в ней вышколенную, дорогую прислугу по деликатным поручениям невозможно никак.

Он приглядывал. Скажи ему месяц назад, что будет за оборотнем приглядывать. Не следить, ни охотиться, а приглядывать. Не поверил бы! На смех поднял.

Илья обычно стоял у края этапного лагеря, наблюдая, как Руна ковыряет черствый хлеб грязными пальцами. Месяц дороги стёр с неё всё – манеры, гордость, даже страх. Теперь она была просто тенью: впалые щёки, торчащие ключицы, но… эти глаза. Все те же. Зелёные, как у дикой кошки, загнанной в угол. Они горели даже сейчас, когда её тело превратилось в скелет, обтянутый кожей.

В груди что-то сжалось, будто кто-то запустил руку под рёбра и сжал сердце. "Чёрт возьми, она же умирает", – неслось в голове. Но не от голода. От чего-то худшего. От того, что её истинная природа, та самая дикость, которая когда-то задушила князя, теперь пожирала её изнутри. Оборотень, который никогда не знал, что он оборотень! И в самом деле, беда. Как ребёнок, запертый в темноте и не понимающий, почему ему больно.

Илья сглотнул.

Она ни с кем никогда не говорит, знакомств не заводит, ни на кого не смотрит. Оно и понятно, если одержимая, то не буди лихо. Но не стала бы Мария держать в прислугах сумасшедшую, да к тому же, как он позже вызнал по крайне деликатным и щекотливым поручениям. Похоже, трудная дорога и конвой ломал малышку.

Ночью, на этапном здании, охрана удалилась к себе, арестанты могли заниматься, чем душе угодно. Илья являлся выборным старостой уже как неделю. Ему нужно заботиться о приготовлении пищи. В его руки стекалась сумма денег от подати на всем пути. И за проступки артели он отвечал перед лицом начальства.

А еще в прямые обязанности входила слежка за соблюдением правил главной страсти между преступниками. Хоть в тюрьме, хоть на этапе, а майдан, как дух святой всегда существовал. Оно понятно, отдохнуть всем хочется. А кроме сна, разговора, да бабы в дороге, чем займешься?

Вот и играли на тряпице в карты или кости. Когда приличные люди видели десятый сон, бушевали душевные волнения и страсти в душной этапной избушке. Словами не передать.

Первые игры, это отбор и раздача ролей в иерархии этапа, и торги.

На ночь им попалось старое здание. Развалюха, давно не чиненная. Ночь выдалась холодной, унтер-офицер принял решение всех в одну избу согнать. Пожалел баб. Мужики порадовались. И утеха, и копейка в поддержку игры, али разбольшая любовь. Да и бабёнки всякие. Кто играть при свече сел, кто в угол забился.

Она у двери сидела. Там самое холодное место.

Сторожа поставили на стрёмы и давай новичков щепать. Нет разницы, что мужики, что бабы. Кто считает себя умнее всех и лезет в игру, а кто в стороне с опаской наблюдает, на ус мотает. Как говорили, на всякого майданщина по семи олухов.

Безумная оттолкнулась от двери. Подошла. Три рубля поставила на кон перед Косолаповым. Тот взвился. Толи опасаясь ее, толи оскорбившись. Задышал тяжело, сам покраснел, как рак. Илья кивнул. Все равно никто не проигрывает на Майдане сразу. Даже если проиграет, выигравший обязан треть вернуть. Таковы правила.

Лучина трещала, отбрасывая неровные тени на лица игроков. Косолапов, красный, швырнул на стол три рубля – монеты зазвенели, покатившись к центру. Его пальцы, толстые и потные, нервно барабанили по дереву. Руна сидела напротив, склонившись над картами, её рыжие волосы падали на стол, как языки пламени. В глазах – тот самый «бесовской» взгляд, который так пугал каторжан.

– Играем в "хрюшку", – прошипел Косолапов, сбрасывая карты. – Без поддавков, сука. И если ты…

Руна молча взяла карты. Её пальцы – тонкие, с грязными ногтями – скользнули по крапленым уголкам, будто чуя масть. Первая раздача – Косолапов выложил тройку червей, Руна – семёрку. Вторая – у него король, у неё туз. Третья…

И тут понял Илья, девчонка считает. И сказал бы что шулер, но ведь не скажешь. Хотя кто ее знает? Она выиграла у Косолапова.

Тот вдруг вскочил, опрокинув табурет. Его лицо побагровело:

– Откуда у тебя три туза в колоде?!– рванулся через стол.

Бывший купец в ярости, в азарте, готовый скрутить девчонку в рог, вызнать, как смухлевала. Мужики начали коситься с любопытством. Илья молнией вскинул руку, перехватив Косолапова за грудки. Его пальцы впились в потную ткань рубахи, приподнимая тучного купца так, что тот затопал ногами в воздухе, как перевёрнутый жук.

– Сдал ты ей три туза? – глухо прогремел, поворачиваясь к Руне.

Та лишь подняла глаза, и нервно развела руками, показывая пустые ладони. На столе лежали всего две карты: её туз и его шестёрка.

Косолапов захрипел. Его взгляд метнулся к колоде, к рукам других игроков, к полу – искал подвох. Но как можно жульничать, когда все видели, что карты она не трогала?

Руна аккуратно подцепила пальцем три рубля, подкинула одну монету обратно Косолапову – по правилам – и встала.

И бог знает, чем бы, все закончилось, как закричал сторож «стрема». Исчезли с лавки тряпица и карты. Свет махом погасили.

Илья меж Косолаповым и девчонкой оказался. Изба темная, только льется свет из окна. Дыхание, возня, кряхтение людское, бабские ласковые шальные вздохи на дальней лавке. Вот и все звуки в синеватом свете через запотевшее окно, выхватывающей из темноты силуэты: вздувшиеся вены на лбу Косолапова, дрожащие пальцы Руны, сжимающие монеты, и спину Ильи – широкую, как дверь амбара, – заслоняющую её от ярости купца. Но за этой спиной…

Он чувствовал её. Не кожей, не слухом – чем-то глубже. Её дыхание, лёгкое, как шорох листьев, но с хрипотцой, будто в груди у неё сидит зверь. Её запах – дым, пот, что-то медное, волчье. И главное – её взгляд. Он жёг ему спину, будто две раскалённые монеты приложили к лопаткам. Она смотрела не на драку, не на деньги… на него. И в этом взгляде не было страха. Было… узнавание. Как будто она видела сквозь него – крылья, ангельскую суть, грехи – всё.

Илья сглотнул. Его собственное тело вдруг стало чужим: пальцы знали, каково это – сжимать её бёдра, губы помнили вкус её шеи, а низ живота…

– Михайло, оставь! Она взяла куш честно, – прошептал он тихо, большене ощущая малышку за спиной.

Словно и не было никого там, и не дышит. На слух он не жаловался. Поймал себя на мысли, что хотел бы ощутить опять. Ищет этого. Ведь оборотень за спиной, это всегда опасность. Но Руна не знает этого. А ему бы невестись на это и не желать врага своего, дабы бога не гневить.

Зато Косолапов обиженно пыхтит, под звуки проворачивающегося ключа, и возни с щеколдой кого-то из унтер-офицеров.

Конвойный рябой, с лицом, будто изъеденным оспой, шаркнул сапогом по порогу. Его глаза – мутные, как у старой лошади – скользнули по женщинам, задерживаясь на худеньких фигурках. Лампа в его руке качнулась, отбрасывая прыгающие тени на стены.

– Бабы! – гаркнул он так, что с потолка посыпалась труха. Голос – хриплый, пропитанный дешёвой водкой и казарменной бранью. – Кто в баню желает? Натопили от души, мать вашу!

Плюнул в угол, едва не задев Руну, которая сидела, как тень.

Мужики зашевелились, как голодные псы у мясной лавки. Один уже причмокивал:

– Эх, хоть глазком, хоть одним…

Рядовой внезапно развернулся, ударив прикладом по косяку – треск разнёсся по избе.

– Только бабы! Мужики – потом! А кто сейчас сунется – тому в морду кипятком полью, сукины дети!

Бабы вышли и направилась в баню первая партия. Мужики все дела забросили, к трем маленьким окошкам, что во двор смотрели, прильнули. Ждут угощение для глаз.

– Зачем это? – усмехнулся Илья.

Косолапов мечтательно улыбнулся.

– Так ведь запруда рядом. Всегда найдется несколько желающих окунуться.

Что ж и мужиков понять можно, и баб. Илья тоже сел, недалеко, наблюдая, как мужики затихли, задремали, пока кто-нибудь не гикнет, не оповестит о начале зрелища. Он и сам задремал, видя почему-то во сне не бывшую любовницу, а Руну. Встрепенулся от визга, четверть часа спустя.

Визжали бабы, выбегая из бани, в чем мать родила.

– Волчица! Свят-свят, прости господи! Спаси и сохрани! Волчица. Ведьма-Ведьма.

Они вопили голося, кто во что горазд. Мужики посыпали с охраной во двор. Этапный двор все равно частоколом огорожен. В центре ворота, а калитка у бани, за которой запруда.

– Отставить! Прекратить истерику. Этап стройся, – завопил, срывая голос главный конвойный офицер.

Он и сам в одной рубахе и штанах, выскочил, как есть из избы-казармы. От окрика народ пришел в себя. Волна паники, не остыв, махом не улеглась.

– Я сказал, построились.

Бабы прикрыли сиськи руками, а причинное место длинными волосами. Оголили жопы. Заставляя мужиков бочком вдоль частокола поменять угол зрения. Всем хотелось потешить взгляд, раз по-другому никак не выходило.

Конвойный офицер, толстогубый, с лицом, напоминающим плохо выпеченный пирог, вырвался из толпы. Его сапоги гулко шлёпали по грязи, а пальцы нервно дёргались у кобуры.

– Что здесь происходит?!

Орёл на его фуражке, казалось, вот-вот взлетит от ярости. Иванна выскользнула вперёд, её мокрая рубаха прозрачно облепила бёдра. Она перекрестилась, но в глазах читалось не благочестие, а азарт.

– Волчица, там, – шепнула она, указывая на баню. Голос её дрожал, но не от страха – от предвкушения.

Офицер фыркнул, как разъярённый бык. Его щёки, обветренные сибирскими марш-бросками, побагровели.

– Да откуда ей взяться там?! – рванул кобуру, но не достал пистолет – просто дал толпе понять, кто здесь хозяин.

Кто-то сзади рявкнул:

– На кол её!

Другой, уже истерично:

– Убить. Она ведьма!

– Ишь проверю, мало не покажется. Бабские небылицы мужикам рассказывайте. А мне, правду матку, извольте!

– Да волк она! Упырь! Вот тебе крест!

– Молчать!

Ночь внезапно содрогнулась – где-то за частоколом, в черной бездне леса, раздался протяжный, леденящий душу вой. Он вибрировал в воздухе, словно набат, проведённый по металлу. Бабы инстинктивно сбились в кучу, их мокрые тела дрожали. Кто-то всхлипнул, кто-то прошептал молитву. Даже конвойный офицер замер, его рука застыла на рукояти пистолета.

Илья почувствовал, как по его спине пробежали мурашки – но не от страха. От узнавания. Этот вой был слишком чистым, слишком… осознанным. Не зов одинокого зверя, а сигнал. Их сигнал.

Тишина после воя казалась ещё страшнее. Только тяжёлое дыхание толпы и шорох голых ног по мокрой земле. Потом – шлёпок воды. Офицер первым опомнился. Он плюнул, вытираясь грязным рукавом. Бабы тихонько заскулили и не понятно то ли от холода, то ли и в самом деле от страха.

Всё ещё багровый от ярости, вытер ладонью потный лоб. Его пальцы дрожали – не от страха, а от унижения. Ведь если эта шлюха-каторжанка действительно обернулась волчицей прямо у него под носом, значит, он потерял сошел с ума. А для этапного начальника это хуже смерти.

– Староста! – рявкнул он так, что с ближнего дерева слетели вороны. – Иди посмотри, что за чертовщина творится! И если там хоть одна шкура валяется – принеси её мне на штыке!

Илья недовольно поднялся. Его тень, удлинённая костром, легла на толпу, заставив даже самых буйных мужиков отпрянуть. Не спеша, провёл рукой по бедру, будто стирая с себя всё человеческое, и вдруг резко повернулся к офицеру:

– За что мне такое наказание? – голос у него звучал как скрежет камней под жерновами. – За то, что в Москве одного подлеца задушил? Так он того стоил. А эта девчонка…

Он мотнул головой в сторону леса, где снова завыло что-то нечеловеческое.

– Ну, так иди узнай! Приказ!!!

Илья замер на мгновение, его глаза – синие, как лед в горных скалах – сузились. Где-то в глубине зрачков вспыхнул огонёк, не ангельский, не человеческий… что-то древнее. Он повернулся к офицеру, и в этот момент ветер донёс из бани запах – медный, резкий, невыносимо знакомый. Кровь. Но не человеческая. Её. Руны.

– Приказ? – раскатился низким громом, от которого у нескольких каторжан задрожали колени. – Хорошо. Посмотрю. Только ждать! Мало ли…

Он шагнул вперёд, и земля под его сапогами будто провалилась на сантиметры. Толпа расступилась, как перед библейской чумой. Даже офицер отпрянул, вдруг осознав, что стоит перед тем, кого сам же и назначил старостой – но кто на самом деле никому не подчиняется.

У дверей бани Илья остановился. Пар вырывался из щелей, смешиваясь с чем-то тёмным. Он толкнул дверь – скрип был таким громким, что кто-то из баб вскрикнул. Внутри..

Ожидал, чего угодно. Оборота, волчицу, лужи крови, труп женщины… Самое поганое. И застыл, как громом поражённый. Его ангельская сущность – та самая, что веками презирала человеческую слабость – вдруг взорвалась диким, первобытным желанием. Руна стояла перед ним, вся в каплях воды, которые стекали по её шее, скользили между грудями, исчезали под тряпкой, прилипшей к телу, как вторая кожа. И этот взгляд… Глаза, всё ещё испуганные, растерянные, человеческие. В них читалось: "Помоги", "Спаси", "Возьми".

Он почувствовал, как его крылья – невидимые, но от этого не менее реальные – напряглись, готовые разорвать ткань. Кровь ударила в виски, в пах, превратив тело в натянутую струну. "Чёрт возьми, она же оборотень… нет, хуже – каторжанка… нет, ещё хуже – та самая, что может привести меня к переходу…" Но все эти мысли тонули в одном: "Хочу".

–Убей ее! – доносились вопли со двора.

Сплошное наказание! Он шагнул к ней, схватил сзади и крепко зажал ей рот. Вывернув тонкие руки за спину, прижал животом к банной стене.

Малышка всхлипнула, не в силах шелохнуться.

Раздвинул ей ноги и втиснулся между ними, расшнуровывая гашник.

– Не надо, – взмолилась она, не понимая, что ее ждет.

– Думать раньше стоило, – взорвался Илья, рыча ей в ушко, задыхаясь от распаренного аромата кожи. – Когда душила старого ублюдка. А теперь терпи! Твой единственный…

Рывком стащил штаны вниз с себя.

Девчонка затрепыхалась в его мертвой хватке. Заскулила с отчаяньем.

Он толкнулся в ее влажную кожу, вздыбленной головкой елды. Горячо обжег, низ его живота вжался в половинки сладкой попки. Илья задохнулся.

Девчонка ахнула, задергалась, задрожала телом под напором, нервно попискивая под его ладонью.

– Заткнись, и стони – прорычал в ухо.

С силой навалился на нее, он плющил ее к стене вперед. А сам со свистом выдохнул, злобно думая, было бы чему? Нежные ягодицы послушно разошлись в стороны, и все великолепие предстало перед ним. Приставил набухшую головку к ее дырочке, растянул костлявые ягодицы в стороны, подался вперед, скользнул ниже и слегка погрузился в девичье. Снова закрыл ей лицо ладонью, будет сейчас ныть.

Горячая, тугая плоть Руны сжала его головку, словно пытаясь проглотить и вытолкнуть одновременно. Илья застонал сквозь зубы – его член будто окунули в кипящий мёд: сладко, больно, так тесно, что даже дыхание перехватило. Внутри неё было сухо – не от сопротивления, а от того, что она не человек, её тело не готовилось к этому, не знало, как принять его. Но именно это сводило с ума: первобытная, звериная теснота, её содрогания, будто пойманная волчица в капкане.

Он почувствовал, как её ногти впились ему в запястье – не царапая, а цепляясь, как когти. Её дыхание, прерывистое и горячее, обжигало его ладонь. И самое главное – её запах. Теперь, когда он был так близко, он различал в нём не только страх. Было что-то ещё… волчье. Мускусное, резкое, от чего кровь стучала в висках, а живот сводило спазмом желания.

Руна завизжала, тревожно и ускоренно задышала, замычала.

– Стони, дура, если жить хочешь.

Он убрал пальцы со рта и освободившейся рукой, задрал тряпку, припечатал ее сильнее. Теперь он чувствовал Руну всю на себе. Терся о нее, изнывающим собой. Сдерживаясь сам, но не входил глубже, только вид делал.

И до нее, наконец, дошло.

Судорожный кивок головы, обозначил согласие. Он убрал ладонь с лица.

Руна сначала молчала, затем громко застонала. Мягко, протяжно, царапая ему этим звуком внутренности.

От прикосновений, от стонов, ему хотелось ввести елду по самое основание. Максимально глубоко. Илье хотелось её тощую безумную, без остановки трахать, пока не кончит. Долбать, пока не станет пусто в яйцах. Грубо, яростно, ретиво. Вместо этого, он лишь терся, словно малахольный сигнальщик отгуливающий первую волчицу. Что за блажь? Зачем так сложно у волков? Будь он человеком, или хоть бы волком давно забылся бы с ней, не спрашивая позволения.

Илья застонал сам, порыкивая в бешенстве.

Его член пульсировал на грани безумия – каждое движение Руны, каждый её стон заставлял жилы натягиваться, как канаты. Он чувствовал, как её внутренности дрожат вокруг него, сжимаясь в ритме её учащённого дыхания. В воздухе витал запах её возбуждения – дикий, терпкий, с примесью железа, будто она и правда была зверем, пойманным в ловушку.

Илья прикусил губу до крови. Его ангельская природа рвала его на части: одна половина требовала взять, проникнуть глубже, до самого горла, заставить её выть от боли и наслаждения. Другая – та, что ещё помнила небеса – цеплялась за последние остатки контроля, шепча, что нельзя, нельзя, она не человек.

Но Руна, казалось, решила за него. Её бёдра вдруг подались вперёд, принимая его глубже – всего на дюйм, но этого хватило, чтобы мир взорвался. Илья зарычал, впиваясь пальцами в её кожу. В этот момент он чувствовал её – не просто тело, а суть. Оборотня. Грешницу. Жертву. Свою.

Предбанник наполнился резким светом фонаря, выхватившим из полумрака их сплетённые тела: его – мощное, покрытое шрамами и каплями пота, её – хрупкое, с проступающими рёбрами, но уже не сопротивляющееся. Конвойный застыл на пороге, его глаза жадные, как у шакала у туши, скользнули по голой спине Руны, по её пальцам, вцепившимся в стену, по Илье, который даже не остановился, лишь прикрыл её собой, как зверь самку.

– Это она что ли волк!? – дрогнул он между страхом и похабным восторгом.

Илья оскалился, но не ответил. Руна под ним вздрогнула, её стоны оборвались. Они оба знали: ещё секунда – и всё могло рухнуть. Но солдат лишь крякнул, швырнул на пол что-то тряпичное – то ли одежду, то ли полотенце – и вышел, хлопнув дверью.

Только их дыхание, тяжёлое, синхронное.

– Значит, бабы, живо за вещами и в избу. Завтра, все наказаны. Разойдись. Рядовые навести порядок, – слышались злые окрики со двора.

– Но там же. Там…

– Ебут твою волчицу. Иди сама глянь.

Голоса за дверью смешались в гулкий ропот – бабий визг, мужской хохот, злобное шипение конвойных. Кто-то швырнул в стену бани камень, и он со звоном отскочил от брёвен. Но внутри, в этом проклятом, пропахшем потом и грехом углу, вдруг стало тихо. Илья разжал пальцы на бёдрах Руны, чувствуя, как её кожа под ними – горячая, влажная – вздрагивает от каждого его выдоха.

– Ты… ты вообще понимаешь, что сейчас было?

Сам себя от хрипоты не узнал, но уже без злости. Скорее с изумлением. Он сам не мог поверить, что ангел только что чуть не взял оборотня у всех на глазах.

Руна медленно повернула голову. Её глаза блестели в полумраке. Но теперь в них читалось не только отчаяние. Было что-то ещё. Что-то, от чего у Ильи перехватило дыхание. Он прижал ее к себе, чувствуя, как её рёбра вздымаются под тонкой тряпкой. Её глаза – огромные не моргали, словно у загипнотизированной. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястья, направляя её руку вниз, к тому месту, где его плоть всё ещё пульсировала от ярости и желания. Она коснулась его неуверенно, пальцы дрожали, но не от страха – от другого. Не умело, не ловко повела вниз-вверх.

То ли давно не ела, толи слабенькая сама по себе.

– Сильней, – прошипел он, прикрыв глаза. Внутри него бушевала буря: ангельская ярость, человеческая похоть, тёмное, что он поймал в ней и что теперь отвечало ему взаимностью.

Руна стиснула зубы – её клыки слегка удлинились – сжала его крепче. Видимо, наконец поняла, зачем. Движения её руки стали резче, грубее, будто в ней проснулась та самая часть, что когда-то задушила князя. Илья застонал от нахлынувших ощущений. Его крылья (невидимые, но от этого не менее реальные) расправились, ударив по стене. Доски затрещали.

А за спиной стояла тишина. На цыпочках в предбанник входили и выходили голые бабы.

Он обхватил до боли своей пятерней ее пальцы, так что она закусила губы. Пискнула. Водил их ладони вместе дюжими движениями. Сжимал до хруста. Давил, яростно лаская себя, так что на лбу выступили капли пота, а сам он запрокинул голову. Задохнулся.

Голова закинута назад, глаза закрыты – он потонул в волнах жара, которые растекались от живота к конечностям. Руна прижата к нему всем телом, её тонкие пальцы всё ещё в его железной хватке. В голове – хаос. "Это безумие… Она не человек. Она не должна так пахнуть. Не должна стонать, будто ей мало. Не должна… заставлять меня забыть, кто я."

Семя вырывалось из него горячими толчками, пропитывая тряпьё на её бёдрах. В этот момент он ненавидел её. За то, что её тело – костистое, полуголодное – свело его с ума. За то, что даже сейчас, когда всё кончено, он чувствует, как её сердце бьётся в унисон с его собственным, будто они навсегда связаны этой греховной связью.

– Ты… безумная, – выдыхает он, но в голосе уже нет ярости. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, что заставляет его провести рукой по её мокрым волосам, будто жалея. "Или это я проклят?"

Когда он пришел в себя, в предбаннике никого не было. Никого кроме него и Руны. Она так и стояла у стены, прижимая к себе одежду. Илья натянул штаны, и не говоря ни слова, вышел. Закурил, наблюдая как в баню внутрь заглянул конвойный.

– Подмойся, – сообщил он ей. – И живо спать!

Девчонка, проходя мимо, поравнялась с ним и притормозила, подняла на него глазища, передернулась в лице.

Руна остановилась на мгновение, её глаза – слишком большие, слишком нечеловеческие – сверкнули в полумраке. Губы дрогнули, будто она хотела сказать больше, но вместо этого лишь прошептала "спасибо". Не за защиту. Не за деньги. За то, что он почувствовал. Что увидел в ней не только волчицу, не только каторжанку – а что-то ещё. То, что она сама боялась признать.

Илья отвернулся, но слишком поздно – он уже поймал её взгляд. В нём не было страха. Была… благодарность? Нет, сложнее. Признание. Как если бы два зверя в темноте вдруг осознали, что они одного рода. И это было страшнее любой вины.

Этап имеет свои жесткие правила жизни. Или правила выживания, это кому, как угодно. И они ничуть не мягче леса. Если бы она знала, что есть еще одни правила, которые они нарушили сегодня, наверное, сама бы удавилась. А его свои бы удавили. Но коли, нет свидетелей их греха, то и суда нет. Авось, как-нибудь и когда-нибудь Богу да пригодится.

Глава 3

Колонна арестанток растянулась по просёлочной дороге, поднимая клубы рыжей пыли. Солнце, висящее в мутном небе, выжигало последние силы из осунувшихся тел. Руна шла в хвосте – её наручники, не скованные с другими, звенели отдельной мелодией, даруя призрачную свободу движений.

Но мысли её были далеко от дорожной пыли и звона цепей.

Он снова смотрел.

Илья – широкоплечий, с свободной походкой, чьи глаза видели слишком много. Не так, как прочие: не с похабным хихиканьем надзирателей, не с животным страхом каторжан. Его взгляд скользил по её фигуре методично, словно проверял расчёты.

Зачем?

Вчера у потухающего костра его мозолистая рука неожиданно протянулась – не щи, не заплесневелый сухарь, а плотный кусок вяленой свинины. И тут же отвернулся, делая вид, что просто поправляет огонь.

Где-то впереди хрипло залаяла собака. Колонна дёрнулась, как избитая кляча. Тропа сужалась, уводя колонну в чащу низкорослых сосен. Хвоя цеплялась за рваные рукава, оставляя на коже липкие полосы смолы. Руна прикусила губу – боль помогала не потерять ритм шагов, не споткнуться о корни, торчащие из земли, как кости древних великанов.

Илья шёл впереди, его спина – широкая, как дверь амбара – то появлялась, то исчезала за спинами конвойных.

Почему молчит?

Вопрос грыз её изнутри острее голода.

Сегодня утром, когда колонну поднимали перед рассветом, он случайно оказался рядом. Их плечи едва коснулись в толкотне, и в ту же секунду что-то твёрдое упало в её деревянную миску.

Она не посмотрела сразу – дождалась, пока конвойные развернутся.

В заскорузлом хлебе торчал кусок сала – свежего, ещё пахнущего дымком.

Где-то справа зашуршали кусты. Руна вздрогнула.

В последней подати стало ясно, голодая, она долго не протянет.

Вечером, когда в избе жизнь в вечер вошла. Мужики в засаленных зипунах столпились вокруг самодельного стола, где кости уже летели в очередной раз. Руна стояла чуть поодаль, сжимая в потных ладонях последние медяки – те самые, что удалось спрятать даже после обыска.

Голод скручивал живот тугим узлом, но руки не дрожали.

"Три хода назад у Петьки слегка дрогнула бровь – блефует. У Семёна пальцы постукивают по столу ровно через пять секунд – уверен в костях."

Этому научилась там – в господских покоях, где барчуки забавлялись в карты между учебой. Там же поняла: игра – это не про удачу, а про позвоночник, который не гнётся, когда на кону всё. И он заступился… не дал в обиду.

А когда в баню пошла с первыми, так вообще ей думалось, вот же свезло. Зря радовалась. Стоило бабам оказаться одним, как к ней приблизилась Иванна.

Банный пар застилал всё пеленой, но Руна сразу почуяла приближение Иванны – запах пота, дешёвого мыла и… зависти. Черноволосая баба подошла слишком близко, её глаза – узкие, плутовские – скользнули по рёбрам Руны, по её впалому животу.

– Ну что, барская игрушка, – её голос прополз по коже Руны, как скребок по ране, – видать, не очень тебя там кормили, раз кости торчат?

Она приблизилась ещё, грудь её почти прижалась к Руне, а рука с короткими, грязными ногтями потянулась к её животу.

– Где твои деньги?

Баня, где пар сгущался до молочной пелены, а капли конденсата стекали по почерневшим брёвнам. Иванна толкнула её снова – на этот раз сильнее, так что Руна едва удержалась на скользком полу. Их тела слиплись на мгновение – горячее, потное, чуждое.

– Эй, рыжая… – Иванна прошипела так, что брызги слюны ощутимо попали на щёку. – Или ты слепая? Староста за тобой шляется, как голодный пёс.

Руна стиснула зубы до хруста.

Видела.

Как его взгляд цеплялся за нее в сумерках, когда он думал, что никто не видит. Глаза – не зелёные, как у неё, а тёмные-золотистые, но с искрами где-то внутри, будто угольки, раздуваемые внутреннем чем-то. Видела, как Илья смотрел на неё, когда думал, что никто не заметит, будто прожигал насквозь. А вчера, когда она случайно задела его руку у костра…

Её пальцы случайно задели его руку, когда она тянулась за котелком.

И тогда …

Кожа его не просто обожгла. Она жила.

Будто под поверхностью шевелилось что-то древнее, нечеловеческое. Мускулы подергивались, как у зверя во сне, а вены пульсировали в ритм какому-то иному, не нашему.

И тень…

Где-то с грохотом упало ведро. Руна вздрогнула. Но перед глазами всё ещё стоял тот миг: за его широкой спиной – всполох чего-то чёрного, рваного, на миг принявшего форму крыльев.

А запах берёзовых веников смешивался с кисловатым душком немытого тела. Руна медленно разматывала с себя грязные тряпки, превратившиеся за долгие недели дороги в жесткую, пропотевшую кожу. Каждый слой отлипал с неохотой, обнажая бледную кожу, испещренную синяками и царапинами.

Иванна стояла перед ней – голая, наглая, как выдра на солнцепёке. Её груди тяжело провисали, живот собирался в складки, но в глазах горел вызов.

Руна оценила расстояние между ними.

В человеческом обличье – она худющая, как тростинка. Но в волчьей шкуре…

– Говорят, староста на тебя глаз мозолит? – Иванна плюнула под ноги, жирная капля шлёпнулась на доски.

Баня, где пар уже редел, обнажая грубо сколоченные стены и потрескавшиеся полки. Руна вернулась, её мокрая кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха, а волосы тяжело лежали на плечах, как мокрая шерсть. И тут она увидела…

Иванна копалась в её юбке, лихорадочно перебирая складки, пока её "подружки" прикрывали дверь. Медные монеты уже блестели в её грязной ладони.

"Водой сыт не будешь."

Что-то перевернулось внутри Руны – не ярость, не обида, а холодное, звериное осознание.

– Верни чужое, – её голос прорвался сквозь стиснутые зубы, глухой, как рычание из подземелья.

Она не торопилась одеваться – лишь накинула на плечи тряпицу.

Воздух вдруг стал ледяным, несмотря на жар, ещё хранящийся в стенах. Иванна замерла, её жирные пальцы сжимали монеты так, что медяки впивались в кожу. Она неторопливо повернула голову, и в её глазах вспыхнуло что-то… непривычное. Не грубая насмешка, а почти аристократическая надменность.

– Что-о-о?

Голос её звучал слишком чисто, слишком искусно сделанным на издевку. Так не говорят дворовые бабы. Так говорят в салонах, где шёпотом убивают репутации.

Руна выпрямилась. Вода с её волос струилась по спине, как доспехи из ртути.

– Не твоё верни, – каждое слово – отдельный удар когтя по груди.

Её взгляд упал на сжатый кулак Иванны.

С её ДЕ-НЬ-ГОЙ.

В предбаннике влажный пар уже сменился тяжёлым, на спёртый воздух. Иванна полуобернулась, её мокрые волосы липли к плечам, а глаза – узкие, как щели – сверлили Руну. Вокруг сгрудились другие бабы, их голые тела блестели от пота, а взгляды скользили по Руне, как ножи по точильному камню.

– Я себя не пожалела, отца за хуй поганый удавила. Отрезала и сожгла. Убила гада!

Иванна бросила это в воздух, словно кидала труп на стол. Её улыбка растянулась – не весёлая, а как у волчицы, что чует кровь.

– А ты мне противостоишь?

Руна ощутила кольцо тел вокруг – горячих, дрожащих от возбуждения. Они не просто стояли. Они ждали команды. Иванна обвела предбанник глазами, посмотрела на других, зло улыбаясь.

– За что ты тут?

Бабы хоть и голые, а обступили со всех сторон. Стоят так, словно удумали неладное.

– Тебя не касается.

– Кать, ты за что?

Невысокая женщина средних лет справа, усмехнулась, распуская косу.

– Да был один, ходил ко мне. А потом…

– Ой ли, один, – возмутилась Варвара. – А мой бил смертным боем, вот и дала раз сдачи.

– Деваньки, я сожгла бы таку полюбовницу.

– И так сожгла.

–А не че на чужое зариться.

– Ну и где теперь твое?

– Мое, никого не касается. Отравился, судья не поверил. Все думал, что я молоком его. Дурак, говорил в травах любая бабёнка разбирается лучше, чем он в пизде.

Женщины засмеялись. Иванна смотрела на Руну, так что внутри оборвалось и сжалось от нехорошего предчувствия.

– Так что?

Тени от дрожащего пламени свечи плясали по стенам, как духи. Руна застыла – её руки и ноги сжали чужие пальцы, горячие и влажные от пота. Волосы рвали с корнем, заставляя запрокинуть голову. В глазах потемнело от боли, но она не закричала.

– Верни, подобру, – прошипела она сквозь стиснутые зубы.

Иванна рассмеялась – звук был как скрежет ножа по кости.

– Напугала.

Две бабы сжали её запястья так, что кости захрустели. Ещё две придавили колени, впиваясь ногтями в голую кожу. Пятая – самая крупная – ухватила её за волосы и дёрнула, заставив взвыть от неожиданности.

– Держи. Держи.

В ее животе скрутило всё судорогой, по груди поползло раздражение, прожигая гневом.

– Шпохни ее! Размажь.

В следующую секунду, рука Иванны оказалась у нее на горле.

Руна дернулась, как от раскаленного клейма. Завыла. Принуждая, ей закрыли рот и нос. Она задохнулась. Дышать стало нечем. Ее держали в железной хватке, тело выгнуто неестественно, как тетива лука перед разрывом. Иванна приблизилась так близко, что Руна почувствовала запах её пота – кислый, с примесью чего-то резкого, вроде дешёвого самогона.

– Приятно тебе, сука? А? Приятно?

Слюна брызнула на щёку, горячая, как кипяток.

Она прижала грудь к Руне, её дыхание было частым, прерывистым. Одна рука впилась в её бедро, другая – в волосы, заставляя её смотреть вверх.

– Я тебя выдрессирую.

Голос её звучал не как у дворовой бабы, а как у хозяйки, привыкшей ломать тех, кто слабее.

– Ни на одного мужика не посмеешь заглядеться. Меня будешь хотеть по ночам…

Внутри всё сдвинулось – кости, мышцы, сама плоть. Когти уже прорезали кожу на пальцах, когда что-то с треском распахнулось. И не надо было оборачиваться, чтобы понять.

Глаза у душегубки расширились от понимания. Так что она одернула руку и осеклась с выдохом «А-а-а».

Баня превратилась в ад.

Доски заскрипели под когтями, впившимися в древесину как в мясо. Шерсть вздыбилась по хребту, кожа рвалась там, где кость уже не помещалась в человеческую форму.

Иванна отползала назад, её глаза – белые, как сало на свече. Рот открыт, но ни звука – только слюна тянулась к полу нитями.

Бабы завизжали, как свиньи перед забоем. Одна упала на колени, крестя воздух дрожащими пальцами:

– Мать Пресвятая!

Другая рванула дверь, но туловище ещё было внутри, когда Руна развернулась к ней мордой. Кости хрустнули, кожа натянулась, как пергамент, и вдруг – разорвалась. Руна упала на четвереньки, её пальцы уже не пальцы, а когти, впивающиеся в скользкие доски. Из горла вырвался стон, больше похожий на вой. В глазах помутнело: мир стал чёрно-белым, запахи – огнём, прожигающим ноздри. Вода из таза хлестнула по спине, но не охладила, а обожгла. Каждая капля – как свинцовая пуля.

Пар смешался с пылью, поднятой десятком босых ног, бьющихся в панике. Голые тела – розовые, дрожащие, блестящие от пота – мелькали, как кровавые блики в глазах у Руны. Одна из баб, споткнувшись, рухнула в угол. Её пальцы судорожно чертили кресты в воздухе, губы шептали молитву, но глаза… глаза были полны дикого ужаса.

– Мать Пресвятая! Оборотень!

Её вопль разорвал баню, как нож брюхо.

Руна зарычала.

– Оборотень!

Не от ярости.

От голода.

Мышцы сведены судорогой, челюсти сжаты так, что клыки впились в собственное плечо. Кровь – горячая, солёная, своя – заполнила рот. Чужую нельзя. Нельзя.

– Оборотень! Оборотень!

Вопли взорвали баню, как порох.

Руна зарычала.

Бабы бросились врассыпную. Отпустили разом. Завизжали, на чем свет стоит. Позабыли обо всем, выбегая из предбанника, как есть. На ходу крестясь, повизгивая с перекатами в крик.

Руна металась между скамейками, её тело – уже почти человеческое, но ещё дрожащее от остатков звериной ярости – обливалось водой. Тазик в её руках звенел, как колокол, с каждым новым окатыванием.

– Остановить…

Она лила воду на себя снова и снова, будто хотела смыть не только пот, но и саму память о когтях, о рычании, о вкусе собственной крови на зубах.

За дверью стояла тишина – та, что бывает после бури. Только где-то вдали ещё слышался визг убегающих, но и он затихал.

Она упала на колени, её пальцы впились в мокрые доски.

Баня, где вода уже не пар, а ледяная лужа под коленями. Руна сидела, сгорбившись, её мокрые волосы слиплись на лице, капли стекали по подбородку, смешиваясь со слезами. Грудь вздымалась тяжело, будто внутри всё ещё билось звериное сердце.

"Род людской будь проклят."

Она сжала кулаки, чувствуя, как когти – уже человеческие ногти – впиваются в ладони. Где-то вдали кричали солдаты, звякали сабли, но звуки были как из другого мира.

– Ещё воды…

Вода хлестала по телу, стекая ручьями по дрожащим конечностям. Каждый новый ковш обжигал холодом сильнее предыдущего – кожа покрылась мурашками, губы посинели, но Руна не останавливалась. Ногти, то удлиняясь, то снова втягиваясь, оставляли кровавые борозды на краях деревянных тазов.

"Остановись. Остановись. Остановись."

Голос в голове звучал чужой, отдалённый, будто крик через толщу льда. Но она слушала. Потому что альтернатива – бежать наружу. В поселение. К ним. И тогда…

Последний таз опрокинулся на голову. Вода хлынула за шиворот, пробежала ледяными пальцами вдоль позвоночника. Руна содрогнулась, упала на четвереньки, выплюнула наползавшую слюну с розоватой пеной от прикушенной щёки.

Тише.

Тише.

Дрожь постепенно стихала.

А под кожей ещё шевелилось оно – тёмное, голодное, жаждущее вырваться и разорвать всех, кто посмел прикоснуться. Особенно её. Иванну.

Руна представила, как впивается зубами в её жирную шею, как тёплая кровь заливает язык… и тут же снова окатила себя водой.

Последний таз.

Вода смешалась с кровью из расцарапанных ладоней и потекла по полу розоватыми ручейками. Руна опустилась на колени, её дыхание было хриплым, как у загнанного зверя.

"Я не монстр. Я не монстр. Я…"

Со страхом прислушалась к воплям за стенами. Глухо. Там тишь, как не старалась услышать или понять происходящее.

Собралась духом, решила виду не подавать.

Она вернулась в предбанник, и увидела Илью.

Мужчина высокий, сильный.

Он стоял в предбаннике, сузив глаза, смотрел на нее с подозрением в упор.

Затем двинулся резко, как волк, бросающийся на добычу. Его руки схватили её за плечи, прижали к стене так, что дыхание перехватило. Грудь его прижималась к ней, горячая даже через рубаху, а в глазах горело что-то… нечеловеческое.

Руна замерла. Её тело напряглось, ожидая удара, насилия, боли – того, что она уже привыкла ждать от мира.

Но вместо этого…

Его рука скользнула вниз, у нее перехватило дыхание.

Припечатал к стене. Его намерения настолько очевидны что, Руна смирилась с неизбежным. Все равно случится рано или поздно. Но все же не смогла не всхлипывать. А когда поняла, что он только создает видимость, почувствовала растерянность и облегчение. Все происходило настолько быстро, она не успевала осознать происходящее.

А потом разворот к нему и ее руку вниз.

Илья стоял перед ней, его тело – жилистое, напряжённое – излучало жар, будто под кожей тлели угли. Его рука сжала её запястье, развернула к себе, а затем – без слов, без просьб – прижала её ладонь к своей промежности.

Немой приказ.

Его глаза пылали, но не страстью, а яростью – чем-то первобытным, звериным. Под её пальцами плоть вспыхнула жаром, напряглась, будто готовая к разрыву. Его другая рука накрыла её кисть, заставляя двигаться – жёстко, резко, без нежностей.

Руна не отводила взгляда.

Глаза в глаза.

Дыхание её участилось, грудь вздымалась, а между ног – тяжело, горячо. Его пальцы впились в её запястье, направляя каждый рывок её ладони по своей плоти. Губы Ильи обнажили клыки – не метафорически, а по-настоящему заострённые, будто у хищника. Слюна капала на подбородок, когда он зарычал, и Руна почувствовала, как его тело дрогнуло в её руке.

Взгляд.

Ещё взгляд.

Она видела, как зрачки его расширились, как мускулы заиграли под кожей. И тогда – рывок, спазм, горячая волна на её пальцах. Он не застонал, не закрыл глаз, а лишь огрызнулся – как зверь, укусивший самого себя.

Руна не отдернула руку. Между её собственных ног пульсировало, будто в ответ. Веки задрожали, когда Илья резко отпустил её, развернулся и вышел.

Тело Руны пылало. Не от воды, не от борьбы – от этого. От его грубых пальцев, впившихся в её запястье, от немого приказа, от того, как его глаза горели, будто он видел сквозь неё. Она всё ещё чувствовала под пальцами его горячую, пульсирующую плоть, будто кожа запомнила каждый изгиб, каждый взрывной толчок в её ладони.

Между ног – тяжело, горячо, как будто там застрял раскалённый камень. Бёдра сами сжались, бессознательно, беспомощно, пытаясь унять дрожь.

Грудь – каждая вдох давался с хрипом, соски набухли, прорезаясь сквозь мокрую ткань рубахи.

Внутри – пульсация, глухая, настойчивая, как барабанный бой перед битвой.

Она не трогала себя, но тело жило собственной жизнью – влага между ног была не от воды, а от всего случившегося разом.

Ничего не сказал, просто вышел. А что еще он мог сделать?

Ей, ошеломлённой осталось одеться и следовать за ним. Она вышла на улицу.

Двор, где сумерки уже сгущались, окрашивая всё в сизые, холодные тона. Солдаты стояли кучками, дым от их трубок стелился синевой в промозглом воздухе. Руна не шла ползла, её шаги были не лёгкими, почти неслышными – не от осторожности, а от странной опустошённости, будто внутри всё выжжено дотла.

Она чувствовала их взгляды.

Мужские глаза скользили по её фигуре, но не с вожделением, а с настороженностью. Искали что-то. Когти? Шерсть? Жёлтый звериный блеск в глазах? Но Руна знала – они видят только девушку. Слишком бледную, слишком дрожащую, но человеческую.

Илья стоял в стороне, его спина была напряжена, будто он всё ещё чувствовал её пальцы на себе. Он не обернулся. Не заговорил. Что он мог сказать? "Я спас тебя, но взял плату"? Или "Прости"?

Руна тоже молчала.

Благодарность смешивалась с чем-то острым, почти стыдом. Не за то, что сделала – а за то, что хотела бы сделать снова.

Глава 4

До избы она не поспела, оттуда толкаемый кулаками в морду вылетел солдат. Лупил по нему конвойный.

– Куда метил!? Штраф за всех платить будешь? А?

– Я ж не думал, что они бежать, – солдат был самым молоденьким, на первый конвой повел по этапу в сопровождении.

А тут такая беда.

Руна остановилась, наблюдая, как они сцепились и один готов убить другого. Из караульной избы вышел полуодетый офицер.

Тень офицера накрыла двоих конвойных, как саван. Сапоги гулко ударили по мерзлой земле, когда он шагнул вперёд. Голос – ледяная сталь, без права на ошибку:

– Команда смирно!

Двое дёрнулись, как марионетки, спина к спине. Тот, что только что лупил напарника, щелкнул каблуками, челюсть сжата до хруста:

– Ваше благородие! Докладываю – побег! Через запруду, в лес!

Офицер не моргнул. Только веки дрогнули, будто перед ударом. Когда он заговорил, слюна брызнула из-за стиснутых зубов:

– "ВСЮ ПАРТИЮ – В ЦЕПИ!" – рёв разорвал ночь, эхом откатившись от стен острога.

Пауза. Ветер донёс запах страха с мокрых шинелей. Офицер вдруг прищурился, голос стал тише, но острее:

– Сколько?

Конвойный выдохнул, будто плюнул:

– Трое. Пока эти шлюхи визжали.

Костёр захрустел, будто смеясь над ропотом мужиков. Бабьи голоса в избе взвизгнули выше – кто-то уронил котелок, кто-то запричитал, как по покойнику. В воздухе повисло тяжёлое знание: цепи – это не просто оковы. Летом они ломают суставы, зимой выедают холодом кости, а сейчас, в этот проклятый осенний промозглый вечер, когда даже кафтаны не выдали, они станут пыткой для всех.

– "Ох, горе-то… Что б тебя, беда за бедой…" – шипение пошло по кругу, как зараза.

Руна встретила взгляд Ильи – жёсткий, как удар топора. Да, это его промах. Его беда. И всё потому, что её спасал. Значит, и её вина тут есть. Но он уже шагнул к офицеру, сапоги вбиваются в грязь чётко, будто отмеряя последние секунды перед бурей.

Офицер обернулся, увидел его – и рука непроизвольно потянулась к кобуре. Но Илья уже близко, слишком близко, и в его глазах горит не просьба, а приговор:

– Ваше благородие. Сделай милость – пусти на поиски. Мы беглых сыщем, чтоб вам со счету не сбиваться и перед начальством не отвечать. Ответственность, коли не выдам, – на мне.

Офицер прищурился, пальцы постукивали по ремню. Вдоль спины у него пробежала тень сомнения – а не подвох ли? Но мужики у костра уже зашептались, а бабы в избе притихли, слушая. Артельный способ: свои своих ищут – значит, цепи можно отложить. Выгода для всех. Тяжелый вздох. Офицер плюнул под сапог и кивнул одним резким движением подбородка:

– Ладно.

За спиной у Ильи кто-то сдержанно охнул – значит, не прогадали, выбрав его старостой. Руна же только стиснула зубы: "А если не найдём?" Но вслух не сказала ни слова.

Офицер в годах был, дело свое знал, также как и каторжного брата, и на варнацкое слово чуйку имел.

– Ступай.

Илья стоял как вкопанный. Начальнику, конечно, было плевать – лишь бы циферки в бумагах сходились. А там хоть трава не расти, хоть трижды меняй подпись в ведомости.

– Кого-нибудь взять, в помощь? – брякнул он, сразу смекнув, в чём заминка.

– Её. – Илья ткнул подбородком в Руну, и в глазах его мелькнуло что-то твёрдое, как камень в мутной воде.

Офицерская рожа скривилась – сначала ехидная ухмылка, потом смешок, от которого по спине побежали мурашки.

– Охо-хо, шутник! Мало тебе там, под гарью-то?

Илья ощерился белоснежными зубами, кивнул на покосившуюся баню за спиной и развёл руками: Видите, ваше благородие, весь я как на ладони – с потрохами, с печёнками.

А Руну будто ветром с ног сбило. Медяк в её руке стал липким от пота, а в животе завыло так, будто там поселился голодный зверь. Ну зачем я ему? – пронеслось в голове.

– Добрый человек всегда найдет, как провести время с пользой и выгодой.

Офицер медленно обвел Руну оценивающим взглядом, губы кривились в скептической гримасе. Эта доходяга, еле ноги волочащая, поможет в поимке трех беглых? В его взгляде мелькнуло циничное понимание – ну разве что в качестве приманки… Или утехи. Все равно далеко не убежит – либо ноги подкосятся, либо те трое сами прикончат.

– Пс-м, бери-и, – сквозь зубы процедил он, с отвращением махнув рукой и демонстративно отвернувшись, будто от чего-то нечистого.

Илья тяжелыми шагами подошел к Руне. Его мозолистые руки грубо выхватили у нее сверток с тряпьем и зажатые в потных ладонях жалкие монеты, которые он швырнул Косолапову – тому самому угрюмому мужику, что стоял у избы вместе с другими зэками.

– Сбереги. Утром или днем вернемся, заберем, – бросил он коротко, даже не удостоив того взглядом.

Косолапов поймал сверток, его налитые кровью глаза пялясь на них, не понимая и соглашаясь.

Рунино сердце забилось так сильно, что казалось – вот-вот разорвёт рёбра. Горячая волна ударила в горло, в пальцы, под кожу, будто кто-то влил в неё расплавленное золото. Она хотела этого. Боялась. Трепетала. Лес звал её с тех пор, как она помнила себя – шёпотом ветвей, запахом хвои, обещанием наконец-то стать собой.

Она ещё не оборачивалась. Никогда не решалась. Но граница была здесь – ржавая калитка, за ней – запруда, а дальше… дальше её мир. Тот, где люди ходят, не деля землю на «свою» и «чужую».

Илья замер, наблюдая. Его взгляд – потяжелел.

– Пойдём.

Она сделала шаг. Первый. Воздух в лёгких стал огнём, кровь – колоколом, бьющим в набат. Она боялась не леса. Боялась себя – той, что пряталась под кожей все эти годы.

Калитка скрипнула. За спиной остались люди, страхи, цепи. Впереди – она. Настоящая. Сглотнула, и перешагнула, сделала первый шаг на волю. Задохнулась от чувств в горле.

Лес обступил их плотной стеной, лунный свет пробивался сквозь переплетенные ветви, рисуя на земле причудливые узоры. Илья крепко держал веревку, его пальцы сжимали ее так, будто это была последняя нить, связывающая его с реальностью. Руна шла молча, ее дыхание ровное, но в глазах – буря вопросов.

Они остановились на пригорке, залитом холодным серебром луны. Илья повернулся к ней, его взгляд стал тяжелым, каменный, брошенный в жерло тар-тара. Тишина между ними звенела, натянутой струной.

– Почему мы не по следу? – наконец сорвалось у Руны, ее голос звучал глухо, будто пробивался сквозь толщу лет.

Он шумно выдохнул, его дыхание превратилось в белое облачко на морозном воздухе. Шагнул ближе, так близко, что она почувствовала тепло его тела и запах кожи – дым, пот и что-то еще, дикое, необузданное.

– Потому что хочу сначала поговорить, – сказал низко, почти шепотом, но каждое слово падало, на нее нервной дрожью.

– О чём? – дрогнула, будто уже знала ответ, но боялась услышать. – О твоих разных глазах? Они цвет…

Он резко повернулся, тень от его фигуры накрыла её, как крыло. Веревка в его руках натянулась, будто живая.

– Как так вышло, что ты ни разу не оборачивалась?

Руна инстинктивно отпрянула. Пожала плечами, но жест вышел нервным, фальшивым. Глаза упёрлись в землю – туда, где корни деревьев сплетались в узлы, похожие на петли.

– В городе негде… да и как-то не хотелось.

Он засмеялся – коротко, беззвучно. Сжали пальцами её подбородок, заставив поднять голову. В золотистых глазах светилось что-то… мужское.

– А здесь зов, – закончил за нее. – Это случается в нескольких случаях. Когда есть подходящая пара, когда опасность угрожает и когда душа человеческая не желает больше жить в теле людском. Какой вариант твой?

Руна оглядывала лес, погруженный в темноту, и думала: странно, как сильно хочется свободы, когда её нет. Раньше она даже не задумывалась об этом – весь день в хлопотах: принеси, подай, сбегай, узнай. Оборотнем становиться? Даже в голову не приходило.

Из детства всплывали лишь обрывки: лес, запах хвои, мамины руки. Смутно, как сквозь туман. До каторги она и представить не могла, что может превратиться в волчицу и уйти к своим – тем, кто ей роднее людей.

Илья стоял рядом, и в его глазах светилось что-то… нездешнее.

– Ты кто вообще такой? – спросила она, морщась. – Не волк, но среди людей живешь. Как так?

Он усмехнулся, и в этой улыбке было что-то древнее, чем сами деревья вокруг.

– А что ты знаешь об этом? Я контролирую свой силы, и отрочество уже давно прожил. А ты только живешь и не знаешь, как все устроено.

– И как?

Он стоял неподвижно, а в глазах бушевала шторм – небесный огонь, запертый в человеческой оболочке.

– Ты даже не догадываешься, что умеешь ходить сквозь миры, да? – а сам доносится странно – будто несколько людей говорили одновременно, и в этом хоре слышался звон далеких колоколов.

Она задрожала. В его прикосновении не было ничего человеческого – только древняя мощь, знакомая ей по смутным снам о падении с высоты. Вокруг них зашевелились тени, принимая формы крыльев, которых не было.

– Я не волк. Но ты… ты даже не перевертыш, – он наклонился ближе, и в его зрачках вспыхнули созвездия. – Ты – дверь. И ключ. И дорога между мирами. И сейчас…

Воздух между ними сгустился, оборачиваясь раскатами перед грозой. Его пальцы легли над её бешено бьющимся сердцем – не давя, но и не отпуская, как тлеющий уголь на тонком пергаменте кожи. Вокруг них лес замер, прислушиваясь.

– Как я и говорил… – его голос прозвучал слишком чётко, будто резал тишину лезвием. – Ты здесь.

Рука взметнулась вверх, очертив кроваво-красную дугу в лунном свете.

– И тебе плохо. Но если обернёшься сейчас – назад дороги может не быть. Ты хоть раз об этом думала?

Руна застыла. Её зрачки расширились, поглотив зелёный свет глаз, губы чуть дрогнули. В голове звенело: никогда – это как?

– Ты… хочешь сказать, вообще никогда? – шёпот сорвался с губ, обжигая горло.

Он кивнул, и в этом движении тоже была тяжесть веков. Тень от его ресниц упала на скулы, как чёрные блики.

– Обратный оборот – не для слабых.

Его ладонь резко опустилась ей на живот – жесткий, властный жест, будто вдавливающий ее сущность обратно в человеческую оболочку.

– Зверь думает здесь, – ногтями впился чуть выше пупка, заставляя ее вздрогнуть. – Когтями и клыками. Кровью. Голодом. А ты…

Внезапно он схватил ее за волосы, запрокинув голову так, чтобы лунный свет упал прямо в глаза – ослепляя, проникая в мозг, как ледяная игла.

– Ты даже сейчас дрожишь как лист. Какой из тебя волк? Ты – дверь. И если откроешься не на ту сторону…

Его губы коснулись острой скулы, и шепот обжег, как кипяток:

– Сгниешь заживо. Ни здесь, ни там. Вечно.

Где-то в глубине леса завыл настоящий зверь – то ли в ответ, то ли в насмешку, пугая ее. Он скользнул ладонь и коснулся затылка Руны.

– Его нужно уметь поймать, направить и удержать. С каждым разом все будет передаваться проще. А у людей разум, вот здесь, – ткнул пальцем ей в лоб, Руна его потерла. – И оно тонкое, свободное. Его легко потерять. Видела когда-нибудь, какой корове или кошке дурно делалось, и та лишалась сознания? Нет такого у животных, потому что сознание иное. Ты этого желаешь? Прожить зверем всю жизнь?

Руна резко закусила губу до крови, отвернувшись к звёздам – они плясали у неё перед глазами, как насмешливый фейерверк. В горле стоял ком, а в груди колотилось что-то живое и испуганное, словно пойманная птица. Кто бы мне сказал? – пронеслось в голове. Кто бы предупредил?

Мысли путались: вот почему стая не даёт щенкам оборачиваться обратно слишком рано. Пока человеческое лицо не станет своим. Пока не научишься любить эту кожу. А она… она ведь и правда любила людей. Их смех, их тёплые руки, их глупые песни у костра. Не знала другой жизни. Но…

Лес дышал ей в спину. Запахи лились рекой: горькая хвоя, сладкая гниль, железный вкус крови где-то далеко. Живот урчал, сводило от голода – но это был не человеческий голод. Что если…

Она вдруг поняла, что всегда считала: можно быть и тем, и другим. Просто… переступать. Как через порог.

А он говорит, будто это дверь с одним ключом. Навсегда.

– Но… а если я захочу обратно?

Его золотистые глаза вспыхнули холодным огнём, когда он увидел, как зрачки Руны сузились в вертикальные щели. Воздух между ними наэлектризовался, запахло грозой и медью.

– А ты не знаешь, примет ли тебя стая, – Илья прозвучал как скрежет стали по камню. Он шагнул прижимаясь плотнее, и земля под его ногами будто затрепетала. – Сейчас гон. Крови, воплей, борьбы много. Тебя сомнут в первые же минуты.

Его рука вдруг впилась ей в плечо – не чтобы удержать, а чтобы встряхнуть. Замечая, как ее ногти стали длиннее, острее, прорезали ткань.

– Ты хоть раз чуяла капкан под листьями? Чувствовала свинец на ветру, прежде чем он войдёт в твоё тело? – он оскалился, и в его улыбке было что-то нечеловеческое. – Ты будешь выглядеть как взрослая волчица… но пахнуть будешь беспомощностью. И они разорвут тебя. Не из злобы. Просто так.

Всё произошло в один миг – Руна перестала сопротивляться. Глубокий вдох, и мир взорвался калейдоскопом запахов: медная кровь на ветру, сладковатая гниль под корягами, терпкий пот добычи где-то в чаще. Внутри всё сжалось, потом рвануло вперёд, как пружина – органы смещались, кости трещали, кожа горела.

Она мельком увидела, как зрачки Ильи расширились до черноты, в них отразилось её тело – уже не совсем человеческое, но ещё не зверь. Губы сами растянулись в оскале, и она поняла, что это не улыбка. В предвкушении…

– Давай же… – прошипела она, но голос уже был не её – хриплый, срывающийся на рык.

Тело рванулось вперёд, ещё не до конца преобразованное, но уже сильное, гибкое, дикое. Руна (или то, во что она превращалась) чувствовала только одно: голод. Яркий, острый, как лезвие. И где-то вдалеке – сладкий запах страха. Чужого. Человеческого.

Илья отскочил, затем рванулся вперед – не назад, а к ней, с хриплым рыком, звуча по страшному. Его руки впились ее в плечи, пальцы вжались в кожу так, что побелели костяшки. Он притянул рыжую к себе грубо, почти сбивая с ног, и в следующее мгновение его рот уже был на ее губах – не поцелуй, а захват. Зубы царапали, язык продирался внутрь, будто хотел вырвать из нее душу прежде, чем ее заберет зверь.

Она почувствовала, как земля ударила в спину – сырая, холодная, но это не имело значения, потому что он уже задирал ей юбку, рвал тряпки, не тратя времени на прелюдии. Его пальцы – горячие, шершавые – впились между ее ног, один судорожно проник внутрь, потом второй, растягивая, проверяя, помечая. Не ласка. Не утешение. "Ты моя, даже если станешь волчицей" – каждый жест сам говорил.

Тело у Руны ломано задёрнулось – трансформация, уже начавшая перестраивать кости и мышцы, внезапно оборвалась. Боль пронзила, как раскалённый клинок, вырвав из звериного забытья обратно в человеческое сознание. Всё вокруг на секунду поплыло – запах дёгтя, потного тела, сырой земли – и вдруг она снова словно в бане, в той самой, где всё началось. Только теперь он был сверху, а она – пригвождённая к земле, как трофей.

– На-си-льник… Душе-губ… Прокля-тый… – она выплевывала слова сквозь стиснутые зубы, голос срывающийся на рык, не успевал вырваться наружу.

Но было поздно. Илья всей тяжестью вдавил её в грунт, его бёдра прижали её ноги, а руки, как кандалы, сомкнулись над её головой, лишая возможности даже дёрнуться. Она могла только дышать – часто, прерывисто, чувствуя, как его тело напряжено, как камень, но… он не двигался дальше.

И тишина. Только их дыхание, смешанное с запахом грозы и железа. Он замер.

Руна трудно дышала под ним, едва не задыхаясь.

– Ты… специально… – как будто сквозь сломанные рёбра, губы дрожали, но не от страха – от ярости. Всё тело горело: и от оборванного превращения, и от его рук, и от этого молчания, которое резало глубже, чем когти.

Он не отвечал. Только чуть сильнее вдавил её запястья в землю, и она почувствовала под пальцами что-то твёрдое – то ли корень, то ли камень. "Ударь", – шептал ей инстинкт. "Убей". Но где-то глубже, под всей этой яростью, пульсировало другое – понимание, что он знал. Что это не просто насилие.

Тишина давила, как предгрозовое небо. Она дышала под его телом – грудь вздымалась резко, прерывисто, но каждый вдох был наполнен им: дымом, потом, чем-то диким, что не принадлежало ни людям, ни волкам. Его глаза, неподвижные и горящие, впивались в неё, будто выжигая ответ прямо на коже.

Илья почувствовал, как её тело резко обмякло под ним – не сдаваясь, а просто не в силах больше сопротивляться. Два оборота за ночь выжгли её изнутри, и теперь она лежала, дрожа, как загнанный зверь перед смертью. Его собственные мышцы напряглись ещё сильнее, но не от злости – в груди что-то ёкнуло, будто он случайно наступил на щенка. Но это быстро сменилось жёсткой решимостью.

– Отпусти… – скулежь прекратился в рыдание, стал тонким, сдавленным плачем, словно она сама не верила, что это слышит. – Отпусти! Дай уйти! В л-е-е-ес…

Она вывернула голову к лесу, и вдруг – вой. Настоящий, звериный, отчаянный. Он резанул его по нервам, заставив на мгновение отпустить запястья. Но тут же его рука вцепилась в неё, грубо развернула лицо к себе. Глаза горели, но в них уже не было ярости. Было что-то другое – резкое, неудобное, почти… виноватое?

– Выслушай меня, – рявкнул над ухом басовитый голос. – Я помогу тебе! Слышишь?!

Руна резко дёрнулась, впившись в него взглядом – зелёные глаза, расширенные зрачки, вся ярость и боль мира в одном вопросе:

– Как!?

Илья не моргнул. Его пальцы впились в её плечи, но уже не как кандалы – а как якорь.

– Я дам тебе свободу. Проведу через Алатырь-камень. Научу обороту. Будешь, как я – и зверем, и человеком.

Она замерла. Даже дышать перестала – только короткие, хриплые всхлипы. Он нависал над ней, его дыхание обжигало, но в глазах не было лжи. Только уверенность. Жёсткая. Без вариантов.

– Зачем я тебе? – мир сломался, будто она уже знала ответ, но боялась его услышать.

Он наклонился ближе. Губы почти коснулись её уха.

– Потому что ты – дверь. А я знаю, куда она ведёт.

Тень пробежала по его лицу, когда он отстранился. В глазах – холодная сталь, но в уголке рта дрогнуло что-то почти незаметное.

– Ты думаешь, я просто так время трачу? – голос низкий, с подтекстом, будто роняет слова невзначай. – Иду по следу… одной козы. А нахожу тебя. Судьба, что ли?

Пальцы его разжались, но не до конца – будто сам не решается отпустить.

– Ты мне нужна. Не так, как ты подумала. И не так, как хочешь.

Пауза. Где-то вдали кричит ночная птица – будто смеётся. А Руна ничего не поняла. То есть по следу кого?

– Но если решишься – покажу тебе вещи, от которых волки в лесу скулить будут. Выбирай.

Отвернулся, делая вид, что ему всё равно. Но плечи напряжены – ждёт.

Не будет же он рассказывать, что через Данишевскую и вышел на Иванну, только тут Руна и старый князь. Кто бы знал, что она его задушит. Все так сцепилось и перепуталось…

Губы Ильи искривились в жесткой усмешке, будто он слышал её сомнения. Глаза, зеленые алчущие скользнули в сторону леса – туда, где остались недоделанные дела.

– Ты даже не представляешь, какое дерьмо сейчас вьётся вокруг нас, – прошипел он, резко поворачиваясь к ней. – Старый князь сдох не просто так. Не одна ты постаралась. И Иванна… чертовка, дала слабину в самый неподходящий момент.

Руки сжались в кулаки, сухожилия выступили резкими тенями при лунном свете. В голосе – яд, но не на неё. На весь этот поганый клубок обстоятельств.

– А ты… ты просто оказалась в нужном месте в ненужное время. Или наоборот. Хрен разберёшь.

Резко плюнул в сторону, будто выкидывая из себя горечь.

– Так что давай, вой. Можешь вволю потыкаться мордой в эту грязь. Только помни – я последний, кто предлагает тебе руку вместо петли.

Она не поверила ему, и верно. А кто бы поверил в подобное? Она каторжанка, он тоже. И оба они не совсем люди.

– Я офицер и ты знаешь об этом, – произнес он, наконец. – Я сниму тебя с этапа. Ты будешь подчиняться только мне. В случае успеха нашего предприятия, ты получишь свободу. А мне нужен Алатырь камень. И сделать это может только кто-то как ты.

– Слезь ты с меня, наконец, – взорвалась она. – Мне дышать нечем и слушать твой бред тоже нечем. Слезь!

Илья уступчиво приподнялся на локти и Руна, с облегчением, задышала полной грудью, восстанавливая дыхание. Но ног и живота он не сдвинул. И то что, у него налилось ниже живота, ею ощущалось забористо и горячо.

– Я не каторжный, как ты. Но нужно, чтобы так думали все остальные, до места назначения. Я знаю, что ты была на побегушках у Марии. Ты отлично справлялась.

Он замолчал, давая ей обдумать.

Руна понимала, будучи любовником Данишевской, конечно, он слышал о деликатных поручениях. Поди, разбери этих господ, князей и барынь!

– Откуда тебе известно?

– Ознакомлен был с личным делом. Твои деликатные поручения, наделали много шуму в городе.

Руна ушам своим не поверила. Она же была только по мелочи, на подхвате.

– Какие поручения? О чем ты говоришь?

– А не ты ли записки таскала от Марии? – он красноречиво посмотрел ей в глаза, смущая убежденностью.

– Ну, носила, – согласилась она. – Что тут такого?

Илья резко поднялся, отряхивая грязь с колен, и протянул руку – жест скорее деловой, чем участливый. Его пальцы сжали её локоть крепко, поднимая почти что рывком. В глазах – холодный расчёт, но где-то в глубине, под вековой усталостью, тлело что-то личное. Что-то, связанное с теми самыми поисками.

– Пропали вещи. Не просто – иконы моего Рода. Свидетельства. А в этом замешана Мария, ты… и твой Князь."

Она попыталась отстраниться, но он не отпустил – пальцы чуть впиваются в кожу, будто ставя метку: "Не отмажешься."

– Он не мой.

– Он тебе поручения втюхивал, значит, твой, – голос стал резче, в нём проступили нотки давней злобы. – А иконы… они не просто значимые. Они – последнее, что связывает меня с тем, что было до.

Руна окончательно пришла в себя, и теперь приводила волосы в порядок, сплетая их в косу. Те кудрявые растрепались, ее пальцы дрожали и не особо слушались.

– Мне вверено найти их. Думаю, твои навыки пригодятся. Все лучше, чем в одного искать. А там, как бог даст.

– Почему оборот остановился?

Илья вдруг придвинулся ближе, так что теплом его тела обдало её с ног до головы. Губы скривились в ухмылке, но в глазах – не насмешка, а тлеющий жар. Он даже не пытался скрыть.

– Потому что страх – отличный хлыст, – прошептал, нарочито ласково проводя пальцем по её запястью. – Он не только подгоняет… но и останавливает. А ты боишься меня.

Руна отдернула руку, но он тут же поймал ее взглядом. Его большой палец слегка провёл по её нижней губе – жест на грани между угрозой и обещанием.

– Не тебя, – выдохнула вздрогнув.

Илья рассмеялся – будто делился чем-то неприличным.

– Главное, что сработало, – дыхание обожгло её щёку, когда он наклонился ещё ближе. – Ну так что? Согласна?

Скользнул ладонями ниже, едва касаясь её шеи, и она поняла – это не вопрос.

Кивнула.

А что тут думать?

Конечно, согласна.

Других шансов, возможностей и перспектив на горизонте не маячило. Нет их! И до конца зверем быть тоже, как-то страшно показалось.

А Илья хоть что-то предложил, и пусть это что-то рискованное и хлипкое, разве выбор у нее имелся?

Илья многозначительно развязал ремень, не сводя с неё сурового взгляда. Кожаная перевязь соскользнула на землю, за ней – рубаха, обнажая торс, покрытый шрамами и старыми отметинами. Он знал, что она смотрит, и делал это нарочно – каждый жест выверен.

– Хорошо. Поедим – и за дело, – в уголках губ играла тень ухмылки. – И ещё… Ты волк. А значит, отныне слушаешься меня. Во всём. Поняла?

Руна кивнула, даже не пытаясь спорить. Сейчас она готова была согласиться на что угодно – лишь бы в желудке перестало сосать. Он хмыкнул, видя её нетерпение, и наконец скинул последние одежды, оставшись голым при лунном свете.

– Ладно, – бросил он, широко расправил крылья. – Сначала ужин. Потом – дураков ловить.

А затем исчез в темноте…

Когда он вернулся с парой кроликов, она уже развела костёр.

Руна отвела душу, наелась. Жизнь перестала казаться худой.

– Не мори себя голодом впредь, – голос низкий, с лёгким рычанием под текстом. – Голод рвёт контроль. Провоцирует оборот.

Встал, отряхнул колени, и вдруг – хлёсткий удар ножом в землю у её ног, чтобы та вздрогнула.

– Готовь верёвки. Я приведу их по одному – ты вяжешь к дереву. Потом отведём обратно.

Руна подняла глаза, и он поймал её взгляд – ещё не остывший от сытости, но уже настороженный.

– Что будет с ними?

Его ухмылка оскалилась в отблесках костра, обнажая острый оскал. За спиной уже виднелись черные крылья. Огромные… наводящие ужас.

– Паршиво. Но не от конвоя. От своих же.

Наклонился, чтобы она почувствовала запах крови и дыма от его кожи.

– Ты не жалей дураков. За такие выходки, весь арестантский этап обыкновенно мучается. Всех куют в цепи и все одно, что металл холодом запястья ломает, болезни на долгие годы создает. Лучше эти трое пострадают, чем все остальные. Жди, и никуда не уходи.

Глава 5

Они вошли в Омск по широкой дуге, петляя через Тобольск – лишних четыреста пятьдесят верст, что для конного обоза сущая безделица, а для пешего каторжника – целая вечность. Так встречала их Сибирь: не спеша, по-хозяйски, давая почувствовать каждую сажень скорбного пути.

Острог возник перед колонной внезапно – массивный, почерневший от времени, утопающий в весенней грязи по самые фундаменты. Стены его, сложенные из грубого камня, словно вросли в землю, став её естественным продолжением. Лишь в верхних этажах управления, где размещалась тюремная контора, окна блестели неестественной чистотой, но никто из арестантов не поднимал глаз к этим символам недосягаемой власти.

Что-то изменилось в их поступи за последние версты – исчезла бодрость первых переходов, сменившись тяжёлой, покорной поступью обречённых. Лица, ещё недавно хранившие следы прежней жизни, теперь несли на себе печать безысходности. Они шли – оборванные, голодные, с пустыми котомками за плечами – и эта чёрная тоска оседала на них гуще дорожной пыли.

– Приформиться, – покрикивали офицеры, за несколько верст до входа на территории к месту.

Никто не торопился. Арестанты, словно по молчаливому сговору, замедляли шаг, оттягивая роковую минуту. Головы прятались за потрёпанными котомками, лишь кандалы звенели чаще, да тяжёлые вздохи вырывались из груди.

Во двор вышло местное начальство – прием по спискам начинался.

– Спешите, господа? – обратился один из надзирателей к конвойному офицеру, бросая взгляд на длинную вереницу арестантов. – Может, завтра? Сегодня засветло всех не управимся – очистить, перековать…

Но этапный офицер, не раз ходивший этой дорогой, лишь усмехнулся. Он знал: чтобы не лишиться годового жалования за возможных беглецов, партию нужно сдать как можно скорее.

– Нет, нет, – отрезал он, твёрдо качая головой. – За два-три часа управимся. Одним махом.

Опытный этапный офицер прекрасно знал: кандалы для арестанта – что сапоги для солдата. На каждый замок найдётся отмычка, против каждой строгости – своя хитрость. Едва прозвучал его приказ, как через два часа вся партия уже стояла без цепей. Малая радость для этапа – но какая горькая усмешка судьбы для тех, кому предстояло надеть новые оковы уже за этими стенами.

Илья подал свои документы. Надзиратели окинули его бородатую фигуру недовольным взглядом, пробормотали что-то под нос, и солдат отправился докладывать начальству повыше.

А Руна тем временем наблюдала за кипящей вокруг жизнью. В тесном дворе последних этапных казарм толпился пёстрый люд: солдаты, торговки, девки и даже дети. Перед каждым на разостланных тряпицах красовался товар – преимущественно съестной. Тут и молочное: творог в берестяных туесках, кувшины с парным молоком; и выпечка: пышные пироги, пряники с затейливыми узорами; и прочая снедь – щи в горшках, каши, изюм, даже бытовая дешевка, типа мыла, пуговиц, нитей. Всего хватало.

– Всё это покупают пришлые? – удивлённо спросила Руна, наблюдая, как арестанты копошатся у лотков.

Илья лишь кивнул, поправляя потрёпанный рукав:

– Эти – мало. В основном поселенцы своим детям берут.

Она сжала губы, следя, как один из каторжников отсчитывает три копейки серебром за ковшик кваса и шаньгу. А рядом бабка-торговка с выцветшим платком на голове громко торгуется:

– Двадцать пять копеек за щи! Да ты что, мать, в них же одна крапива да луковая шелуха!

– Но ведь как дорого, – прошептала Руна, видя, как за полфунта синеватого варёного мяса сдирают целых полтинник.

Илья хмыкнул, потирая ладонью щетину:

– Куда им деваться? Святая неделя на исходе. От казны поселенцу – четыре копейки в день, да и те не всегда. А голод – не тётка. Здесь хоть дешевле, чем в прочих сибирских острогах.

Конвойный, проходивший мимо, усмехнулся, остановившись рядом. Его потрёпанный мундир обвис на худых плечах, а в глазах читалась усталая снисходительность бывалого.

– Да о чём толкуете, милые? – голос его звучал хрипло, будто простуженный ветрами всех этапных дорог. – От казны на этап – ничего не полагается. Раньше хоть свечи до зари давали, а теперь и те экономят.

Он намеренно умолчал про тепло. Руна и без того знала – в этапных избах дуло из всех щелей, а по ночам иней узорами расцветал на стенах.

Илья, стоявший рядом, невольно выпрямился. С того самого разговора в лесу он взял над Руной негласную опеку – зорко следил, чтобы к ней никто не подступался. Особенно Иванна, которая так и норовила затесаться в их компанию.

Руна ловила на себе её завистливые взгляды. Та явно положила глаз на Илью – мечтала "любовь крутить", как выражались здесь бабы. Но Илья, казалось, даже не замечал её ужимок.

Они двигались вперед, преодолевая по пятьсот верст в месяц, невзирая на непогоду и тяготы пути.

Летом – в удушающей жаре, среди туч гнуса, от которого, как шутили конвойные, можно было "щи сварить – да покрепче казённой баланды". Этапные избы, сколоченные на болотистой почве, источали сырой, затхлый запах плесени, пропитавший стены и одежду.

Зимой – сквозь метели, когда ледяной ветер выл в щелях бараков, а иней серебрился на лицах спящих.

Лишь часть пути – по железной дороге – дала им передышку. Повезло – успели проскочить до весеннего разлива, избежав топей распутицы.

– Бог миловал, – бормотали в толпе, крестясь.

Но все понимали: впереди у иных ещё долгие вёрсты, и удача – вещь ненадёжная.

– Эй, арестант! Велено к начальству явиться, – вернулся солдат, бряцая шпорами.

Илья нахмурился, бросил острый взгляд на Руну.

– Следуй за мной.

Они миновали вход, прошли мимо охраны с ружьями наизготовку, вошли в кабинет, где пахло дегтем и суровым порядком. Стены – беленые, без излишеств. Мебель – грубая, топорной работы, будто сколоченная наспех солдатской рукой. За столом – Комендант.

Он поднялся им навстречу – высокий, седовласый, с усами, как у старого моржа. Вицмундир темно-зеленого сукна сидел на нём строго, без складки. Взгляд – тяжёлый, но без злобы.

– Ваше сиятельство, рад приветствовать, – голос его прозвучал неожиданно мягко для такой внешности. Он протянул руку – ладонь широкая, в шрамах. – Позвольте представиться: Алексей Фёдорович де Граве. К вашим услугам.

Руна застыла. Челюсть её буквально отвисла. Де Граве? Сиятельство?

Год. Целый год они шли по этапу – сквозь морозы и зной, через грязь и пыль бесконечных дорог. Руна уже свыклась с мыслью, что Илья – просто арестант, человек без прав, ниже даже каморника-сторожа. А теперь – этот кабинет, прием, эти слова… Всё шло вразрез с привычным укладом каторжной жизни.

Илья и комендант обменялись крепким рукопожатием.

– Приказ императорского величества будет исполнен в точности, – произнёс де Граве, его голос звучал твёрдо, без колебаний. – Сегодня же распоряжусь передать списки до Иркутска. Документы будут подготовлены надлежащим образом. Чем сможем – поможем.

Он слегка наклонил голову, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто служебная вежливость:

– Мы близко знакомы с трудностями жандармерии. Ваше дело будет в первоочередных. Если есть просьбы – извольте.

Руна наблюдала, как Илья, не колеблясь, достаёт ещё одну бумагу – аккуратно сложенную, с печатью. Он протянул её коменданту, и в этом жесте была та самая уверенность, которую ни с чем не перепутаешь.

– Мне требуется помощник. Хочу освободить из обязанностей наказания арестантку. Руну Волкову. Ее, – произнес он, наблюдая, как комендант читает бумагу. – Дело секретное и важное, подробности предъявить не могу.

Тишина в кабинете повисла густо, как дым после выстрела. Комендант неторопливо поднял глаза от бумаги, изучающе окинул Руну взглядом – будто взвешивая, стоит ли эта женщина таких хлопот. Затем, не проронив ни слова, размашисто подписал документ и поставил дату.

– Забирайте, – его голос прозвучал сухо, но без возражений. – Отдам нужные распоряжения. Дайте знать, когда определитесь с местом её проживания. Бумаги перешлю Басаргину.

Они вышли в коридор. Дверь за ними закрылась с глухим щелчком. Руна всё ещё не верила – её руки дрожали, а в груди колотилось что-то горячее и незнакомое. Свобода? Или просто другая клетка?

Илья шёл молча, но в его шаге появилась твёрдость. Он не оглядывался – будто знал, что теперь всё зависит только от него.

А за спиной, в кабинете, комендант де Граве уже звонил в колокольчик, вызывая писаря. Дело было выработано.

Тюремный двор встретил их холодным ветром. Руна сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё дрожит – от странной радости, от неверия, от страха перед этой внезапной свободой.

– Что это за бумага? – вырвалось у неё, голос сорвался на полуслове.

Илья не сразу ответил. Стоял, щурясь на солнце, будто впервые замечая его свет.

– Распоряжение императора. О предоставлении людей мне в оборот и помощь.

– Значит… я теперь свободна? – она произнесла это осторожно, будто боялась спугнуть собственные слова.

Он резко обернулся. В его взгляде не было радости – только тяжесть нового груза.

– Значит, я ныне за тебя головой отвечаю.

Потом крикнул через двор:

– Егор!

Мужик в потрёпанном кожухе, с лицом, обветренным сибирскими зимами, оторвался от телеги. Увидев Илью – расцвёл. Обнял как родного, без чинов, без оглядок.

– Знакомься, – Илья хлопнул Егора по плечу. – Сегодня ночуем у него. А завтра найдем себе жилье по статусу. Займёмся делами разными.

Руна забыла об усталости, о том, что вечно хочется кушать, о конвое и арестантах, она видела, как Иванна уже выходит за ворота острога.

– Она тоже?

Илья проводил ее взгляд, прищурил глаза, затем перевел на Руну.

– Особе покровительство, – пояснил он. – Ее сюда сослали.

– За убийство отца, я помню.

Руна вымолвила тихо, думая, что ее тоже сослали за убийство. То, что Иванна шипела в бане, было не правдой, точнее смешанной ложью с полуправдой. Илья рассказывал, за Иванной жандармы Питера давно вели слежку. У той кроме напористого характера и красивой внешности, имелся изворотливый ум. Она хватко уходила от надзора. Так ловко притворялась девицами разных сословий, входила в роль и натурально выглядела, что сомнений в актёрских способностях, ни у кого не вызывала.

– Почему же отпустили?

Илья смотрел, как девушка выходит за ворота в сопровождении солдата. Садиться в бричку с извозчиком, оборачивается на них.

Взгляды на секунду пересеклись.

Брюнетка смотрела только на Илью, Руну она принципиально последнее время не замечала. Хотя по началу попыток подкараулить ее, да хорошенько вправить мозги предпринимала множество.

– Пока не знаю, но выясню. У нее сразу в списках стояло указание на поселение и отметки у коменданта каждую неделю.

– Почему?

– Не нашли прямых доказательств её вины.

– То есть она этого не делала?

– Делала, – уголок рта Ильи криво изогнулся. – Знаешь, есть люди бессердечные. Нет, в них души, омертвела за барыши.

Руна кивнула. Обычно так о купцах говорили, или о торговцах. Император даже выпустил указ о возможности таким людям брать отпуск по болезням души. А по-простому из-за запоя. А вот причиной духовники называли капитал мертвящий душу, пожирал тот живое внутри. Вот купец и пьет, упивается, только душа от этого не воскресает.

– Сколько нужно денег человеку, чтобы убить отца?

Ей сироте сложно понять, как это? У нее родителей не было никогда. Мать помнилась смутно. Все ее ласки от хозяев, да баб прикухонных. У тех что, отродясь, своих детей не имелось. Мадам Данишевская тоже не имела отпрысков. Ездила лечиться на минеральные воды, по заграничным врачам, но Бог никак не давал им со светлейшим Князем наследников.

– Пошли, – велел Илья.

Они двинулись в сторону ворот, где ждал Егор на козлах повозки. В руках у них было по котомке. Что хранил Илья в своей, Руне не было известно. У нее личные вещи: щетка для волос, пара лент, смена исподнего, одно платье и ночная рубаха, которую она перевела на бабские дни.

– А скажи, – остановилась она, понимая, что пока шли по этапу все их за любовников почитали. Так было легче им самим. Никто из арестантов не хотел связываться со старостой, а сама Руна после истории в бане вызывала опасения. Как говорили мужики, не буди лихо, пока тихо.

– Мы кем представляться будем?

Ей ведь нужно спросить, вон Комендант его, как аристократа встречал, как Князя. Илья задумался, разглядывая ее в молчании, затем усмехнулся:

– Не решил пока. Надо решить на досуге. А что разве быть любовницей светлейшего Князя так уж плохо?

Она молчала, краснея и думая задним умом, а не вернет ли после уточнений он ее обратно, в кандалы? Руна закусила раздосадовано губу, за собственную глупостью. Еще острог не покинула, а вопросы уже задает, и права качает.

Илья сел в пролетку, протянул ей руку, помог подняться и сесть совсем рядом, заглянул с жаром в глаза и процедил сквозь зубы:

– Личный секретарь сойдет, возможно. А возможно и нет. Езжай!

Велел он Егору, а Руне он невнятно улыбнулся.

***

Проснулась Руна поздно утром. Своим глазам не поверила… казалось, что цепи всё позвякивают. Стонут несчастливые.

Наверняка ей долго будет сниться кандальный клекот. Горестный, унылый, шаркающий, со всяким содроганием утомлённых ног, ступающих по пыльному и размокшему этапу. Нет сил смотреть в небо, даже во сне. Не поднять подбородка. Наверху облака, синева простора, воля, внизу матерные окрики конвоиров, непристойности и стоны.

Спустя пару секунд волчица открыла глаза, благословляя зримое. Волки любят свободу. Не камера, не дом терпимости, не изба на поселении, и ладно. Комната простая, серая. Явно давно не чиненная. Но она в ней одна, и это самое значительное.

– Девка, а девка? Сколько можно спать? Тащи зад сюда!

В дверях показалась Варвара, в крестьянском сарафане, истопниковский фартук обстоятельно заправлен за пояс, на плече тряпка. Глазами тыркает, черные брови сведены в кучу, ко второму подбородку присоединился третий.

– Барыня прямочки. Не бывает рыжих, не красются они! Белоручка, лежит туть, аки столб багряный. Вставай, воды принеси! Кто вчерашнюю размыкивал? А то коромыслом потружусь тако, не будет больше никакого успеха тебе ни у кого.

– Варвара, выпороть бы тебя. Я же просил, – за спиной хозяйки дома, недовольный басовитый голос Ильи. – Окажи милость, ступай. Еще раз услышу, Егору скажу. Разъярится же. Наговорила погано немало. Поди в сени, я харчи привез.

– Да негоже, чтоб девка бока отлеживала, или у нее жопа неписаной красоты?!

– Тебе червонец уплачен, баба ядрёная, вот и поди вон!

– Ох, барыня, однако, коза прореховна.

Варвара ушла, продолжая ворчать где-то в глубине дома, а Руна с Ильей какое-то время смотрели друг на друга. Он понуро и с виной, а Руна – со смехом, укрывшись по самый нос одеялом.

– Ты прости, она не со зла. Не ведает ничего, кроме этого.

Он обвел взглядом комнату на постоялом дворе. Оно и понятно. Дом на отшибе, кругом беднота, лихой люд ошивается, только приезжих гостей мало. Сюда могли заселиться те, кому гостиный двор не по карману, а до ночлежки утратить человеческий образ пока не поспели.

Могла бы Варвара заподозрить, что укрывает не беглого каторжанина и ссыльную по душегубному обвинению. Человек с документами на имя Илья Кадуций через несколько дней достигнет Иркутска и покажет свои статейные списки. Все как положено – паспорт и аттестат ссыльного. А перед ней Илья, а, как записано в паспорте, Илья Простаков. Только вот муж Варвары, бывший каторжанин, по делам московским знался с ним с младых ногтей. Это на огорчение жены.

Но кто ее спрашивать будет, бабу сварную, славшую с сеней дома гостей непрошенных. И девчонка с ним, вовсе и не девчонка. А волчица красная. Попала в силки к егерям. Те поглумились над матерью, да и продали чину ляльку в дом, радости приносить. Она и приносила, пока по весне не перегрызла глотку князю.

– Баню истопи, ночную рубаху дай… А елдой по бесстыжей роже, не дать?– возмущалась Варвара.

Илья пришел не с пустыми руками, протянул бумажные свертки, а сам смутился. Руна же в одной ночной рубахе.

Вчера, когда селились, кроме одежды на ней ничего не наличествовало. Вонючий кафтан, сапоги с дырами, штаны казенные с тобольской тюрьмы не снимала. Все в крови и грязи. Никого не волнует, бабские у тебя дни или нет, тряпкой заткнула с исподнего и идешь дальше.

Баню плохонько стопили, только воды хорошо нагрели, на большее дров не нашлось. Варвара ворчала на Егора за купеческое поведение, да что совести у них, у пришлых, нет. Осень на дворе, выстывает быстро. Илья следом зашел в прогретое тесное помещение. Так что мылись вместе.

От воспоминаний по ее щекам жар пополз. В волчьей жизни умерла бы от бесчестья. Позор-то какой. А теперь деваться некуда, столько прошли. Краснея маковым цветом, ей пришлось перед ним снимать с себя заношенную одежду.

От волнения мелкой дрожью оцепенение схватывало все части истощённого мучительной дорогой тела.

А стыдно же стоять с мужиком в предбаннике, в духоте, в сырости, понимая, что первым тебя узрел не муж, а каторжанин, известный малый в преступных кругах, и вообще не человек. Считай, пропала. Так ведь давно пропала, еще в детстве словилась. Да и по этапу идти – не чай в саду с подружками распивать, да кокетничать с кавалерами.

Руна обернулась, готовая ко всему. Разглядывая его. Переходы по этапу не сломали, не похудели его. Поджарый, мускулистый от тяжелых работ, будто крестьянский сын. Голым он смотрелся лучше многих юношей и офицеров, коих она видела на летних купаниях. Кожа его блестела от пота. Ее взгляд сам уперся в черную поросль ниже живота. Жар пыхнул в лицо, словно горячий пар. Руне сделалось дурно. Выдается елда. Толстый, крепкий, готовый действовать.

Его ладони, крестьянские, большие, опустились ей на плечи, он легко развернул Руну к себе, не давая раздеться дальше кафтана.

– Посмотри на меня, – голос севший, как ветер в поле. – Я не трону, веришь?

Раз сказал, слово сдержит. Так уже было меж ними. Она подняла взгляд. Илья здоровый, кучерявый. На вид ему лет двадцать, на самом деле больше. Руна кроме глаз и носа, лица толком не видела, борода закрывает. Но его взгляд, лихорадка сверкающих яростью глаз, приковывает к себе любого смотрящего. Если бы не он, Руну бы сломали на первом же каторжном переходе. Хоть и с женщинами идешь, только там тоже всякие. Есть и такие, кто шпохнуть сразу желают.

Она кивнула, и Илья медленно стянул с ее плеч рубаху, обнажая кожаную белизну, обтягивающую кости.

– Исхудала, – уверенным движением двинул вниз тряпье, с бесстыдством разглядывая девичью грудь, маленькую, тощую, вонзился взглядом между ног. Там, внизу, она рыжая. Удивительное существо волк – всякого цвета случается, а не только головой. А там Руна все такая же.

Илья присел, торопливо стаскивая с нее больше тряпки, до голени, разгуливая взглядом, потягивая носом, уткнулся в нее. Так что слышались его горячие губы на чувствительных бедрах, отчего стало совсем тягостно. Что у него на уме? Разве не ясно? Не сдержит слова. Обманет. Ждал лишь подходящего момента.

Разве зря он помогал ей?

Теперь хочет награды за труды праведные. Молодое, нетронутое.

Спаси и сохрани в очередной раз!

Душа Руны задергалась, как огонёк на сальной свече, мечась туда-сюда в тревоге, и не в состоянии сбежать с фитиля. Отвертеться бы от нежащих, ласковых рук непрошеного защитника. Не заткнешь уши от его бормотания.

– Какая же красивая.

Сброшены в угол ненавистные сапоги. От невозможности больше стоять и гореть постыдной обнаженностью, под накатывающим ненасытным взглядом, она ушла в баню. А деваться некуда. Все в жизни потеряно. Целиком сломано. В стаю не вернешься. У людей все чужое. Падать пока есть куда, но даже здесь, докуда уже поверглась, невыносимо осознавать свое положение. И в петлю не влезть и отказать никак, выжила она благодаря защите этого волка.

– Повернись спиной, легшее будет, – буркнул Илья, наливая в ушат кипяток и оглядываясь в поисках мочала.

Она отвернулась, чувствуя, как от смятения душно, по ногам ползет онемение и между ними родилось горячее. Откровенно тяжкое, тягучее, напрягающее душу неимоверно. И мысли бьются, как рыба об лед. Тяжела судьба сироты.

Пока она размышляла, Илья окунул мочало в воду, намылил и приблизился.

– Знаю, пошло так, только мы с тобой почти родня, – произнес он, то ли пытаясь шутить, то ли уговаривая.

От прикосновения побежали по всему ее телу мурашки, ввергая в грешное чувствование, а согретое в непристойное волнение. Сладкое настолько, что Руна сама удивилась, как не то стало внутри.

– Я чую, запах. Не отбил еще.

Значит, все-таки шутит. Странные они у него, грубоватые, а все-таки шутки.

– Ты хоть раз была с мужчиной наедине?

Руна тяжко и шумно выдохнула.

– Нет, – прошептала, ощущая, как именно в эту минуту их роли меняются во второй раз. Первый раз, когда договорились о секрете и сейчас. Снова.

– Никогда?

– Не положено.

Он и сам знал. Это на этапах можно все увидеть, но не в жизни. И целующихся парочек и тех, кто прямо в углу на скамье ночью предавался страсти без стеснения и стыда.

Этапная любовь пылкая, отчаянная и безжалостная. Сегодня за ручки ходят, в беседах и ласках дорогу коротают, а завтра кто-нибудь кого-нибудь убил или ограбил. Подобный шок вышибает светский и культурный дух за неделю.

Тогда Руна очень быстро поняла, в каком иллюзорном розовом мире повезло родиться. Там, куда она хотела вернуться, такого не было. И от этого хотелось рвать на себе волосы и умереть.

Илья развернул ее, убрал с лица рыжий локон. Заглянул в глаза.

– Не бойся, сказал же.

Она-то дура поверила. Обещал работу дать. А сам!

Ноги от облегчения слегка подкосились, а где-то в глубине души родилось виноватое разочарование. Качнулась Руна вперед, и в живот уперлась мужская стать. Испуганно подняла взгляд, на миг сверкнула своим волчьим нутром. Он откликнулся.

– Почему?

– В дороге не с кем, а кто угодно не сойдет, – ответил добродушно, не забывая при этом ловко мылить ее с ног до головы. Она краснела и шаталась под его мыльными руками, словно сыр в масле. – Разворачивайся.

Отвернулась, не в силах справиться с нахлынувшей легкостью и чем-то внутренне напряженно-невыносимым. Стоило ему задеть пальцами там, меж ног, замылить у бедер, как жар с бездной мучения подтолкнул тело вперед, на кончики мужских пальцев. Ощущались они Руной остро. У нее забирало дыхание. Бросило назад, заставляя выгнуться дугой, с глухим стоном, прочувствовать оттопыренными ягодицами, всей спиной разгоряченное мокрое тело тяжело дышавшего позади мужчины. Как же сильно ведет, словно пьяная.

– Не к добру, – бормотание едва можно было разобрать, так как в следующую секунду Илья плеснул на раскаленную каменку воды, и шипящий пар жгучей влажной волной обдал их, горяча тела, сжигая непрошенное.

Рука Ильи прижала к себе, удерживая ее за талию, а пальцы другой настойчиво заскользили вверх и вниз, пеня извивающуюся волчицу.

Она задохнулась окончательно, заметалась, застонала в голос, по телу прокатилась волна блаженного освобождения. Стало нежно. У Руны не осталось сил ни на что, кроме как, замереть, дышать, ощущая благость во всем человеческом теле. Пока не разрядилась в невероятное удовольствие. В это время он терся сзади, вскрикнул следом, крепко-накрепко обняв, так, что сперло дыхание и затрещали ее торчащие ребра.

Некоторое время они стояли, не шевелясь, наслаждаясь покоем, теплом. Этап выбил из них все силы. И сейчас накрывала уютной пеленой мысль, что все закончилось. Здесь, на свежем месте, их, каждого по отдельности, ждала новоиспеченная жизнь. Единил пройденный путь и облегчение.

Илья неловко положил на кровать свертки, верно, тоже вспомнил и поспешно вышел. Мол, сама догадается, что с этим делать. Вот только видно все же, как бурно налилось у него ниже гашника. Вчерашнее воспоминание живо нахлынуло, окатывая не молёнными пикантными деталями. Так что Руна задумалась, стоит ли вообще об этом помнить впредь. Ведь вряд ли судьбинушка сведет их еще раз.

Она пройдет сегодня-завтраалатырь-камень и исчезнет в этом времени года. Навсегда станет человеком, а волчица останется в старом месте.

Животная сущность здесь, человек где-то там.

Она развернула свертки для прохода в лес.

Прогулочное платье, белье, шляпка, сапожки. Некоторое время разглядывала купленное. Вещи новые, пусть и скромные. Модель устаревшая, но какая разница, когда у тебя ничего нет. Когда егеря идут по пятам, и мир сжимается до одного спасительного камня.

…

А на нём девочка, которую принесли духи предков в жертву. Меняя их телами. Ведь щенку все равно, она уже погибла.

А Руне нет. Руна жить хочет.

Пусть и ценой забвения.

Пусть и тем, что навсегда в чужом мире.

Кровь за кровь.

Душа за душу.

Лес свидетель многих тайн. Тысячи горестных воспоминаний.

А в нем мириады разных миров.

Ему не жалко, лишь бы на старом пепелище древних шаманом вновь приносились жертвы. Вновь лилась чья-то кровь.

Пусть это будь чужая кровь, не Руны, не ее.

Глава 6

Наши дни

Так бывает, встречаешь парня и с первой секунды знаешь: он твой.

…

– Скажи, я сплю? Скажи! Ибо таких не бы-ва-ет.

– Выходит, бывает.

Мысленно я соглашалась со Светкой.

Он шел и смотрел на нас.

Брюнет, с серыми глазищами обрамленными пушистейшими ресницами, внешность крутого красавца и парня своего в доску.

– О-о-о-о, – тихий страдальческий светкин стон возвестил всё о вселенской несправедливости. – Вот же несправедливая дрянь.

Я не прятала улыбку.

На берегу Сочи, в закате уходящего солнца, народ брел с пляжей, уже хорошо закладывал и готовился к разгульной ночи и фейерверкам, наша встреча казалась волшебной курортной сказкой.

Вечернее солнце золотило его профиль, а ветер с моря шевелил тёмные волосы. Он встал перед нами – высокий, с той самой "случайно идеальной" улыбкой, которая заставила Светку застонать. Его серые глаза, обрамлённые густыми ресницами, ловили мои, будто знали что-то, чего я сама ещё не понимала.

– Привет, красавица.

Голос – тёплый, с лёгкой хрипотцой, как море после заката.

– Можно присесть?

Он уже опускался рядом, даже не дожидаясь ответа. Нагло? Да. Но в этой наглости была такая уверенность, что я лишь рассмеялась.

Светка фыркнула, драматично закатив глаза, и тут же "исчезла" – якобы за коктейлем. Курортный закон: если судьба подкидывает тебе красавца, подруга обязана испариться.

– Привет, – улыбнулась ему радостно, не собираясь скрывать ни румянец сквозь бронзовый загар, ни симпатии.

В моем представлении сценарий был только один. Он немного потусуется с нами. Мы выпьем легкого пива. Пойдем танцевать, потом проводим Светку домой. Если, конечно, она не найдет утешителя и не утешится раньше благопристойных проводов.

А затем, мы с ним… Ох, я ведь имени не спросила.

– Меня зовут Вадим, – одетый в стильные джинсы, футболку в обтяжку с уложенным в стильную прическу волосом, он все больше притягивал.

Пару секунд мои глаза бродили по чужому лицу, разглядывая привлекательный нос, высокие скулы и довольно пухлые губы. Кожа у Вадима смуглая, чисто выбритая, в глазах притаился игривый блеск.

– Лиза. Света.

– Вадим, а у вас есть брат? – попытала счастья Светка, понимая, что смотрят не на нее и расстраиваясь с каждой секундой все больше и больше.

На нее бросили незаинтересованный взор, тем самым заработав бонус в моих глазах, а затем прекрасный взгляд прилепился намертво ко мне.

– Прости, красавица, таких, как я больше не делают. И таких, как ты Лиза, – его губ коснулась соблазняющая усмешка, а голос тронула такая томная хрипотца, что внутри дрогнуло все разом. – Тоже. Составишь мне компанию на вечер?

– Мы обе, – я заправила волосы за уши, мечтая, чтобы Светка чудом испарилась.

– Нет, только ты, – Вадим взмахнул ресницами и горячо, проникновенно заглянул в душу. – И я.

Меня бросило в жар и по животу, и от волн покалываний по ногам разлилась истома от предвкушения.

Ну, а что терять? Впервые за все время каникул, мне хоть кто-то понравился. Мама с папой далеко. Мне восемнадцать. Я поступила, сама поступила, на медицинский факультет. И это первый мой самостоятельный отдых.

И да, мне хотелось курортного романа.

Легкого, настоящего, ничем не обремененного, кроме романтики и роскошного секса.

Кафе на пляжной набережной набивалось понемногу к вечернему ужину. Летний бриз облизывал наши молодые, разгоряченные тела.

После дня, проведенного на жгучем песке, по мне расплескивалась, разлилась нега сладостных ожидании.

– При условии, что ты мне свой телефон дашь. А то, кто тебя знает? Вдруг ты маньяк, – произнесла материнским тоном Светка, видимо осознавшая, что пора отчаливать. За кормной ей ничего не светит. А скорее в надежде на последующий роман (после меня), если у нас не срастется.

Вадим повернул к ней голову и посмотрел с новым прищуром, оценивая выпад в серьезности, вытащил телефон.

– Диктуй, – проговорил он, набирая Светин номер.

Позвонил.

– Теперь вопросов нет, – ответила довольная та, изображая мамашку, отпускающая доченьку с плохим парнем на свидание. Откашлялась. Встала, собирая пляжные баулы на плечо.

– Хорошо погулять, – произнесла она, разглядывая мой купальник под легким летнем сарафаном. – Будь осторожна.

И как только она скрылась за углом, Вадим тут же встал и протянул ладонь.

– Пойдем, погуляем.

***

Вечерний воздух Сочи висел густым жаром, пропитанным смесью жареного теста, горьковатого кофе и сладковатой переспелой магнолий. Где-то впереди звенела посуда, смех туристов сливался с рёвом мотоциклетных моторов – этот город никогда не засыпал, лишь менял кожу.

Его пальцы обвили моё запястье – шершавые подушечки механика, привыкшие к металлу, но сейчас скользили по моей коже с неожиданной нежностью.

– Мы с братом встроили турбину в отцовскую «Волгу», – голос Вадима был низким, с хрипотцой, будто пропитанной бензином и солью. – Когда она рванула с места, старик чуть инфаркт не схватил.

Он говорил о машинах так, как другие говорят о женщинах – с мрачным обожанием и знанием каждой детали.

Я прижалась плечом к его бицепсу, ощущая под тонкой хлопковой тканью напряжение мышц. Он пахло маслом для загара и дорогим одеколоном – контраст, от которого кружилась голова.

– А ты?

Мне же рассказывать о себе нечего особо.

Я пожала плечами, чувствуя, как его пальцы слегка сжали мой бок:

– Из династии белых халатов. Отец – хирург, мать – кардиолог. Бабушка… – губы сами растянулись в улыбке, – хранительница книжной крепости. Мое детство прошло среди пыльных фолиантов.

В памяти всплывали образы – я, шестилетняя, строящая бастионы из "Войны и мира", отправляющая в ссылку "Демона под диваном" за непослушание.

Вадим засмеялся – звук вышел глухим, будто из глубины груди:

– Так ты книжный генерал? Командовала целыми армиями страниц?

Его смех смешался с гулом моторов где-то вдали.

Ноги сами вели нас по улочкам, я и не заметила, как над Сочи опустилась яркая астральная вуаль, расцвечивая тысячами звезд кокетничающих с мощными прожекторами от ночных дискотек, устремляющимися в небо. Мы остановились на перекрестке, где свет фонарей сталкивался с тьмой переулков.

– Ты классный, – проговорила я, заметив, что мы остановились.

Меня совершенно не волновало, что мы стоим в глухом тупике кирпичной стены, окруженной с одной стороны двухметровой насыпью земли, а с другой стороны гаражами.

– Кажется, заблудились.

Я думала, что темное место ничем не может быть опасным, когда ты в компании такого прекрасного человека, как Вадим. Разве, что первым поцелуем. Он не мог оказаться плохим или маньяком, не мог быть вором или кем-то иным. Не мог. Он видел, денег у меня нет, вещи утащила подруга. Я и сама готова идти ему на встречу. Так что взять с меня нечего. А больше я дала бы и сама.

– Нет, куколка моя, – он произнес слова также тепло и ровно, как до этого рассказывал о семье.

В следующую секунду в его руках сверкнул, щелкая и открываясь, складной нож, наставленный недвусмысленно на меня.

Неровно я сделала шаг назад к стене, не сводя глаз с лезвия. Холодного и опасного.

– Зачем это? – с ужасом посмотрела на Вадима.

Его лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности, злости, готовности броситься на меня. Каковы шансы выжить в драке с сильным парнем? Я вешу пятьдесят килограмм, он под восемьдесят. Мой рост метр семьдесят. Его значительно выше. Он крупный.

– Зачем?

– Снимай одежду, – повторил он, и в его голосе не было ни злости, ни желания. Только факт.

Убежать или выскользнуть из этого угла, шансов практически нет. Взобраться по вертикальной насыпи тоже. Единственное, что я могу сделать, пойти на таран. Я сомневалась. Даже под угрозой жизни, сомневалась.

– Ты хочешь …?

Еще шаг назад. Чем дальше от меня нож, тем лучше. Сердце ускорило ритм. В душе похолодело и на ночном ветру прошибало от страха.

– Я сказал, снимай одежду.

Ночь сжалась вокруг нас, став тесной, как петля. Звезды над головой наблюдали равнодушно – они видели и не такое. Пальцы, обычно такие ловкие, сейчас одеревенели, будто чужие, с трудом справляясь с пуговицами цветочного сарафана. Каждое движение казалось предательством – кожи, дрожащей под прикосновением ветра, разума, лихорадочно просчитывающего варианты.

Вадим протянул руку.

– Сюда, – приказал он, забирая его. – Все остальное тоже.

Слёзы текли по лицу, горячие и солёные, как море под сочинским солнцем, которое теперь казалось таким далёким. Пальцы бессильно скользили по тесёмкам – узлы не поддавались, будто сама судьба затягивала их туже. В горле стоял ком, перекрывающий воздух, но крик так и не вырвался наружу. Только шёпот, обрывистый и мокрый от слёз.

– Пожалуйста…

Это слово повисло в воздухе, жалкое и беспомощное. Где-то в подсознании мелькнуло: Бога нет. Или есть, но Ему нет дела до девочки в тёмном переулке.

Нож всё ещё сверкал в его руке, холодный и бездушный, как сама смерть.

– Ты думаешь, я тебя убью? – его голос прозвучал странно – без злости, почти задумчиво.

Но надежда – последняя, отчаянная – уже затеплилась где-то глубоко внутри. Может, это не конец? Может, он просто играет?

– Живей.

Лунный свет скользнул по моей обнажённой коже, словно холодные пальцы незримого зрителя. Бикини упало в пыль, а руки инстинктивно прикрывали самое ценное – будто тонкий слой плоти мог остановить сталь. Вадим стоял неподвижно, его дыхание было ровным, слишком ровным для человека с ножом в руке. Глаза – те самые, что час назад смеялись над книжными замками – теперь изучали меня с клинической отстранённостью.

– Кричи, – внезапно сказал он. – Попробуй.

Голос звучал почти ласково, но в нём дребезжала струна – обещание, что это только добавит удовольствия.

Я сглотнула ком в горле. Слюна была горькой, как полынь.

Где-то за спиной шуршал прибой. Где-то в городе смеялись люди. Где-то Светка пила коктейль, не зная, что я стою на краю – не курортного пирса, а совсем другой пропасти.

– Ты… – голос сорвался на хрип. – Ты же говорил, что я классная.

– Трусы!

Скинула последнюю вещь, оставшись в сандалиях, максимально открытых, на плоской подошве, так как в них хорошо ходить по пляжному песку.

– Готова?

Этот вопрос повис в воздухе, тяжелый и двусмысленный. Готова к чему? К боли? К унижению? К смерти?

Воздух разрезал вопль – нечеловеческий, рвущий глотку. Кровь хлестала из пробитой руки, горячая и липкая, смешиваясь с потом и слезами. Лезвие вошло снова, но я уже не чувствовала боли – только дикий, животный ужас, превращающий тело в сжатую пружину. Пальцы схватились за сталь, не замечая, как она режет плоть до кости. В ушах стучало: Выбить. Выбить. Выбить.

– Прыгай! – его голос прорвался сквозь мой крик, не злой, не торжествующий – отчаянный.

Его крик – не ярость, а что-то буйное, почти отчаянное – разрезал ночь. Лезвие блеснуло в последний раз, прочертив по воздуху дугу, но… не коснулось меня. Вместо этого – толчок.

Ладонь Вадима ударила в грудь, не чтобы убить, а чтобы отбросить.

Я полетела назад, спина встретила не стену, а… пустоту.

И мир перевернулся.

Пространство взорвалось вспышками – синими, как молнии, белыми, как кости. Ветер завыл в ушах, вырывая крик из горла. Кровь с ладоней превратилась в алые нити, растянутые между реальностями.

Падение длилось вечность. Или мгновение.

Потом – удар. Но не о землю. О что-то мягкое, упругое, словно я упала…

…не песок? Нет…

Я открыла глаза.

Сочи исчезло.

Я больше не стояла у гаражей и кирпичной стены.

Рядом никого.

Мирный спящий двор. Машины с сигнализацией. Кое-где свет в окнах, ночные фонари. Под ногами асфальт. Изо-рта пар. Пару секунд ни о чем не думала, только дышала. А затем ноги подкосились, и я рухнула на битум, ощущая, как тело взрывается от боли. И меньше всего волнует, как я тут оказалось. Лишь бы подальше.

Какое-то время, обессилев, я скулила, не обращая внимания на слезы, кровь, грязь. Скулила от боли. От кошмара произошедшего.

Синие мигалки скорой разрезали темноту, бросая отблески на стены домов. Чужие руки – осторожные, но безликие – перевязывали мои ладони бинтами, которые тут же пропитывались красным. Кто-то накрыл меня простынёй, и белая ткань внезапно стала самым важным в мире – барьером между мной и реальностью.

– Девушка, вы слышите меня? – голос парамедика звучал издалека, будто из-под воды.

Я кивнула, но слова застревали в горле. Всё ещё ждала, что из-за угла выйдет он – с ножом, с той же ужасной улыбкой. Но вместо этого – только скрип носилок, лязг двери «скорой», запах антисептика. И тишина. Не та, что была в переулке. А больничная, стерильная, где даже боль кажется чем-то нереальным.

Как и тот факт, что я жива. И я в Калининграде.

Глава 7

– Как ты мог с ней, так. Ты дурак? Вот где ее ловить? – Светлана надрывалась минимум пятнадцать минут, не в силах поверить. – Я эту девочку веду уже полгода. Полгода! Коту под хвост. Если она поедет крышей, конец тебе, Ардов. Ни к одному функционалу, на выстрел не подойдешь.

Светланы сжала в кулаке сигарету, даже не замечая, как пепел осыпается на дорогой ковер. Вадим – теперь уже не «Вадим», а «Ардов» – сидел на подоконнике, его профиль резко вырисовывался на фоне города. Он молчал, но в глазах читалось раздражение.

– Ты хоть понимаешь, что мог её сломать? – Светлана швырнула папку на стол. Бумаги разлетелись, как испуганные птицы. – Она не полевая крыса, которую можно травить ножом! Полгода подготовки – и ты решил устроить ей ад в первой же миссии?!

Ардов зло повернулся. В его взгляде не было ни раскаяния, ни сомнений – только холодный расчет.

– Она прыгнула, – произнёс коротко. Голос – ровный, как линейка. – Значит, метод работает!

Светлана замерла. Потом остро рассмеялась – звук вышел горьким.

– Да, прыгнула. Через истерику, кровь!

Она выхаживала по кабинету не в силах скрыть досады, от того, как жестко поступил Вадим с девчонкой. Случалось, что функционалы в столь запоздалом возрасте раскрывали свои функции под страхом смерти.

Но Лиза Зверева оказалась незамеченной. Даже странно, как поздно служба приметила ее.

А функционалы так редки.

Повисла тяжёлая пауза.

Светлана затянулась сигаретой, дым клубился вокруг её напряжённого лица, как туман над полем боя. Ардов наконец спрыгнул с подоконника, его сапоги глухо стукнули по паркету.)

– Она не сломалась, – произнёс он, подбирая слова с точностью снайпера. – А значит, потенциал есть. Ты сама говорила – функционалы раскрываются в экстремуме. Девчонка держала больше, чем предполагал сценарий.

Светлана с возмущением развернулась к нему, глаза сверкали, как у фурии.

– Она не «выдержала», Ардов. Она убежала. В дыру между слоями, как перепуганный кролик! И теперь мы даже не знаем, где искать…

Он перебил её, хлопнув ладонью по столу. Грохот заставил смолкнуть даже тикающие часы на стене.

– Она вернётся.

Досье Лизы Зверевой лежало раскрытым на столе – фотография обычной девчонки с косичками, ничем не выдающей свою аномальную природу.

Светлана провела пальцем по строке с диагнозом: лептоспироз.

Редкий.

Почти невозможный в городских условиях. Как ключ, открывающий дверь к правде.

– Я думала, она лишь носитель, – прикусила губу. – А она прыгнула… из ничего. Представляешь, что это значит?

Ардов молча поднял со стола карандаш.

Держал его перед собой – и вдруг предмет исчез.

Не растворился, а будто вырезали из реальности.

Через секунду он снова лежал на ладони.

…Их замечали в детских садах, когда ребенок не способен мыслить аналитически и без проблем достает сквозь стекло конфеты, кидает игрушки делая стены сквозными, умеет сканировать предметы или органы, в закрытом шкафу или теле мамочки, или не замечая законов притяжения двигаться по воздуху не касаясь пола. Но что хуже может вызывать видения у окружающих людей. Подобные мелочи сложно игнорировать.

– Значит, она сильнее, чем мы думали, – произнёс он. – И твой «аккуратный подход» уже не сработает. Она не ребёнок, которого можно научить складывать кубики. Ей нужен шок. Как в том лагере.

Лиза Зверева ничем не выделялась в садике. Ходила и окончила, как все дети школу.

И только на экскурсии в летнем лагере в девятом классе с ней и еще пятью детьми произошло ЧП. Тогда-то служба и заинтересовалась ими.

Проверяли всех.

Внимание к ней привлекла редкая болезнь.

Из шести детей, она одна заболела лептоспирозом.

Редким заболеванием, который она могла подхватить, только в том инциденте. Передача от человека к человеку крайне редка. Их подозрения подтвердились.

Девочка оказалась функционалом. Насколько сильным им не известно, так что по ней приняли решение аккуратно подвести к дару.

Светлана резко встала, откинув стул. Её тень метнулась по стене, как испуганная птица.

– И что?

В помещение заглянул представительный мужчина лет тридцати, в строгом костюме. Посмотрев на расхаживающую разъярённую сотрудницу и сидящего с невозмутимой позой сотрудника, кивнул обоим:

– Ко мне, сейчас.

– Вот! Вот!!! – Света, назидательно испепелила взглядом Вадима, пока тот вальяжно встал со стула и направился за боссом в кабинет.

Вошли.

Дверь плотно закрыли.

Кабинет начальника был выдержан в строгих серых тонах – ни лишних деталей, ни намёка на личные предпочтения.

Только массивный стол, за которым мужчина с холодными, как сталь, глазами разложил перед собой досье Лизы.

Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Как крышка гроба.

– Садитесь, – его голос не терпел возражений.

Светлана опустилась в кресло, позвоночник прямой, как штык.

Вадим остался стоять – расслабленный, но каждый мускул в его теле был напряжён, как у хищника перед прыжком.

Начальник поднял вопрошающий взгляд:

– Объясните. Почему я должен вас не вышвырнуть к чёртовой матери после этого цирка?

Тишина…

Где-то за окном пролетели птицы.

Чёрное перо прилипло к стеклу, будто пытаясь подслушать.

Светлана сжала кулаки:

– Ардов вышел за рамки протокола. Мы могли потерять функционала!

– Ну, поздравляю, – произнес босс, усаживаясь в кресло и включая монитор. – Вы раскрыли сильного телепорта, и бог знает еще кого.

Вадим уселся в кресло.

Светлана фыркнула:

– Вау, Клод Арнольдович, выдайте козлу премию.

– Светлана Сергеевна, а может и стоит выдать. Вы сколько возились? Ни в одном отчете не указано, что она функционал телепорт. Предположения иллюзионист, и только. А она возьми и скакани, аж в Калининград.

– Калининград!!!– от услышанного у той челюсть, чуть ли не до пола отвалилась.

– Больше двух с половиной тысяч км! Не кисло.

Клод Арнольдович ударил пальцем по клавиатуре – на мониторе всплыла карта с яркой красной меткой: Калининград.

Расстояние – 2 500 км.

Светлана застыла, её рот приоткрылся, будто она пыталась проглотить эту цифру, но не могла.

Вадим присвистнул – долгий, низкий звук, полный уважения к масштабу её силы.

– Телепорт, – Клод Арнольдович откинулся в кресле, его пальцы сложились в замок, как капкан. – И не просто прыжок за угол. Сквозь полстраны. Без подготовки. Без координат.

Светлана ошарашенно встала, её стул грохнул об пол. Схватилась за край стола, костяшки побелели:

– Это… невозможно! – голос дрогнул. – Даже у них такие дистанции – редкость! А она… она даже не потерялась между слоями?!

Вадим довольный ухмыльнулся. В глазах вспыхнул азарт – охотника, нашедшего след зверя.

– Значит, нам повезло, – босс потянулся к монитору.

Вадим присвистнул.

– А такое вообще возможно, Клод Арнольдович? Я слышала о портах на один километр.

– Как видишь. Наши уже забирают ее. Так что, может быть грубо, но не самый плохой результат.

Светлана закатила глаза.

– Да, у нее шок с травмой на всю жизнь останется. Он ее, как сардельку изрезал. Чуть на лоскутки не пустил, – она сердито зыркнула глазами в сторону Вадима. – Мясник-извращенец.

Клод Арнольдович хмыкнул, потянулся к сигаретной пачке на столе – движение спокойное, будто они обсуждали погоду, а не девушку, которая только что разорвала пространство.

– Шок проходит. Рубцы заживают, – прикурил, выпустил дым колечком. – А вот способность прыгать на две с половиной тысячи километров… Это, Светлана Сергеевна, останется навсегда.

Вадим рассмеялся – низко, глухо, как рычание. Он развалился в кресле, будто уже праздновал победу.

– Мясник? Может быть, зато твой хрустальный функционал теперь знает, на что способна, – он щёлкнул пальцами. – Один ужасный вечер – и вуаля. Вместо испуганной мышки у нас монстр в перспективе.

Светлана взвилась, её тень метнулась по стене, как нож. Она наклонилась к Вадиму, голос – ледяная мгла:

– Ты испортил её. Научил бояться собственной силы. Теперь каждый её прыжок будет паникой, а не контролем.

– Светлана Сергеевна, хочешь трахать мозг, иди в отдел проституции. Там тебе и место. А ко мне не приставай, – огрызнулся лениво тот, никак не проникнувшись словами. – Девчонка раскрылась. Все довольны.

– Не будет у нее никакой травмы. Залечат, – подытожил босс. – Но вот с раздеванием, я тоже фокуса не понял.

– Что тут понимать. Если она из волчьей стаи, то шкуру с нее не снять, я не мог.

– Да, что за бред, – Светлана всплеснула руками. – Она животных боится. Даже кошек.

– Я читал отчет по той вылазке. Она контактировала с волками, и они ее не тронули. А это весенние каникулы, Светлана Сергеевна.

– И что?

Клод Арнольдович, сидевший до этого молча и читающий отчет в мониторе, посмотрел на сотрудницу.

– Волчий гон, Светлана Сергеевна. Волки сбиваются в стаи и дерут в клочья все, что встречают на пути. Шкуры в кровавый мех окрашиваются. А у нас шестеро детей искупавшихся в ледяном водопаде и пересекшем два пути миграции. Вопрос, как они их пересекли и остались живыми?

– И что это значит? Ее приняли за свою? Я в курсе, что функционалы вхожи в мир животных. И ты что, как с волка с нее шкуру снимал?

– Нет, блядь, любовью занимался.

Клод Арнольдович пронзительно захлопнул папку – звук, как выстрел. Его глаза, холодные и расчётливые, перевели взгляд с Вадима на Светлану, будто взвешивая, кто из них сейчас больше рискует получить по зубам.

– Волчий гон, – повторил он задумчиво. – Шестеро детей. Два миграционных пути. И ни одной царапины?

Светлана замерла. Её пальцы сжали ручку так, что корпус треснул.

– Ты хочешь сказать… – её голос стал тише, но в нём зазвучало что-то новое. Не ярость. Не отвращение. Интерес.

Вадим ухмыльнулся, откинувшись на спинку кресла. Его кеды тяжело стукнули о стол – вызов, граничащий с безумием.

– Она не просто прошла мимо волков, Светка. Она стала им.

Тишина.

Где-то за окном завыл звук, слишком похожий на кошачий визг.

– И да, – Вадим встал, гордый собой. – Я с неё шкуру спустил-таки.

Светлана взорвалась:

– Или знаешь куда!!!

– Так хватит, оставили перепалку. Вадим действия допустимы, хотя и жёсткие. Светлана Сергеевна, если у тебя больше нет вопросов. Дуй к ней в больницу и объясни ситуацию. Свободны.

Глава 8

Больничный дух хлорки, стерильности, перегретых ламп накаливания смешанный с тонким, врезающимся в нос запахом от диодов кварцивания, раздражая, кружились вокруг.

Глаза открывать не хотелось.

Кому захочется, когда с утра душу вынул сначала участковый, затем полицейский из следственных органов, потом врач.

Вереницей бегут в воспоминаниях образы, выхваченные в сумасшедшей самозащите ночного Сочи.

Кажется безумием факт: я в Калининграде.

В больнице.

Относительно живая.

И пусть все болит. Пусть тело ноет. Живая.

Где-то в небе ко мне летела мама. Я назвала ее номер телефона первым.

Ко всему прочему сюда же летела и Светка, везя документы.

К счастью для меня полицию не интересовало, как именно я оказалось здесь. Их интересовали порезы. Поэтому в рассказ, о том, как я гуляла по Сочи в компании маньяка, который чуть не убил меня, а затем оказалась здесь, не поверили.

– Давайте так, – произнес мужчина, заполнявший бумаги. – Мы позвонили подруге, она сказала, вы встретили парня, позвонили ей среди ночи и уехали в Калининград. Вот эти данные меня интересуют.

Попыталась связать услышанное, с реальностью, заторможено кивнула.

– Номера машины и марки я не заметила. Ночью поехали. Парня звали Вадим.

– Внешность можете описать?

Вряд ли скоро забуду.

– Хорошо, позже. Давайте дальше, что произошло?

– Мы добрались до города, он напал на меня с ножом, где-то у гаражей. Я боролась, потом убежала.

Жаль, что искать они его будут в Калининграде. А эта сволочь живет в Сочи. Хотя с чего я решила, что они его и там не поищут, когда здесь не найдут.

– Почему, он напал?

– Хотел секса, – я, все больше угрюмилась на собственную ложь.

Казалось, наконец, мне поверили и от меня отвязались.

А затем вечером, в палату вплыла Светка.

– Бедная, что произошло, – спросила она, пока я заторможенная от обезболивающих, пыталась разлепить глаза.

– Ты привезла документы?

Та обернулась, убедившись, что мы остались одни, подошла к окну, открыла настежь.

– Я закурю, – спросила она, вызвав во мне удивление. Светка никогда не курила.

– К тебе утром приходил участковый, помнишь? Он представлял восемьдесят первый отдел.

Ее ответы заставили хмуриться, но уже не от боли.

Откуда она узнала?

Откуда?

Зачем спрашивает?

Я приняла того человека за участкового.

И даже более того, выдала ему данные и он ушел.

Подруга достала из кармана летнего платья пачку, вытащила сигарету и закурив, затянулась первой затяжкой.

Я вспомнила, когда между нами завязалась дружба?

После весенних каникул, в больнице. Я тогда попала из-за редкого заболевания, у нее было что-то тоже.

Мы учились в разных школах, поступили в разные ВУЗы, и даже жили на противоположных концах города. Она старше на три года, но это не помешало нам начать дружить.

Мне нравилась ее взрослость. Друзья. Умение смотреть на парней.

Она звала меня к родителям на дачу, в кино, на дни рождения. Я и сама не заметила, как влилась в ее семью и компанию.

Этакая младшая сестричка.

Подняла на нее взгляд.

Теперь она смотрела, не шутя, сквозь белесый дымок, но в тоже время с добротой.

– Я знаю, ты прыгнула, – произнесла она, внимательно изучая, как я дергаюсь под пристальным взором и меняюсь в лице.

Порезы на ладонях за зудели и боль вернулась во все мышцы, на мгновение, перекрыв обезболивающее.

Знает?

Как знает?

И Вадим знает?

Они знакомы?

Они заодно…..

Мысли путаются.

До сего момента, я думала, что одна в курсе своего необъяснимого перемещения.

Отвожу взгляд и рассматриваю забинтованные руки, разглядываю их, отмечая, как на сердце становится тревожно и не по себе.

– Значит, я не сошла с ума?

– Ты телепорт. В фильмах видела?

Светка, сделала еще затяжку, стараясь выдыхать дым в сторону натянутой на окне сетки. Мы все в какой-то степени подвержены иллюзиям. Кто-то большим, кто-то маленьким. Мои же похоже огромные, размером с динозавра.

– Я телепорт, а ты мне не подруга.

Я разглядываю улетающий, исчезающий дым.

– Почему это? Подруга…

– А Вадим тогда кто?

– Сотрудник отдела восемьдесят один. Как и я. Мы работаем на правительство. Можешь спрашивать меня, о чем хочешь?

Спрашивать?

О чем?!

Он резал меня, чтобы спровоцировать.

В воспоминаниях грохотал крик «Прыгай», почти, как приказ.

Если организация позволяет себе такие вещи, то я с ней не хочу иметь никаких дел.

В следующий раз, чтобы я снова прыгнула, он убьет меня? Или действительно зарежет. От этих размышлений буквально передернуло.

– Почему я раньше не пере… не телепортировалось.

Казалось, она ждала моего вопроса. Света открыла сетку и выбросила бычок на улицу, закрыла окно.

– Обычно одаренных замечают в первый же год садика. Либо родители начинают наводить справки, лечить, интересоваться, и тогда такие получают специальное предложение.

– Предложение?

– Есть закрытый город. Военная база. Там обучаются, такие. Но тебя обнаружили поздно. Дар не раскрывался.

– И мы стали подругами, – закончила я.

Наконец начав прозревать, почему девчонке, казавшейся старше, так интересно дружить с малолеткой типа меня.

Ведь ничего особенного во мне ровным счетом не наблюдалось.

Я закусила нижнюю губу и обхватила себя руками, ощущая, как зябко в помещении.

– А если это от шока?

– Первый раз, безусловно. Но теперь тебе придется управлять этой способностью. Для мозга она стала такой же рядовой, возможной, как не знаю. Дыхание. Ты ведь не можешь не дышать?

Сначала показалось, что она шутит, но в следующую секунду, я поняла, не шутит. А спрашивает. Спрашивает, какие еще есть таланты.

– А если, я против, что тогда?

– Жизнь превратится в ад. В лучшем случае, ты сможешь прожить жизнь простого человека, но поверь, будут пасти до конца дней. И это весьма скромная жизнь на грани нищеты, Лиз. Зачем оно тебе? Функционалы не получившие развития, разрушают себя своею же энергией. Херня, а не жизнь.

Я сильнее закусила нижнюю губу, больше не смотря на нее.

А причины у меня есть.

Что-что, а секреты я умею хранить.

И не только я.

Нас было шестеро, и ни один из нас ничего никому не рассказал.

Машка, Витька, Аня, я, Тимур и Васька.

Три пацана и три девчонки.

И еще кое-кто.

– Энергии сверх, приводят к деполяризации организма. А отдел даст тебе все. Службу Родине. Дом. Профессию. Ты будешь работать с лучшими специалистами мира. Твои родители будут обеспечены до самой смерти. В твоем случае даже не будет изъятия их из стандартной среды. Навещай, живи, радуйся.

– Сколько же тебе на самом деле лет?

– Двадцать шесть.

Я молчала, вспоминая, что Вадиму столько же. Один выпуск, одна школа. Конечно, они хорошо знали друг друга, не могли не знать. И так меня развели вчера. И я клюнула. Маленькая, доверчивая дурочка.

– Вы тоже функционалы?

– Я иллюзионист. Внушаю людям эмоции, картинки, настроения. Судя потому, как наш спец ушел сегодня отсюда, ты тоже.

– А Вадим?

– Тайм-менеджер.

– ?

– В бою движется быстрее людей. Микро телепортируется. Видит реальность, как в замедленной съемке и способен менять условия.

Я обдумывала услышанное.

Вот почему, в тупике, никак не смогла увернуться, уйти хотя бы в сторону, хоть на десять сантиметров. Вчера от ужаса показалось, он был повсюду. Решила, что у страха глаза велики. А нет, не велики. Но как выяснилось, могу внушать иллюзии, а я-то все удивлялась, как легко мне верили учителя в школе.

– Я не хочу иметь дело с вами, – произнесла тихо, почти по слогам, глядя бывшей подруге в глаза.

Светка в типичной для себя манере, когда слышала что-то, чего не хотела начала недовольно оглядывать себя, стряхивая с платья соринки.

Смела мои слова, не давая им проникнуть в сознание.

За хмурилась.

С ее точки зрения, я выбирала неверный ответ.

– А знаешь, тебя ведь могут и убить случайно. Таким даром не разбрасываются, конкуренты никому не нужны. Ты подумай. А заодно и вспомни, как вчера спасалась от ножа.

Она кивнула, убедившись, что я все верно услышала и поняла, вышла из палаты, оставив наедине с мыслями об отсутствии выбора.

Пару секунд я смотрела по сторонам, а затем зажмурилась.

Сильно зажмурилась, представляя из-за всех сил родительскую квартиру.

В деталях, в запахах, цветах.

Открыла глаза.

Ничего не произошло.

Я в палате и никуда не телепортировалась. Тяжело вздохнула.

Похоже, у меня выходит только под давлением.