Джеймс Роллинс
Дракон из черного стекла

James Rollins

A Dragon of Black Glass

Copyright © 2023 by James Czajkowski

© А. Лисочкин, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Дженни и Рою Блумквистам за их дружбу и готовность принять в свой растущий семейный круг – и, конечно же, за все это печенье с пылу с жару

Действующие лица

Имеющие отношение к событиям, связанным с «Огненным драконом»

Аамон – варгр, брат Кальдера; погиб во время битвы на вершине Саванов Далаледы.

Аблен хи Полдер – один из двух братьев Никс, ныне покойный.

Абреш – охотница из народа чанрё.

Арик – всадник рааш’ке под началом Даала.

Аррен Сахн – брат Эсме.

Аша Сахн – дочь Аррена.

Баашалийя – самец миррской летучей мыши, во младенчестве выросший вместе с Никс, с некоторого времени переселился в тело Каликс, тоже миррской летучей мыши.

Баррат – всадник рааш’ке под началом Даала.

Бастан хи Полдер – один из двух братьев Никс, ныне покойный.

Брейль хи Тарн – одна из двух дочерей Даранта, ныне покойная.

Викас ги Врен – квартирмистр (старшина абордажной команды) «Огненного дракона», немая от рождения – в первую очередь по причине гюнской крови, текущей у нее в жилах.

Ворчун – столетний буйвол, принадлежавший торговцу Полдеру и сопровождавший Никс в детстве на болотах Мирра.

Глейс хи Тарн – одна из двух дочерей Даранта и член экипажа «Огненного дракона».

Грейлин си Мор – отец Никс, также известный как Про́клятый Рыцарь, названный так за нарушение клятвы, данной королю Халендии.

Даал – уроженец Приюта, в жилах которого течет смешанная кровь – нооров и пантеанцев.

Дарант хи Тарн – пират, капитан вначале «Пустельги», а затем «Огненного дракона».

Джейс хи Шанан – бывший младший преподаватель Обители Брайк; давний друг Никс.

Джерид хи Пашкин – брат Фенна, повешенный за то, что не донес на своего отца.

Драйш ри Акер – король-философ Бхестийи.

Дрёшра – легендарная Сокрушительница Дракона.

Иркуан – предводитель охотников Тосгона.

Каликс – миррская летучая мышь, испорченная и отравленная алхимией Ифлеленов, в тело которой вселился Баашалийя.

Кальдер – варгр, привязанный к Грейлину; брат покойного Аамона.

Крайш хи Элджен – алхимик на борту «Огненного дракона», уроженец суровых пастбищ Аглероларпока.

Крикит – юный молаг (пескокраб).

Лашан – прихвостень Рахла хи Пека.

Марайна – мать Никс, бывшая королевская наложница, возлюбленная Грейлина; погибла в болотах Мирра.

Мерик – отец Даала, чистокровный пантеанец.

Мираш – глава деревни Тосгон.

Никс хи Полдер – дочь Марайны и Грейлина; с младенчества воспитывалась миррской летучей мышью, затем была усыновлена торговцем Полдером в болотах Мирра.

Нис Регина – старшая из сестер-ниссианок, признавшая родство Грейлина и Никс.

Оррен хи Пашкин – дядя Фенна.

Паук – та’вин в ранге Корня из Камнеземья, веками порабощавший рааш’ке при помощью обуздывающего напева, пронизанного изумрудной порчей.

Перде – матрос «Огненного дракона», уроженец Гегемонии Харпа; его брат-близнец Херль был убит пленившими его халендийцами в Приюте.

Пиллар – верховой рааш’ке Даала.

Райф хи Альбар – гулд’гульский вор, спасший Шийю из глубин меловых шахт.

Ранда хи Ленк – ученый-иеромонах из школы в Толтоке (Бхестийя).

Рахл хи Пек – жестокий предводитель шайки головорезов и угнетателей в Сихке.

Рега си Ноор – рыцарь-исследователь, живший много веков назад, некогда капитан «Огненного дракона».

Тамрин – пантеанка, «второе седло» (заместительница командира) в команде всадников рааш’ке, возглавляемой Даалом.

Танн – религиозный старейшина, учитель Аррена.

Фарин – верховой рааш’ке.

Фенн хи Пашкин – судонаправитель «Огненного дракона», уроженец государства-нации Бхестийя.

Флораан – мать Даала.

Фрайш – верховой рааш’ке.

Фрейя хи Пашкин – сестра Фенна.

Хакин Сахн – новорожденный сын Аррена.

Хасант – староста чанаринов в Сихке.

Хенна – сестра Даала.

Хеффа – верховая рааш’ке пантеанки Тамрин.

Хиск – бывший алхимик, ныне механик «Огненного дракона».

Хилья хи Пашкин – жена Оррена.

Цинтия хи Альбар – мать Райфа; родом из племени кефра’кай в Приоблачье, внучка Шан, старейшины племени; умерла от огненной чумы, когда Райфу было одиннадцать.

Шийя – та’вин в ранге Оси, уступающего только касте Крестов.

Эсме Сахн – чанаринка, уроженка Пустоземья.

Язмин Сахн – возлюбленная Аррена.

Имеющие отношение к событиям в Западном Венце

Аалийя ка Хэшан – императрица Южного Клаша, дочь покойного императора Маккара, сестра Джубайра, Пактана, Мариша и Рами; замужем за принцем Канте.

Алтея – заместительница предводителя Шайн’ра Тазара.

Ангелон – некогда командующий Щитом (сухопутными войсками Клашанской империи), четвероюродный брат Джубайра; погиб во время попытки восстания против Аалийи.

Бкаррин – ифлелен, работающий с Вритом.

Брийя – пожилая женщина, чааен-привязанная Канте; помощница по вопросам клашанского языка и обычаев.

Венга – капитан военного летучего корабля «Заточенная шпора».

Врит иль Фааш – глава халендийских Ифлеленов, рожденный рабом в Доминионе Гджоа.

Гаррин – командующий Паруса (военно-морского флота Клашанской империи).

Гил – один из командиров клашанского Щита в высоком звании кавалера.

Граш – чааен, советник Аалийи ка Хэшан.

Джойан – командующий Щита (сухопутных войск Клашанской империи).

Джубайр – старший брат принца Рами; погиб во время попытки свержения Аалийи.

Драэр – некогда командующий Крыла (имперского воздушного флота Южного Клаша); погиб во время попытки восстания в начале правления Аалийи.

Зенг ри Перрин – бывший главный инквизитор Дреш’ри; убит Пратиком во время попытки восстания во время правления Аалийи.

Иллиас – молодой член Шайн’ра.

Канте ри Массиф – сын бывшего короля Азантийи, брат-близнец Микейна, женатый на императрице Аалийе ка Хэшан и ныне носящий титул Канте им Хэшан.

Касста – рисийка из сестринства, специализирующегося на заказных убийствах, самая молодая в команде Сёкл.

Лассан, сестра – послушница, служащая под началом настоятельницы Шайр в Экс’Оре.

Лисс, сестра – новообращенная послушница, служащая под началом настоятельницы Шайр в Экс’Оре.

Ллира хи Марч – глава гулд’гульской воровской гильдии.

Лоджин – чааен-алхимик.

Лорин – чааен, советник Рами.

Магритт – представительница касты чааенов, из иеромонахов.

Маккар ка Хэшан – бывший император Южного Клаша, отец Аалийи и Рами; погиб во время восстания против правления Аалийи.

Мариш им Хэшан – второй сын императора Маккара, брат Рами и Аалийи, попытавшийся предательски узурпировать власть Аалийи.

Мёд – гулд’гульский вор, брат Шута.

Микейн ри Массиф – король Халендии, брат-близнец Канте.

Миллик хи Пенс – официальный посланник Каар-Саура.

Миэлла – жена Микейна, из Дома Каркасса в Тучноземье.

Один – сын Микейна.

Олла – дочь Микейна, сестра-близнец Отана.

Оракл из Казена – см. «Тихан».

Оркан – королевский целитель.

Отан – сын Микейна, брат-близнец Оллы.

Пайк – некогда чааен-привязанный Рами, владеющий воровскими навыками.

Пактан – третий сын императора Маккара, брат Рами и Аалийи; обезглавлен Микейном.

Пераш – командующий Крыла (военно-воздушных сил Клаша).

Пратик – чааен-привязанный Канте; носит железный ошейник того, кто заслужил Высший алхимический крест; назван в честь Прайи, клашанской богини судьбы.

Рами им Хэшан – четвертый сын императора Маккара, брат Аалийи.

Регар – глава императорских паладинов (личной охраны).

Сайк – верховный военачальник Халендии.

Саймон хи Раллс – бывший алхимик в Тайнохолме, ныне член «Попранной Розы».

Сёкл – предводительница отряда рисиек, капитанша «Квисла».

Скеррен иль Риш – бывший Исповедник из секты Ифлеленов, истинный алхимический гений; убит Никс в Студеных Пустошах.

Тазар хи Маар – предводитель Шайн’ра и возлюбленный Аалийи.

Тихан – представитель низшей касты та’винов, пробужденный из Спящих раньше времени и более четырех тысячелетий исполнявший роль Оракла из Казена – предсказателя, пользующегося полным доверием клашанских императоров.

Торант ри Массиф – бывший король и венценосный владыка Халендии, глава Дома Массифов; отец Микейна и Канте.

Торин ви Бренн – капитан Сребростражи (личной гвардии халендийского короля), вирлианский рыцарь.

Фей хи Перша – бывшая придворная повитуха халендийского клана Массиф (принимала роды Канте и Микейна), ныне именуемая сестрой Аймис и служащая под началом настоятельницы Шайр в Экс’Оре.

Феник – молодой послушник ордена Ифлеленов.

Фрелль хи Млагифор – алхимик и бывший наставник принца Канте в Тайнохолме.

Хессен (он же Глаз Сокрытого) – глава клашанской шпионской сети.

Хесст – главный казначей Халендии.

Шайр, настоятельница – правительница садов и бассейнов Экс’Ора; одна из самых почитаемых целительниц в Клаше.

Шут – гулд’гульский вор, брат Мёда; нижняя часть левой ноги у него отсутствует.

Элигор – предводитель та’винов в самом высшем ранге Креста; это имя переводится с древнеклашанского двояко: «утренняя звезда» или «предатель».

Воротясь от картографиста – истинного искусника в своем деле, поклявшегося на крови хранить мои тайны, – вновь ловлю себя на том, что теряю решимость. Повинны в том возраст и тяжелая утрата. Сижу, безучастно обмякнув в своем кресле, пытаясь сыскать в себе силы и далее излагать ее историю. За моим чердачным окошком ярко светит солнце. Преломляясь в гранях хрустального стекла, сияние его отбрасывает на стены мерцающие радужные блики, проявляя все то невиданное многоцветье, что сокрыто даже в одном-единственном луче солнечного света.

Наверное, это предвестник того, что наступит дальше в том повествовании, кое я обязан явить миру.

Ибо она очень похожа на этот солнечный луч.

Хоть на первый взгляд и может показаться, будто испускает она самый обычный свет, внутри этого ее свечения упрятаны оттенки такой неописуемой сложности и глубины, что далеко не всякое оптическое стекло способно проявить их, – и как раз такой преломляющей все и вся призмой и станут для нее те лишенные теней раскаленные края, где время и жар спекают песок в твердое стекло. То, что выкует этот огонь, то, что проявит он, будет не просто девушкой с болот, а чем-то одновременно и более темным, и более светлым. Вот об этом-то мне ныне и предстоит написать – о гибели чистой невинной души и новом рождении ее в крови и пламени.

Однако я по-прежнему страшусь взяться за перо, дабы поведать эту историю миру.

Даже здесь, на своем чердаке, я слышу нескончаемый шорох песчинок, летящих по овеваемым ветром дюнам, и зловещий перезвон кристаллов черного хрусталя. Но самое страшное, это что мне никак не отделаться от яростного рева Дракона.

Я крепко зажимаю обеими руками уши, словно силясь выдавить его из головы. Закрываю глаза пред лавиной воспоминаний, грозящей накрыть меня и унести с собой. Слишком уж тяжко вынести все это во всей его полноте и многообразии. Сказ сей будет мне под силу, только если каждый момент его станет просачиваться из прошлого тончайшими струйками, крупица за крупицей – подобно тем струйкам песка, что скатываются по склону дюны.

Но прежде чем опять взяться за перо, должен я оглянуться через плечо, дабы прошлое позволило мне собраться с мыслями и обрести почву под ногами.

В прошлый раз оставил я свое повествование на том месте, где она и ее сотоварищи счастливо избежали вечных льдов бессолнечной части Урта и устремились к восточной половине Венца. Западная сторона у нее за спиной на тот момент уже была втянута в жестокую битву – королевство бросило вызов империи. Но даже этот кровопролитный конфликт являл собою не более чем мимолетную искру грядущей, куда более масштабной войны – поскольку оставались силы, погребенные глубоко в граните, которые только и ждали момента, чтобы посеять полнейший хаос в этом мире.

Пока я размышляю над всем этим, набежавшая туча, напитанная дождевой влагой, закрывает солнце и гасит пятна света на полях за окном. Выпускаю воздух из легких – я и не думал, что так надолго затаил дыхание. Сгустившийся полумрак кажется сейчас более уместным, словно в этот момент она повернулась ко мне спиной – как это уже не раз случалось в прошлом.

Значит, так тому и быть.

Поскольку, как и в небесах за оконцем моего чердака, над нею тоже сгущаются грозовые тучи. Я уже слышу раскаты грома, кои звучат как барабаны войны.

Часть I
Хляби небесные

Чем неистовей ветра нагибают ствол древесный, тем глубже корни его в землю сырую закапываются.

– Изречение, приписываемое Скику па Ренну, слепому мистику, скитавшемуся по Пустопорожним лесам Бхестийи

Глава 1

Низко склонившись в седле, Никс верхом на Баашалийе вырвалась из самого центра серой воздушной круговерти. Кончики широко распахнутых кожистых крыльев ее летучего скакуна скрывались в темных клочьях облаков по бокам, словно она и сама была частью беснующейся вокруг грозы – порождением ее ярости, обрамленным молниями и предвещаемым раскатами грома.

Никс еще тесней приникла к пушистому теплу своего крылатого брата, хотя куда надежней связывали их невидимые для большинства остальных золотистые пряди обуздывающего напева. Она пела Баашалийе – безгласный ободряющий мотив, а он отвечал ей таким же, вплетая свою золотую мелодию в ее собственную.

Ее послание было простым.

«Возвращаемся на корабль».

По-прежнему оставаясь в крепких объятиях грозы, Никс осмотрелась сквозь защитные очки, надвинутые на глаза. Мир вокруг нее сократился до клочьев клубящегося тумана и хлещущего со всех сторон дождя. На ее затянутое в облегающий кожаный костюм тело то и дело обрушивались ледяные плети града, больно жалящие лицо и руки. Черные тучи наверху напрочь закрыли солнце. Земля и море внизу тоже исчезли из виду.

Дрожа от холода, она крепко цеплялась за Баашалийю. Казалось, будто они так и не покинули Студеных Пустошей и по-прежнему заперты в их вечной ледяной тьме.

«Хотя это совсем не так».

Никс и ее спутники вылетели из Приюта на борту летучего корабля еще в прошлом году, в середине зимы. И до изломанных склонов Эбеновых гор, окаймлявших Восточный Венец, сумели добраться лишь под конец весны – даже с огромными ходовыми горелками «Огненного дракона». К несчастью, ровно в тот момент, чтобы угодить в самые зубы сезона муссонов, когда на те края с завидной регулярностью обрушивались жестокие штормы. Судонаправитель их корабля Фенн – который бо́льшую часть своей жизни прожил в этой части света – уже предупреждал их о подобной опасности.

И все же угроза обрушения луны становилась все ближе, и они не осмеливались ждать. К тому же Грейлин с Дарантом были уверены, что под прикрытием штормов «Огненный дракон» сможет пересечь этот участок Венца незаметно для своих врагов.

Однако боги распорядились по-своему.

Когда они вошли в Восточный Венец, штормы оказались намного сильнее, чем ожидалось. Через четыре дня в корабль ударила молния, оборвав стальные тросы, крепящие кормовую часть летучего пузыря, и выведя из строя одну из бортовых горелок. Эти повреждения вынудили их совершить посадку на острове Пенистый посреди морей Восточного Венца.

Ремонт основательно затянулся. Прошло уже два месяца, и не за горами был день летнего солнцестояния. Все они чувствовали, что время на исходе, особенно учитывая нависшую над ними угрозу.

«Угрозу обрушения луны…»

Ровно год назад Никс посетило зловещее видение о том, как луна врежется в Урт и уничтожит на нем все живое, – пророчество, в дальнейшем подтвержденное алхимией Фрелля и Крайша. Сквозь их дальнозоркие линзы было видно, что лик полной луны медленно, но верно увеличивается, свидетельствуя о ее неуклонном приближении к миру. Тогда все они услышали и оценку Шийи, основанную на знаниях та’вина, восходящих к Забытому Веку. Бронзовая женщина примерно определила момент этого рокового события.

«Максимум через пять лет. А может, даже через три года».

А теперь из этого срока прошел уже год.

Мысль об этом заострила обуздывающий напев Никс до требовательной ноты.

Баашалийя откликнулся и круто нырнул вниз сквозь хлещущие с неба струи дождя. Даже эта гроза – необычная для середины лета – стала напоминанием о том, что с миром далеко не все ладно. Корабельный алхимик Крайш хи Элджен выразил обеспокоенность тем, что возросшая свирепость сезонных штормов наверняка вызвана приближением луны. Приливы стали более сильными. Землетрясения все чаще раскачивали планету. Казалось, будто сам Урт содрогался от ужаса, чуя неуклонное приближение гибели.

Пока Баашалийя валился вниз, темные тучи вокруг всадницы и ее скакуна понемногу рассеивались. Внизу показалось море, освещенное вспышками молний. По темным водам катили крутые волны с белыми гребешками, устремляясь к поросшему лесом побережью. Остров под названием Пенистый был со всех сторон окружен рифами и защищен выступающими из моря черными скалами. Подходы к его небольшому порту были опасны даже в спокойных водах, и все же гавани внизу были буквально забиты кораблями – с эмблемами множества государств и монархий. Пенистый не входил ни в одно королевство или империю, служа нейтральным торговым пунктом для большей части Восточного Венца. Добирались сюда, на другой конец света, даже торговцы из Западного Венца, чтобы загрузиться здесь пряностями, шелками и рудами редких металлов.

Баашалийя без какого-либо руководства со стороны Никс направлялся к острову. К этому времени зверь уже хорошо знал дорогу к своему кораблю. «Огненный дракон» стоял на кильблоках на взлетно-посадочном поле острова, расположенном на возвышенности над портом и заполненном десятками других летучих кораблей, газовые пузыри которых раскачивались на штормовом ветру.

Никс без труда углядела среди них «Огненного дракона». Он был не только самым крупным из всех – чугунная носовая фигура в виде змея с высоко воздетой зубастой башкой и распростертыми по бокам крыльями сразу выделяла его среди прочих. В дождливом сумраке на открытой верхней палубе пылали осветительные горшки, свет которых играл на чугунной чешуе дракона.

Их корабль располагался в стороне, отдельно от соседних. Никто не осмеливался подойти слишком близко, особенно учитывая опасный груз «Огненного дракона».

Никс направила Баашалийю к раскинувшемуся по соседству палаточному лагерю.

Когда они приблизились к ярко освещенному кораблю, Баашалийя заложил пологий разворот к корме, удерживая громаду газового пузыря между собой и другими кораблями. Грейлин уже предупредил Никс, чтобы она скрывала свои полеты от посторонних глаз. Прикрытие в виде грозы предоставило ей редкую возможность подняться в воздух со своим крылатым братом.

Но настала пора возвращаться на землю.

Быстро преодолев оставшееся расстояние, Баашалийя раскинул крылья, захватив ими воздух, и ловко приземлился на траву позади стоящего на кильблоках корабля.

Внимание Никс привлекли громкие голоса. Грейлин и пират Дарант хи Тарн толклись с большой группой мужчин возле шатра, служившего импровизированной кузницей для ремонтных работ. Поврежденная горелка была уже восстановлена, и теперь ее вытаскивали из шатра на салазках, готовую к повторной установке на корабль. Дарант и его дочь Глейс заодно воспользовались этим временем, чтобы осмотреть оставшиеся горелки, закрепить оборванные тросы и пополнить запас газа в летучем пузыре.

Забрезжила надежда в ближайшие пару дней наконец-то двинуться дальше.

Но оставалась одна существенная недоделка, которая выходила за рамки возможностей команды Даранта. И прежде чем отправляться в выжженное солнцем Пустоземье, ее обязательно следовало устранить.

Никс посмотрела сквозь грозу на запад, представив себе, куда им предстоит направиться дальше, и ее охватило безысходное отчаяние.

На протяжении бесчисленных тысячелетий Урт вращался вокруг солнца, одной своей стороной всегда обращенный к нему, в то время как его дальняя сторона, лишенная живительного тепла и света Отца Сверху, навечно оставалась погруженной в ледяную тьму. Между этими двумя крайностями и пролегал Венец – небольшая полоска земли, зажатая между льдом и пламенем.

Прошлой зимой Никс и ее спутники пересекли выстуженную тьму Урта, отправившись из своих родных мест в Западном Венце в эту восточную часть мира. В тех ледяных краях они обнаружили Приют и его обитателей-пантеанцев, с незапамятных времен обитающих под огромным ледяным козырьком. Столкнулись они там и с дальними сородичами Баашалийи, рааш’ке – смертоносными летучими мышами, тоже издавна гнездящимися в этих темных студеных землях. Колония этих зверей была порабощена и заражена изумрудной порчей полусумасшедшим та’вином, бессмертным бронзовым стражем, получившим прозвище Паук – одним из отступников, ревн-кри, стремящихся к господству над планетой. Пауку было поручено охранять одну из огромных машин, способных сдвинуть весь мир, – турубью, спрятанную в Студеных Пустошах. Никс и ее спутники победили этого злобного и коварного стража, освободив и рааш’ке, и пантеанцев. И при этом активировали турубью, подготовив великий двигатель та’винов к невозможному – заставить мир вращаться вновь, как это делала их планета бессчетные тысячелетия назад.

Это была единственная надежда остановить гибельное обрушение луны, вернуть ее обратно на должную орбиту. Но для достижения этой цели требовалось привести в действие и вторую турубью, упрятанную далеко в Пустоземье, на выжженной солнцем половине Урта. По общему мнению, путешествие туда обещало стать еще более опасным, чем то, которое они предприняли прошлой зимой, особенно учитывая угрозу, которая их там ожидала. Турубью, упрятанную в Пустоземье, охранял не один-единственный ревн-кри, а небольшая армия, возглавляемая куда более могущественным та’вином, чем тот бронзовый Паук.

Никс посмотрела на запад, осознавая горькую правду.

«Как же мы можем надеяться одолеть такую силищу?»

И все же пальцы ее еще крепче сжали поводья, когда она в очередной раз приняла то, что было не менее очевидно: «Потому что мы должны».

Из-за спины у нее донесся крик:

– Никс!

Вздрогнув, она повернулась в седле и увидела Джейса хи Шанана, своего друга и бывшего наставника, который кинулся к ней по трапу с палубы «Огненного дракона», приветственно подняв руку и радостно улыбаясь. Щеки его над рыжей бородой залились румянцем.

Вслед за Джейсом, несмотря на солидный возраст, проворно поспешал на своих длинных ногах Крайш – корабельный алхимик, уроженец Аглероларпока.

– Что, уже вернулись? – крикнула в ответ Никс, соскальзывая с седла и спрыгивая на мокрую траву. Хотя одну руку не убрала, оставив ее прижатой к теплому боку Баашалийи.

Мужчины были одеты в дорожные плащи с капюшонами. Судя по всему, они прибыли прямо из порта. Эти двое отплыли с Пенистого несколько недель назад, направляясь на юг, в королевство Бхестийя. Основной их целью было изучение древних текстов, связанных с Пустоземьем. По слухам, библиотечный комплекс в столице королевства обладал самой обширной коллекцией книг и свитков, относящихся к этим выжженным солнцем землям.

Джейс кинулся к ней.

– Тебе стоит послушать, что мы собираемся рассказать! И посмотреть, что мы привезли с собой! Не только целый ящик книг, но и даже карту Пустоземья – пускай и весьма приблизительную. Мне просто не терпится показать ее Фенну!

Никс не сомневалась, что судонаправитель найдет такую карту чрезвычайно полезной, поскольку мало что было известно о землях за пределами песчаных некрополей, ограничивающих этот край Венца.

Когда Джейс приблизился к ней, Баашалийя выгнул шею, испустив тихое предостерегающее шипение. Все еще настроенная на своего крылатого брата, Никс почувствовала, как за золотым сиянием его обуздывающего напева вспыхнул изумрудный огонь.

Джейс поспешно отступил.

– Прости… Надо было мне подумать, прежде чем так кидаться к нему.

– По крайней мере, на сей раз он не попытался цапнуть тебя, – добавил Крайш, сам держась на почтительном расстоянии.

У Никс вспыхнули щеки.

– Из-за грозы и долгого пребывания взаперти на корабле он в неважном расположении духа.

Она провела ладонью по макушке летучего зверя, зная, что ни то ни другое объяснение не соответствуют действительности. После победы над Пауком Баашалийя по-прежнему страдал приступами ярости, что никак не походило на обычную для него спокойную манеру поведения. Никс припомнился тот пронизанный изумрудной порчей обуздывающий напев, в сети которого на какое-то время угодили не только рааш’ке, но и Баашалийя. Она освободила его, но полностью исправить нанесенный ему ущерб так и не смогла.

Никс представила себе своего крылатого брата в тот момент, когда впервые встретила его. Тогда он был не больше зимнего гуся. Вскоре после этого Баашалийя погиб, но его дух и память, сохраненные великим объединенным разумом колонии миррских летучих мышей, были перенесены в другое тело – более крупное и древнее. Прошлой зимой, в шахте первой турубьи, что в Студеных Пустошах, Никс сама была вынуждена перерезать ему горло, чтобы вновь освободить его. С помощью рааш’ке она перенесла сущность Баашалийи в тело Каликс – огромной миррской летучей мыши, порабощенной Ифлеленами и пытками превращенной в монстра.

Пальцы Никс нащупали старые шрамы на голове у Баашалийи, скрытые теперь под отросшей шерстью. Они отмечали те места, где в мозг Каликс вонзались медные иглы. Порабощающие иглы были давно удалены, но некоторые повреждения остались, проникнув гораздо глубже, чем просто в плоть и кости. Они-то и подпитывали огненное безумие – недуг, от которого ее крылатый брат мог так никогда и не оправиться.

При такой тесной связи с Баашалийей Никс и сама не осталась абсолютно невредимой. Это было бремя, которое она приняла и разделила с ним, зная, как многим ему обязана. Его любовь, его готовность к самопожертвованию того стоили. Даже настороженная реакция этого крылатого зверя на Джейса могла быть вызвана не только безумием, но и собственными глубокими опасениями Никс по поводу своего друга и бывшего наставника.

Она обвела Джейса изучающим взглядом.

События в Студеных Пустошах не лучшим образом сказались и на нем. Он чуть не погиб – а не исключено, что и вправду какое-то время был мертв – после того как угодил под удар энергий турубьи, когда та пробудилась от векового сна. Прежде чем Джейс вновь вернулся к жизни, Никс прощупала его нитями своего обуздывающего напева и обнаружила у него внутри зияющую пустоту – гораздо более обширную, чем мог вместить его маленький череп. Даже сейчас при этом воспоминании ее пробирала ледяная дрожь. После того как Джейс очнулся, эта пустота исчезла. Он опять казался ей все тем же старым другом.

«И все же…»

Никс едва удержалась, чтобы не закусить губу. Ее грызло чувство вины за то, что она по-прежнему относилась к нему несколько настороженно – к близкому другу, который всегда был ей предан и искренне любил ее. Подняла внимательный взгляд на Баашалийю.

«Ты тоже ощутил мое беспокойство? И поэтому так нехорошо отреагировал?»

Чтобы успокоить свое сердце, а равно и сердце Баашалийи, она пропела ему несколько ободряющих нот и стряхнула с себя смутную тревогу. Потом посмотрела на громаду летучего корабля.

– Я бы очень хотела взглянуть на эту старую карту, но сначала мне нужно устроить Баашалийю в трюме. Встретимся потом в рулевой рубке. Я видела там Фенна; прежде чем отправиться в полет, надо обязательно показать ему то, что вы привезли.

Глаза Крайша сузились.

– Оставляю эту задачу вам с Джейсом. Мне еще надо затащить привезенные ящики в свою каюту и приступить к составлению каталога всех этих книг. А тем временем, надеюсь, эта карта поможет Фенну и капитану проложить наилучший маршрут через Пустоземье. Нам нужно как можно скорей улетать отсюда. Мы уже привлекаем к себе слишком много внимания.

Алхимик покосился на Баашалийю.

– В каком это смысле? – спросила Никс.

Ответил ей Джейс, и голос его звучал подавленно:

– До Бхестийи уже дошли слухи о корабле-драконе с полным трюмом крылатых чудищ.

– И чем дольше мы будем сидеть сложа руки, тем дальше будут распространяться подобные слухи, – добавил Крайш. – Пока не достигнут не тех ушей.

Никс все поняла. Может, им и удалось успешно разделаться с халендийскими войсками в Студеных Пустошах, но не было никаких сомнений в том, что враг по-прежнему охотился за ними. Она была готова поспорить на что угодно, что и королевские легионы, и ифлеленские псы под предводительством Исповедника Врита иль Фааша прочесывают Венец в поисках каких-либо следов их присутствия. Пока что, похоже, их группу не обнаружили. Но с каждым днем, проведенным на Пенистом, подобный риск лишь возрастал.

Никс указала на Грейлина и Даранта, которые вместе с толпой матросов волокли отремонтированную корабельную горелку к «Огненному дракону».

– Джейс, предупреди их насчет того, что ты там услышал.

– Я дам им знать. – Джейс отвернулся, но тут же оглянулся через плечо: – Тогда до встречи в рулевой рубке!

Согласно кивнув, Никс повела Баашалийю к откинутому на землю кормовому трапу «Огненного дракона», ведущему в просторный трюм.

Крайш последовал за ней, стараясь держаться на почтительном расстоянии от здоровенной миррской летучей мыши, но вдруг остановился на полпути, уставившись на слой темных облаков, в которых почти скрывалась верхушка подсвеченного осветительными горшками летучего пузыря «Огненного дракона».

Никс проследила за его взглядом.

Из бури вынырнули темные силуэты – сначала один, за ним другой, а затем еще три.

Сердце у Никс сжалось в комок, хотя и не от страха. Она узнала тех, кто устремился из серых облаков к кораблю. Перед тем как они покинули Приют, пантеанцы подарили их группе сразу пятерых рааш’ке, которые должны были сопровождать их в этом путешествии и послужить грозными крылатыми скакунами для выполнения предстоящей задачи. Огромные летучие мыши, рожденные среди снега и льда, несли на своих спинах всадников – будущих воздушных бойцов, пока лишь овладевающих необходимыми для этого умениями. Как и сама Никс с Баашалийей, эта группа, как видно, решила воспользоваться грозовой погодой, чтобы отточить свои навыки.

Пять фигур по спирали устремились вниз, смыкаясь в плотный строй.

Даже в серой грозовой пелене Никс без труда определила их предводителя. И ощутила источник силы, таящийся в его сердце. Для ее просветленных обуздывающим напевом глаз он был падающей звездой, сияющей во мраке.

Она прошептала его имя – наполовину с мольбой, наполовину с печалью:

– Даал…

Должно быть, Крайш услышал боль, скрытую за этими двумя слогами.

– Он еще научится прощать тебя.

Никс опустила голову.

– Лучше бы ему этого не делать.

Глава 2

Даал направлял своего крылатого скакуна легкими нажатиями коленей. К этому времени его усилия стали уже инстинктивными – в большей степени, чем у любого другого из остальных всадников. Впрочем, ведь именно он помог усовершенствовать седла, которыми все они пользовались, внеся кое-какие изменения в подпруги и прочие детали сбруи пантеанской амуниции, использовавшейся для верховой езды на орксо – огромных однорогих зверях, плавающих по морям Приюта. Дома Даал по праву гордился своим умением охотиться в этих водах со спин таких великолепных существ.

Лишь после того, как Никс и ее спутники нежданно-негаданно свалились в их мир под ледяным панцирем, Даал по-настоящему осознал свою уникальную связь с орксо. Он всегда знал, что в его жилах течет ноорская кровь, а его родословная восходит к группе халендийских исследователей, которые прибыли сюда многие столетия тому назад и тоже обосновались в Приюте. Команда Реги си Ноора прибыла туда на том самом летучем корабле, что стоял сейчас на поле внизу. Со временем пантеанцы и нооры научились жить в непростом союзе, в результате чего появились люди со смешанной кровью, подобные Даалу.

Однако, в отличие от большинства таких полукровок, Даал унаследовал особый дар: его ноорская кровь содержала начатки владения обуздывающим напевом. Этот врожденный талант позволял ему налаживать незримую связь с орксо и управлять ими куда успешней большинства остальных, но при этом привлек внимание и других морских обитателей – ошкапиров, богоподобных Сновидцев Глубин. Эти древние существа исследовали Даала, едва не утопив его, и превратили его обуздывающий напев в великое оружие, источник чистой энергии – хоть и предназначенный не для него самого.

Глядя вниз, Даал даже сейчас чувствовал, как эта энергия готова излиться из него, ускоряя ток крови в жилах и учащая биение сердца. Он без труда засек тот магнит, который притягивал его снизу, проследив за тем, как Никс спешит к открытой кормовой двери, ведущей в трюм «Огненного дракона». В голове опять всплыли слова, которыми она однажды описала их уникальную связь.

«Ты – мое быстропламя, а я – твоя горелка».

Невольно припомнилось, каково это было тогда, в Приюте, когда они сливались воедино, соприкоснувшись ладонями и переплетя пальцы. С каждым вдохом этот его кладезь силы вливался в Никс, открывая ей доступ к переполняющей его энергии, придавая этой силе цель. В те моменты они были полностью обнажены друг перед другом, не могли хранить никаких секретов – каждый легко читал мысли другого, пребывал в его теле, чувствовал то же самое, что чувствует другой. Это одновременно и нервировало, и опьяняло.

Такая интимная связь притянула их друг к другу еще ближе. А как же иначе? Хотя пару месяцев назад, как только они добрались до Восточного Венца, все это внезапно оборвалось. Вообще-то трудное путешествие взяло свою дань абсолютно со всех: неуверенность в завтрашнем дне, страх и напряжение стали причиной несколько натянутых отношений в экипаже «Огненного дракона».

Однако вовсе не это стало истинной причиной того, почему они отдалились друг от друга.

Даал проследил, как Никс с Баашалийей исчезают в глубинах трюма. И лишь тогда поднял руку и резко свистнул, подражая крику ястреба-крийи – хищной птицы, гнездящейся на ледяных утесах Приюта. Другие всадники-пантеанцы сразу узнали эту пронзительную ноту, которую не раз слышали у себя на родине – равно как и их скакуны-рааш’ке, выросшие в этих студеных пределах.

В таких вот мелочах Даал и сохранил свои родные края в своем сердце. Он просто не мог полностью отрешиться от Приюта и всего с ним связанного. Ему и так уже многим пришлось поступиться. Ради этого перелета – чтобы в ходе его служить источником топлива для горелки Никс – он бросил мать и отца, а также горячо любимую младшую сестру. Родители Даала понимали необходимость такого его решения, и все же это не особо смягчало терзающее его чувство вины, тем более что он хорошо представлял себе судьбу своей семьи, если группе Никс удастся заставить Урт вращаться вновь.

По словам Шийи – основанных на древних знаниях та’винов, – это было единственным способом отбросить луну на ее прежнюю орбиту. Да, это предотвратит гибель их родной планеты, но при этом и приведет к катаклизму, который повлечет за собой великое множество смертей. Погибнут миллионы людей. Если Урт опять начнет вращаться, лед Студеных Пустошей начнет таять. На месте выжженных солнцем пустынь Пустоземья будет плескаться бескрайнее море. Венец будет растерзан на части землетрясениями, штормами и морскими приливами.

Ни один уголок Урта не останется нетронутым.

«Даже мой собственный дом».

Его мать встретила эту трагическую судьбу с решимостью, которая все еще ускользала от Даала. В память крепко въелись ее слова: «Никто не знает своего конца. Будущее остается загадкой до тех пор, пока оно не написано. Мы будем жить так, будто впереди у нас бесконечные дни – и при этом ни одного. Что еще нам всем остается?»

При этом его родители понимали, что в случае обрушения луны будет уничтожен не один только Приют – это положит конец всей жизни на Урте.

«Лучше уж пусть хоть кто-то выживет, чем вовсе никто», – сказал его отец, сжимая руку Даала во время прощания.

Даал на миг прикрыл глаза.

«Мне нельзя обмануть их чаяния».

Утвердившись в этом решении, он открыл глаза и повел остальных летучих всадников к громоздящемуся впереди кораблю. Ветер, сопровождаемый проливным дождем, швырял их во все стороны. Молнии прочерчивали в толще облаков зазубренные дуги. Он чуял запах энергии, скопившейся в воздухе, ощущал, как она танцует по волоскам на его обнаженных руках. Это было так, словно грозу притягивал источник силы, скрытый внутри него.

Даал стиснул зубы и почти отвесно спикировал, ускользая от тянущихся к нему пальцев грозы – точно так же, как сейчас ускользнула от него Никс. Он представил себе ее волосы, настолько темные, что их можно было принять за черные, хотя в этой тьме скрывались и золотистые пряди – словно вплетенное в них свечение обуздывающего напева. Представил ее кожу цвета теплого меда и голубые, как гладчайший лед, глаза с такими же проблескивающими серебряными искорками.

Вспыхнул гнев, порожденный не только тем, что она так резко отвергла его, но и тоскливым стремлением вновь разжечь то, что было утрачено. Даал всячески старался выбросить из головы желание еще раз пережить тот момент, произошедший пару месяцев назад, когда вспышка страсти обернулась горьким разочарованием.

И все же это воспоминание горело столь же ярко, подпитываемое болью в сердце – и предплечьях.

Потому что Никс разбила ему не только сердце.

Не в силах сдержаться, Даал вновь погрузился в прошлое…

* * *

Когда «Огненный дракон» уже летел высоко над Эбеновыми горами, Даал, не обращая внимания на кристальный блеск ледяных вершин внизу, не сводил ошеломленного взгляда с огненного шара, зависшего над горизонтом. Последние полмесяца, пока летучий корабль приближался к краю Венца, оставив Студеные Пустоши позади, они летели в вечных сумерках. И с каждым днем тлеющий на горизонте костер становился все ярче и ярче, пока солнце не открылось Даалу во всей своей красе.

– Ничего чудесней я не мог себе и представить… – прошептал он, обращаясь к Никс.

Она стояла рядом с ним, обнимая его за плечи, и улыбалась благоговению в его голосе.

– Ну что ж, поздравляю с твоим первым настоящим рассветом, – ответила Никс, а затем добавила с усталым вздохом: – Мы в Венце воспринимаем такое зрелище как должное. Солнце здесь никогда не заходит, лишь описывает в небе совсем небольшой кружок – и так всю нашу жизнь.

По другую сторону от Даала тогда стоял Фенн.

– Готов поспорить, что тебя еще затошнит от вида Отца Сверху – особенно после того, как мы залезем в самую глубь Пустоземья, где солнце будет подниматься все выше и выше, пока не обрушит на нас весь свой неумолимый зной.

Даал услышал в голосе судонаправителя кислые нотки. Фенн выказывал явное и все растущее нежелание вторгаться в восточную половину Венца. Губы молодого человека, всматривающегося в горизонт вместе с Даалом, сжались в бескровную линию, изумрудные глаза почти скрылись за тяжелыми веками. Хотя его белоснежные кудри так сияли на солнце, словно он был рожден среди горных ледников внизу, Даал знал, что на самом деле Фенн родом из королевства Бхестийя, одного из множества государств на этой стороне Венца.

Настроение судонаправителя ухудшалось с каждой лигой, приближавшей его к родине. По словам Джейса, Фенн старательно следил за тем, чтобы курс их корабля пролегал значительно севернее Бхестийи. Любые расспросы о его прошлом наталкивались на суровое молчание, сопровождаемое пренебрежительным взмахом руки или приглушенным проклятием. Фенн был явно не расположен вдаваться в подробности о том, при каких обстоятельствах ему пришлось покинуть родные края и стать судонаправителем у такого отпетого разбойника, как Дарант.

– Пойдем-ка лучше вниз, – предложила Никс. – Вряд ли тебе стоит слишком долго смотреть на солнце.

Даал был с этим явно не согласен.

– Я мог бы смотреть на него целую вечность!

Однако Фенн поддержал предостережение Никс:

– Как только мы перевалим через эти горы, нас начнет дико трясти от бокового ветра.

Словно в подтверждение этих слов, сильный порыв ветра навалился на огромный летучий пузырь у них над головами, и корабль резко накренился. Даал схватился за поручень, чтобы удержаться на ногах. Фенн сумел устоять, просто взмахнув руками.

Никс еще крепче обхватила Даала за плечи. Даже сквозь толстую шерстяную ткань рукава он почувствовал холодный ожог ее кожи, словно пытающейся вытянуть тепло из его тела, напоминая про тот бездонный голод у нее внутри. Но Даала терзал и его собственный голод, и он высвободил руку, чтобы притянуть ее к себе, после чего как бы между прочим предложил:

– Может, нам стоит вернуться в твою каюту?

Никс пристально посмотрела на него. Серебристые искорки у нее в глазах лукаво блеснули.

– Тогда давай поспешим, пока нас не выбросило за борт!

Они подождали, пока болтанка не ослабнет настолько, чтобы можно было пройти по палубе к двери баковой надстройки, после чего спустились на среднюю палубу, где по обеим сторонам длинного коридора, протянувшегося от носа до кормы, располагались жилые каюты. У Никс была отдельная, своя собственная – в носовой части, ближайшая к рулевой рубке.

Когда они подошли к ее двери, на корабль налетел еще один сильный порыв ветра. Палуба резко накренилась, и их швырнуло через порог каюты. Они вместе ввалились внутрь, прижавшись друг к другу и заливаясь смехом.

Как только корабль выровнял свой полет, Никс закрыла дверь. Щеки у нее вспыхнули.

Даал все никак не мог опомниться от зрелища, по-прежнему стоящего у него перед глазами – повисшего над горизонтом солнца. Сердце гулко билось в груди от изумления и восторга. Голубое небо, розовые оттенки на горизонте казались чем-то из совершенно другого мира, чуждого всему, что он когда-либо знал. Даже звезды, постоянно сиявшие в небесах Пустошей, напрочь исчезли, стертые солнечным светом.

– Какие чудеса ты мне показала… – прошептал он Никс. – Как бы я хотел, чтобы Хенна сейчас тоже сейчас была здесь и увидела это!

Сразу пронзила тоска по дому, когда Даал представил себе свою бойкую и всегда жизнерадостную младшую сестру с ее сияющими глазенками и бездонной способностью изумляться всему на свете.

Никс опустила взгляд, пытаясь скрыть выражение своего лица.

Даал мысленно дал себе пинка за такие слова, зная, что Никс терзается угрызениями совести из-за того, что вытащила его из дома – оторвала от всего, что он знал, от всего, что любил. Даал обнял ее за плечи и притянул к себе.

– Когда-нибудь я все-таки покажу ей солнце! – пообещал он. – По крайней мере, очень на это надеюсь. – Кончиком пальца приподнял подбородок Никс. – Мы покажем его ей вместе.

Несмотря на эти его слова, взгляд у нее оставался затравленным. Это ведь ее пророческий сон наставил их на этот путь – путь, который даже в случае успеха приведет к стольким смертям и разрушениям.

Даал склонил голову набок, чтобы поймать ее взгляд.

– Ты в этом не одинока…

И чтобы убедить ее в этом, наклонился и коснулся губами ее губ. От этого прикосновения вспыхнул уже знакомый огонь. Никс лишь тихонько охнула в ответ на его поцелуй, погружаясь в него, стирая грань между ними. Когда это произошло, Даал вновь ощутил этот темный колодец внутри нее – и позволил теплу, растекшемуся по всему его телу, умерить этот голод, который все сильней притягивал их друг к другу, связывал еще крепче.

Он вновь ощутил это головокружительное падение в нее. Мягкость ее губ всколыхнула его, заставив вскипеть кровь – и при этом его собственная жесткая щетина явственно кольнула щеку. Его язык, который пытливо проникал все глубже, вдруг стал ее языком. Их дыхание смешалось, становясь все более хриплым. Ощутив, как твердеет в низу живота, Даал еще сильнее прижался к ней – хотя знал, что она уже и так ощутила его укрепляющийся пыл, поскольку тоже уловил ее собственную растущую страсть – тепло в ее чреслах, томительное покалывание в сосках…

Рука его поднялась, чтобы осторожно провести большим пальцем по этой истомившейся нежности. Огонь от этого прикосновения пробежал по нему точно так же, как и по ней – это ее вздох сорвался в тот момент у него с губ, а не его собственный. Ее пальцы потянулись к его набухшей плоти, растирая этот тлеющий костер в пожарище, опалившее их обоих. Потерявшись друг в друге, они упали на ее кровать, где продолжили исследовать друг друга, открывая знакомое равенство своих чувств и ощущений, поделенных на двоих.

Ее желания тоже не были для него секретом, направляя туда, где она жаждала прикосновения. Пальцы возились с пуговицами, пока голая кожа не соприкоснулась с голой кожей. С каждым своим движением Даал был вознагражден в ответ, поскольку и сам испытывал это восхитительное острое напряжение. Место большого пальца теперь занял его язык. С каждым его дразнящим прикосновением ее огонь разгорался и в его собственном теле, отражая то, что испытывала она.

Каждый их вдох был словно рев кузнечного горна, разжигающего пламя между ними все жарче и жарче.

Они балансировали на этой огненной грани, пока все вокруг не исчезло и время не потеряло смысл. Даал хотел большего – зная, что Никс тоже этого хочет, поскольку они ничего не могли скрыть друг от друга, – но еще в самом начале этого перелета из Пустошей они решили держать свою страсть в узде и не заходить дальше этого.

Страх укрепил их в этой мысли не меньше здравого смысла.

Оторвавшись от ее груди, Даал вернулся к губам Никс – на это потребовались все его силы. Приподняв голову, он посмотрел на нее сверху вниз. Глаза ее оставались закрытыми, тело дугой выгнулось под ним.

Даал прошептал в пылающий перед ним огонь:

– Никс, нам лучше остановиться…

– Нет… – простонала она, и это единственное слово было густо напитано обуздывающим напевом, в котором явственно читался приказ и промелькнуло нечто темное, угрожающее. – Не останавливайся!

Никс просунула руку ему под ремень и обхватила его набухшую плоть. По-прежнему в плену разделенного на двоих вожделения, прочно опутанный прядями обуздывающего напева, он содрогнулся от этого ее прикосновения.

Уже не в силах сдерживаться, Даал всем своим весом навалился на нее, на то, что она сжимала в руке, но продолжал падать, все глубже погружаясь в этот темный ненасытный колодец у нее внутри, голод которого лихорадочно разгорался еще пуще. С каждым рывком ее руки, с каждым неудержимым толчком его бедер сила все быстрей вытекала из него.

Он все силился удержать в себе эту силу, перекрыть этот поток.

Но тут с очередным движением ее руки все зашло слишком уж далеко.

Даал вскрикнул, извергнувшись. И это извержение полностью опустошило его, выплеснувшись между ними и прорвав эту плотину у него внутри. Он беспомощной куклой стремительно полетел в глубины ее колодца, увлекаемый потоком собственной энергии и уже не способный хоть как-то этому помешать. И все-таки даже тогда чувствовал все то же самое, что и Никс. В этот момент у нее перехватило дыхание точно так же, как у него, как будто это произошло с ней самой. Через ее чувства Даал ощутил, как сила стремительно переполняет ее.

Он пытался сопротивляться, чтобы не потерять себя, зная, что рискует погибнуть, если у него заберут слишком много. И пока боролся с этим, его руки нашли плечи Никс. Даал попытался отстраниться от нее, изо всех сил оттолкнувшись руками.

Когда его энергия хлынула в нее, где-то в глубине этого темного колодца замерцала звезда, подпитываемая его силой, и он неудержимо валился прямо к ней. Звезда все росла, вскоре превратившись в огненный символ.

Никс узнала его. И он, конечно же, тоже. В такие моменты между ними не было секретов. Обрывки воспоминаний от Никс быстро замелькали перед ним.

Этот символ был даром, который Никс получила от разума орды рааш’ке – прямо перед тем, как тот был уничтожен. Это была карта, превращающая намерение в цель, придающая обуздывающему напеву силу физического воздействия.

Не в силах ничего с собой поделать – а может, и подпитываемый самыми темными желаниями Никс, – Даал потянулся к этой звезде, падая мимо нее, словно утопающий, готовый ухватиться за что угодно, только чтобы удержаться на плаву. И от этого легкого прикосновения символ полыхнул ослепительным солнцем – только безмерно более ярким, чем то, что сияло в небесах.

Эта вспышка рассеяла тьму, выбросив его из темного колодца.

Даал вернулся в свое собственное тело, в себя самого, однако от сорвавшейся с поводка силы не было спасения. Она взрывом вырвалась из Никс, когда он навис над ней, удерживая ее на расстоянии вытянутой руки.

Поскольку его пальцы все еще судорожно сжимали ее плечи, основной удар пришелся на предплечья, кости которых сломались сразу в нескольких местах. Отброшенный с кровати, он рухнул на твердые доски пола, сильно ударившись головой, отчего мир вокруг беспорядочно закружился.

Никс метнулась к нему, упав на четвереньки.

– Даал…

Он попытался дотянуться до нее, утешить, но руки не слушались, согнутые под какими-то дикими углами. Мучительная боль полыхнула с новой силой, сузив мир перед глазами до булавочного прокола.

– Я сейчас приведу кого-нибудь! – крикнула Никс, когда перед глазами у него окончательно почернело.

И бросилась прочь от Даала – а может, и от самой себя. Ее последние слова, полные вины и слез, последовали за ним в небытие:

– Прости меня…

* * *

Скакун Даала приземлился на лугу с сильным толчком, вернувшим его в настоящее. По обе стороны от него под мощные взмахи кожистых крыльев совершили посадку остальные четверо всадников. Наклонившись в седле, Даал потрепал влажную шерсть на шее своего летучего зверя.

– Спасибо тебе, Пиллар! – благодарно произнес он.

Тот скосил к нему свой большой черный глаз. По бархатистым лепесткам, обрамлявшим ноздри Пиллара, пробежала легкая дрожь, сопровождаемая тихим урчанием. Довольство собой и гордость можно было не только услышать, но и почувствовать. Дар, заложенный в крови Даала, был достаточно силен, чтобы все это ощутить. Он даже заметил легкое свечение в этих темных глазах, сияющих обуздывающим напевом.

Выгнув шею, Пиллар откинул башку назад, подставляя ухо, чтобы его почесали.

Даал не мог ему в этом отказать. Его пальцы нашли эти нежные места и запустили в них ногти, отчего Пиллар заурчал от удовольствия. А Даал опять почувствовал боль в предплечье. Шины сняли всего две недели назад. Этим утром его впервые сочли достаточно пригодным для того, чтобы поднять Пиллара в воздух.

Даал сожалел о том, что в последние месяцы ему приходилось пренебрегать своим скакуном, но он не осмеливался рисковать своей жизнью, летая в таком состоянии. Это была та же опасливая нерешительность, с которой Никс отдалилась от него. Они оба проявили беспечность, играя с огнем, сути которого по-настоящему не понимали – не только в виде чисто физического акта, неуклюже переступив порог, к которому ни один из них еще не был готов, но и в обличье испепеляющего потока силы между ними.

Душевная боль в последующих словах Никс по-прежнему ранила его: «Если б я не просто сломала тебе руки…»

Даал знал, что его смерть уничтожила бы ее. Такое чувство вины она не смогла бы пережить. К тому же его потеря стала бы ударом по их общему делу. Никс нуждалась в Даале не только как в друге. Ей требовалась сила, которую вложили в него Сновидцы. Он был инструментом, созданным специально для нее. И в порыве страсти они были очень близки к тому, чтобы разрушить этот инструмент.

Нельзя было рисковать, совершив нечто подобное снова.

Никс укрепила его в этой мысли, пока он выздоравливал: «Наши желания не имеют никакого значения – только не тогда, когда на другой чаше весов лежат все жизни в этом мире».

Даал никак не мог этого оспорить, даже если б и захотел. Поэтому промолчал – его язык был скован страхом не меньше, чем горем. Он все еще помнил, как беспорядочно падал в эту тьму у нее внутри. Все еще чувствовал на себе удар ярости, исходящей от этого ослепительно сияющего символа. Это раскаленным клеймом запечатлелось в нем, въелось в самые его кости.

Даал понимал, что его молчание в тот момент задело Никс, причинило ей боль. Она могла бы объяснить его замкнутость гневом, но это было не так.

Даал посмотрел в сторону трюма, в котором исчезла Никс.

«Она пугает меня».

И все же тем, что пугало его, были не необъятность ее силы или глубина ее страсти. Он знал, что не одна только Никс виновата в том, что произошло. И не один только обуздывающий напев заставил его переступить этот порог вместе с ней.

«Я хотел этого так же сильно, как и она».

Его взгляд задержался на двери, ведущей в трюм. Даал представил себе, как глаза Никс светились тогда в темноте, вспомнил тепло ее губ, когда он отдавал ей себя – полностью, без остатка.

Ему потребовались эти последние месяцы, чтобы принять более суровую правду.

«Я бы сделал все это еще раз».

И это пугало его больше всего.

Глава 3

Никс нетерпеливо мерила шагами просторную рулевую рубку «Огненного дракона», наблюдая за грозой, бушующей за ее протянувшимися дугой носовыми окнами. Ветер продолжал трепать и сотрясать стоящий на кильблоках корабль. Казалось, будто эта громада изо всех сил пытается сорваться с места и улететь прочь.

Что полностью соответствовало собственному напряженному состоянию Никс.

– Мы слишком надолго тут застряли, – пробормотала она себе под нос.

Эта жалоба была услышана Хиском, лишенным сана алхимиком, который служил на «Огненном драконе» механиком.

– По моему разумению, недостаточно надолго, дочка… Я с радостью проторчал бы тут еще один полный оборот вокруг солнца, чтобы привести эту старую птичку в порядок, прежде чем отважиться вылететь в раскаленное Пустоземье.

Худой и жилистый старик лежал на спине, наполовину погребенный под штурвалом корабля, регулируя органы управления. Доносящие оттуда время от времени отрывистые проклятия регулярно напоминали Никс о его присутствии – и о плачевном состоянии «Огненного дракона».

Многовековые останки этого летучего корабля были обнаружены в одной из ледяных пещер Приюта. Людям Даранта потребовалось все их мастерство, а также помощь пантеанцев, чтобы извлечь эту громаду из ее ледяной могилы. Дабы привести «Огненного дракона» в порядок, пришлось раскурочить свой собственный корабль, «Пустельгу», позаимствовав с него множество крупных и мелких деталей – впрочем, тот настолько пострадал от рук халендийцев, что вряд ли уже годился для возвращения в Венец. Даже большой штурвал, под которым в данный момент ковырялся Хиск, был переставлен сюда с их бывшего быстроходника.

По бокам от штурвала располагались маховики и рычаги вспомогательных органов управления, заменять которые не сочли нужным, хотя они требовали постоянной регулировки и усовершенствований. Во время долгого путешествия сюда Хиск постоянно доводил древний корабль до ума, пока тот летел над Пустошами, и эти работы все еще продолжались.

– Всё эти адские горелки, – вздохнул Хиск. – Хоть они и доставили нас сюда, их новое топливо намного мощней обычного быстропламени. Эта старая птичка не создавалась для столь быстрых полетов. На таких скоростях перышки у нее начинают растрепываться, и мне приходится вновь и вновь пришпиливать их на место. Нельзя допустить, чтобы это продолжалось!

Никс хорошо его понимала. Топливом для модифицированных горелок «Огненного дракона» служила алхимическая смесь быстропламени и китэ ворована – горючего желе на основе жира огромных морских зверей, обитающих в Приюте. Эта уникальная смесь была впятеро мощней обычного быстропламени, используемого в корабельных горелках по всему Венцу.

– Проблема это или нет, – отозвалась Никс, – но скоро нам может понадобиться такая скорость.

– Да уж, – согласился Хиск. – Твоя правда.

Все они знали, что их единственная надежда заключалась в том, чтобы постоянно опережать врага.

«А если весть и впрямь достигла не тех ушей…»

Никс опять принялась расхаживать взад и вперед, успев еще дважды пересечь рулевую рубку, когда из нижнего трюма корабля донесся приглушенный визг – панический и смятенный.

Она застыла на месте.

«Рааш’ке…»

Что-то взбудоражило зверей. Различив среди испуганного хора и пронзительные причитания Баашалийи, Никс уже двинулась к двери рулевой рубки, решив прийти им на помощь. Но кое-кто другой уже определил источник тревоги крылатых тварей.

Хиск, все еще лежавший на спине под штурвалом, крикнул ей:

– Держись крепче, дочка! Сейчас нас здорово тряхнет!

Только тут Никс заметила, как дрожат доски под ногами. И в тот же миг корабль сильно подбросило, сбив ее с ног. Когда она упала на колено и руку, громкий треск привлек ее внимание к оконному проему по правому борту. Снаружи под дождем бешено хлестал по воздуху швартовный трос, оборванный в момент сотрясения. На конце его блеснул металл – это был стальной болт, которым он только что крепился. Трос опять хрястнул по кораблю. Ударившись в стекло рубки, болт пробил его насквозь.

Никс метнулась в сторону. Смертоносная сталь в туче битого стекла просвистела мимо нее, врезавшись в доски и застряв там. Плечо обожгло как огнем – один из осколков стекла все-таки задел ее по касательной.

Никс ахнула и откатилась еще дальше.

Корабль тряхнуло еще несколько раз, уже послабее, затем он опять упокоился на кильблоках. Извивающийся швартовый трос ослаб, оставив болт торчать из досок.

Хиск вынырнул из-под штурвала, но остался стоять на коленях. При виде новых повреждений он лишь нахмурился.

– Все цело?

Никс не была уверена, справлялся ли он о ее самочувствии или же о состоянии своего корабля. Она осмотрела руку. Осколок стекла пробил рукав и рассадил кожу, но ничего страшного не произошло.

– Всего лишь царапина, – заверила его Никс.

Хиск вздохнул.

– Это был самый сильный подземный толчок на данный момент, – сказал он. – Похоже, что этот клятый остров хочет сбросить нас со своих плеч.

Никс кивнула. Она тоже хотела поскорей убраться с Пенистого. Растущее число и сила подобных землетрясений говорили о неуклонном приближении луны и предупреждали о грядущей гибели.

Зная это, Никс пришла к одному твердому выводу.

«Надо улетать отсюда прямо сейчас».

* * *

К тому времени, как по всему кораблю прозвенел следующий колокол, Хиск и несколько матросов уже прибрались в рулевой рубке и принялись заделывать разбитое окно, чтобы защитить ее от дождя.

Однако в рубку ворвался другой шторм.

Никс обернулась, когда за спиной у нее спиной с грохотом распахнулась дверь.

В рубку протиснулся Джейс, лицо у которого раскраснелось еще пуще. Он подергивал себя за бороду – признак того, что ему явно не по себе. Источник его растрепанных чувств следовал за ним по пятам.

Грейлин си Мор недовольно проворчал, протопав внутрь:

– Вы уверены, что никто в Бхестийе не знал, что вы прибыли именно с этого корабля? Что ни один из ваших запросов не мог быть истолкован как подозрительный, чтобы привлечь внимание сюда?

Джейс хмуро посмотрел на него.

– Ты что, считаешь нас с Крайшем глупцами, способными что-нибудь необдуманно брякнуть? Во время наших исследований мы были крайне осторожны, и ничто не могло навести на мысль, будто мы что то-то скрываем. Мы ходили по лезвию ножа. Мы не могли искать знания о Пустоземье, не задавая конкретных вопросов, иначе ничего не узнали бы. И, уж конечно, не нашли бы эту старую карту.

Грейлин продолжал хмуриться, хотя выражение лица его немного смягчилось, когда он заметил среди суеты ремонтных работ Никс. Глубокие морщины вокруг его льдисто-голубых глаз заметно разгладились, твердый как кремень взор чуть потеплел.

Никс ответила ему столь же недрогнувшим взглядом. Одежда рыцаря промокла до нитки, темные волосы насквозь пропитались влагой, отчего седые пряди в них блестели еще ярче. Грейлин заметно прихрамывал на левую ногу – похоже, что сырость опять разбередила старые раны. Много лет назад его жестоко избили и подвергли страшным пыткам – после того, как он нарушил свою присягу на верность королю Халендии. Грейлин стал клятвопреступником из-за любви к женщине, Марайне, наложнице этого самого короля. Попытка сбежать вместе с ней привела к его поимке и в конечном счете к смерти его возлюбленной. Только вот плод их запретного союза выжил, рожденный, а затем брошенный на произвол судьбы в болотах Мирра.

Никс уже в тысячный раз вглядывалась в лицо рыцаря, пытаясь отыскать в себе хоть какое-то сходство с этим человеком, который приходился ей отцом. Шрамы испещряли его щеки, словно контуры географической карты – только вот карта эта оставалась нечитаемой, свидетельствуя лишь о боли, которую он испытал из-за того, что осмелился полюбить ту, что была навек отдана другому. После неудачного побега Грейлин считал, что плод их с Марайной любви погиб в болотах, пока четырнадцать лет спустя не обнаружил, насколько ошибочным было это предположение.

Никс выжила. Ей до сих пор снились смутные сны о том времени. Когда новорожденным хнычущим младенцем, брошенным на болоте, ее подобрала и вырастила самка огромной летучей мыши, хотя за это чудесное спасение пришлось заплатить свою цену…

Она дотронулась до своих глаз, вспоминая те времена, когда все окружающее виделось ей лишь размытым пятном из света и тени. Грудное молоко ее приемной матери непреднамеренно отравило ее, затуманив зрение, почти ослепив. Тем не менее взамен Никс получила другой дар, другое чувство. В это самое нежное время, окутанное постоянным хором обуздывающих напевов, объединяющих крылатую колонию, в полной мере проявился ее собственный врожденный талант, обретя просто-таки невиданную мощь.

Однако такая опека не могла длиться долго. Отравление молоком поставило под угрозу ее юную жизнь. Возможно, осознавая эту опасность, та летучая мышь оставила Никс на попечение другого жителя болот, доброго человека, который усыновил ее и любил так же сильно, как своих собственных сыновей. Теперь все они были мертвы, принесены в жертву, чтобы сохранить ей жизнь, – после того, как очередное почти смертельное отравление вернуло ей зрение и навеяло лихорадочный сон о луне, врезающейся в Урт.

Эти воспоминания, эта потеря все еще ранили Никс, отчего временами у нее перехватывало горло.

И все же в последовавшими за этим ужасе и хаосе они с Грейлином наконец воссоединились. Поначалу ни один из них не был уверен, действительно ли рыцарь – ее отец. А затем, уже в Приюте, старая провидица-ниссианка распознала их кровное родство, подтвердив происхождение Никс. И хотя у той не было причин сомневаться в подобном заключении, зная о чудесных свойствах таких благословенных богами женщин, в глубине души Никс все еще считала это чем-то непостижимым.

Она знала, кто был ее настоящим отцом, представляя себе добрые глаза и измученное болотной жизнью лицо своего папы, как она его называла. Никс не чувствовала такой теплоты или хотя бы просто какой-либо связи с суровым мужчиной, который только что вошел в рулевую рубку. Вообще-то любая привязанность к тому казалась ей предательством по отношению к папе.

Единственной настоящей родней, которая у нее осталась, был Баашалийя. И пусть даже потеряв двух своих братьев, Никс в конце концов воссоединилась с другим – поскольку, когда она была младенцем, рядом с ней под присмотром самки летучей мыши приютился и другой малыш. Двенадцать лет спустя этот крылатый брат пришел ей на помощь, заполнив пустоту, о существовании которой Никс даже не подозревала, пока под едва различимые звуки обуздывающего напева он вновь не ворвался в ее жизнь, пробуждая связь, скрытую глубоко в ее плоти и крови.

«Вот моя настоящая семья».

Грейлин вроде заметил ее холодность и отвернулся, просто кивнув ей.

Еще одно приветствие оказалось куда более бурным.

Из-за спины Грейлина рысцой выбежал Кальдер, высоко задрав хвост и отряхивая влагу со своей густой шерсти. Здоровенный варгр, высотой в холке чуть ли не по грудь Грейлину, был родом из холодных сумеречных чащоб Хладолесья. Его темная шкура в золотисто-рыжую полоску идеально подходила для охоты на такой тенистой местности. Янтарные глаза тепло сверкнули в ее сторону, в то время как уши с кисточками на концах настороженно поворачивались туда-сюда, улавливая каждый треск и стон корабля, обтекаемого пропитанным влагой штормовым ветром.

Кальдер ткнулся ей мордой в бедро, а Никс подняла руку и взъерошила густой мех у него на холке, тихонько напевая и прикасаясь к дикому сердцу варгра золотистыми прядями обуздывающего напева. Хотя Кальдер повсюду тенью следовал за Грейлином, вроде бы полностью подчиняясь этому человеку, Никс знала, что этот зверь – отнюдь не охотничий пес. Они с рыцарем были скорее братьями, связанными не командами и подчинением, а пережитыми вместе невзгодами и трагедией. Ведь когда-то их было трое.

Аамон – брат Кальдера – погиб, защищая Никс.

Даже сейчас она слышала отзвук этого родства, глухой вой призрака, которого они несли с собой, отчетливо видела эту нерушимую связь сердец человека и зверя, так что напевала, чтобы выразить признательность за эту жертву, увековечить память о ней, ощущая при этом уютное тепло общей постели, азарт охоты и вкус крови свежей добычи на языке.

Кальдер заурчал от удовольствия, еще раз толкнув ее носом, прежде чем вернуться к Грейлину. Ажурные нити обуздывающего напева Никс растаяли в воздухе, оставив в ней то чувство родства, что эти двое испытывали друг к другу, уважение и глубокую привязанность зверя к своему двуногому брату.

Она посмотрела на Грейлина в этом свете, изо всех сил пытаясь уловить в себе такое же чувство по отношению к нему, но вновь потерпела неудачу. Хоть Никс и признавала свое кровное родство с Грейлином, сердца ее это никак не затрагивало – слишком уж переполненного скорбью по всему, что она потеряла, чтобы в нем оставалось место для чего-то другого. И если б Никс была окончательно честной сама с собой, то это была не просто тоска, но и некая мера обиды – справедливой или нет, – на то, что он бросил ее, что никогда не пытался найти подтверждение тому, о чем мог только предполагать.

Часто по ночам мысли ее возвращались к другому исходу. «А что, если б он нашел меня тогда? Какая жизнь тогда меня ждала бы?»

Никс стряхнула с себя эти грезы наяву, принимая путь, который лежал сейчас перед ней, перед всеми ними.

Грейлин вприщур посмотрел на нее, наконец заметив прореху у нее на рукаве, окаймленную подсохшей кровью, и резко шагнул к ней.

– Ты поранилась.

Это был не вопрос, а утверждение – и обнаруженное, по представлению рыцаря, требовало его немедленного внимания. Никс отстранилась от него.

– Ничего страшного.

– Точно? Дай-ка я гляну…

Грейлин потянулся было к ней, но Никс оттолкнула его руку, не обращая внимания на его обиженный взгляд. Она не нуждалась в том, чтобы он нянчился с ней, особенно когда их внимания требовали куда более насущные задачи.

Ее взгляд скользнул к двери.

– А где Дарант и Глейс? – спросила Никс, которая ожидала, что вслед за Грейлином и Кальдером в рулевой рубке появятся и капитан «Огненного дракона» со своей дочерью. – Нам нужно обсудить, когда вылетаем.

– Они устанавливают отремонтированную горелку, – ответил Грейлин, после чего покосился на Джейса. – Если нас и вправду разоблачили, то стоит поспешить с вылетом.

В этих его словах Никс услышала свои собственные тревоги и кивнула в знак редкого согласия с ним.

Джейс обвел взглядом огромную рулевую рубку.

– Если мы готовимся к вылету, то нужно показать Фенну карту, которую мы нашли. Я думал, он уже здесь?

Ответил ему Хиск, который с молотком в руке заделывал разбитое окно:

– Парня уложили в постель. По моему приказу. Фенн почти не спал с тех пор, как мы прибыли сюда. У него такие темные круги под глазами, что он похож на разбойника в маске.

– Нам нужно, чтобы он вернулся сюда, – сказал Грейлин.

– Я ждала, пока все соберутся, прежде чем поднимать его, – объяснила Никс. – Не было нужды будить его раньше.

Грейлин кивнул, но повернулся к Джейсу, затронув еще одну проблему:

– Вам с Крайшем удалось еще что-нибудь вызнать в Бхестийе? Есть какие-нибудь новости о боевых действиях, охвативших Западный Венец?

Джейс поморщился.

– Отдельные стычки между Халендией и Южным Клашем по-прежнему продолжаются. Но после большой битвы прошлой зимой обе стороны в основном притихли и ищут союзников в других землях, чтобы пополнить свои ресурсы – вынуждая и своих соседей принять ту или иную сторону. Так что война понемногу распространяется по всей ширине Венца. Вообще-то несколько дней назад в Бхестийю прибыли посланники как из Халендии, так и из Клаша, которые обратились к королю с просьбой о поддержке.

Грейлин проворчал себе под нос:

– Король Акер склонился в ту или иную сторону?

– Ходят слухи, что он стравливает их между собой, преследуя какие-то собственные интересы, хотя твердо пока что не определился.

– Это хорошо – по крайней мере, на данный момент. Хотя если там высадились посланники, то наверняка и шпионы тоже.

– Вне всякого сомнения, – согласился Джейс, опять подергивая себя за бороду. – И если до них дошли те же слухи, что и до нас там – о летучем корабле с драконьей головой, нагруженном крылатыми тварями, – то наверняка вскоре они заглянут и сюда.

– Если этого еще не произошло, – уныло заметил Грейлин, после чего со вздохом добавил: – Вообще-то я надеялся, что у нас будет больше времени.

Никс уже просто надоело ждать.

– Я сейчас пойду и разбужу Фенна.

Джейс шагнул к ней.

– Я с тобой. – Но при этом сделал Грейлину последнее предупреждение: – Все там опасаются, что напряженность уже почти достигла точки кипения. И что когда война все-таки разразится, то наверняка охватит весь Венец.

– Тогда нас не должно быть здесь, когда это произойдет. – Грейлин махнул им в сторону двери, и сам устремившись к ней в компании Кальдера. – Ладно, сходите за Фенном. А я проведаю Райфа и Шийю. Посмотрим, как продвигаются их труды с охладителями та’винов. Без них нам в Пустоземье нечего и соваться.

Никс хорошо его поняла. Там, в Студеных Пустошах, Шийя извлекла из разгромленной крепости та’винов массивные охлаждающие установки, и теперь они с Райфом всячески старались приладить их к «Огненному дракону» и запустить, хотя пока их усилия не увенчались успехом. А без работающих охладителей нечего было и думать отправляться в эти выжженные солнцем земли, где от жары кожа покрывалась волдырями, а воздух обжигал легкие.

Все прекрасно понимали непреложную истину: «Пока эти устройства не заработают, мы обречены торчать здесь».

Глава 4

Райф еще раз обошел огромную – в два человеческих роста – сферу из бронзы и темного хрусталя, установленную в центре одного из складских помещений корабля. Еще одно такое же устройство было размещено по левому борту. От каждого из них отходили воздуховоды, змеящиеся по всему кораблю. Чтобы завершить установку, потребовалась бо́льшая часть пути к Восточному Венцу.

Но это была не самая сложная задача.

– Может, просто пнуть его? – предложил Райф. – Типа как подгоняют буйвола.

Опустившись на колено, Шийя склонила голову набок, словно пытаясь прислушаться к биению сердца таинственного устройства. Потом приложила ладонь к нижней его части. Ее бронзовая фигура напоминала статую, созданную для того, чтобы поддерживать солнце из металла и хрусталя.

Вообще-то эти двое и вправду вышли из одного горнила – творения Древних, ходивших по этому миру, пока тот еще вращался.

Райф почесал щетину на подбородке, вспоминая все, о чем рассказывала Шийя, – о своем прошлом, о своих создателях. Опасаясь катастрофы, которая сейчас грозила Урту, эти богоподобные существа оставили после себя хранителей, которые смогли бы невредимыми пережить Забытый Век – бурные тысячелетия, последовавшие за внезапной остановкой Урта.

Райф пристально смотрел на Шийю, пока та работала. Она была одной из таких хранительниц – частью сообщества, известного как та’вины. На языке Древних это слово означало «защитники», хотя в клашанских текстах они считались «бессмертными богами», что было ближе к истине. Та’вины представляли собой создания, отлитые из живой бронзы, подпитываемые древней алхимией и наделенные почти вечной жизнью – равно как и интеллектом, которым превосходили тех, для защиты кого были созданы.

Райф еще раз посмотрел на текучий металл, образующий подвижную фигуру Шийи – созданную древними и благополучно пережившую минувшие тысячелетия.

Но эти Древние творили не только из бронзы.

Другие стражи были созданы ими из плоти и крови.

«Вроде Баашалийи».

Колонии огромных летучих мышей, настроенных на эманации луны, были наделены Древними даром обуздывающего напева, который превращал их природные способности в мощное оружие. Это был достаточно могучий дар, чтобы объединить колонию единым великим и бессмертным разумом, способным хранить воспоминания на протяжении тысячелетий. Обязанность этих летучих зверей была проста: следить за тем, не грозит ли миру гибель, – а если такое случится, то пробудить похороненных в разных местах Спящих своим обуздывающим напевом и побудить их спасти планету.

Шийя была одной из таких Спящих.

* * *

Райф опять представил себе, как обнаружил Шийю в самой глубине меловых шахт, вспомнил о ее бурном рождении из медного яйца. Она вышла из него сильно поврежденной. Что еще хуже, ее воспоминания, хранящиеся в обширном хрустальном архиве, были разрушены коварным врагом. Это оставило ей только кое-какие обрывки основных инстинктов и лишь мимолетное понимание своей истинной роли.

Этим врагом был тоже та’вин.

Райф покачал головой.

«Пожалуй, этим Древним Богам не стоило наделять та’винов столь быстрым разумом и столь острым самосознанием».

Это оказалось дорогостоящей ошибкой.

Где-то в туманных глубинах Забытого Века в рядах этого бронзового сообщества разразилась великая война. Изначально та’винам было поручено проникнуть в самые негостеприимные уголки мира, в коих царили ледяная тьма и пылающий свет, и построить там турубьи – огромные двигатели, способные в случае чего заставить Урт вращаться.

Увы, но в неспокойные времена Забытого Века в рядах та’винов случился раскол. Бо́льшая их группа отошла от пути своих создателей, придя к убеждению, что Урт принадлежит им, а не тем, кого они были призваны защищать. Именовали они себя ревн-кри, и возглавлял их та’вин по имени Элигор. В конце концов им дали достойный отпор, а их предводителя разбили на куски. Увы, но отступникам удалось успешно взять под свой контроль обе турубьи.

И даже после этой войны они так и не отступились, на протяжении многих тысячелетий упорно выискивая и уничтожая Спящих, таких же та’винов, как и они сами, – зерна, посеянные против грядущего апокалипсиса.

Хотя и получив серьезные повреждения, Шийя выжила. И с помощью их группы восстановила достаточно воспоминаний, чтобы раскрыть скрытое прошлое мира, а также местонахождение обеих турубий.

Но многое все равно оставалось утерянным. Вроде способа решения задачи, стоящей сейчас перед ними…

Райф хмуро оглядел громоздящуюся перед ним сферу из бронзы и хрусталя, которая оставалась темной и безжизненной. Шийя была уверена, что успешно установила ее. Но, похоже, вроде оказалась неспособна пробудить ее к жизни.

Все еще стоя на колене, Шийя тихо напевала, и от испускаемых ею эманаций пальцы у нее неярко светились. Дар обуздывающего напева – или синмельд, как называли его та’вины – был у нее куда сильней, чем у многих, но пробудить сердца двух этих устройств Шийе так и не удалось.

– Может, все-таки пнуть? – опять предложил Райф.

Более дельного совета у него не нашлось. В прошлой жизни он был вором в городе Наковальня, пока глава тамошней воровской гильдии, Ллира хи Марч, не сдала его властям. В итоге он угодил на каторжные работы в одну из гулд’гульских шахт, откуда в конце концов сбежал вместе с Шийей.

– Физическая сила тут не поможет, – прошептала Шийя, голос которой все еще звучал напевно из-за попыток вдохнуть жизнь в упрямые устройства.

Топот тяжелых сапог привлек внимание Райфа к двери. В помещение вошел Грейлин, сопровождаемый Дарантом, вид у которого в этот момент был основательно замызганный. Капитан пиратов сбросил свой щегольской синий плащ, открыв грубую рубашку, запачканную машинным маслом. На щеках у него темнела щетина, а глаза тускло поблескивали, словно два черных бриллианта. Вид у него был одновременно измученный и разъяренный.

Вслед за обоими в дверь протиснулся варгр, который тут же оскалился, скривив губу и словно возмущаясь отсутствием какого-либо прогресса.

Дарант выглядел не радостней, особенно учитывая принесенные им вести.

– Хватит уже канителиться! – взревел он. – Слухи о нашем корабле уже докатились до самой Бхестийи! Хуже того – в этой части Венца кишмя кишат халендийские эмиссары. Двигаем прямо сейчас, иначе мы рискуем застрять тут навсегда.

Грейлин обошел здоровенную сферу, рассматривая ее со всех сторон.

– Ну а у вас как обстоят дела? Команда Даранта уже провела пробный запуск отремонтированной горелки. А Джейс с Крайшем составили приблизительную карту Пустоземья. Помимо мелких недоделок, мы готовы к полету.

– Вот это я не назвал бы мелкой недоделкой, – подал голос Райф, ткнув пальцем в сферу.

Дарант повернулся к Шийе.

– Может, нам все-таки стоит сняться с места и продолжить работу над этими проклятыми устройствами уже в воздухе?

Грейлин нахмурился, услышав это предложение.

– А если ничего у нас не выйдет? Не успеем мы отлететь и на полсотни лиг от песчаных некрополей, отмечающих границу Пустоземья, как жара вынудит нас вернуться.

– Есть ли хоть какая-то надежда, что ты сумеешь раскочегарить эти штуковины? – продолжал Дарант, обращаясь к Шийе. – Или ты просто тратишь наше время впустую?

Райф подступил ближе, встав между капитаном и Шийей.

– Полегче, Дарант! Она делает все, что может. Без ее знаний у нас вообще не было бы этих охладителей.

– Можно подумать, что сейчас от них так уж много проку, – проворчал пират.

Шийя встала – похоже, только сейчас заметив присутствие остальных – и выпрямилась в полный рост, на голову возвышаясь над кривоногим Райфом. Одета она была в простую сорочку, доходящую до колен, но великолепие ее фигуры было не так-то легко скрыть. Да и не всякий сразу догадался бы, что перед ним не живая плоть, а текучий металл – прядки волос покачивались и смещались при каждом ее движении, и даже кожа Шийи переливалась мягкими теплыми оттенками, согретая силой, заключенной в самом сердце отлитой из бронзы фигуры.

Она перевела взгляд на Даранта, затем на Грейлина. Ее глаза, лазурно-голубые, ярко вспыхнули в полумраке. Металлически отблескивающие розоватые губы слегка приоткрылись со вздохом покорности судьбе.

– Могу вас заверить, что я сделала все, что могла.

– Может, стоит еще разок посоветоваться с Тиханом? – предложил Грейлин. – Вдруг он чего подскажет…

Райф лишь поморщился при этих словах. Шийя была не единственной из Спящих, которым так или иначе довелось проснуться. Много веков назад на дремлющего в своем бронзовом яйце Тихана коварно напали и попытались убить, но ему удалось одолеть своего убийцу, выжить и сбежать. Разбуженный слишком рано, он вышел во внешний мир и взял на себя роль пророка-предсказателя – Оракла из Казена, скрывая свою та’винскую сущность за способностью к перемене обличья и гримом. И все же остался верен изначальному повелению, данному всем та’винам, – стоять на защите Урта. С этой целью Тихан в данный момент помогал союзникам группы Никс в Западном Венце, где те столкнулись со своей собственной сложной задачей: завладеть одним из останков поверженного предводителя ревн-кри и использовать этот артефакт для поиска потерянного ключа, необходимого для управления обеими турубьями – как только и вторая из них будет успешно активирована.

Чтобы у всего мира оставалась хоть какая-то надежда, обе стороны должны были работать в тесной связке друг с другом.

Чтобы облегчить взаимную координацию действий, Тихан научил Шийю общаться с ним прямо по воздуху – «в эфире», как он выразился, – хотя это было сопряжено с бо́льшим риском. Ифлеленские псы, поддерживающие короля Халендии, похоже, располагали средствами для отслеживания таких сообщений. Опасаясь этого, обе группы знали, что каждый такой выход на связь должен быть кратким и спорадическим. Они также тщательно следили за тем, каким объемом знаний можно поделиться, опасаясь, что знания могут попасть не в те руки.

Опять обращаться к Тихану сейчас, чтобы терзаться подобными сомнениями, было слишком рискованно.

Шийя высказала еще один аргумент против предложения Грейлина:

– Я уже испробовала все, что посоветовал Тихан, но безрезультатно. – Она пожала плечами. – Вот если б он сам был сейчас здесь, а не в Кисалимри…

Грейлин не сдавался:

– Может, все-таки стоит связаться с ним еще разок, и…

Райф оборвал его, подозревая, что даже если б Тихан и находился сейчас вместе с ними на борту «Огненного дракона», результат был бы таким же.

– Это слишком рискованно, – напомнил он Грейлину. – Все мы знаем, кто может нас подслушивать.

Грейлин неохотно кивнул.

– Тогда что же нам делать? Торчать здесь и надеяться на какой-то нежданный прорыв? Или отправиться в путь и молиться, что все это добро заработает еще до того, как мы достигнем Пустоземья?

Все взгляды обратились к Шийе.

Она стояла, все так же выпрямившись, под нацеленными на нее взглядами.

– Изрядно повозившись с этими охладителями, я пришла к одному твердому выводу.

– И какому же? – спросил Дарант.

Шийя повернулась к капитану.

– Я не смогу их запустить.

Райф даже закашлялся, чтобы скрыть свое потрясение.

– И никто не сможет, – добавила она.

– Значит, мы потерпели неудачу, даже не успев начать, – простонал Грейлин. – Нам в жизни не пересечь это проклятое Пустоземье!

Шийя просто склонила голову набок.

– Это не так. Я пришла к предположению, что эти устройства запускаются сами собой. Они уже излучают некие эманации. До сих пор я не могла понять принцип их действия, и он открылся мне только сейчас. Похоже, они отслеживают мельчайшие частицы в воздухе, окружающем корабль. Из чего можно заключить, что эти охладители заработают лишь тогда, когда обнаружат избыток тепла.

– Выходит, когда воздух снаружи станет достаточно горячим, – уточнил Райф, – они оживут?

– Могу предположить, что да.

Дарант помрачнел еще больше.

– Можешь предположить? И мы поставим все свои жизни на это предположение?

– И жизни всех обитателей Урта, – добавил Грейлин.

Молчание Шийи стало ответом им обоим.

Райф натужно сглотнул.

– А можно это как-то проверить? Например, подогреть воздух вокруг корабля с помощью осветительных горшков или еще как-нибудь?

Шийя покачала головой.

– Эти устройства не обманешь. Эманации распространяются дальше, чем способен нагреть любой горшок или даже горелка.

Грейлин покачал головой.

– То есть мы должны вслепую лететь в Пустоземье и надеяться, что эти устройства сработают сами по себе… Ты это хочешь сказать?

– Таково мое мнение.

Грейлин и Дарант тревожно переглянулись.

Райф потянулся и взял Шийю за руку. Ее пальцы переплелись с его пальцами. Он почувствовал тепло ее тела, упругость кожи.

В этот момент Райф чувствовал себя жабой рядом с богиней. Он унаследовал свою приземистую фигуру и суровую, словно высеченную из камня физиономию от своего отца-гулд’гульца. К счастью, кровь его матери – охотницы, родившейся в лесах Приоблачья – немного смягчила эти резкие черты, прибавив ему пару пальцев роста и непослушную копну огненных волос. Он также унаследовал такие ее природные качества, как ловкость, проворство и уравновешенность, уже не раз сослужившие ему добрую службу в воровском ремесле.

Райф вполне сознавал, что на прекрасного принца никак не тянет – ни внешне, ни тем более по манерам, – но все-таки они с Шийей еще больше сблизились за время долгого перелета сюда. И хотя плотскую близость разделить не могли, все-таки находили и иные способы проявить нежность и привязанность друг к другу – пусть даже все это и было несколько более односторонним, чем он предпочел бы видеть.

Но это не уменьшало его убежденности. И Райф облек эту убежденность в слова.

– Я полностью ей доверяю, – твердо заявил он. – Так что ответ очевиден: надо лететь дальше.

Ее мягкие пальцы благодарно сжали его руку.

Дарант длинно выдохнул, закончив словами:

– Не то чтобы у нас был такой уж большой выбор… – После чего направился к двери. – Ну что ж, давайте тогда озаботимся прокладкой курса.

Грейлин последовал за ним, хотя предварительно оглянулся на темную сферу.

– И будем молиться, что мы уже не обречены.

Глава 5

Никс постучала в дверь Фенна. Джейс тенью маячил у нее за спиной.

Судонаправителю выделили отдельную каюту, расположенную палубой ниже рулевой рубки. На борту «Пустельги» в свое время было тесновато, и членам экипажа приходилось ютиться по двое или по трое в одном помещении. Восстановленный «Огненный дракон» был намного больше, с огромным гулким трюмом, достаточно просторным, чтобы вместить пятерых рааш’ке и Баашалийю, и при этом оставалось полным-полно места для снаряжения и всяких припасов, заготовленных для предстоящего перелета в Пустоземье.

Увы, но обилием бытовых удобств здесь были обязаны и потере многих членов экипажа в ходе битвы в Приюте, в числе которых оказалась даже вторая дочь Даранта, Брейль, – хоть и погибла она в результате собственного предательства, которое больно их всех задело.

Однако больше десятка пантеанцев согласились присоединиться к ним, пополнив их поредевшую команду. Новых членов экипажа разместили палубой ниже, где они держались особняком. Несмотря на то, что языковой барьер в основном был преодолен – благодаря усилиям Даала, – обе команды продолжали сохранять дистанцию, придерживаясь своих традиций и обычаев.

Никс понимала, что такое не должно продолжаться. Команду «Огненного дракона» требовалось объединить в одно целое, если они надеялись справиться с предстоящими испытаниями. Но изначальное размежевание все же сохранялось. Даже они с Даалом отдалились друг от друга.

«Это должно измениться – ради всех нас».

Никс невольно посмотрела на свои пальцы, представляя себе уроженцев Приюта. Некоторые из них были чистокровными пантеанцами, с серебристо-зелеными волосами и изумрудными глазами, абсолютно гладкая кожа которых отливала зеленью. Еще больше поражали их заостренные уши и перепончатые пальцы. Выглядели они так, словно родились прямо в окутанных паром зеленоватых водах своего внутреннего моря. У других, таких как Даал, в жилах текла и кровь потомков исследователей-нооров, потерпевших крушение на «Огненном драконе» в Приюте, результатом чего стали более темный цвет волос и уши более привычного для Никс вида. У некоторых были даже голубые глаза.

Но особенно поразительными были глаза у Даала.

Никс сглотнула, припомнив, как менялся их цвет в зависимости от его настроения. Становились ледяными, когда он злился. Чуть мутнели и заволакивались влагой, когда он думал о доме. Темнели до густо-синего, когда в нем вспыхивала страсть.

Опять кольнуло чувство вины…

Джейс отстранил ее, напомнив о предстоящей задаче.

– Почему Фенн не отвечает?

Никс взяла себя в руки и повернулась лицом к двери.

– Наверное, он и впрямь очень устал. Как и сказал Хиск.

– Устал или нет, но он нам нужен.

– Да, нужен.

Никс постучала еще раз, уже сильнее.

Наконец из-за двери устало прохрипели:

– Да подождите вы там…

Послышались шарканье, какой-то стук и приглушенное ругательство. Дверь распахнулась. Фенн оперся о косяк. На нем были все те же узкие штаны и свободная рубашка, что и всегда. Единственными послаблениями, которые он себе позволил, были лишь пара незастегнутых пуговиц и отсутствие обуви.

Судя по всему, если судонаправителю и удалось поспать, то разве что урывками. Его белоснежные волосы, обычно гладко прилизанные, торчали вкривь и вкось слипшимися вихрами. Темно-зеленые, словно мох, глаза налились кровью, веки набрякли и потемнели. Фенн был самым молодым в команде Даранта, всего на семь лет старше Никс, но в данный момент он выглядел каким-то постаревшим и изможденным. Возвращение в родной Восточный Венец явно взяло с него свою дань.

И все же ему удалось заметить присутствие Джейса.

– А, ты уже вернулся… Ну и как ваши с Крайшем успехи?

– Неплохо, – отозвался Джейс. – Хотя мы могли бы добиться большего, если б ты присоединился к нам.

– Я был бы скорее помехой. Уж поверь мне.

– Они раздобыли примерную карту Пустоземья, – сообщила Никс.

– Правда? – В глазах у Фенна вспыхнул обычный для него живой интерес. – И каково же происхождение этой карты? Есть ли у вас какие-либо основания полагать, что это нечто большее, чем просто плод чьей-то фантазии, не имеющий никакого отношения к действительности?

– Крайш завоевал доверие одного иеромонаха из школы в Толтоке – человека, чьи исследования сосредоточены на истории Пустоземья.

– Как его звали?

Джейс наморщил нос, словно пытаясь унюхать ответ.

– Ранда хи… Точно не помню, но вроде…

– Ранда хи Ленк?

Джейс выпрямился, высоко подняв брови.

– Верно. Он уже старик, но в юности провел десять лет, прочесывая некрополи на границе с Пустоземьем. И обнаружил в одном старом склепе тайник с текстами, запечатанными в медном сундуке. Даже свитки там были сделаны из меди.

Взгляд Фенна вдруг стал задумчивым.

– Ленк всегда был хорошим ученым…

Никс нахмурилась.

– Ты его знал?

Судонаправитель пожал плечами.

– В другой жизни.

Никс хотелось надавить на него. Она знала, что при своих нынешних умениях Фенн наверняка целенаправленно изучал судонаправительское ремесло. «Может, даже именно в этой школе?»

– Давайте-ка поднимемся в рубку и взглянем на эту вашу карту, – предложил Фенн.

Перед уходом он вернулся в свою каюту за ботинками, в спешке просто прихватив их с собой. Никс подозревала, что такое возродившееся оживление было вызвано не столько академическим интересом Фенна к карте, сколько вероятностью того, что она подстегнет их поскорей покинуть эти земли.

Выскочив в коридор, судонаправитель первым пошел к лестнице, ведущей в рулевую рубку.

– Вы привезли оригинал медного свитка?

– Нам лишь разрешили снять копию, – признался Джейс. – Что мы и сделали. Не только с карты, но и с нескольких других медных свитков. Имеющих отношение к карте.

– Очень хорошо. Нам также следует…

Фенн остановился так резко, что Никс налетела на него сзади. После чего, предупреждающе подняв руку, затолкал девушку себе за спину.

– Что такое? – удивился Джейс.

– Не высовывайся!

Никс заглянула через плечо Фенна, силясь понять, что его так встревожило. Длинный коридор казался пустым, в основном темный и освещенный лишь парой железных ламп на стенах. Их промасленные фитили мерцали, иногда и вовсе погружая его во тьму.

Никс как следует присмотрелась.

– Не вижу, что…

И тут наконец кое-что увидела, хотя истинную природу этого было трудно распознать. Что-то вроде промелькнуло в тени на уровне плеч, а когда зависло на месте, очертания его исчезли, растворившись на фоне деревянной обшивки, став невидимыми. Различить их можно было только в движении – и даже тогда неведомая тварь казалась скорее чем-то призрачным, чем реальным.

Тело существа, тонкое и длинное, похожее на змеиное – как минимум с руку Никс – покрывали темные полоски, которые напрочь сливались с тенями. Держалось оно в воздухе на паре больших полупрозрачных крыльев. Между чешуйчатых губ метался раздвоенный язык, словно пробуя воздух на вкус.

– Кезмек, – прошептал Фенн, произнеся это слово как ругательство. – Живое летающее оружие бхестийских наемных убийц.

Увиденное его вроде ничуть не удивило. Напротив, в его голосе звучала покорность судьбе, а может, даже и некоторое облегчение – как будто он ожидал появления подобной твари.

– Одна только капля его яда способна убить десятки людей, – предупредил Фенн.

Словно в подтверждение этих зловещих слов, кезмек издал тихое шипение, обнажив длинные острые клыки.

– Он привязан обуздывающим напевом к своему хозяину, – объяснил Фенн, оттирая Никс спиной. – И не вздумай даже пропеть хоть одну ноту, чтобы обуздать его! Кезмек молниеносен, его обучили наносить удар при любой угрозе его хозяину. Будь то напев или нож. Он будет убивать всех, кто попытается так или иначе дотянуться до него, пока не достигнет своей цели.

Джейс оттащил Никс еще дальше назад.

– Что он здесь делает?

– Это охотник, коварный и неотвратимый, сосредоточенный исключительно на запахе крови своей цели… – Не сводя глаз с призрачной твари, Фенн уверенно добавил: – Моей крови.

Никс все пыталась унять сердце, которое гулко колотилось где-то у горла.

– Кто… Кто его прислал?

– Мой дядя, – сказал Фенн. – Он явно знает, что я вернулся в Венец.

Глава 6

Устало вздохнув, Даал стал подниматься из глубин корабля на среднюю палубу.

Мокрый кожаный костюм для полетов он уже снял, переодевшись в сухие штаны и свободную рубашку. Даже согревшись, Даал находил такую одежду не слишком удобной: ткань была намного грубее гладких шкур морских животных, которые использовались для этих целей в Приюте. Хуже всего были жесткие кожаные сапоги. Сидели они хорошо, но все равно натирали ноги при каждом шаге. Дома Даал ходил босиком, лишь изредка надевая сандалии. Громоздкие сапожищи казались тяжелыми, как свинец, отчего создавалось впечатление, что едва волочишь ноги.

И все же что на самом деле тяготило его, так это его собственное сердце. Он никак не мог выбросить из головы картину того, как Никс поспешно устремляется в трюм корабля вместе с Баашалийей – судя по всему, заметив его снижение на спине у Пиллара. Даже такое незначительное пренебрежение больно ранило его.

– Как думаешь, для чего нас созвали? – спросила Тамрин, поспешая вверх по трапу на шаг позади Даала.

Он оглянулся.

– Когда мы спускались сквозь грозовые облака, я заметил внизу Джейса и Крайша. Похоже, они вернулись из Бхестийи с какими-то важными известиями.

Тамрин просто пожала плечами. Она была на два года старше Даала и быстро поднялась до положения его заместительницы – «второго седла», летая на рааш’ке по имени Хеффа. Та была самкой, поменьше остальных, но компенсировала недостаток габаритов скоростью и проворством, способными дать фору многим самцам. Так что Тамрин быстро завоевала свою должность, которой очень гордилась.

И не только ею.

Происходила она из семьи чистокровных пантеанцев и даже сейчас ходила с прямой спиной и презрительным выражением на лице. Ее зеленые волосы были коротко подстрижены, отчего заостренные уши еще больше бросались в глаза. В темном проеме трапа глаза Тамрин сияли изумрудными искорками, отражая тусклый свет лампы.

– Наверное, этот созыв означает, что скоро мы вновь отправимся в путь, – предположила она.

– Остается только на это надеяться.

Полчаса назад капитан Дарант отправил одного из матросов на нижнюю палубу – с приказом Даалу подняться в рулевую рубку на совещание. Услышав это, Тамрин настояла на том, чтобы сопровождать его: «На таком сборище должен присутствовать не один-единственный пантеанец».

В тот момент Даал нахмурился, уловив в ее словах скрытый намек: «Особенно тот, в жилах у которого течет и ноорская кровь».

Похоже, многие предрассудки успешно пережили и битву в Приюте, и долгое путешествие сюда. На протяжении веков на потомков нооров там всегда смотрели свысока, их смешанная кровь считалась испорченной. Даал не сомневался, что Тамрин претендует не только на роль «второго седла» в команде. Она наверняка мечтала занять его место. Даал не препятствовал этому стремлению – это разжигало в ней стремление практиковаться усердней, оттачивать свои навыки до полного совершенства.

«Так что пускай».

Такому таланту у них явно найдется применение, причем очень скоро. И тогда станет ясно, кто чего стоит на самом деле.

Уже на уровне средней палубы они услышали смутно доносящиеся откуда-то неподалеку голоса. Слов было не разобрать, но Даал сразу узнал интонации Никс. И хоть она и не напевала какой-либо обуздывающий мотив, у него все равно забурлила кровь и перехватило дыхание. Сердце забилось чаще, когда тело отреагировало на страх, звучащий у нее в голосе.

Даал замер на последней ступеньке трапа.

– Ну, чего застыл? – недовольно буркнула Тамрин.

Он поднял сжатый кулак – обычный знак всадникам держаться настороже, после чего шагнул за порог и уставился на троицу, собравшуюся в конце коридора. Он узнал Джейса и Фенна, которые оба вроде прикрывали собой Никс, но не заметил в темном коридоре никакой угрозы.

– Что там у вас? – окликнул их Даал.

Фенн, отступив на шаг, горячо предостерег его:

– Ближе не подходи!

И только тут Даал заметил какое-то движение в полутьме. Что-то скользнуло к остальным, держась на тонких прозрачных крыльях, то появляясь, то исчезая из виду. При его внезапном появлении оно настороженно описало круг.

Даал и понятия не имел, что это может быть – хотя, судя по реакции троицы, это призрачное существо представляло собой серьезную угрозу.

Он встретился взглядом с Никс. Та покачала головой, широко раскрыв глаза – предостерегая его, веля держаться подальше. Но Даал не внял этому безмолвному приказу – только не сейчас, когда она оказалась в опасности. И шагнул вперед, что оказалось ошибкой.

Крылатая тварь тут же развернулась и метнулась к нему, в этот миг словно растворившись в воздухе – рассеявшись, как пар.

Даал отпрянул, натолкнувшись спиной на Тамрин, которая невольно перекрыла ему путь к отступлению.

* * *

Никс рванулась вперед, оттолкнув Фенна.

«Нет…»

В горле у нее что-то сжалось, а затем резко высвободилось мотивом обуздывающего напева. Золотистые пряди его выстрелили в темноту, сорвавшись с ее губ и растопыренных пальцев, сплетясь в сеть, призванную уловить эту тварь – или, если это не удастся, отвлечь ее внимание от Фенна.

– Дура… – простонал тот, отталкивая Никс плечом.

После чего шагнул вперед, и в руке у него возник нож. Фенн резким взмахом полоснул им себя по ладони. Потоком хлынула кровь, стекая по запястью.

Никс все поняла. Фенн намеревался пожертвовать собой – привлечь кезмека запахом своей крови.

И все же она отказывалась уступать, тут же сплетя из своего напева стену между ними, готовая поймать тварь, когда та метнется обратно, привлеченная ее напевом и его кровью.

Во время перелета сюда Никс постоянно оттачивала свое мастерство, практикуясь на пару с Шийей. Глубоко вздохнув, она опустила подбородок, готовясь отразить нападение, но ее цель вновь исчезла в полутьме, полностью слившись с окружающей обстановкой.

«Где же…»

И тут кезмек ударился в сплетенный ею щит и проявился вновь – охваченный золотистым пламенем силуэт, бьющийся в ее сети. Никс сжала губы и напрягла горло, быстро набрасывая на него прядь за прядью своего напева.

«Попался!»

И в этот момент мельком увидела и его хозяина – того, кто держал в руках поводья этой твари. Никс проследила за этими порабощающими нитями до фигуры в капюшоне, притаившейся среди стоящих на поле кораблей, примерно в лиге от нее. Этот человек видел, слышал и чувствовал сейчас то же самое, что и его кезмек, – не целиком и полностью, но достаточно, чтобы направлять его.

Убийца, должно быть, тоже ощутил Никс в этот момент, хотя реакция его могла показаться странной. Ни паники, ни страха, ни даже удивления – лишь насмешливое удовлетворение. И не без оснований.

Кезмек в коридоре исчез из виду, вновь став призрачным и сбросив с себя ее огонь. Похоже, талант твари к маскировке распространялся и на способность избегать любых прикосновений обуздывающего напева. Никс лишь мимолетно подивилась, как столь скользкое создание вообще могло быть привязано к своему хозяину.

Тем не менее ущерб уже был нанесен.

Кезмек вырвался из ее сети и метнулся к ним. Никс попыталась опять перехватить его, выпустив свои золотые пряди, хотя и знала, что это бесполезно.

Фенн, должно быть, тоже это заметил. Шагнул вперед и поднял окровавленную руку повыше.

– А ну-ка ко мне, гадина! – выкрикнул он.

И тут перед ними вдруг промелькнула еще одна фигура, возникшая из ниоткуда с такой же легкостью, что и кезмек. Джейс двигался с быстротой, противоречившей всякому пониманию. Он выбросил вперед руку, пальцы его сомкнулись в воздухе – и схватили кезмека за шею. Тварь забилась в его удушающей хватке.

– Как?.. – выдохнул Фенн, отшатываясь назад на неверных ногах.

К этому времени сплетенная Никс сеть достигла Джейса и кезмека, окутав их обоих. Ее обуздывающие чувства воспринимали все сразу. Сердце твари панически затрепетало – и почти сразу замерло. Никс ощутила, как жизнь была выхвачена из нее всего за какой-то миг – хотя и не ее обуздывающим напевом, и не пальцами Джейса, а какой-то другой силой. Которая оборвала не только жизнь существа, но и все нити обуздывающего напева, пытавшиеся уловить его.

Однако жизнь кезмека не утолила голод этой неведомой силы, которая промчалась по обуздывающим поводьям к хозяину твари. Человек в капюшоне, притаившийся на причальном поле, рухнул на колени и схватился рукой за горло, словно пытаясь удержать свой обуздывающий напев, не позволить кому-то отобрать его. Но голод был слишком силен, быстро лишив его дыхания, напева, самой жизни.

Убийца замертво упал во влажную траву.

Когда опасность миновала, Никс наконец переключила внимание на источник этого ненасытного голода. Ее нити все глубже проникали в Джейса, скользили по ткани и коже – и вновь она не нашла ничего, кроме бесконечной холодной пустоты, жаждущей всего огня на свете.

Даже ее собственного.

У нее перехватило дыхание, когда эта пустота стала высасывать из нее силу. Никс попыталась вырваться, позволив своим золотым прядям оборваться и беспорядочно улететь в никуда. Неловко отпрянула на несколько шагов назад, но спасения не было. Ее огонь изливался из нее, наполняя эту ненасытную пустоту.

Выронив обмякшего кезмека, Джейс повернулся к ней. Глаза у него казались такими же пустыми, как и выражение его лица.

– Джейс, нет! – простонала она.

Тот словно ничего не услышал. Чем больше золотистого напева выкачивалось из нее, тем быстрей к сердцу подступал лед. Хоть и запаниковав, Никс понимала, что происходит. Это было очень похоже на то, как она безудержно черпала из источника силы Даала.

Когда холод проник в самую ее сердцевину, Никс упала на колени, слишком ослабев, чтобы устоять на ногах.

Но кто-то другой почувствовал, откуда исходит опасность.

За спиной у Джейса возник Даал с воздетым над головой кинжалом.

– Стой… – прохрипела Никс.

И снова ее будто не услышали. Рука Даала метнулась вниз, хотя в последний момент он перевернул клинок и с громким треском ударил Джейса рукоятью по затылку. Джейс пошатнулся, глаза у него закатились, и с растерянным выражением лица он повалился на палубу.

Даал сразу же прыгнул на него сверху и прижал к полу, после чего поднял взгляд на Никс и протянул к ней руку, предлагая все, что только мог – свое собственное тепло, чтобы восполнить то, что было у нее украдено.

Она прерывисто вздохнула и покачала головой, зная, что ее огонь разгорится сам по себе. Никс не могла поступить с Даалом так, как только что поступили с ней – тем более лишь ради того, чтобы побыстрей восстановить силы.

Поступила она так исключительно из лучших побуждений – собственный отказ представлялся ей жестом доброты, хотя, судя по обиженному выражению лица Даала, тот не воспринял его как таковой.

К ним подступил Фенн, прижав окровавленный кулак к груди и крепко стиснув пальцы, чтобы остановить кровь. Перевел взгляд с Джейса и Даала на Никс.

– Во имя всех богов подземных – что тут только что произошло?

Глава 7

Грейлин крепко сжал набалдашник рукояти своего вложенного в ножны меча – клинка, который принадлежал его роду на протяжении восемнадцати поколений. Назывался он Терний, и навершие его было сплошь покрыто острыми серебристыми шипами, которые больно впились в ладонь.

Смотрел он на Джейса, который, пошатываясь, стоял на коленях на досках рулевой рубки. Молодой человек ощупывал шишку на затылке, морщась от боли – а может, и от чувства вины.

Никс уже рассказала обо всем, что произошло внизу. К этому времени уже все собрались в рулевой рубке, пытаясь понять, что все это значит.

Дарант рассеянно набивал трубку, прислонившись к штурвалу. Шийя и Райф стояли у двери, скрестив руки на груди. Крайш уже сходил за целительской сумкой и помог оживить Джейса. После краткого осмотра алхимик решил, что молодой человек особо не пострадал.

Грейлин явно подумывал, не исправить ли это упущение. Его пальцы еще крепче сжали рукоять меча. Учитывая произошедшее, Джейс явно представлял собой опасность – не только для Никс, но и для всего их дела.

«Не лучше ли устранить эту угрозу прямо сейчас?»

Никс пристально посмотрела на Грейлина, словно почувствовав его намерения, и демонстративно опустилась на колени рядом с Джейсом. Махнула на Фенна, а затем на Даала и Тамрин, скромно стоящих в сторонке.

– Плевать на возможную опасность, – сказала она, – Джейс только что всех нас спас.

Грейлину пришлось признать ее правоту, хотя и неохотно.

Джейс скривился, лицо у него побледнело еще сильней.

– Я и вправду не знаю, что произошло! Я ничего не помню, кроме того момента, когда Никс столкнулась с кезмеком. Я шагнул вперед, пытаясь прийти ей на помощь, – и тут вдруг словно исчез. Следующее, что я помню, это как моя голова взорвалась огнем, а тело свалилось на пол.

Грейлин повернулся к Никс.

– А вот ты… почему ты не сказала нам, что почувствовала что-то странное в Джейсе – сразу после того, как запустилась турубья и он чуть не погиб?

Никс помотала головой.

– Это был лишь мимолетный момент во всем этом хаосе. После этого Джейс выглядел совершенно нормальным. Я и думать про все это забыла.

Грейлин заметил, как сузились ее глаза на том, что явно было ложью.

Крайш, как видно, тоже это заподозрил.

– Баашалийя вроде тоже опасается твоего друга.

Никс просто смотрела на свои колени.

Заговорил Дарант, попыхивая раскуриваемой трубкой:

– Что-то явно скрывается в этом парне. Что-то, что способно свести на нет весь этот ваш обуздывающий напев. Может быть, это благо, а может, и проклятие. Но сколько ни странствую я по миру, никогда ни о чем подобном не слышал.

Крайш поднял взгляд от целительской сумки, в которой наводил порядок.

– Раньше твои странствия никогда не приводили тебя в Пустоши, в древнюю крепость та’винов. Чуждая нам алхимия турубьи находится за пределами понимания для всех нас.

Дарант приподнял бровь.

– Может, и не для всех нас.

Несколько взглядов метнулись в сторону Шийи.

Грейлин нацелился на нее пальцем:

– Ты когда-нибудь испытывала что-нибудь подобное? Тебе что-нибудь известно об этом?

Шийя, до сих пор стоявшая совершенно неподвижно, медленно пошевелилась, словно разогреваясь изнутри.

– Многое из того, что содержалось в моей памяти, потеряно для меня, – напомнила она собравшимся. – Но даже если б это было не так, слияние энергий, содержащихся в турубье, и впрямь находится за пределами понимания большинства – не считая разве что тех та’винов, кои относятся к касте Крестов.

Грейлин нахмурился.

– Заручиться поддержкой Креста нам точно не светит.

Он знал, что та’вины делятся на три касты, у каждой из которых свои задачи и способности. К самой низшей принадлежали Корни, рабочие пчелки с текучими, способными принимать практически любое обличье телами. Затем шли могущественные Оси – такие, как Шийя, владеющие могучим даром обуздывающего напева. Но выше всех стояли Кресты – истинные вожди и корифеи, бездонные кладези мудрости и коварства. Но представители этой могущественной касты давно исчезли из этого мира.

Фенн повернулся к бронзовой женщине.

– Шийя, ты ведь все-таки сумела запустить турубью в Пустошах. Ты явно должна что-то знать.

Лазурный взгляд той упал на судонаправителя.

– Я была всего лишь ключом, не более того. Потребен щедрый источник синмельда – того, что вы именуете обуздывающим напевом, – кто-то вроде меня, чтобы пробудить турубью, привести ее в действие. В этот момент она полностью опустошает этот источник, выжигает его дотла.

Грейлин вспомнил, как Шийя вывалилась из хрустального кокона после запуска этого великого инструмента, приводящего в движение мир. В тот момент у нее почти уже не оставалось сил.

Никс нахмурилась.

– Я тоже тогда ощутила нечто подобное… с Джейсом. Пустоту, которая стремилась лишить меня всего – может, даже и самой жизни.

Джейс прикрыл глаза, явно уязвленный этими ее словами. Никс этого не заметила, все еще сосредоточившись на Шийе.

– Ты сказала, что турубья истощила тебя, выжгла из тебя всю эту энергию…

Та коротко кивнула.

Никс повернулась к Даалу.

– Поначалу я подумала, что случившееся внизу было очень похоже на то, что тогда произошло у нас с тобой. Когда твоя сила безудержно перетекала в меня – заполняя мою пустоту, превращая меня саму в источник, едва способный сдержать эту силу.

– Я – твое быстропламя… Ты – моя горелка, – пробормотал он с несчастным видом – а может, и с затаенной обидой.

Никс повернулась к остальным, вроде не обращая внимания на уныние Даала, как не обращала внимания на терзания Джейса.

– Но там, внизу, беспомощный перед чудовищностью той пустоты, мой обуздывающий напев не накапливался в ней, а мгновенно сгорел, поглощенный прямо на месте. Казалось, будто он просто прекратил свое существование, едва только его затянуло в эту пустоту.

Заметив, как при этих словах Шийя слегка прищурилась, Грейлин тут же обратился к ней:

– Тебе это о чем-то говорит?

Шийя немного помолчала, после чего тихо произнесла:

– Кое-что вспомнилось… Совсем смутно.

– Что именно? – насторожилась Никс.

– Я тут упомянула про синмельд – талант, который древние вкладывали в свои творения… Причем одаривали им не только та’винов, но и существ из плоти и крови – таких, как все эти огромные летучие мыши.

– И ошкапиры, – напомнил Даал. – Сновидцы Глубин – подводные существа со щупальцами.

Шийя кивнула.

– Но было и кое-что еще, связанное с этим даром. Связанное, но прямо противоположное, созданное в противовес синмельду. Точно такое же по силе, как брат-близнец, но полный его антипод. Это называлось «дисмельд». Больше я особо ничего не знаю – только то, что этих двоих нужно держать порознь.

– Почему? – спросил Грейлин.

– Едва только соединившись, они взаимно поглощают – уничтожают друг друга. И вроде как практически мгновенно.

Лицо Джейса побледнело еще больше.

– Ты хочешь сказать, что во мне может быть что-то подобное?

– Я не знаю. Это за пределами моего понимания. Только кто-нибудь из Крестов мог бы знать больше.

– Вроде Элигора, – сказал Грейлин.

– Который давным-давно уничтожен, – добавил Дарант.

– Не полностью, – напомнила им Никс.

В рубке воцарилась тишина. Все знали, что Ифлелены держали у себя отрубленную голову Элигора, предводителя орд ревн-кри. На протяжении бессчетных веков орден проводил над ней тайные эксперименты. Именно этим артефактом должны были завладеть их союзники в Западном Венце. Тихан был уверен, что бронзовый бюст хранит какой-то секрет, позволяющий отыскать давно потерянный ключ, необходимый для управления обеими турубьями – и это был крайне важный момент. Даже после того, как оба эти древних устройства будут активированы и внедрены глубоко в земную кору Урта, управлять ими можно лишь с помощью этого невесть где спрятанного ключа.

Крайш первым нарушил молчание:

– Вообще-то в этом двуединстве синмельда и дисмельда есть определенный смысл… Что боги, что мир природы – все они требуют баланса крайностей, симметрии противоположностей. Зима и лето… Ночь и день… Огонь и лед… Даже хищникам нужна добыча. – Он мотнул головой в сторону Шийи. – Возможно, дисмельд и синмельд – это схожее сочетание двух крайностей. Может, как раз дисмельд питает турубью энергией, но при этом требуется и синмельд, чтобы в процессе их взаимного взрывного поглощения как следует встряхнуть ее, пробудив к жизни.

Шийя по-прежнему молчала, уже не способная предложить какие-то свои соображения по этому вопросу.

Джейс резко повернулся к алхимику.

– Но если ты прав, то откуда это во мне?

Однако ответил ему Райф, а не Крайш:

– Мы знаем, что синмельд, или обуздывающий напев, может быть внедрен как в бронзу, так и в живую плоть. – Он указал на Шийю, затем на Никс, а потом приложил ладонь к своему собственному сердцу. – И что он может передаваться от одного источника к другому, причем совершенно самопроизвольно. Народ моей матери, кефра’кай из Приоблачья, тоже наделен этим даром. Они верят, что он пришел к ним от огромных летучих мышей – каким-то образом просочился в племена Приоблачья во время их долгого поклонения этим зверям и соседства с их обширными колониями.

Грейлин понял ход мыслей Райфа.

– Ты думаешь, что то же самое может быть справедливо и для дисмельда? Что воздействие на Джейса взрыва энергии от турубьи каким-то образом наделило его этим даром – перетекшим из бронзы в плоть?

– Только вот дар ли это? – заметил Дарант, выпуская клуб дыма. – Или же проклятие?

Райф пожал плечами.

– А это важно? Парень все равно явно не способен хоть как-то это контролировать. Примерно как новичок по части обуздывающего напева, только обнаруживший в себе этот дар.

– И все же, в отличие от тебя, у него нет никого, кто мог бы направлять и наставлять его, – заметил Грейлин. – Что может представлять опасность для всех нас.

– Может, это и так, – сказал Дарант. – Но есть и куда более серьезная и более непосредственная угроза. О которой нам столь же мало известно.

Грейлин недоуменно нахмурился, но тут заметил, что пират нацелился суровым взглядом на своего судонаправителя.

Фенн лишь прикрыл глаза, поглаживая повязку на порезанной ладони.

– Кто-то подослал убийцу на борт моего корабля, – продолжал Дарант, отталкиваясь спиной от штурвала. – И я намерен выяснить, кто именно!

* * *

Никс была согласна с Дарантом. А еще была рада видеть, как обвиняющие взгляды перемещаются с Джейса на Фенна. Она знала, что у судонаправителя достанет сил и стойкости, чтобы выдержать и такой шторм. А вот Джейс – ее давний друг – казался ей сейчас еще более уязвимым, испуганным и растерянным из-за всего, что вдруг ему открылось.

Никс ободряюще положила ему руку на бедро. Он вздрогнул, а затем его рука нашла ее ладонь и полностью накрыла ее. Джейс покосился на нее, голос у него ощутимо дрожал:

– Прости…

– Нет, это ты меня прости. Я просто не могла умолчать о подобных вещах. Жаль, что тебе пришлось узнать про себя такое в столь опасный момент.

Джейс сглотнул. В глазах у него светился ужас.

– Но что же я теперь собой представляю?

Никс перевернула руку, соединив их ладони, а затем и пальцы.

– Мы выясним это вместе.

Джейс кивнул и глубоко вздохнул. И все-таки его страх так и не рассеялся.

Не имея больше возможности еще чем-то помочь, Никс переключила свое внимание на Даранта, который уже вовсю напирал на Фенна.

– Я взял тебя в свою команду три года назад, – говорил пират. – И, как и в случае с большинством остальных на борту, никогда не пытался совать нос в твое прошлое. Важно было лишь то, что ты поклялся в верности мне и моим людям.

Фенн кивнул.

– Просто не могу выразить, что это для меня значило – найти здесь свое место… Надеюсь, я это еще и заслужил.

– Да, это так. Но теперь твое прошлое угрожает нам, так что пришло время рассказать о том, что ты от всех нас утаивал.

Никс поднялась с пола.

– Ты сказал, что, по твоему предположению, это твой дядя подослал убийцу.

– Это не предположение, а факт. – Фенн обвел взглядом собравшихся. – Мой отец служил королю Бхестийи Акеру в качестве верховного министра – одного из его самых доверенных советников. А потом, три года назад, отца обвинили в государственной измене – в заговоре с целью убийства короля, вместе с другими придворными вельможами. – Лицо Фенна потемнело от гнева, который он наверняка слишком долго сдерживал. – Его повесили, как и мою мать.

Никс поморщилась, хорошо представляя, насколько мучительна такая потеря.

– Моего брата – он старше меня на год – тоже привлекли к этому судилищу. Он еще только учился на военного моряка и служил в морской бригаде королевства. Они хотели, чтобы брат выступил с разоблачениями против нашего отца. Он отказался – и был обезглавлен.

– Ну а ты? – спросил Дарант. – Тебя поставили перед тем же выбором?

– Нет. – В голосе Фенна послышались виноватые нотки. – Во время всей этой суматохи, когда люди короля вытаскивали обвиняемых из постелей, моя сестра глубокой ночью пришла в мою школу. Пришла со своей служанкой, обе были с головой закутаны в плащи. Предупредила меня, чтобы я бежал, пока не поздно, и передала мне с этой целью увесистый кошель. А потом рассказала о вероломстве моего дяди, который на самом деле и подстроил это обвинение отца в государственной измене – тайно, никак не афишируя своего участия в этом. Хотя заговор был реальным, мой отец не имел никакого отношения к столь подлому предательству. Однако поддельные письма и печати свидетельствовали об обратном.

Грейлин был явно настроен скептически.

– Как ты можешь быть уверен, что уверения твоей сестры соответствовали истине?

– Она все еще жива? – вмешалась Никс.

– Насколько я знаю, да. Фрейя замужем за двоюродным братом моего дяди, который любит ее всем сердцем, особенно после того, как она подарила ему сына. Он бы не допустил, чтобы ее кто-нибудь обидел.

Грейлин не давал ему опомниться:

– То, что провернул твой дядя… Как она про это узнала?

– В домах моего дяди и его двоюродного брата есть слуги, с давних пор связанные между собой родственными узами, пусть даже и служат они разным хозяевам.

Дарант кивнул, выпустив струйку дыма.

– Кому еще лучше знать, что на самом деле творится в каком-то доме, как не тем, кто гнет в нем спину за готовкой или уборкой?

– Фрейя любима не только тем мужчиной, который делит с нею постель, – с болью в голосе произнес Фенн. – Сердца у нее хватает на всех, и эта черта всегда была присуща моему отцу. Кто-то, как видно, сжалился над ней и передал ей принесенное почтовой вороной послание – из одного дома в другой. Это послание полностью разоблачало вероломные планы моего дяди. Он намеревался уничтожить моего отца и вскарабкаться по его виселице, чтобы достичь более высокого положения при дворе – что ему и удалось. Сейчас он занимает пост верховного министра, захватив место моего отца.

– А твоя сестра не могла отнести это украденное письмо королю? – спросила Никс. – И предъявить доказательства вероломства твоего дяди?

Многие с откровенной жалостью посмотрели на нее.

– Если б все было так просто… – пробормотал Фенн.

Дарант объяснил:

– Этому письму никто бы не поверил, особенно полученному из рук дочери обвиняемого. Любая подобная попытка, скорее всего, привела бы лишь к ее гибели, а может, и к смерти остальных членов ее семьи.

– Фрейя далеко не дура. Может, сердце у нее и огромное, но оно не ослепляет ее.

Никс нахмурилась.

– А как насчет слуги, который передал это письмо в качестве предупреждения? Разве не мог он удостоверить его подлинность?

– Даже если б этот слуга и осмелился рискнуть, – объяснил Грейлин, – слова такой черни не имеют ровно никакого веса.

Фенн кивнул.

– Великодушие, проявленное в этом предупреждении моей сестре, имело своей целью лишь раскрыть правду, позволить дочери гордиться своим отцом – а может, и позволить его сыну сбежать той же ночью.

– Что ты и сделал, – заключил Дарант.

– В самый последний момент. У меня едва хватило времени, чтобы запихнуть вещи в дорожный мешок. И все же я едва не столкнулся с троицей наемных убийц, один из которых нес ящик с кезмеком. Не исключено, что с тем же самым, что напал на нас внизу.

Грейлин заметно помрачнел.

– Коли так, то если твой дядя как-то вызнал, что ты сейчас на борту «Огненного дракона», это будет не единственная его попытка.

– Но почему твой дядя продолжает преследовать тебя? – спросила Никс. – Три года ведь уже прошли. Пост верховного министра он благополучно получил – так какая ему выгода от твоей смерти?

– Мое бегство из Бхестийи было воспринято как еще одно доказательство двуличия моего отца. Как я уже говорил, моему брату не удалось бежать, в отличие от меня. У моей сестры не было возможности предупредить его, особенно когда он находился на борту корабля в открытом море… – Губы Фенна сложились в бескровную линию. – И все же своим бегством я нацелил топор палача на голову брата. Джерид никогда не возвел бы поклеп на нашего отца.

Дарант положил руку на плечо Фенна.

– Не взваливай на себя это бремя. Твоя сестра многим рисковала, чтобы позволить тебе спастись. И я готов поспорить, что твой брат с радостью отдал бы свою голову, только чтобы ты остался в живых.

– Кроме того, оставшись в живых, – добавил Грейлин, бросив взгляд на Никс, – в один прекрасный день ты сможешь исправить эту вопиющую несправедливость.

– Твой дядя наверняка как раз этого и опасается, – сказал Райф. – Вот почему и продолжает эту охоту. Но прими это знание как утешение.

Фенн нахмурился.

– Утешение? Каким образом?

Глаза Райфа хитро блеснули.

– А таким, что, едва только осуществив свой подлый план, твой дядюшка наверняка просто места себе не находил от страха – перед местью со стороны собственного племянничка, а может, даже и перед разоблачением. Такого страха, что кишки у него завязались узлом, который за три года затянулся лишь еще туже. Представляешь, каково ему сейчас живется?

Дарант хрипло рассмеялся.

– Верно подмечено!

Фенн, все еще с мрачным лицом, вроде немного ожил.

– Как бы там ни было, мой дядя не остановится. Пока один из нас не умрет.

– И все же это не самая большая угроза, которую он собой представляет. – Грейлин повернулся к носовым окнам, вглядываясь в грозовое небо на юге. – Король Акер привечает посланников как из Клаша, так и из Халендии. На данный момент он колеблется, но если его верховный министр прознает, что данный корабль – с Фенном на борту, – это тот самый корабль, за которым охотятся силы Халендии, то этот ублюдок наверняка склонит чашу весов против нас.

Дарант выпрямился.

– Тогда нужно сваливать отсюда, пока этого не случилось.

Джейс поднял голову, покосившись на Крайша.

– Карта, которую мы раздобыли… Нам нужен Фенн, чтобы изучить ее.

Грейлин лишь отмахнулся.

– С этим можно подождать. Нам надо срочно сниматься с якорей. И для начала добраться до некрополей на границе Пустоземья. До этого ваша карта нам не понадобится.

Никс выдохнула, хотя и не сознавала, что затаила дыхание. Она проследила за взглядом Грейлина, устремленным за окна, но сама смотрела на запад – туда, где их опять подстерегали серьезные опасности. Тогда, в Студеных Пустошах, они победили Паука – всего-навсего простого Корня, да и то успевшего тронуться умом за долгие века. Но этот Паук успел дать им предостережение касательно того, что ждет их в Пустоземье. Расположенную там вторую турубью охраняла могущественная Ось – представительница той же касты, что и Шийя – вместе с небольшой армией ревн-кри.

Никс не испытывала страха перед этим испытанием, лишь облегчение. Долгое путешествие вкупе с ожиданием отягощали ее, не давали спать много ночей. И хотя многое еще оставалось неизвестным, в одном она была уверена.

«Даже если это потребует всех наших жизней, мы не имеем права потерпеть поражение».

И все же Никс знала, что это бремя лежит не только на ее плечах. Она обратила свой взор на восток. Еще один из ее сотоварищей нес не меньшую ответственность – и, хотелось надеяться, был полон такой же решимости выполнить свой долг. Никс не знала, перед кем стояла более сложная задача. Но находила некоторое утешение в том, что как минимум одно бремя ее плечам уж точно не грозит.

«По крайней мере, мне не придется убивать собственного брата».

Часть II
Стены и волноломы

Незавидна судьба изгоя, нашедшего путь домой! Ибо и дом уж не тот, что прежде, и изгнанный из него. Куда как лучше, лучше для всех, совсем другую, новую дорогу ему избрать.

– Мудрость, найденная в «Диалогах» Неффрона Меньшого

Глава 8

Канте ри Массиф – верховный принц Халендии и венценосный супруг-консорт императрицы Южного Клаша – склонился над поручнем и вывалил содержимое своего желудка за борт корабля. За все свои восемнадцать лет он так и не научился переносить морские путешествия. Или, может, его мутило от напряжения, вызванного этим возвращением домой…

Вытерев губы, Канте хмуро обозрел приближающуюся береговую линию.

Несмотря на полдень, гавани Азантийи окутывал густой туман, сквозь который тускло просвечивали огни фонарей и осветительных горшков. Город за портом поднимался рядами холмов, ведущих к Венцу Вышнего Оплота, дворцу и цитадели нового короля – брата-близнеца Канте, Микейна. Высокие стены цитадели ярко светились, пронзая туман. Канте представил себе ширину опоясывающих его парапетов, которые образовывали солнце с шестью лучами – часть герба венценосного семейства Массиф.

«Символа моей семьи…»

Глядя на свой бывший дом, Канте сглотнул подступившую к горлу желчь. Глубоко вдохнул соленый воздух, чтобы прочистить мозги. Брата его в данный момент в королевской резиденции не было – Микейн перебрался в поместье своей супруги, расположенное на холмистых равнинах Тучноземья на северо-востоке страны. Леди Миэлла – королева Миэлла – по слухам, опять ждала ребенка. Уже третьего. Канте мог лишь представить себе радость Микейна. Король просто обожал своих первенцев – близнецов Отана и Оллу, мальчика и девочку.

«Мои племянница и племянничек…»

Детям было уже по девять месяцев, но Канте никогда их не видел. При мысли об этом кольнуло сожаление. Он молился, чтобы Микейн не стал натравливать одного близнеца на другого, как поступал их отец, король Торант, отчего между двумя братьями пролегла болезненная пропасть.

С первым вдохом Микейна его объявили первым по рождению, тем самым назначив для трона. И он безусловно соответствовал блистательному образу королевского наследника. Микейн, хоть и близнец Канте, выглядел так, словно был высечен из бледного мелового камня, унаследовав черты лица их отца, в том числе его вьющиеся светлые кудри и глаза цвета морской волны.

Канте же пошел в их покойную мать. Кожа у него была блестящая и смуглая, волосы черные как смоль, глаза темно-серые, как небо во время грозы. Он навсегда остался тенью на фоне яркого сияния своего брата. Так что традиция предписывала Канте быть «Принцем-в-чулане», запасным, на случай смерти старшего брата-близнеца. Его уделом было сидеть на полке подобно кукле, готовой заменить сломанную – на случай, если он вдруг когда-нибудь понадобится. И все же, чтобы королевству от него была хоть какая-то польза, Канте прошел обучение в школе Тайнохолма, готовясь к тому, чтобы в будущем стать советником своего брата.

«Но этого уже никогда не произойдет…»

Канте посмотрел на то, что осталось от его левой руки, отрубленной чуть ниже локтя. Теперь ее заменила бронзовая, которую Тихан изготовил с помощью та’винской алхимии. Требовался острый глаз, чтобы отличить эту новую конечность от настоящей. При некотором внимании и концентрации Канте мог даже разжимать и сжимать эти бронзовые пальцы, напрягая мышцы руки.

Часто по ночам он просыпался от боли и шока, когда меч Микейна будто вновь отсекал ему руку. Этот, с позволения сказать, поединок имел место прошлой зимой, но казалось, что буквально вчера. Микейн тогда не хотел, чтобы увечье стало смертельным. Он лишь намеревался лишить брата того, что украшало его левую руку. Во время поединка на пальце у Канте было кольцо, некогда принадлежавшее их матери, умершей вскоре после родов. К этому кольцу, украшенному королевским гербом, прилагалась история от акушерки, которая была свидетельницей их с Микейном рождения. Еще лежа в постели, их мать отправила повитуху за порог с этим кольцом и рассказом о настоящем первенце короля Торанта. По словам этой женщины, первым из материнского чрева выбрался не самый яркий из сыновей, а его более темный брат-близнец.

Прошлой зимой, во время этого поединка, когда брат сражался с братом, сияние этого кольца впервые высветило правду: наследником халендийского трона на самом деле был Канте.

«Не Микейн».

Канте знал, что страх чего-то подобного давно уже мучил его брата. Юность обоих постоянно окружали слухи на эту тему. Пусть и ничем не подтвержденные, подаваемые как бы в насмешку, они все равно нашли благодатную почву в сердце Микейна.

Чтобы откреститься от этого кольца, Микейн отрубил Канте левое предплечье. Однако на этом не остановился; ведь ту же правду несомненно знал и еще один человек – их отец, король Торант. Поскольку трения между отцом и сыном уже нарастали, Микейн поднял свой меч и на короля, одним ударом и завладев троном, и окончательно покончив с любыми угрозами своему праву первородства – и праву наследования своих детей.

Опустив правую руку, Канте поправил протез, чтобы тот получше сидел на культе.

– Может, еще подогнать? – Голос, раздавшийся сзади, заставил его вздрогнуть.

Обернувшись, Канте увидел, что там стоит создатель его новой конечности. Тихан приблизился к нему, ни разу не скрипнув досками палубы, что нервировало, учитывая огромный вес этой бронзовой фигуры – хотя, глядя на та’вина, никто и не заподозрил бы в его облике чего-то неестествен-ного.

Тихан совершенно преобразил свою внешность, на что вообще был великий мастер, прикрыв металлический отблеск лица с измененными чертами искусно подобранным гримом. Облаченный в темно-серый плащ, подпоясанный на талии малиновым кушаком, он запросто мог сойти за бледнокожего торговца из Дельфта – именно такой легендой прикрывалась их группа. Чтобы усилить этот образ, Тихан использовал талант, присущий та’вину только его невысокого ранга.

Канте обвел взглядом лицо Тихана, подмечая ястребиный изгиб носа, слегка раскосые глаза и вообще все характерные черты дельфтцев, обитающих на сумеречном краю залитого солнцем Венца.

Будучи низшей кастой та’винов – созданиями, предназначенными для выполнения строительных и прочих подобных работ, – Корни отличались текучестью формы, позволяющей изменять свой внешний облик и даже конфигурацию тела и конечностей в соответствии с различными потребностями своего назначения.

«Вот если б и я мог изменить свое лицо и судьбу с такой же легкостью…»

Потянувшись к Канте, Тихан приподнял его искусственную конечность, чтобы осмотреть ее. Бронзовое предплечье, как и всю кожу Канте, покрывал сейчас тот же бледный грим, что и лицо Тихана, а темные волосы были коротко подстрижены и выкрашены в насыщенный золотисто-рыжий цвет, чтобы никто не узнал в нем бывшего принца этого королевства.

Тихан критически оглядел свое творение.

– Эта конечность причиняет тебе боль?

– Не физическую, – пробормотал Канте, отдергивая руку.

Та’вин приподнял бровь, явно хорошо его понимая.

– Тогда только к лучшему, что мы высадимся на берег, пока здесь нет твоего братца. Насколько мне известно, его по крайней мере еще две недели не будет. Забрав с собой часть своего легиона, он оставил в Вышнем Оплоте меньше войска.

Канте на это лишь усмехнулся.

– Меньше – это не значит никакого. Из того, что донесли шпионы Ллиры, Микейн взял с собой лишь Сребростражу – свою личную охрану из вирлианских гвардейцев – и еще с полсотни рыцарей. В Вышнем Оплоте по-прежнему полным-полно мечей, пик и копий, готовых вонзиться нам в брюхо.

Тихан пожал плечами.

– И все же меньше есть меньше. И нам не остается ничего другого, кроме как попытаться осуществить задуманное.

Канте нахмурился.

– Никс и все остальные могли бы дать нам и больше полезных сведений, больше времени на подготовку.

– У нас было целых полгода. И все мы знаем, что от нас требуется.

Канте выругался себе под нос.

«Дурацкий план, если таковой вообще существовал».

Три дня назад устами Тихана – используя некое таинственное средство общения та’винов на больших расстояниях, – Шийя сообщила им, что «Огненный дракон» наконец отправился в Пустоземье. Судя по всему, Никс и ее союзники привлекли нежелательное внимание и были вынуждены быстро сняться с места, опередив свои первоначальные планы. О причине столь поспешного бегства с Пенистого они особо не распространялись – из-за опасений, что их могут подслушивать.

Тем не менее для группы Канте это стало сигналом к действию.

Унылые размышления принца прервал громкий смех. Из носовой надстройки на палубу вышли две фигуры. Веселый гогот исходил от Рами им Хэшана, четвертого сына бывшего императора Южного Клаша и брата Аалийи, нынешней императрицы.

Длинные темные волосы Рами свободно ниспадали на плечи. Его лицо цвета горького корня, пропитанного медом, оставалось незапятнанным гримом. Единственным отличием от его обычного облика было лишь то, что коротко подстриженная бородка стала более растрепанной. Кроме того, Рами облачился в унылого вида черный балахон, подпоясанный кожаным кушаком, а на шее у него болтался серебряный кулон с изображением мужского лица с зашитыми золотой нитью губами.

Когда пара приблизилась, Рами приветственно поднял руку. Канте едва ответил ему, сосредоточив все свое внимание на Кассте – гибкой молодой женщине, сопровождающей Рами. При виде самой юной представительницы рисийского сестринства наемных убийц Канте лишь натужно сглотнул. Облегающие штаны из черной кожи и такая же куртка эффектно подчеркивали ее соблазнительную фигурку и длинные ноги. Белоснежная кожа Кассты не нуждалась в гриме, тем более что скрыть ее истинную природу все равно было бы трудновато. Родом она была с далекого архипелага Рис, расположенного неподалеку от самой южной оконечности Венца. Это матриархальное общество было хорошо известно своими смертоносными навыками. В длинные темные волосы Кассты были вплетены маленькие серебряные колокольчики, как и у ее сестер. Говорили, что последним звуком, который слышали многие жертвы рисиек, было короткое звяканье колокольчика, отмечающее время их смерти.

Но только не сейчас. Она скользнула по палубе таким плавным шагом, что не звякнул ни один колокольчик. А таких на ней было пять – на один больше, чем при их первой встрече, – что знаменовало ее возвышение от испытуемой послушницы до полноправной сестры.

Касста повернула голову, чтобы прошептать что-то на ухо Рами, опять вызвав у того веселый смех – и укол ревности в груди у Канте. За последние полгода эти двое заметно сблизились, в то время как Канте погряз в бесконечных совещаниях и обсуждениях стратегии, что позволяло ему лишь изредка видеть ее.

«А еще я женат», – напомнил он себе.

Подходя к нему, Касста перехватила его взгляд, и по губам ее промелькнула тень улыбки, как будто она сумела прочитать его мысли.

Рами подошел к фальшборту корабля, а Тихан опять двинулся в сторону надстройки. Всматриваясь в туман, Рами нахмурился.

– Похоже, настроение у тебя сегодня такое же мрачное, как и погодка, брат мой?

– Брат по браку, – напомнил ему Канте. – Хотя не то чтобы Аалийя когда-либо рассматривала такой союз как нечто большее, чем деловой контракт.

При этом он бросил взгляд на Кассту, дабы убедиться, что эти его слова поняты правильно.

Девушка проигнорировала его, с преувеличенным вниманием оглядывая приближающуюся береговую линию.

Рами пожал плечами.

– Хорошо, что моя сестра никогда не укладывалась с тобой в постель, иначе ты был бы не менее уязвлен – только кинжалом Тазара, вонзившимся тебе в спину.

Канте знал, что его друг, а теперь уже и в самом деле родственник, совершенно прав. Хотя Аалийя и Канте не так давно сочетались законным браком, соединив империю Южный Клаш и королевство Халендия родственными узами, сердце его супруги принадлежало Тазару хи Маару, главе Шайн’ра – клана воинствующих повстанцев, которые теперь сражались бок о бок с клашанскими армиями.

Канте вздохнул.

– Кинжал в спину, пожалуй, будет получше того, что ждет меня на берегу, если весь этот наш спектакль с треском провалится.

– Дельфт подписал соглашение с Халендией, – напомнила им Касста. – Они согласились поставлять королевству летучее железо для военных нужд, отправляя его сюда кораблями. Если мы будем осторожны, местные удостоят нас разве что беглым взглядом.

Рами кивнул.

– Поскольку мы сейчас на одном из грузовых судов под их флагом, то высадиться должны успешно. Кто тут знает, что мы его попросту захватили и присвоили? И все-таки нам лучше особо не копаться. Наши фальшивые личины вряд ли выдержат нечто большее, чем упомянутый тобой беглый взгляд.

– Особенно если ты будешь постоянно открывать рот, – предостерег его Канте. – Твой клашанский акцент всех нас погубит. Лучше тебе помалкивать, как вот этому человеку на твоем кулоне. – Он указал на зашитые губы на рельефном лице. – Вообще-то ты у нас якобы гджоанский писец, нанятый нами, дельфтцами, в качестве молчаливого свидетеля сделок и переговоров!

При упоминании этой своей роли Рами лишь презрительно скривился. В Доминионе Гджоа писцам, как известно, отрезали языки, равно как и ученикам местных мистических орденов – видимо, считая, что знания нуждаются в такой же защите от слишком длинных языков, как и денежные вопросы.

К счастью для их группы, потребная ей дополнительная защита была представлена в куда более привлекательной форме. Или, если угодно, формах.

Канте посмотрел на Кассту. Ее обязанностью было играть роль телохранительницы-рисийки, нанятой для охраны их дельфтского предводителя – роль которого больше всего подходила Тихану. Та’вины тысячелетиями правили Венцом и свободно изъяснялись на всех представленных здесь языках, так что дельфтский выговор Тихана был просто-таки безупречным.

Когда ветер, подувший с залива Благословенных, наконец погнал их судно к окутанному туманом берегу, над троицей нависло тяжелое молчание. Направлялись они к более темному участку береговой линии, где было меньше шансов попасться кому-нибудь на глаза. Когда туман постепенно рассеялся, взгляду открылось лоскутное одеяло из обшарпанных гаваней, топких иловых полей и облупленных зданий, над которыми меланхолически кружили птицы – столь же безрадостного вида, что и окружающий пейзаж. Ноздрей коснулся запах гниющих водорослей и едких сточных вод.

– Неудивительно, что ты удрал отсюда, – прошептал Рами. – Не слишком-то вдохновляющее зрелище… Особенно для возвращения домой.

– Это Понизовье, – объяснил Канте. – Не собственно город.

Он вдохнул полной грудью, не обращая внимания на вонь и ощутив укол ностальгии. Канте провел много беспутных ночей в этой части города, когда жил в тени своего сиятельного брата.

Он указал на громоздящийся вдали от берега крепостной вал.

– А вон там – Штормовая стена, укрепление в целый фарлонг толщиной. Она окружает собственно город, и до сих пор через нее так никто и не прорвался. В смысле, из врагов. – Потом мотнул головой на береговую линию. – Все, что ниже этой стены, и есть Понизовье.

Во время учебы в Тайнохолме Канте хорошо изучил историю города. По прошествии многих столетий Азантийя больше уже не могла оставаться в тесных границах Штормовой стены. Город разросся во все стороны, в том числе и в бухту. Новые постройки возводились на полях из плотного ила, отчего портовые сооружения приходилось относить все дальше от города, образуя Понизовье.

Раскинувшийся за пределами городских стен, этот участок города постоянно подвергался опустошительным наводнениям, убогие строения нередко затапливались или смывались в море. Но быстро восстанавливались. Шутили, что Понизовье столь же непостоянно, как и погода. Карты этой части города составлялись в основном по наитию, а не по путеводу или секстонту, – и чернила на них особо не тратили.

– Это просто идеальное место, чтобы затеряться, – заверил всех Канте.

«Чем я частенько пользовался в прошлом».

Он уставился на приближающуюся береговую линию.

«Будем надеяться, что то же самое относится и к сегодняшнему дню».

* * *

Когда из густого тумана донесся звон первого колокола Вечери, дельфтский корабль наконец достиг берега и привалился бортом к потрепанному штормами каменному причалу, густо покрытому черными ракушками и скользкими темно-зелеными водорослями. Забросив на берег канаты, матросы силились удержать судно на месте. Швартоваться они не собирались. Высадив группу Канте, дельфтский корабль должен был сразу же опять выйти в море.

Над головами у них, оглашая причал жалобными криками и орошая его жидким пометом, заметалась стая чаек – судя по всему, не привыкших к подобным вторжениям чужаков в этот уединенный портовый уголок Понизовья.

Вовремя увернувшись и счастливо избежав последствий этого воздушного налета, Канте направился к трапу. Рами с Касстой двинулись следом.

– А где Тихан? – поинтересовался Рами, обводя взглядом палубу. – Даже под прикрытием тумана не стоит тут особо задерживаться.

В ответ ему послышался скрип открывшейся двери носовой надстройки, откуда на палубу вышел Тихан, а вслед за ним и последний член их небольшого отряда – тот, кому предстояло сыграть в намеченном предприятии решающую роль.

Фрелль хи Млагифор подошел к остальным. Долговязый алхимик, который снял свою обычную черную мантию с поясом и облачился в темно-серую дельфтскую одежду, поправил такого же цвета шапочку на своих рыжих волосах, стянутых в хвост на затылке. Его бледное лицо не нуждалось в гриме, чтобы завершить преображение в дельфтца – пусть даже в данный момент черты его омрачило явное недовольство. Глаза, привыкшие постоянно всматриваться в выцветшие чернила и оттого навеки обведенные паутиной морщинок, сердито сузились, когда взгляд Фрелля упал на Канте. Преградив путь к трапу, он ткнул в принца пальцем:

– Тебе там нечего делать! Я настоятельно прошу тебя уплыть на этом корабле, когда он отчалит. Ты слишком многим рискуешь, так скоро вернувшись сюда.

Канте повернулся к нему, ничуть не стушевавшись перед тяжелым взглядом алхимика:

– Так скоро? Да меня тут целый год не было!

Прозвучать это должно было легко и беззаботно, однако в его тоне прозвучала обида. Этот вопрос они утрясли еще в Кисалимри. Канте не хотел пересматривать свое решение присоединиться к группе. Но Фрелль явно намеревался предпринять последнюю попытку переубедить его.

– Я больше не собираюсь сидеть сложа руки, – заявил Канте. – Как супруг императрицы, я играю не более чем роль марионетки, которую постоянно дергают за ниточки – как политически, так и практически.

Фрелль открыл было рот, чтобы возразить, но Канте предостерегающе поднял ладонь, чего никогда не сделал бы, когда алхимик был его наставником в Тайнохолме.

– Когда я покинул эти берега, меня ложно обвинили в измене. Теперь я возвращаюсь сюда как настоящий перебежчик. Мы не знаем, какие трудности нас ждут впереди, но наличие под рукой принца – пусть даже из чулана – может оказаться полезным.

Рами поддержал его:

– Перед нашим отплытием из Южного Клаша глава имперской шпионской сети – Глаз Сокрытого – доложил, что относительно небольшая, но решительно настроенная часть жителей Халендии все более открыто выступает против нового короля. Не только против его все более жесткого диктата и налогов, но и против барабанов войны.

– Почему я впервые слышу об этом? – спросил Фрелль, еще больше бледнея.

– Ты пропустил наше последнее совещание. Вы с Пратиком были тогда в Кодексе Бездны – присматривали за приведением в порядок нашей знаменитой библиотеки.

Канте знал, что Фрелль и упомянутый клашанский ученый взялись за восстановление обгоревших руин этого великого архива, чтобы попытаться спасти то, что еще не было безвозвратно утрачено.

– Чего тебе еще не довелось услышать, – продолжал Рами, – так это что имя Канте украдкой упоминается в темных уголках этого города в качестве возможного средства борьбы против деспотичного нового короля. Может, и не столь часто и не столь пылко, но не исключено, что подобные настроения можно было бы разжечь еще ярче и распространить еще шире.

– И у нас будет куда больше шансов это сделать, если я буду находиться здесь, в этом городе, – добавил Канте. – А не просиживать штаны на троне в Кисалимри.

– Если только ты не расстанешься тут с головой, – кисло заметил Фрелль. – Которую насадят на пику прямо вон на той стене.

– Этого не должно случиться, – сказал Тихан.

Канте кивнул.

– Полностью с этим согласен.

Тихан потер подбородок – эта его небрежная манера вести себя выглядела настолько человеческой, что порой даже нервировала.

– Если мы надеемся предотвратить обрушение луны, королевство Халендия и клашанская империя просто обязаны объединиться. Вот почему я приложил столько усилий, чтобы свести друг с другом Канте и Аалийю. Если нам это не удастся, все будет потеряно.

Канте хмуро посмотрел на та’вина, зная, насколько их группа полагалась на предсказания Тихана о будущем. Впрочем, все его пророческие заявления основывались не на каком-то мистическом руководстве, а на знаниях, накопленных за тысячелетия опыта.

То, насколько древней была эта фигура, просто не укладывалось в голове. Преждевременно пробужденный от сна в качестве оставленного какими-то неведомыми богами Спящего, Тихан был вынужден тысячелетиями скитаться по Венцу, наблюдая за становлением и падением королевств. Он наблюдал за жизнями бесчисленных миллионов людей и сохранял все это в своей памяти. И за все это время научился распознавать те нити – тенденции и переменные, – что формируют историю человечества. Научился вытягивать и переплетать эти нити. И настолько преуспел в этом, что взял на себя роль Оракла из Казена, став самым почитаемым у клашанского народа предсказателем будущего.

Канте припомнились объяснения самого Тихана по этому поводу: «Может, я и не сумею предсказать исход падения одной-единственной монеты, но знаю, что после тысяч подбрасываний обе стороны в конечном итоге должны выпасть равное число раз. Время подобно этому, только в более широком масштабе. Здесь тоже существуют свои приливы и отливы, при которых совокупность прошлых тенденций указывает на грядущие события».

Эти слова все еще преследовали его. Если уж в Кисалимри Канте считал себя марионеткой, то Тихан куда искусней дергал его за ниточки, равно как и бесчисленное множество других людей на протяжении многих веков – и все это в попытках увеличить шансы избежать обрушения луны.

Фреллю, похоже, тоже надоело постоянно идти у Тихана на поводу.

– Не знаю, верны твои слова или же ошибочны, но мы прибыли на эти берега не для того, чтобы посадить Канте на халендийский трон. Наша цель – проверить еще одно твое заявление. Касательно того, что Ифлелены располагают отсеченной головой предводителя ревн-кри, Креста Элигора. И не более того.

– Да куда уж более, – сказал Рами. – Нам хотя бы с одним только этим управиться.

Фрелль нацелился пальцем в Тихана.

– Ты поручил нам добыть этот реликт. Но для начала мы должны выяснить, существует ли он на самом деле и где может быть спрятан. И только тогда строить планы, как завладеть им.

Тихан согласно кивнул.

– Я готов справиться с этой задачей в одиночку, – продолжал Фрелль. – У меня по-прежнему есть союзники в Тайнохолме, даже в Цитадели Исповедников под ним, где Ифлелены устроили свое мерзкое логово. Осторожными расспросами я могу получить все потребные нам ответы.

– Возможно. – Тихан пожал плечами. – Но судьба плетет нам из своих нитей картину, коя постоянно меняется, и я давно научился не доверять одной-единственной нити. И нет полной уверенности в том, что ты сумеешь управиться со всем этим в одиночку, как уверяешь. Тебя не было на этих берегах целый год, как и Канте. Ты полагаешь, что все осталось таким, каким ты это оставил. Но когда король коварно убит, а на трон взошел его сын, ни в чем нельзя быть уверенным.

– И все же я верю…

– Вера – это не более чем истрепанная нить, – прервал его Тихан, качая головой. – Лишь глупец станет доверять свою судьбу столь ненадежной подвеске.

При слове «глупец» у Фрелля потемнело лицо.

– Существует целое множество и других нитей – прочих неизвестных, – которые нам необходимо учитывать. – Тихан принялся загибать пальцы. – Друзья, которых уже может не быть в живых… Союзники, превратившиеся в отступников… Накрепко закрытые двери, некогда гостеприимно распахнутые…

Фрелль лишь вздохнул, явно неспособный хоть как-то оспорить услышанное.

Тихан повел рукой, собирая всех в плотный кружок.

– Со временем я пришел к выводу, что лучше всего иметь под рукой побольше нитей, чтобы, когда откроются основа и уто́к судьбы, у меня было предостаточно материала, дабы вплести его в них.

Канте оценил такую поддержку бывшего Оракла из Казена, хотя эти слова несколько выбили его из колеи. Тихан был абсолютно прав.

«Слишком многое может пойти наперекосяк».

Топот сапог по камню привлек их внимание к причалу, по которому к кораблю бросились три темные фигуры.

В пальцах у Кассты сверкнуло тонкое лезвие.

Рами опустил руку к короткому мечу, спрятанному в ножнах под складками его бесформенного одеяния.

Фрелль затолкал Канте себе за спину.

Послышался резкий женский голос, недовольный и нетерпеливый:

– Да вытаскивайте же свои задницы с этой проклятой посудины!

Из тумана возникла обладательница этого пронзительного голоса. Невысокий рост и острый язычок этой женщины не оставляли никаких сомнений в ее личности. Ллира хи Марч хмуро оглядела столпившихся перед трапом. Одета она была в лен и кожу, затянутая в них так туго, что ее облегающие штаны казались нарисованными на ногах.

Ллира отбросила с глаз прядь светлых волос.

– Пошевеливайтесь!

Смущенный и обеспокоенный, Канте поспешил к трапу вместе с остальными, тщетно пытаясь понять причину такой спешки. Эта женщина, возглавлявшая воровскую гильдию в городе Наковальня на территориях Гулд’гула, помогала их делу, привлекая как можно больше себе подобных для создания тайного войска на случай, если оно вдруг понадобится, – войска, рассредоточенного по воровским притонам, домам терпимости и низкопробным кабакам.

Двое спутников Ллиры наконец догнали ее, хоть и не обладали ни ее быстротой, ни проворством. Канте сразу узнал Шута и Мёда. Двое гулд’гульских воров тяжело дышали. Пара была такого же небольшого росточка, что и Ллира, отличаясь лишь более плотным телосложением и куда более грубыми физиономиями, состоящими в основном из хрящей и шрамов. Кроме того, в свое время Шут пострадал примерно так же, как и Канте, лишившись из-за удара топора половины ноги, которую теперь заменяла прикрепленная к культе деревяшка.

Ступив на причал, Канте приветственно поднял руку. Шут ответил ему похожим, хотя и непристойным жестом.

Ллира шагнула навстречу группе, и глаза у нее сверкнули, как твердые медные шарики.

– Я только что получила важное сообщение. Увы, но поступило оно позже, чем мне хотелось бы…

– Какое сообщение? – спросил Фрелль.

Ллира перевела взгляд на Канте.

– Братец вот этого… Он уже направляется обратно в Азантийю.

– Н-но… Но почему? – еле вымолвил Канте, запинаясь от смятения. – Я думал, его не будет целых две недели.

– Похоже, у него какие-то проблемы с его еще не родившимся дитём. Ходят слухи о возможном отравлении. Король во весь дух мчится сюда, чтоб показать свою королеву городским целителям. Он будет здесь к утру. Его легионеры уже оцепляют Вышний Оплот.

– Тогда и вправду лучше поспешить, – сказал Фрелль. – Надо успеть провернуть задуманное до возвращения Микейна.

Ллира резко развернулась.

– Давайте за мной. Я собрала все, о чем вы просили.

Все поспешили к выходу с причала.

Оказавшись на песке – впервые за год ступив на почву Халендии, – Канте на миг оглянулся. Дельфтский корабль уже отвалил от стенки и уплывал прочь, растворяясь в тумане.

«Наверное, мне все-таки стоило прислушаться к предупреждению Фрелля…»

Повернувшись обратно, Канте увидел, что Тихан пристально смотрит на него. В полумраке глаза у того светились присущим та’винам внутренним огнем.

И все же в них горел не только этот огонь.

Но также и уверенность.

Как только что предупредил Тихан, картина, которую плетет из своих нитей судьба, зачастую весьма капризна и переменчива.

Канте посмотрел на раскинувшийся перед ним город.

«Никуда мне теперь из него не деться».

Глава 9

Микейн ри Массиф держал свою королеву у себя на коленях, завернув ее горячее, бьющееся в лихорадке тело в бархат и крепко прижимая к себе. На королевскую летучую баржу обрушивались порывы ветра, жестоко сотрясая ее. Внешняя броня корабля гремела и тарахтела под этим натиском, отчего у него ныли зубы. Этот шум пробивался сквозь рев корабельных горелок, разожженных на полную мощность, пока корабль мчался над холмистыми равнинами Тучноземья.

Всячески стараясь не обращать на все это внимания, Микейн положил руку на влажный лоб своей возлюбленной, ощутив исходящий изнутри огненный жар – словно пылающего там смертоносного погребального костра, медленно пожирающего ее.

Ощутив его прикосновение, Миэлла застонала. Веки у нее затрепетали и распахнулись, и ее глаза умоляюще нацелились на него. Сердце Микейна сжалось от страдания, которое он прочел у нее в глазах. Она потянулась к его лицу.

Микейн отстранился, уклоняясь от ее ладони, чтобы пальцы Миэллы не задели серебряную маску, скрывающую половину его лица. Ей, и без того страдающей, вряд ли стоило смотреть на изуродованные шрамами руины его лица. Даже год спустя он с трудом выносил свой собственный облик.

– Спи, Миэлла. – Микейн перехватил ее руку и вновь убрал ее под бархатное одеяло. – Мы будем в Вышнем Оплоте с последним колоколом Вечери.

– Олла… Отан… – прошептала она.

– Остались со служанками. Дети в полной безопасности.

Супруга посмотрела на него, безмолвно спрашивая о том, что боялась выразить словами.

– У них нет ни малейших признаков болезни. Никакого жара, – заверил ее Микейн. – Похоже, они никак не пострадали.

Со слабым вздохом Миэлла обмякла в его объятиях, веки ее снова сомкнулись.

Микейн утешался лишь тем, что хоть в чем-то вернул ей душевное спокойствие.

Он убрал прядь влажных волос у нее со лба и нежно поцеловал ее, ощутив жар ее кожи у себя на губах.

– Отдыхай, любовь моя…

Внимание его привлек легкий стук в дверь каюты. Ощутив укол раздражения, Микейн осторожно, чтобы не потревожить Миэллу, соскользнул с кровати, прикрыв складкой бархатной ткани ее раздутый живот, защищая ребенка внутри.

«Прошло уже семь месяцев…»

Он понимал, что это значит. Болезнь угрожала не только жизни его королевы. Микейн взывал к милости богов, положив ладонь на растущее у нее в чреве дитя.

«Я не могу потерять и тебя тоже…»

Неспособный сделать что-то еще, он крепко сжал кулак и направился к двери. С каждым шагом ярость еще больше сужала поле зрения и стесняла грудь. Рывком распахнув дверь, Микейн увидел перед собой единственного человека, который посмел бы побеспокоить его в подобный момент.

Торин ви Бренн – капитан его Сребростражи – почтительно склонил голову. Даже в такой позе рыцарь башней возвышался над Микейном. Явился он в полных доспехах, в надраенных серебристых пластинах которых отражался свет ламп. Под мышкой Торин держал шлем с плюмажем.

– Прошу простить за вторжение, – натянуто произнес он.

Когда капитан выпрямился, его багровое лицо потемнело от гнева. Как и у всех вирлианских рыцарей, красовались на нем татуировки красноватого оттенка, призванные подтверждать чистокровность их обладателей и наводить ужас на врагов. Кроме того, половину его лица покрывала еще и паутина черных линий, образуя солнце и корону фамильного герба Массифов. Все девять бойцов элитной королевской Сребростражи носили на лицах эту чернильную эмблему, повторяющую символ, выбитый на серебряной маске Микейна – в знак уважения к ранам своего короля.

– В чем дело, Торин?

– Ваше Величие, мы только что получили сообщение из Дома Каркасса. – Капитан поднял свернутый свиток. – Они обнаружили отравителя.

Микейн вытолкнул Торина в коридор, затем сам последовал за ним и закрыл за собой дверь. Миэлле не нужно было всего этого слышать.

– Так это и вправду отравление? – спросил он.

Торин утвердительно кивнул.

– И отрава, несомненно, предназначалась для ваших уст, а не для уст королевы.

Стены узкого коридора уже не могли сдержать гнев Микейна. Протиснувшись мимо Торина, он направился к дверям на открытую среднюю палубу, увлекая за собой капитана. Повернувшись навстречу тугому ветру, глубоко вдохнул холодный воздух. Летучий пузырь у них над головами дрожал, туго натягивая удерживающие его железные тросы. Громоподобный рев горелок полностью соответствовал настроению короля.

Подойдя к бортовым поручням и крепко ухватившись за них, чтобы защититься от штормов, терзающих его внутри и снаружи, он повернулся к Торину, когда тот присоединился к нему. Микейн доверял ему куда больше, чем всем остальным. Поначалу он назначил его своим верховным военачальником, но вскоре попросил вирлианского рыцаря вернуться к нему, не способный терпеть так близко от себя кого-то еще.

– Скажи-ка мне, Торин… Кто посмел бы нанести удар в такой трусливой манере?

– Истинный злодей остается неизвестным. Но при обыске кухни – где готовилась вчерашняя вечерняя трапеза – среди специй и соли был обнаружен пузырек с рикином.

Микейн резко повернулся к капитану.

– Рикином?

– Ядом, получаемым из гриба, который растет только в лесах Майрской Чащобы.

Микейн с такой силой вцепился в поручень, что побелели пальцы.

– В лесах южной части Клаша…

Торин кивнул, поняв намек.

– Кухонному мальчонке было велено добавить этот яд в подогретое вино, поданное вам после ужина. Ему сказали, что это самая обычная смесь мяты и меда, которую предпочитает королевская семья.

Микейн закрыл глаза. Он никогда не был особым любителем пряного вина, которое принято подавать к столу исключительно в Тучноземье, и помнил, что оставил свой кубок нетронутым. Но для Миэллы это был вкус родного дома…

– Кто же обманул этого мальчишку, вынудив совершить такое злодеяние?

Торин поморщился.

– Этого мы уже никогда не узнаем. Едва лишь он начал говорить, как забился в конвульсиях, а лицо у него посинело. Мальчик умер, не сказав больше ни слова.

Микейн все понял.

– Кто-то отравил отравителя…

– Похоже на то. Сейчас допрашиваются все присутствующие. Хотя очень многие так или иначе соприкасались с этим мальчишкой – как до, так и после ужина, и сейчас уже никаких концов не найдешь. Мы можем так и не узнать, кто в этом доме является изменником престола.

– Однако мы все-таки знаем, кто изначально направлял его руку. – Микейн пристально посмотрел на Торина. – Наверняка шпионы Южного Клаша. Скорее всего, ими руководила сама императрица… или мой братец.

– Мы продолжим докапываться до правды, – пообещал Торин.

– А что же Миэлла? Есть ли какое-то средство от того недуга, что поразил ее?

Торин уставился на свои сапоги.

– Есть лекарственные снадобья, которые могут отсрочить смерть, но только на время. Всего на несколько дней, а может, недель. Хотя в конечном итоге эта хворь убьет ее. Никакого лечения не существует. Я уже отправил почтовых ворон в Вышний Оплот – чтобы там созвали лекарей и алхимиков. Мы сделаем всё, что в наших силах, но гибельный исход неизбежен.

Микейн хранил молчание. Его следующие слова едва не унес ветер:

– Если мы попытаемся отсрочить смерть, насколько мучительно это будет для Миэллы?

Торин натужно сглотнул, что было достаточным ответом.

Микейн задал более сложный вопрос:

– Дитя, которое она носит в себе… Сможет ли королева прожить настолько долго, чтобы ребенок достаточно вырос и мог быть хирургически извлечен из ее чрева живым, прежде чем ее не станет?

– Чтобы ответить на этот вопрос, нужен целитель, – признал Торин с несколько обиженным видом. – Но есть надежда, что ребенок в утробе матери сможет противостоять этому яду.

Микейн выпрямился, призывая надежду откуда только возможно. Торин уже явно принял эту деталь во внимание.

– Говорят, что рикин поражает легкие, постепенно разрушая слизистую оболочку и ткани. – Торин бросил взгляд в сторону баковой надстройки. – Младенец в утробе матери, с едва сформировавшимися легкими, может быть избавлен от подобной участи. Хотя знайте, что королеве будет нелегко пройти такой путь ради спасения ребенка.

Микейн вспомнил страдание в глазах у Миэллы, когда она справлялась об Олле и Отане.

– Королева пойдет на все что угодно, только чтобы спасти ребенка, которого она носит в себе.

«Я полностью в этом уверен».

Торин опустил взгляд, тоже явно сознавая эту истину. Провел рукой по поручню в сторону вцепившихся в него пальцев Микейна, словно желая утешить его, но тот отстранился. В этот момент любая попытка утешить и приободрить его вызывала у него отвращение. Сейчас требовалось быть стойким и решительным.

«Ребенок должен выжить».

Торин убрал руку.

– С вашего позволения, я отправлю еще одну почтовую ворону, дабы выразить сие намерение – пускай в Вышнем Оплоте будут готовы к нему.

Микейн взмахом руки отпустил его. Когда Торин направился к двери, Микейн остался стоять у бортовых поручней – ему требовалось немного побыть одному. То, что ждало его впереди, вызывало у него дрожь. Сунув руку во внутренний карман своего королевского камзола, он вытащил плотно запаянную ампулу с ядом.

Ифлеленский Исповедник, добывший рикин, обещал, что ребенок будет вне опасности. Отравление будет стоить жизни только его королеве. Такая трагедия сплотит народ Халендии, который все громче выражает протест против его правления. Хуже всего было то, что народные настроения неуклонно склонялись против растущей угрозы войны. Поговаривали, что даже имя Канте украдкой упоминалось среди недовольных.

Микейн еще крепче сжал ампулу в пальцах.

«Этому нужно положить конец».

Никто не станет выступать против скорбящего короля, охваченного сердечной болью и яростью. Когда империю – и в первую очередь его собственного братца, осевшего там – будут на каждом шагу обвинять в убийстве королевы, совершенном в столь подлой манере, барабаны войны загремят еще громче.

Микейн представил себе милое личико Миэллы. Он любил ее всем сердцем, как и она его. Но ее мученическая смерть должна была сослужить королевству гораздо лучшую службу, чем ее жизнь.

Ради Халендии, ради ее короля, ради их детей…

«Миэлла должна быть принесена в жертву».

Микейн разжал пальцы, и пузырек с ядом выскользнул из его ладони, пропав в тумане внизу.

И все же ярость душила его. Он представил себе Ифлеленского Исповедника, раздобывшего яд и обещавшего, что умрет только она одна.

Не двое, не его нерожденный ребенок.

Микейн перевел взгляд на юг, в сторону Вышнего Оплота, представив себе этого одноглазого некроманта, укрывшегося в глубинах своего логова в Цитадели Исповедников, в самом центре этого их гнусного инструмента. В последнее время урод редко показывал свое лицо солнцу. Когда внимание Микейна переключилось на войну, Исповедник отступил глубоко в тень, с головой уйдя в свои собственные махинации и занимаясь черной алхимией, известной только Ифлеленам – тем, кто поклонялся этому гадючьему богу, Владыке Дрейку.

Даже когда Микейн вызвал этого Исповедника в свои личные покои и поручил ему это задание, тот едва ли обратил на него внимание – его взгляд был устремлен куда-то за тысячу лиг. И все же ядовитые ампулы были в конце концов доставлены – вместе с заверениями в том, что нерожденный ребенок короля обязательно выживет.

«Лучше бы так все и вышло, Врит…»

Потом Микейн бросил хмурый взгляд на юг, терзаемый неотвязным беспокойством – представив себе тот отстраненный и нацеленный в никуда взгляд одноглазого ублюдка.

«Чем ты так озабочен, Врит? Что занимает твое внимание больше королевства, охваченного войной?»

Вдруг охваченный подозрительностью, Микейн оттолкнулся от поручней и направился к двери носовой надстройки.

«Клянусь всеми богами – я обязательно это выясню!»

Глава 10

Согнувшись в три погибели, Врит пробирался сквозь густой лес меди и стекла, стараясь не зацепиться своей серой рясой за металлические шипы и колючки окружающей его огромной машины. Это древнее устройство – великий инструмент Ифлеленов – целиком заполняло собой куполообразное помещение внутреннего святилища ордена, и его блеск отражался от полированного обсидиана.

Направляясь к центру инструмента, Врит то и дело проводил пальцами по змеящимся вокруг медным трубкам. Самые старые секции давно потускнели, и лишь новейшие дополнения по краям устройства сияли ничем не замутненным металлом. Он бросил взгляд туда, где недавно была установлена очередная ячейка для размещения кровожитницы.

Уже тринадцатая – теперь их было уже на девять больше, чем полгода назад.

Врит заметил тень, склонившуюся над этим местом – это был Феник, долговязый юнец, которому было поручено присматривать за кровожитницами. В новой ячейке сейчас лежала последняя из них, девочка лет четырех-пяти. Вчера Врит сам разместил ее, не желая каких-то накладок. Дал ей снотворный эликсир, вскрыл грудную клетку, обнажив трепещущее сердце, и подсоединил к ячейке ее кровеносные сосуды. Розовые и тонкие, как паутинка, легкие по-прежнему вздымались и опадали, накачиваемые мехами через трубку в горле.

«Но надолго ли ее хватит?»

Врит предполагал, что эта девчушка выгорит в течение следующих четырех дней – ее жизнь будет принесена в жертву машине. В последнее время большинства из них хватало максимум на неделю. Голод великого инструмента стал буквально неутолимым, неуклонно усиливаясь с каждым оборотом луны. К счастью, в условиях высокой напряженности в обществе и надвигающейся войны заполнять эти тринадцать ячеек стало проще простого. Исчезновение отбившегося от рук озорника, попрошайки или беспризорника вызывало мало вопросов.

«Но даже этому может прийти конец – особенно если голод продолжит расти такими темпами».

Терзаемый подобными мыслями, Врит отвернулся – зная, что у него нет иного выхода, кроме как продолжать в том же духе. Пробираясь дальше, он прислушивался к журчанию и пульсации жидкостей, струящихся по хрустальным трубкам инструмента и переливающихся всеми оттенками янтаря и изумруда. Все это служило одной цели: подпитывать жизнью кровожитниц тайну, скрытую в самом сердце этого медно-хрустального леса.

Наконец впереди Врит услышал шепот своих собратьев-Ифлеленов – людей, специально отобранных, чтобы помогать ему в этом великом начинании. Мало кто даже в самом ордене знал, что сейчас свершалось здесь, и лишь самым доверенным было известно о чуде, случившемся в недрах Цитадели Исповедников шесть месяцев назад.

С этого момента двери святилища были взяты под усиленную охрану, и лишь горстка Исповедников знала, с какой целью это было сделано. Сразу поползли слухи, распространяясь все шире, все громче зазвучали жалобы, подпитываемые обидой и любопытством.

И не без причин.

До этого святилище – самое сакральное и почитаемое место ордена – было открыто для всех Ифлеленов. Именно в этом зале каждый член ордена в свое время преклонял колено и приносил клятву Владыке Дрейку, темному богу заповедных знаний.

Как и сам Врит.

«Шестьдесят четыре года назад…»

В последнее время он все явственней чувствовал свой возраст. Даже снадобья, употребляемые им для продления жизненных сил, больше не избавляли от старческих недугов. Врит дотронулся до широкой кожаной перевязи с железными заклепками и кармашками, перетягивающей его серую рясу наискосок, – символа Высшего Прозрения. Вознаграждались таким символом ученые мужи, преуспевшие как в алхимии, так и в оккультных науках. У большинства его собратьев в подобных кармашках хранились лишь всякие безобидные амулеты и сентиментальные реликвии, напоминающие о долгом пути к священному званию Исповедника.

Но только не у Врита.

Кончики его пальцев читали символы, выжженные на коже. В каждом кармашке хранились заповедные талисманы и знаки черной алхимии. Исповедник носил с собой истолченные в порошок кости древних животных, которые больше не бродили под Отцом Сверху, однако их прах по-прежнему оставался пропитан смертельными болезнями. В других кармашках хранились флаконы с могущественными эликсирами, добытыми из неведомых обитателей ледяных пустынь далеко на западе. Были еще пузырьки с ядами, извлеченными у зверей, ютящихся в норах выжженной пустоши далеко на востоке. Но самыми ценными были свитки с древними текстами, чернила на которых выцвели настолько, что стали почти неразличимыми, – однако эти тексты напоминали о забытой алхимии древних, о черных знаниях, утерянных еще до того, как была записана история этого мира.

По правде говоря, Вриту было мало дела до того, что творилось здесь и сейчас – он воспринимал это лишь как средство достижения своих целей. Исповедник чувствовал, что этот их мир является лишь тенью другого, наполненного безграничным могуществом, и намеревался завладеть этим могуществом и сам. Никакие знания не были для него запретными. Чтобы добыть их, он был готов пойти на любую жестокость.

Как раз по этой причине Врит в свое время и преклонил колено перед Владыкой Дрейком, вступив в орден Ифлеленов и пройдя длинный путь от юного послушника до высшего магистра. Хотя шесть месяцев назад он фактически потерял это высокое звание, уступив связанные с ним полномочия другому. Даже появление здесь Врита этим вечером объяснялось приказом этого другого – нового божества, проснувшегося в святилище, существа, способного заставить содрогнуться и самого Владыку Дрейка…

Наконец Врит добрался до сердца машины. Еще шестеро в серых рясах трудились вокруг массивного железного стола, служащего ныне алтарем. Как и у всех Исповедников, длинные волосы были у них заплетены в косички, обернутые вокруг шеи и завязанные под подбородком, а на лицах чернела татуировка, изображающая повязку на глазах, которая символизировала способность таких людей видеть то, что не могли узреть все остальные.

Предводитель этих шестерых, Исповедник Бкаррин, заметив появление Врита, выпрямился и почтительно склонил голову.

– Хорошо, что ты наконец появился здесь! С тех пор, как прозвенел последний колокол, его гнев накалился еще пуще. Уже две кровожитницы сгорели в огне его ярости.

Врит бросил взгляд туда, где недавно заметил Феника. «Неудивительно, что юноша столь усердно осматривал это последнее дополнение…»

Повернувшись обратно, он взмахом руки велел остальным отойти от железного алтаря.

– И что его так взбудоражило?

– Я не знаю. – Явно обескураженный, Бкаррин схватился за связанные под подбородком седые косы, словно опасаясь, что они его задушат. – Он просто пробудился к жизни, громогласно выкрикнул твое имя и потребовал твоего присутствия.

Недовольно скривившись, Врит приблизился к алтарю и распростертой на нем бронзовой фигуре, остановив взгляд на сияющем лике этого таинственного существа. Это было лицо спящего мужчины с курчавой бородой. Тончайшие пряди волос развевались в воздухе, словно их шевелил невидимый ветер. Вокруг щек и лба бушевала аура энергии, подпитываемая светящимися резервуарами, окружавшими алтарь.

Врит отметил, что глаза фигуры плотно закрыты бронзовыми ресницами.

– Он опять спит?

– Когда сгорели сразу две кровожитницы, оставшихся одиннадцати оказалось недостаточно, чтобы поддерживать его. – Бкаррин махнул рукой. – Я уже распорядился поместить в освободившиеся ячейки новых.

– Очень хорошо, – произнес Врит, зная, что более молодому Исповеднику нужны эти ободряющие слова.

Бкаррин со вздохом облегчения отпустил свою косу.

– Это будет сделано в самое ближайшее время.

Врит кивнул, воспользовавшись этой заминкой, чтобы еще раз изучить дремлющую перед ним загадку. Бронзовая голова этой фигуры – а скорее бюст – была обнаружена еще два тысячелетия назад глубоко под корнями какого-то древнего дерева и с тех пор перебывала в бесчисленном множестве рук. Бюст изучали, про него забывали, он не раз становился украшением залов императоров и королей, пока наконец не оказался в Азантийе.

Со временем сведения, почерпнутые из древних фолиантов, позволили получить некоторое представление об истинной сущности этого бронзового чуда – о том, как его можно воскресить, если правильно подпитать жизненными силами. И тем не менее Ифлеленам потребовались столетия, чтобы пробудить талисман ото сна и получить от него хоть что-то. С тех пор как голова ожила, она пыталась заговорить лишь четырежды. Все ее изречения были совершенно загадочными, произнесенными шепотом и на никому не понятном языке.

«А потом, полгода назад…»

Воспоминание о случившемся тогда острой болью отозвалось в пустой правой глазнице Врита. Прикрывавшая ее кожаная повязка ничуть не притушила ужас того момента, когда бюст вдруг резко и неистово пробудился к жизни. Врит представил, как эти бронзовые глаза широко распахиваются, сияя лазурным огнем – словно два ярких солнца, пылающих адскими энергиями.

Увиденное повалило тогда Врита на колени – равно как и требование, прозвучавшее в звенящем голосе, который разнесся по всему святилищу, подвигнув его к действию, возложив на него повинность, от которой он не мог отказаться.

Два этих судьбоносных слова навсегда изменили ход жизни Врита – повеление, слетевшее с этих бронзовых уст.

«Восстанови меня!»

Врит обвел взглядом большой железный алтарь. То, что некогда было лишь бюстом, выросло и вытянулось в скелетоподобные очертания высокой фигуры. Руководствуясь тайными знаниями, которыми делился этот бронзовый бог, Врит и ему подобные постепенно создавали для него новое тело. Обретенная мудрость была столь же непостижимой, сколь и пугающей, хотя и несомненно захватывающей. И все же Врит сознавал, что он и его подручные были не более чем простыми кузнецами, выполнявшими грубую черную работу и добывавшими для нее сырье и материалы – порой настолько редкие, что их приобретение требовало просто-таки астрономических денежных сумм.

Ведь бо́льшая часть роста осуществлялась без постороннего вмешательства, самой бронзовой фигурой. При достаточном количестве жизненного топлива, получаемого из сотен быстро сгорающих кровожитниц, бронза плавилась сама по себе, обретая форму прямо у них на глазах, а пустая полость на месте грудной клетки заполнялась некоей кристаллической структурой, пронизанной столь же быстро разрастающейся и разветвляющейся путаницей темных прожилок.

Поначалу Врит пытался выведать тайну, стоящую за этими чудесами, но лазурные глаза лишь презрительно смотрели на него. Единственный все-таки полученный ответ звучал полной тарабарщиной и особо ничего не прояснил. Насколько Врит сумел понять, бронзовый бюст действовал подобно семенной коробочке, только заполненной не семенами, а некими двигателями – в тысячу раз более мощными, чем огромный инструмент Ифлеленов, и в то же время такими малюсенькими, что многие миллионы их могли поместиться на острие иглы. При достаточной подпитке извне эти крошечные механизмы могли создавать порядок из хаоса, образовывать форму из ничего.

Врит еще раз присмотрелся к распростертому на алтаре бронзовому богу. Нечто подобное представлялось совершенно невероятным. Хотя наглядное доказательство этому лежало прямо перед ним.

Пальцы невольно сжались в кулаки от раздражения. Узнать удалось много, но приобретенные знания лишь подчеркивали его невежество. Вриту казалось, будто он по-прежнему стоит перед высокой стеной, отделяющей его от потаенного мира за ней.

Страстно желая узнать как можно больше, он изучал бронзовую фигуру – пока что лишь наполовину сформировавшуюся, – пытаясь читать ее, как книгу, написанную на каком-то утраченном языке. Раскинувшееся перед ним тело мало чем отличалось от тел кровожитниц, поддерживающих в нем жизнь. Грудная клетка у него была так же вскрыта, обнажая сверкающее неведомыми кристаллами и пронизанное разветвляющимися металлическими прожилками нутро, по которому, искрясь и потрескивая, струились потоки энергии. Выступающие наружу начатки конечностей уже понемногу обретали форму. В основном они пока оставались скорее очертаниями, чем чем-то материальным, но одна рука выглядела почти законченной, вытянувшись от плеча узлами тугих мускулов и заканчиваясь крупной ладонью с едва наметившимися пальцами – словно сырое тесто, не успевшее еще полностью подняться и принять нужную форму.

Уже больше полугода Врит с трепетом наблюдал за происходящим. Учитывая количество кровожитниц, сожженных этим всепожирающем пламенем, трансформация должна была завершиться совсем скоро. Почесывая подбородок, он уставился на светящиеся резервуары, бурлящие жизненной силой, которая вливалась в быстро обретающую человеческие очертания фигуру сквозь путаницу хрустальных и медных трубок, все из которых служили для того, чтобы приковать этого бога к месту, постоянно держать его привязанным к алтарю – что давало Вриту некоторое ощущение контроля над происходящим.

«Но что будет потом?»

Эта мысль не давала ему покоя.

Едва только получив этот приказ, Врит взялся за его выполнение с неистовым рвением, движимый жаждой утраченных знаний. Но в последнее время в равной степени неуклонно росла и тревога. Когда бюст впервые пробудился к жизни, Врит узнал две дополнительные детали.

Первой было имя этого бога.

Крест Элигор.

Второй – причина столь внезапного его пробуждения. Ею стало имя, произнесенное на языке Древних – Вик дайр Ра. Так некогда именовали предсказанного пророчеством демона, Царицу Теней – зловещую силу, летящую на огненных крыльях и призванную уничтожить мир.

Врит, как и многие его собратья-Ифлелены, с некоторых пор начал подозревать, что эта Вик дайр Ра и вправду успела уже возродиться – приняв облик девушки с болот, обладающей такими удивительными способностями и силой, чтобы превратить в щепки военный летучий корабль в Студеных Пустошах.

Подняв руку, Врит коснулся повязки, закрывающей пустую глазницу. Глаз он потерял как раз в тот момент, когда тот халендийский корабль разлетался на куски – пусть и в сотнях лиг от него, – и это увечье служило постоянным напоминанием об опасности, которую представляла собой эта девица.

«Если б я только не преследовал ее…»

Вот уже почти год Врит упорно охотился за этой девушкой и ее союзниками, причем вовсе не из-за этого мрачного пророчества, а по той причине, что они повсюду таскали с собой другую бронзовую фигуру, которую Врит откопал в гулд’гульской шахте. Откопал лишь для того, чтобы ее у него сразу же украли – потеря, которая до сих пор болезненно жгла его.

Он уставился на дремлющую бронзу перед собой.

«Однако теперь у меня есть своя собственная».

Хотя это сокровище вроде должно было удовлетворить его, растущая тревога заметно умеряла энтузиазм Врита. Его все чаще стали посещать подозрения, особенно касательно истинных намерений этой фигуры.

Элигор выражал страстное стремление остановить Вик дайр Ра, утверждая, будто ее возрождение и пробудило его к жизни после тысячелетнего сна. Хотя Врит сильно подозревал, что многое из намерений Элигора оставалось невысказанным. Он боялся, что воскрешение этого бога может оказаться не менее опасным и угрожающим, чем возрождение Царицы Теней.

«Но что еще я могу сделать?»

Однажды ступив на этот путь, Врит уже не осмеливался повернуть назад.

Чтобы достичь даже нынешней точки этого пути, он пренебрег своим долгом перед королевством, чем поставил под угрозу свое положение при дворе. Врит потратил многие десятилетия, чтобы втереться в доверие сначала к одному королю, а затем к другому. Его влиятельное положение среди властей предержащих не раз сослужило ему добрую службу в его стремлении к тайным знаниям. Однако после пробуждения Элигора он фактически сложил с себя придворные обязанности, передав их младшим членам ордена и вмешиваясь лишь в случае совсем уж крайней необходимости – в частности, когда речь зашла об отравлении королевы. Врит не мог доверить такое деликатное дело никому другому.

«Будем надеяться, что это завоюет мне некоторую благосклонность в глазах короля…»

– Смотри! – выпалил Бкаррин, привлекая внимание Врита, после чего указал куда-то за алтарь. – Похоже, размещение новых кровожитниц наконец-то успешно закончено!

Врит сразу заметил, что так взволновало Бкаррина. Два из окружающих алтарь резервуаров – до сих пор почти темные – теперь светились ярче. Сияние их то усиливалось, то ослабевало, словно отражая биение сердец новых кровожитниц. Янтарное свечение неуклонно усиливалось, пока резервуары наполнялись жизненной силой.

Врит опасливо попятился от алтаря. И успел сделать лишь один шаг, когда бронзовые веки внезапно широко распахнулись, выпустив наружу ослепительный лазурный свет.

У Врита перехватило дыхание, когда лежащая на алтаре голова вдруг повернулась и устремила на него свой ужасающий взгляд. Никогда прежде бюст не мог отвести глаза в сторону, вечно нацелившись взглядом вверх.

Бронзовые губы чуть приоткрылись, а затем скривились в усмешке.

– Врит…

Остальные Исповедники, собравшиеся вокруг алтаря, попадали на колени. Врит опустился лишь на одно, склонив голову.

– Крест Элигор, ты звал меня?

– У меня не должна возникать нужда звать! – Тон его стал еще резче. – Собака лучше всего служит своему хозяину, если никогда не отходит от него.

Врита задело подобное сравнение, но он не поднял почтительно склоненной головы.

– Что-то случилось, мой повелитель?

– Я чувствую другого та’вина.

Врит все-таки поднял взгляд, наморщив лоб. Слово «та’вин» было ему знакомо – он уже выяснил, что так эти бронзовые создания назывались в древности.

– Другого? Ты хочешь сказать, другую – ту, что украли в Гулд’гуле?

Буквально на днях до Вышнего Оплота дошли слухи, что Никс и ее спутники были замечены в Восточном Венце. Подтверждает ли заявление Элигора, что бронзовая женщина по-прежнему путешествует с ними?

– Нет! – прогремел Элигор. – Кто-то ближе. Он пытается спрятаться, но по мере того, как моя сила растет, я улавливаю проблески его эманаций. Шепотки… Тени… Он приближается даже сейчас, то появляясь, то пропадая из виду.

Потрясенный, Врит встал.

– Что же грядет? Союзник это или враг?

Последовала долгая пауза. Огонь в лазурных глазах погас. Следующие слова прозвучали еле слышным шепотом:

– Я не знаю.

Врит прищурился, принимая во внимание этот новый аспект и уже прикидывая, как обернуть это в свою пользу.

Элигор, судя по всему, был занят тем же самым.

– И все же не столь важно, союзник это или враг… Этот та’вин и сделает то, чего я больше всего желаю. То, что самому мне сейчас не под силу.

– Что именно?

Бронзовая рука впервые оторвалась от железного алтаря и согнулась в локте. Зачаточные подобия пальцев сжались в кулак. От следующих слов у Врита похолодело в жилах, как будто этот наполовину сформировавшийся бог мог прочесть его самые сокровенные мысли.

– Он наконец порвет цепи, что опутывают меня!

Глава 11

Вместе со своей маленькой группой Канте спешил по освещенному факелами туннелю. Этот широкий гулкий проход с высоким сводом тянулся на целый фарлонг в длину, насквозь прорезая Штормовую стену – высокий крепостной вал, окружающий собственно город.

Сотни горожан и десятки повозок, запряженных буйволами и мулами, нескончаемыми потоками текли по нему в обе стороны, мешая продвижению их группы. Воздух, запертый массой камня над головами, был густо пропитан запахами навоза, пота и мочи.

Подняв взгляд, Канте невольно поежился – не столько от тяжести, давящей на него, сколько от того, что скрывалось за каменным сводом у него над головой. Давным-давно Штормовая стена была изрыта арсеналами и казармами, а ее внешняя сторона усеяна узкими бойницами для лучников. Бессчетное количество вражеских армий разбилось в прах об этот нерушимый оплот.

«А теперь мы крадемся сквозь него, точно крысы по сточной трубе…»

Фрелль толкнул Канте локтем.

– Не поднимай голову!

Вняв этому предупреждению, тот опустил взгляд и надвинул свою дельфтскую шапочку пониже на лоб. И вправду: не хватало еще, чтобы кто-нибудь узнал его в этой фальшивой личине…

– Почти выбрались, – прошептал Рами, указывая на клочок дневного света впереди.

Это замечание вызвало сердитый взгляд Фрелля. Алхимик ткнул пальцем в медальон на груди у Рами, указывая на зашитые губы гджоанского писца и напоминая клашанцу, что он в их компании изображает немого.

Рами смущенно приподнял плечи.

Возглавляли группу Тихан с Ллирой, быстро шагавшие впереди. Предводительница воровской гильдии постоянно норовила вырваться вперед, поторапливая остальных. По другую сторону от Тихана поспешала Касста, поддерживая свою роль телохранительницы. За ними следовали Шут и Мёд, вполголоса переговариваясь друг с другом – с из стороны звучали в основном жалобы вперемешку с бранью, хотя иногда доносились и взрывы смеха. Похоже, что предстоящее рискованное предприятие ничуть не смущало эту парочку.

– По-моему, кое-кто только что внес плату за вход в этот туннель, – проворчал Мёд.

Канте оглянулся через плечо. На ладони у того лежал увесистый кошель с монетами. Едва заметное движение руки – и украденный кошель бесследно исчез, словно его никогда и не было. Хоть Канте и оценил ловкость рук вора, их группе все-таки не стоило привлекать внимание городской стражи.

Заметив интерес Канте, Шут махнул ему куда-то вперед.

– Лучше смотри под ноги!

Словно услышав его слова, земля задрожала у них под ногами – поначалу слегка, а затем заходила ходуном. Крики и визг эхом заметались между стенами. Подземные толчки усилились. Пара буйволов в панике замычала и ломанулась к выходу, волоча за собой повозку. Над головой с оглушительными хлопками трескались кирпичи. Вниз посыпалась пыль.

– Держитесь за этой скотиной! – крикнул Тихан, устремляясь вслед за буйволами в оставленный ими просвет в толпе.

Остальные тоже бросились к концу туннеля.

Повсюду вокруг них с треском сыпались камни, раскатываясь по сторонам.

Несмотря на то, что громыхающая повозка немного расчистила путь, тряска под ногами превратила их бегство в какую-то пьяную пляску. Особо мощный подземный толчок подбросил Канте в воздух. Остальным пришлось не лучше. Только Касста с Тиханом как-то ухитрились удержаться на ногах.

– Быстрей! – проревел Тихан, пытаясь подхватить Ллиру на руки.

Предводительница воров ловко вывернулась и махнула остальным, подгоняя их вперед:

– Не останавливайтесь! Держитесь ближе друг к другу!

Земля по-прежнему неистово содрогалась и раскачивалась под ногами. Выход был уже близко, но за жерлом туннеля вовсю бушевала гроза. Едва они вырвались из Штормовой стены, как на них обрушились холодные струи дождя.

Оказавшись на открытом месте, Канте пренебрег предостережением Фрелля и подставил лицо ливню, позволяя ему остудить свою разгоряченную кожу. Шаги его замедлились, а часто колотящееся сердце, подскочившее было куда-то к горлу, вернулось на свое обычное место.

И тут Канте крепко хлопнули по спине, после чего чьи-то крепкие руки бесцеремонно подхватили его и вздернули на цыпочки.

– Не останавливайся, дурень! – прошипел Шут ему в ухо.

Мёд вцепился в Канте с другой стороны, и воры дружно поволокли его между собой вперед.

Причина их тревоги прояснилась уже через миг – с уходящего ввысь фасада Штормовой стены с оглушительным треском откололась здоровенная каменная плита с острым краем, которая лезвием топора устремилась к жерлу туннеля.

Повисший в крепких руках своих спутников Канте наконец зацепился болтающимися ногами за булыжники, вместе с обоими ворами ударившись в бегство. Остальные тоже бросились наутек вместе с прочей толпой – хаотичным потоком охваченных паникой горожан и животных. Ударившись о землю, плоская глыба древнего камня взорвалась, как бомба. Большие и мелкие осколки разлетелись по сторонам, круша все вокруг. Какой-то фургон разлетелся в щепки. Люди истошно кричали, кто-то уже неподвижно лежал на земле.

Вслед пытающимся спастись лавиной налетела туча пыли, поднявшейся даже сквозь струи дождя, прилипая к одежде и коже.

Канте долго кашлял и отплевывался, пока воздух наконец не стал чище, после чего на подкашивающихся ногах двинулся дальше, позволяя дождю омывать его.

Ллира указала вправо, на боковую улочку.

– Давайте сюда!

Все ошалело поволоклись вслед за ней.

Оглянувшись на Штормовую стену, Канте остолбенело уставился на открывшееся ему зрелище. Вход в туннель за серой пеленой дождя исчез, полностью заваленный обломками. На протяжении тысячелетий этот крепостной вал пережил бесчисленное множество нападений, с честью их выдержав. И хотя стена опять устояла, истинные масштабы нанесенного ей ущерба было трудно переоценить.

За все годы своей жизни в Азантийе Канте никогда еще не сталкивался со столь лютым землетрясением. Обернувшись, он заметил Фрелля, который, задрав голову, пристально смотрел на вероятную его причину – высоко в небе сквозь разрыв в дождевых облаках просвечивала луна.

Проследив за его взглядом, Канте попытался понять, не стал ли ее серебристый лик еще больше, но облака опять сомкнулись, скрывая его призрачное сияние.

– Время на исходе, – встревоженно произнес Тихан. – С каждым днем силы луны все яростней вцепляются в этот мир.

– Это не единственная проблема, – напомнила им Ллира, опять увеличивая темп. – Дом я вам подыскала. Но мы заскочим туда только для того, чтобы по-быстрому захватить все, что нам понадобится.

* * *

Под так и не смолкающий звон тревожных колоколов, разносящийся по всему попавшему в беду городу, Канте и его спутники стали подниматься в ту его часть, что была известна как Среднеград.

Бо́льшая часть богатства Азантийи текла как раз через эту ее часть, распространяясь от краев к центру – от засиженных мухами мясных лавок, прилепившихся вдоль Штормовой стены, через постоялые дворы и гостиницы, портняжные и сапожные мастерские к серебряным дел мастерам, ювелирам и банкирам, пристроившимся под самыми стенами Вышнего Оплота.

По мере того, как они поднимались все выше в город, становилось ясно, что эти высоты счастливо избежали самых сильных толчков. Какие-либо повреждения были здесь практически незаметны. По обеим сторонам улиц стали попадаться более крупные дома, украшенные яркими цветочными ящиками на окнах. При многих виллах имелись крошечные благоухающие садики, укрытые за высокими стенами или выглядывающие из-за решетчатых чугунных ворот с торчащими наверху пиками. Казалось, что даже капли дождя падали на Среднеград более мягко, бесшумно встряхивая листья и лепестки и тихонько постукивая по мраморным фасадам. Воздух на этих высотах, просоленный непрерывным ветром с залива, был свободен от вони и грязи Понизовья.

И все-таки Канте приметил кое-какие изменения, не имеющие никакого отношения к землетрясениям. Окна нескольких вилл были заколочены досками, а одна из них сгорела дотла, оставив после себя лишь обугленный остов. Взору открылись и более мелкие детали – сорняки, давно удушившие цветы в ящиках под окнами, заросшие и неухоженные сады…

Фрелль тоже все это заметил.

– Похоже, налоги твоего братца берут свое.

Канте указал на сгоревший дом позади них.

– Кто-то, должно быть, слишком уж громко выражал свой протест.

Атмосфера Среднеграда определенно изменилась. Те немногие люди, что попадались им по пути, опускали головы и прятали глаза, словно опасаясь пересечься взглядом с кем не надо.

Тут внимание Канте привлек взрыв смеха впереди. Звучащее в нем беззаботное веселье было подобно солнечному свету среди всего этого сумрака. Какая-то пожилая женщина – судя по ее простой одежде, гувернантка – вела за руки двух нарядно одетых мальчишек. Не обращая внимания на землетрясение – а может, и восторгаясь им, юнцы весело болтали и шлепали по лужам.

Канте улыбнулся их ужимкам, припомнив те времена, когда им с Микейном было так же весело в обществе друг друга. Представил себе их потешные поединки, бесконечные игры, шумную беготню по Вышнему Оплоту – даже дерзкие вылазки на дворцовую кухню с целью похищения медовых пирогов.

Канте посмотрел вверх, на высокие стены Вышнего Оплота.

«Как же мы докатились до жизни такой?»

Один из проходивших мимо мальчишек наткнулся на него и отскочил в сторону, не обратив на это внимания и не извинившись.

Гувернантка притянула своих подопечных поближе к себе.

– Простите, сир.

– Ничего страшного, – заверил ее Канте, опять улыбнувшись.

Женщина благодарно кивнула, но, едва отвернувшись, опять резко оглянулась на него. Застигнутая за этим, она так же быстро отвела взгляд, развернулась и поторопила мальчишек.

Фрелль лишь коротко выругался, протягивая руку к подбородку Канте. Опустив ее, он показал оставшиеся на пальцах белесые пятна.

– Дождь… Он начинает смывать твой грим.

Канте машинально коснулся своего лица, а затем посмотрел в сторону удаляющейся троицы. «Не промелькнул ли в глазах у этой гувернантки проблеск узнавания?»

Фрелля, судя по всему, терзали схожие опасения.

– Надо поскорей убираться с этих улиц.

К счастью, до места их назначения оставалось всего несколько поворотов.

Ллира привела их к портняжной мастерской, о чем свидетельствовал наперсток, вырезанный на висящей над дверью дощечке. Свет в окнах первого этажа не горел, но наверху сквозь тонкие занавески тускло светились зажженные лампы.

Ллира постучала в дверь – судя по всему, условным стуком, – и мгновение спустя дверь распахнулась. На пороге стояли две темные фигуры, загораживая проход. Канте уловил короткий отблеск меча.

Ллира махнула рукой, призывая всех заходить.

– Ну что ж, давайте-ка всех вас подготовим.

Прежде чем войти вслед за остальными, Канте немного помедлил, оглянувшись туда, откуда они все пришли, и все еще переживая касательно той гувернантки – не узнала ли она в нем принца под гримом.

Ухватив Канте за рукав, Тихан затянул его внутрь. Его следующие слова лишь усилили беспокойство принца:

– Теперь начинается самая опасная часть нашего путешествия.

Глава 12

Скрестив руки на груди, Фрелль внимательно осматривал лицо и тело Тихана, которые опять приняли новые очертания. Смена облика бронзовой фигуры представляла собой и пугающее, и завораживающие зрелище – словно плавящаяся свеча принимала новую форму по собственной воле.

Прищурившись, Фрелль обошел вокруг та’вина, намеренный окончательно убедиться, что все вплоть до последней детали выглядит как надо. Теперь никаких ошибок быть не могло.

А потом, не отводя взгляда от бронзовой фигуры, он в очередной уже раз обратился к Ллире:

– Так ты уверена, что с тех пор, как год назад я уехал отсюда, во внешности настоятеля абсолютно ничего не изменилось? Не отрастил ли он бороду? Не сменил ли прическу? Не появились ли какие-то новые шрамы?

– Ничего, – подтвердила Ллира. – Этот надменный ублюдок производит на меня впечатление человека, который никогда не выходит за привычные рамки.

«Это уж точно…»

Алхимик был знаком с настоятелем Наффом вот уже более двух десятилетий. На протяжении всего обучения Фрелля в Тайнохолме тот председательствовал в Совете Восьми, традиционно включающем в себя четырех алхимиков и четырех иеромонахов, которые руководили школой. Со своего высокого поста Нафф руководил Тайнохолмом твердой рукой, отличаясь непоколебимой приверженностью протоколу, правилам и традициям. Единственным, что изменилось в этом человеке за все это время, был живот, заметно увеличившийся в объеме.

Обведя Тихана заключительным взглядом, Фрелль ткнул пальцем в его выпирающее брюхо.

– Нафф все-таки малость пошире в обхвате, насколько я помню.

Ллира кивнула.

– Когда я видела его в последний раз, он больше походил на жабу, чем на человека.

Тихан положил ладонь на живот.

– Увы, лучше уже не выйдет. Объем бронзы у меня все-таки ограничен.

Фрелль склонил голову набок. Чтобы добиться даже такого обхвата в талии, Тихану пришлось уменьшиться в росте на целую голову, что в общем и целом соответствовало приземистой фигуре Наффа.

– Придется довольствоваться этим. Надеюсь, простор твоего облачения скроет разницу.

Ллира уже снабдила их белой рясой иеромонаха и добыла малиновый пояс, который отмечал положение Наффа в Совете Восьми. Затянув его, Тихан позволил Фреллю внести последние коррективы. Наконец тот приподнял капюшон рясы и накинул его на голову та’вина, которая после добавления грима и парика стала удивительно похожа на голову настоятеля.

– В качестве дополнительной меры предосторожности не снимай капюшон. Ты достаточно похож на аббата Наффа, чтобы ни у кого не возникло по поводу тебя никаких вопросов, особенно если мы постараемся держаться в тени.

– Рекомендация, которая относится ко всем из нас. – Тихан повернулся к двери, ведущей в соседнюю комнату, где все остальные уже обзавелись личинами челяди, часто сопровождавшей настоятеля, – разношерстной компании писцов и слуг.

Фрелля ждала совсем другая роль. Черную мантию алхимика он сменил на серое облачение Исповедника – одного из немногих избранных, достигших высот как в алхимии, так и в религиозных науках. Его также снабдили париком с проседью, косички которого он завязал под подбородком. В качестве завершающего штриха оставалось лишь нанести полоску темного грима поперек глаз, имитирующую характерную татуировку Ифлеленов.

Алхимику предстояло изображать заезжего Исповедника из одной закрытой школы в окаменевшем Мертвом лесу на территориях Гулд’гула. А Тихан, в своем обличье настоятеля Наффа, должен был выступить в роли местного гида, предоставленного маститому ученому Цитаделью Исповедников.

Фрелль одернул кожаную перевязь с железными заклепками и кармашками, перетягивающую его серую рясу наискосок, – символ Высшего Прозрения. В глубине души его раздражал подобный маскарад. Он не заслужил чести носить такое одеяние.

«Наверное, в некотором смысле я настолько же погряз в приверженности традициям, как и настоятель Нафф».

Ллира лишь раздраженно хмыкнула.

– Хватит уже канителиться! Мы потратили впустую целый колокол, провозившись гораздо дольше, чем следовало! Король со своим войском скоро вернется в Вышний Оплот. И там наверняка сразу же перекроют все входы и выходы, тем более с этим отравлением королевы. Нам лучше войти и выйти до того, как это произойдет.

Тихан направился к двери.

– Будем надеяться, что этот план принесет свои плоды. Если голова Элигора и вправду спрятана в недрах Цитадели Исповедников, мы должны выяснить, где именно и как она охраняется. Только тогда мы сможем определить, как завладеть ею.

– Получить ответы на эти вопросы будет непросто, – заметил Фрелль. – Ифлелены крепко хранят свои тайны.

– Не переживай. У меня есть способы развязывать языки.

Двинувшись вслед за Тиханом, Фрелль по-прежнему не сводил с него глаз. «Будем молиться, что это и в самом деле так…»

На первый взгляд задача представлялась достаточно простой: проникнуть как можно глубже в Цитадель Исповедников и добраться до окраин логова Ифлеленов, где секта Исповедников, поклонявшихся Владыке Дрейку, в полной тайне от всех проводила свои самые отвратительные эксперименты. Там маленькая группа намеревалась захватить кого-нибудь из Ифлеленов и вдали от любопытных глаз допросить его. В зависимости от того, что удастся выяснить, им предстояло либо отступить и придумывать какой-то новый способ завладеть бронзовым бюстом, либо, при благоприятном стечении обстоятельств, этой же ночью похитить его.

Последнее представлялось крайне маловероятным, но Фреллю не хотелось проникать в это змеиное гнездо еще раз. Тем более что самое важное требование к этой миссии могло оказаться самым трудновыполнимым.

«Наше вторжение не должно быть обнаружено».

Если в результате их появления кто-то поднимет тревогу, у них уже не будет другой возможности проникнуть в Цитадель Исповедников. Путь туда им будет заказан. Зная это, Фрелль еще раз внимательно оглядел остальных, когда они с Тиханом присоединились к ним. На Рами было все то же одеяние гджоанского писца с прилагающимся к нему медальоном. Канте и Касста переоделись в скромные платья, кожаные сандалии и чопорные головные платки школьных служанок – для большего правдоподобия им предстояло нести с собой оплетенные бутыли с вином и корзины с провизией, чтобы удовлетворить любые аппетиты своих подопечных.

Ллира, а также Шут с Мёдом переоделись в синие с золотом камзолы гулд’гульских гвардейцев, якобы сопровождающих ученого из его родных земель. Дабы дополнить этот образ – а также на случай каких-либо непредвиденностей в предстоящем предприятии, – все трое прицепили к поясу короткие мечи в ножнах.

– На заднем дворе у меня приготовлена закрытая повозка с лошадьми, – сообщила Ллира. – Отсюда до Тайнохолма рукой подать.

Вслед за главой воровской гильдии они спустились по лестнице к задней двери портняжной мастерской, и вскоре группа, пригибаясь под моросящим дождем, забралась в закрытый фургон. Кучер щелкнул кнутом, и тот сразу же тронулся с места.

Фрелль занял место у окна. Когда фургон одолел несколько довольно крутых подъемов, перед ним открылся вид на возвышающийся над городом Вышний Оплот. Однако взгляд алхимика был прикован к школе за его стенами. Тайнохолм устремлялся в небо девятью обширными ярусами. На самом верхнем уровне мерцали два постоянно горящих огня, один из которых символизировал алхимию, а другой – науку о богах и истории. Дымное зарево сияло сквозь пелену дождя, словно маня его домой.

Фреллю оставалось лишь гадать, остался ли его личный схолярий там таким же, каким он оставил его год назад, – полным книг и оптических инструментов для изучения движения звезд и прочих небесных тел. Его охватило нечто вроде ностальгии по тем временам. Где-то в глубине души Фрелль уже жалел, что в свое время заметил растущий лик луны, – открытие, которое предупредило его о грядущей гибели и подтолкнуло на этот опасный путь.

В этот момент он осознал то, что ему стоило бы усвоить гораздо раньше.

«Невежество тоже по-своему может быть благословением».

И все же зная, что в сторону уже не свернуть, Фрелль отвел взгляд от школы, опустив его. Их нынешняя цель находилась не среди этих девяти ярусов, а глубоко под ними. Цитадель Исповедников располагалась под фундаментом Тайнохолма, уходя в землю настолько же глубоко, насколько вздымалась ввысь школа – а может, даже еще глубже.

Фрелль натужно сглотнул.

Он осмелился спуститься туда всего несколько раз, чтобы посетить Черную библиотеку Анафемы – огромный архив, спрятанный в Цитадели Исповедников, – отыскав на его полках древние записи о луне и труды других ученых, свидетельствующие о медленных, но неуклонных изменениях ее серебристого лика.

«И вот теперь, вновь оказавшись в Цитадели Исповедников, я должен проникнуть еще глубже…»

Туда, где в бронзе была крепко заперта древняя тайна.

«Тайна, скорее всего столь же опасная, как и само обрушение луны».

Глава 13

Канте стоял посреди зала, вырезанного в массивной жиле обсидиана глубоко под фундаментом девяти ярусов Тайнохолма, тысячекратно отражаясь вместе со своими сотоварищами в отполированных до зеркального блеска гранях стен и куполообразного потолка. Плотно закрытые двери – он насчитал их двадцать – вели в коридоры, расползающиеся по всей школе наверху и даже достигающие расположенного по соседству Вышнего Оплота.

«Похоже, все дороги ведут в это зловещее подземелье…»

Но сейчас взгляд Канте был нацелен лишь на одну-единственную резную дверь из черного дерева.

Он невольно поежился при виде эмблемы, выгравированной на притолоке – книги, которую сжимала своими кольцами рогатая гадюка. Этот символ предупреждал о том, какими смертельно ядовитыми могут оказаться знания, скрытые за ней.

Когда Канте учился здесь, об этом месте ходило множество всяких историй – о тайных ритуалах, закованных в цепи монстрах, чародействе и колдовстве. Учителя Тайнохолма старались развеять подобные слухи, настаивая на том, что Цитадель Исповедников – это не более чем смиренная обитель для тех, кто готов отрешиться от мирских радостей ради научных знаний и духовного просветления. Именно здесь Исповедники проводили всякие опасные исследования и мистические эксперименты, искали пути, выходящие за любые границы истинного горизонта и истории. Чтобы обеспечить их секретность, а также ради безопасности окружающих все эти труды пришлось спрятать как можно дальше от посторонних глаз. Даже алхимики и иеромонахи школы редко отваживались спускаться на эти ее уровни.

Теперь Канте оценил эту предосторожность. У него никогда не возникало особого желания выяснять, насколько правдивы хоть какие-то истории о Цитадели Исповедников.

«Но теперь отступать некуда…»

Фрелль быстро оглядел помещение под куполом.

– Медлить нельзя, – предупредил он. – После недавнего землетрясения большинство взглядов нацелены наружу, но это ненадолго. Особенно с учетом того, что Микейн уже спешит обратно в Вышний Оплот.

До сих пор их отряд продвигался к цели, не вызывая никаких подозрений. К счастью, настоящего настоятеля Наффа срочно вызвали в Вышний Оплот из-за недомогания королевы – там сейчас требовались ученые, сведущие в ядах и противоядиях, что позволило им практически беспрепятственно проникнуть в эти подземелья.

Подкатив к школе на закрытой повозке, участники предстоящей операции быстро спустилась вниз, держась плотной группой. Немногочисленные ученики и преподаватели, время от времени попадавшиеся им по пути, с почтительными поклонами расступались по сторонам, опустив взгляды – не только из уважения к полной фигуре настоятеля Наффа, но и по причине некоторой настороженности при виде идущего рядом с ним Исповедника. Столь почитаемые ученые – которых многие считали святыми – редко показывались на люди, постоянно торча в своей подземной цитадели или пользуясь переходами и потайными дверьми, известными только им.

С этого момента их группе следовало вести себя даже еще более осмотрительно.

Тихан еще раз оглядел каждого члена команды, словно оценивая их решимость, после чего наконец достал большой ключ – который раздобыла Ллира – и шагнул к двери. Быстро отпер ее, открыв освещенный факелами туннель, и провел их внутрь.

– Всем держаться поближе друг к другу! – распорядился та’вин.

Когда Тихан снял с крюка на стене горящий фонарь, Фрелль двинулся за ним, после чего Рами, Касста и Ллира последовали его примеру.

Канте нерешительно замешкался на пороге – пока Шут с Мёдом буквально не протолкнули его за дверь. Пролетев, спотыкаясь, пару шагов, он уставился в глубь коридора. Канте никогда еще не был здесь и всегда надеялся так никогда и не побывать. Поговаривали, будто стены этих подземелий частенько содрогались от криков, вырывающихся из глоток не только людей, но и демонов.

Он на всякий случай прислушался, но никаких криков не услышал.

Рами тоже явно чувствовал себя не в своей тарелке, прошептав сквозь свою накладную бороду:

– Не прячутся ли в этом лабиринте какие-нибудь злобные твари… вроде венинов, которые некогда обитали в Кодексе Бездны Дреш’ри?

От этих его слов Касста поежилась.

Канте представил себе изуродованные лица венинов, хранителей того подземного архива. В своих ночных кошмарах он до сих пор слышал их коварный обуздывающий напев, достаточно сильный, чтобы опутать жертву своими невидимыми сетями и подчинить ее своей воле.

Фрелль тоже услышал этот тревожный вопрос, но вместо того, чтобы отчитать Рами за попытку раскрыть рот, попытался успокоить их – и, может, и самого себя:

– Я про такое не слышал.

Хотя сам не был особо уверен на этот счет. Алхимику довелось лично столкнуться с венинами, и, судя по кислому изгибу его губ, он отнюдь не горел желанием повторять этот опыт.

Подняв фонарь повыше, Тихан взмахом руки приказал Фреллю возглавить шествие.

– Как глубоко ты забирался в эту цитадель в прошлом?

– Только до библиотеки. Не дальше.

– Тогда веди нас туда. Там мы попробуем навести справки, постаравшись не возбудить никаких подозрений.

Тихан двинулся вслед за Фреллем, который повел их по все растущему лабиринту пересекающихся проходов, каждый из которых был более извилистым, чем предыдущий. И которые уходили все глубже вниз, то и дело сменяясь соединяющими их узкими крутыми лестницами, ступени которых за многие столетия были истерты сандалиями Исповедников.

Требовалось соблюдать особую осторожность, когда навстречу попадались Исповедники в серых рясах, поспешно отступавшие к стенам, освобождая путь. Многие прижимали к груди пыльные фолианты – по всей видимости, заповедные тома из Черной Библиотеки Анафемы. Большинство из них едва удостаивали их взгляда. Те немногие, кто все-таки обращал внимание на попавшуюся по пути разношерстную группу, кивали фальшивому настоятелю или с любопытством косились на Фрелля в его одеянии Исповедника.

Обернувшись, Касста проследила за тем, как очередной такой встречный удаляется по туннелю. Неуловимое движение пальцев – и черный нож исчез в ножнах у нее на запястье.

– Пока что наш маскарад выдерживает проверку.

«Но сколько это еще продлится?»

Пока они продвигались все дальше и дальше, Канте напрягал слух, пытаясь уловить какие-то признаки поднятой тревоги, однако изредка слышал лишь какие-то приглушенные голоса, бесплотные из-за расстояния и отдававшиеся зловещим эхом. Задымленный воздух становился все более тяжелым – острая вонь темной алхимии из бесчисленных лабораторий и схоляриев Цитадели Исповедников так и жгла ноздри.

Хуже всего было то, что горящих факелов, вставленных в железные держатели на стенах, становилось все меньше и меньше. Темнота и пляшущие по сторонам тени заставили сердце Канте забиться чаще. Это напомнило ему, как далеко они сейчас от солнечного сияния, от бесконечного величия Отца Сверху.

Наконец Фрелль остановился перед очередным лестничным пролетом, спиралью уходящим вниз, и указал на ответвляющийся от него боковой проход.

– Библиотека вон там.

Канте вгляделся в глубину темного коридора. Призрачные голоса в той стороне звучали отчетливей. Судя по всему, в архиве собралось целое множество Исповедников, занятых своими темными исследованиями.

Касста подступила к лестнице.

– Воздух, поднимающийся снизу, пахнет серой.

Подойдя ближе, Канте получил подтверждение ее словам, отметив характерную вонь серного камня.

– Что думаешь? – спросил Тихан у Фрелля. – Продолжим спускаться сами или привлечем в помощь добровольного гида из библиотеки?

Фрелль изучил винтовую лестницу.

– За годы, проведенные в Тайнохолме, я не раз слышал, что от Ифлеленов частенько разит горелой серой, и это зловоние пропитывает их одежды. А Владыка Дрейк – их темный бог – как говорят, путешествует по миру по рекам из горящей серы.

Ллира тоже внесла свой вклад:

– Имейте в виду, если нам придется расспрашивать этих братьев в серых балахонах, то лучше всего это сделать, только когда мы и сами заберемся так глубоко, как только сможем.

– И подальше от любопытных глаз, – добавил Шут.

Рами поддержал его:

– Когда речь идет о незаконном вторжении в чужие пределы, к мудрости воров явно стоит прислушаться.

И хотя вид у всех был обеспокоенный, последовали согласные кивки.

– Тогда решено. – Шагнув на первую ступеньку, Тихан направился вниз. – Дальше пока что тоже идем сами.

Глава 14

Уже на последних ступеньках винтовой лестницы у Канте вовсю слезились глаза от сернистой гари в воздухе. В желудке тошнотворно крутило. Горло сжалось, как будто силясь не допустить эту зловонную мерзость в легкие.

Лестница наконец опорожнилась в недра темного извилистого туннеля. За неимением какого-либо иного прохода группа последовала по нему.

Рами прикрыл рот и нос полой своей рясы писца.

– Да мы тут задохнемся, прежде чем отыщем это проклятое логово!

Касста, идущая по другую сторону от Канте, двигалась с такой непринужденной грацией и невозмутимостью, словно прогуливалась по темному саду. Троица следовала за Тиханом, Фреллем и Ллирой, а Шут и Мёд прикрывали им спины.

– Гляньте-ка сюда! – воскликнула вдруг Касста, указывая на ядовито-изумрудную прожилку, прорезавшую черный камень стены; та слабо светилась. – Что вы об этом думаете?

Фрелль немного отстал, явно привлеченный этим вопросом.

– Холм, на котором расположен Вышний Оплот, весь испещрен такими прожилками. Многие считают, что это злокозненная порча, восходящая к Забытому Веку, когда мир на многие тысячи лет погрузился в хаос.

Тихан поднес ладонь к одному из этих сверкающих швов, словно грея руку перед очагом.

– Это раний, оставшийся от древних творений, – вынес он свой вердикт. – Пораженный алхимией, утраченной во времени. Он все еще источает слабые, но смертельно опасные эманации.

Фрелль взмахом руки поторопил замешкавшуюся было группу.

– Я слышал, что Исповедники употребляют соленый эликсир, полученный из семян гинкина, чтобы защититься от недомоганий, вызываемых ранием.

– А как насчет нас? – полюбопытствовал Канте.

Фрелль пожал плечами.

– Нам лучше здесь особо не задерживаться. Особенно на такой глубине.

Канте сглотнул, поспешно двинувшись дальше и держась подальше от стен.

Группа продолжила путь в молчании, время от времени кашляя от сернистой вони. Через какое-то время показался и ее источник. Проход впереди пересекало ущелье с крутыми склонами – как будто подземная богиня Нефина прорубила его своим обсидиановым клинком. Над окутанной паром пропастью был перекинут узкий каменный мостик.

Едва не удушенные невыносимым жаром и мерзким запахом, поднимающимся снизу, путники замедлили шаг, приближаясь к нему.

– Только гляньте на колонны по бокам от моста! – заметила Ллира.

Канте вытер с глаз жгучие слезы. Перед входом на мост возвышалась пара колонн в виде огромных змей, свернувшихся на пьедесталах и высоко задравших откинутые назад головы с раздувшимися капюшонами, увенчанные шипастыми коронами.

До столпившихся перед мостом доносилось тихое, но неумолкающее шипение.

– Это еще что такое? – прошептал Рами, явно не слишком хорошо разбирающийся в пантеоне халендийских богов.

– Рогатые аспиды, – ответил ему Канте. – Символ повелителя тьмы, Владыки Дрейка.

Тихан собрал всех вокруг себя.

– Тогда они наверняка отмечают вход в логово Ифлеленов.

В этом явно никто не сомневался.

– Ладно, пошли дальше, – поторопил всех Фрелль.

Группа поднялась на мост и направилась через него, опять двигаясь быстрее.

Не удержавшись, Канте глянул через край. Шипение исходило не от скульптурных змей, а от пара, поднимавшегося снизу. Из расселины так сильно несло серой, что перехватывало горло. Сквозь застилающие глаза слезы он углядел внизу зловещее свечение – ту же тошнотворную зелень сияющих прожилок в черном изломанном камне.

Канте поежился, припомнив предупреждение Тихана, и остаток пути по мосту преодолел бегом, после чего присоединился к остальным, собравшимся под аркой, ведущей в большой туннель. Камень наверху был испещрен какими-то таинственными символами, светящимися отвратительным зеленым светом – как будто сами эти прожилки в скале подчинялись воле Ифлеленов.

– С этого момента надо соблюдать еще большую осторожность, – предупредил всех Фрелль.

Канте опять замешкался, как и при входе в Цитадель Исповедников, только на сей раз Шут и Мёд не смогли подтолкнуть его.

Вообще-то никто не двинулся с места. Все лишь обменялись обеспокоенными взглядами.

Отойдя от шипящей пропасти, они услышали отзвуки едва слышных криков, полных мучительной боли и страха. А еще – какой-то глухой стук, ощущаемый подошвами, как будто под ногами у них билось черное сердце Владыки Дрейка.

Наконец Тихан двинулся вперед, ко входу в туннель, сделав сначала один опасливый шаг, а потом другой. Его следующие слова прозвучали не ободряюще, а как-то неуверенно, что в устах Оракла из Казена было большой редкостью.

– Что-то тут неладно…

Рами с содроганием последовал за ним.

– Нет нужды говорить нам об этом.

Тихан продолжал идти, углубляясь в туннель. Впереди не было видно ни единого факела, и та’вин повыше поднял свой фонарь, пытаясь разогнать тьму.

Все хранили молчание, подавленные угрожающей обстановкой. Особенно когда приглушенные крики вдали внезапно оборвались. Наступившая тишина еще больше нервировала Канте – глухие размеренные удары под ногами, сотрясающие пол и отдающиеся во всем теле, от этого лишь усилились, стали отчетливей. Словно посылая четкий сигнал его сердцу: «Нас не должно быть здесь».

* * *

Когда очередной удар колокола возвестил о течении времени, Канте и его спутники уже достаточно далеко углубились в дебри темного туннеля. К этому моменту с обеих его сторон стали появляться железные двери, за которыми скрывались какие-то помещения или входы в другие коридоры. Одна из дверей была крест-накрест заварена железными полосами, как будто то, что скрывалось за ней, никогда не должно было вырваться во внешний мир.

Рами наконец шепотом озвучил то, что наверняка было у всех в головах:

– А где же все?

Словно в ответ на этот вопрос, одна из дверей прямо перед ними открылась, громко заскрипев петлями и отбросив в коридор свет, который выхватил из темноты две вышедшие из‐за нее фигуры. Одна из них была заметно выше другой. Пара замерла, явно не рассчитывая увидеть всего в нескольких шагах от себя группу каких-то людей, тускло освещенную огоньком переносного фонаря.

Тот, что выше ростом, худой как скелет и бледный как смерть, был облачен в серую рясу Исповедника. Только вот волосы у него были недостаточно длинными, чтобы заплести их в косу под подбородком. Канте предположил, что это послушник – пока что новичок в ордене Ифлеленов. Этот довольно юный малый держал за руку бледную девочку лет шести-семи. Она стояла рядом с ним, совершенно обнаженная, и на ее худенькой груди виднелись какие-то странные каракули, нанесенные чернилами.

Канте припомнил слухи, которые ходили в его время в Тайнохолме – о потайных ходах, секретных дверях и бесследно пропадающих учениках, которых якобы похищали для кровавых жертвоприношений.

Фрелль шагнул вперед, оправляя свою серую рясу.

– Я – Исповедник Грейш, – надменно отрекомендовался он. – Недавно прибывший из Мертвого леса, что в Гулд’гуле. Я пришел сюда с настоятелем Наффом, дабы испросить совета у Ифлеленов.

Послушник молчал, словно не зная, что ответить. А затем, не промолвив ни слова, развернулся и побежал прочь, бросив девчушку, которая все так же оцепенело продолжала стоять на прежнем месте.

Рами шагнул было вперед, увлекая за собой Канте, чтобы броситься в погоню. Но в этом уже не было необходимости.

Прямо перед ними паническое бегство послушника внезапно оборвалось – со звяканьем единственного колокольчика.

Юного Исповедника резко развернули к ним лицом. За спиной у него, у его плеча, стояла Касста, ухватив его за рясу.

Канте бросил взгляд вбок – туда, где она буквально только стояла, словно по-прежнему ожидая увидеть ее там. «Как ей удается двигаться так быстро, не привлекая внимания?»

Его уважение к ее рисийской боевой подготовке возросло еще больше, а вместе с ним и страх. Судорожно сглотнув, он не без труда справился с потрясением.

Касста подтолкнула послушника к ним, приставив ему к подбородку острие кинжала.

– Квисл, – шепнула она на ухо своему пленнику, явно рассчитывая на то, что этот ученый малый – пусть даже еще и не привыкший к своей мантии – узна`ет название отравленного клинка, которым часто пользуются наемные убийцы-рисийки.

Судя по тому, как дернулся подбородок юнца, это слово и вправду было ему хорошо знакомо.

Пока Касста тащила своего подопечного обратно к остальным, Ллира присела перед девочкой. Та все так же безучастно стояла, нацелившись остекленевшими глазами куда-то вдаль и безвольно опустив словно налитые свинцом руки. Судя по всему, ее либо загипнотизировали, либо просто чем-то одурманили.

Ллира хмуро посмотрела на молодого Исповедника.

– Что за пакостную роль ты задумал для этой малютки?

Долговязый юнец был вроде не расположен отвечать, но Касста чуть посильней ткнула его клинком, все-таки развязав ему язык.

– Роль… кровожитницы! – наконец выдохнул он, привстав на цыпочки, чтобы не наколоться на кинжал.

Канте не понял, что это значит, но Фрелль оторопело отпрянул. Лицо у него побледнело, что было заметно даже под гримом. Ллира подхватила девчушку на руки, явно не менее ошеломленная.

– Такая черная алхимия давно запрещена, – заявил Фрелль, отчеканивая каждое слово. Щеки у него опять вспыхнули от ярости. – Кто ты такой?

– Ф-феник, – запинаясь, пролепетал юнец. – Послушник Исповедника Врита.

Фрелль бросил взгляд на Канте, а затем снова перевел его на пленника.

– Если хочешь жить, быстро выкладывай: что тебе известно о древнем артефакте – человеческом бюсте, отлитом из бронзы?

Глаза Феника в панике забегали по сторонам – так, что замелькали белки, – но в то же время в них промелькнуло и узнавание.

– Так это вы… Он… Он сказал, что вы обязательно появитесь. Только мы не знали когда. Для него вы остаетесь лишь призрачными тенями…

– Про кого ты говоришь? – напирал Фрелль. – Про своего хозяина? Врита?

Канте сжался при этом имени, опасаясь, что они угодили в какую-то ловушку, расставленную этим злым гением Ифлеленов.

– Своими бронзовыми устами, – продолжал Феник, голос которого теперь звучал торжествующе, – он предсказал ваше появление здесь!

Фрелль нахмурился.

– Что ты имеешь в виду под…

Тихан позади них вдруг издал стон, привлекая всеобщее внимание. Фонарь выпал у него из рук и со звоном треснулся об пол. Стекло разбилось, но пламя не погасло.

– Нет… – простонал та’вин, отступая на шаг, а затем на другой. – Он пробуждается!..

Канте последовал за ним.

– Тихан?

Тот остановился, весь дрожа и словно не силах сдвинуться с места, но все же явно сопротивлялся этому. Слова с трудом слетали с его губ.

– Он… он завладел мною!

Все обменялись недоуменными взглядами.

– Что происходит? – крикнула ему Касста.

Рами схватил Тихана за руку, все еще немного приподнятую, словно тот пытался от чего-то защититься. Рука не поддавалась.

– Что-то не дает ему даже пошевелиться!

Канте присоединился к Рами и, собрав все свои силы, попытался сдвинуть эту бронзовую статую, словно вросшую корнями в землю.

– Ну что, сматываемся? – спросил Рами. – И попробуем прихватить его с собой?

Канте знал, что это нереально. У них все равно не хватило бы рук, чтобы поднять эдакую тяжесть. Что еще хуже, где-то в глубине темного туннеля вдруг забрякали тревожные колокола.

– Нас обнаружили, – объявил Фрелль. – Нам нельзя здесь оставаться. Нужно срочно уходить.

– И оставить здесь Тихана? – насупился Канте. – Вручить его на тарелочке Ифлеленам? Ты что, с ума сошел? Он – наш единственный способ связываться с Никс и остальными!

– Неважно. – Фрелль ткнул пальцем в Канте. – Тебе тоже нельзя попадаться им в руки – только не когда твой братец вернулся домой.

Канте продолжал держать Тихана за подрагивающую руку, через эту тесную хватку ощущая ожесточенную битву, бушующую у того внутри.

– Он все еще сопротивляется!

Тем временем к трезвону колоколов в глубине коридора присоединились крики – резкие и повелительные.

– Надо бежать, – настаивал Фрелль. – Пусть лучше уж захватят Тихана, чем всех нас!

Канте это понимал, но все равно не отходил от та’вина. Он давно уже стал считать Тихана не только бесценным средством, необходимым для достижения поставленной перед ними задачи, но и другом – верным союзником, заслуживающим их поддержки.

Хоть Тихан и не мог повернуть головы, взгляд его переместился на Канте. Судя по ярости, сверкавшей у него в глазах, та’вин был полностью согласен с Фреллем. Бронзовые губы с невероятным усилием приоткрылись.

– Беги…

Рами подошел к Канте.

– Ничего другого не остается.

Канте отказывался двинуться с места, даже когда туннель залил свет факелов.

– Тихан, ты ведь тысячелетиями бродил по Урту! Дольше любого из та’винов! Должен же быть способ расплавить твою бронзу и освободиться!

Тихан все дрожал, по-прежнему удерживаемый на месте неведомой силой, но паническое, пораженческое выражение у него в глазах заметно померкло. Его взгляд, казалось, был теперь обращен куда-то внутрь себя.

– Ну подумай как следует… – уговаривал его Канте.

Тихан вдруг содрогнулся всем телом. Канте попытался еще крепче сжать его, но бронза стала мягкой, и пальцы погрузились в нагревшийся металл. Встревоженный этой странностью, Канте отпустил его и отпрянул назад.

Рами оттащил его еще на шаг.

– Что он делает?

У Канте не было на это ответа.

Постепенно усилия Тихана привели к тому, что ему удалось полностью размягчить одну руку, хотя даже на это наверняка ушли все его силы. Глаза его вспыхнули лазурным сиянием, прорвавшимся вокруг бронзовых линз, наглухо закрывавших его хрустальные глазные яблоки. Черты лица та’вина исказились от напряжения, покрывающий его грим почернел и подернулся паром.

– Не сдавайся! – убеждал его Канте.

Тихан кое-как опустил размягченную руку, пальцы на которой сплавились воедино. И все же ему удалось распахнуть рясу. Его ладонь опустилась к пупку. С громким стоном и новой вспышкой огня в глазах он резко выдернул руку обратно.

На ладони та’вина, обтекаемый расплавленной бронзой, лежал светящийся хрустальный куб, опутанный сетью медных прожилок, с какой-то пульсирующей золотой массой внутри.

При виде его Рами лишь потрясенно ахнул.

– Что это?

Канте сразу узнал этот куб. Год назад Шийя извлекла похожий из архива та’винов в Саванах Далаледы. Некогда такой куб находился у нее внутри, служа неисчерпаемым источником подпитывающей ее энергии. До этого ей приходилось согревать свою бронзовую кожу под палящими лучами солнца, чтобы поддерживать свои жизненные силы.

Тихан уронил куб на пол, а затем отшатнулся назад, едва держась на ногах от слабости. Похоже, что эта пульсирующая шкатулка и была тем якорем, что не давал ему двинуться с места. И все же он продолжал раскачиваться всем телом, не в силах выровняться, как корабль во время шторма.

Рами отпрянул от этого светящегося предмета, как и Касста – как будто оба опасались, что он вот-вот взорвется.

Тихан еле слышно выдохнул, усиливая этот страх:

– Уничтожьте его…

Никто не двинулся с места – все были еще слишком потрясены, не говоря уж о том, что ни один из них не представлял, как выполнить эту задачу.

Кое-кто другой оказался не столь нерешительным.

Воспользовавшись этим моментом всеобщего замешательства, Феник вырвался из хватки Кассты и оттолкнул ее в сторону, после чего метнулся к Тихану, подхватил с пола светящийся куб и бросился бежать на звон колоколов, крики и топот сапог.

К этому времени в конце коридора уже появились фигуры в плащах и с факелами в руках.

Феник мчался прямо к ним, хотя ускользнуть невредимым ему не удалось – убегая, он прижимал руку к шее, между пальцев которой стекала кровь и торчала рукоятка ножа, впившегося в него смертоносным жалом.

Касста бросилась было вдогонку, но Феника уже осветили факелы.

– Стой! – предостерегающе выкрикнул ей Рами. – Слишком поздно!

Это оказалось справедливо и для Феника, который уже пьяно спотыкался и раскачивался на бегу. А потом, окончательно потеряв равновесие, ударился о стену и отлетел к своим собратьям – движимый скорее инерцией, чем мускулами, упал прямо в руки Ифлелена, бегущего впереди, и сразу же испустил дух.

Канте узнал недоброе лицо Врита, теперь украшенное повязкой на глазу. Их взгляды на миг встретились. Лицо этого ублюдка светилось одновременно и гневом, и торжеством, особенно когда он выхватил золотистый куб из рук своего мертвого прислужника.

Тут чьи-то руки схватили Канте и развернули его, подтолкнув к выходу. Рами крепко держал его за плечо.

– Бежим!

Ничего другого уже и вправду не оставалось – зная, что в случае поимки его ждет петля или даже что похуже, Канте припустил со всех ног вместе с остальными. Тихан не отставал, двигаясь сначала неуверенно, а затем все активней – по мере того как собирал остатки доступной ему энергии. Хотя никто не знал, когда эти запасы иссякнут и Тихан вновь превратится в неподвижную бронзовую статую.

Ему – всем им – нужно было поскорей добраться до солнечного света.

Добежав до моста, они промчались по нему, быстро оставив позади скульптурных аспидов, после чего увидели, что погоня прекратилась. На дальней стороне моста все еще горели факелы, но они не приближались.

Опасаясь, что ситуация может измениться, беглецы не сбавили темпа. Быстро пройдя по туннелю обратно к винтовой лестнице, они поднялись в основную цитадель.

Обернувшись назад, Рами длинно выдохнул.

– Почему… почему они отказались от погони?

– Должно быть, получили то, что хотели. – Озабоченно наморщив лоб, Фрелль в ожидании объяснений посмотрел на Тихана.

Та’вин оставался угрюмым и молчаливым.

На верхней площадке лестницы группа поправила капюшоны и мантии, постаравшись по возможности соответствовать намеченным ролям. Но Тихан был слишком слаб, чтобы опять расплавить свою бронзу и придать ей округлые формы настоятеля Наффа. Все, на что он был способен, – это лишь слабое ее подобие. Чтобы скрыть грубо очерченные черты лица, натянул на голову капюшон рясы, скрывая лоб и не поднимая глаз.

Тем не менее этого оказалось достаточно.

Группа покинула Цитадель Исповедников и вскоре уже двигалась через школу, которая, к счастью, оказалась пустой. Причина стала ясна, когда они вышли на конюшенный двор Тайнохолма, где их все еще ждал все тот же фургон.

Ученики, алхимики и иеромонахи выстроились вдоль перил балконов, столпились на ярусах. Лица их были устремлены вверх. Высоко в небе над Вышним Оплотом кружили три военных летучих корабля, подсвеченные пламенем раскаленных горелок. Сделав последний круг, они опустились в сторону королевского причального поля за стенами замка.

Фрелль побыстрей затолкал Канте в фургон.

– Похоже, твой братец только что вернулся.

За ними последовала Ллира, которая все еще несла на руках найденную ими девочку, завернув ее в свой синий с золотом камзол.

– Судя по такому сборищу, весть об отравлении королевы наверняка уже распространилась по всему городу.

Как только все забрались внутрь, кучер тронул фургон с места.

Пока повозка раскачивалась и подскакивала на ухабах, Фрелль не сводил глаз с Тихана.

– Что там произошло?

Тихан оставался мрачным, но в конце концов заговорил:

– В рядах та’винов я – Корень. Шийя – это Ось. У каждого из нас свои таланты. Но превыше всего стоят Кресты, которые могут подчинить своей воле любого та’вина – излучая силу, способную поработить как Корня, так и Ось.

Канте вспомнил, как венины сумели объединить свой обуздывающий напев в хор, которому удавалось сломить волю не только каких-то низших существ, но и людей. Кресты наверняка обладали подобным талантом – способностью управлять другими та’винами, распоряжаясь по своей воле источником энергии своей жертвы. Похоже, Тихан сумел вырваться на свободу лишь за счет того, что вовремя избавился от своего куба, пульсирующего золотым свечением.

«Но вот только какой ценой?»

Это, похоже, беспокоило и Тихана.

– Я никогда не подозревал, что Элигор уже мог проснуться. Тем более в своем обезглавленном состоянии. Да еще столь неистово…

Фрелль мотнул головой на девчушку, которую прижимала к себе Ллира.

– Врит и ему подобные наверняка используют кровожитниц, чтобы подпитывать свои усилия.

Тихан положил ладонь на живот, из которого выплавил куб.

– С тем, что у меня украдено, кровожитницы больше не понадобятся. Теперь Элигор может окончательно освободиться.

– И что это для нас значит? – тут же спросил Канте.

Тихан устремил на него свой светящийся взгляд – пусть теперь и не такой яркий, но с заметным проблеском благодарности.

– Он, безусловно, хотел заполучить меня всего целиком, а не только схизму, которую я носил в себе. Если б Элигор завладел еще и моим телом, то мог бы вычерпать из нее все без остатка. Его возрождение сократилось бы до нескольких недель, если не дней.

Рами похлопал Канте по колену.

– Похоже, твои непоколебимые представления о дружбе спасли не только Тихана, но и всех нас.

– Что я весьма ценю, – сказал Тихан. – Я не стал бы предпринимать таких усилий без вашей поддержки. Но знайте, что таким образом мы лишь выиграли кое-какое время. Не более того.

– И что же дальше? – спросил Фрелль. – Если у Ифлеленов теперь есть этот куб – эта твоя схизма, – то во что это может вылиться?

Тихан опустил взгляд. А когда ответил, это прозвучало с окончательностью пророчества:

– Это значит, что мы уже проиграли.

Последовало ошеломленное молчание.

– Этого не может быть, – пробормотал Канте.

Тихан поднял лицо, демонстрируя свою убежденность.

– Чтобы победить Элигора, в свое время потребовалась огромная армия та’винов. Армия, которой у нас нет и которую мы никогда не сможем собрать под свои знамена.

Сердце у Канте упало при этих словах. Он представил себе остальных, пытающихся сейчас добраться до турубьи в Пустоземье, и выпрямился, отказываясь принять подобный приговор – особенно зная, кто сейчас находится там.

– Ты никогда еще не встречал Никс, – возразил Канте. – Пока она жива, всегда есть надежда.

Тихан обвел всех печальным взглядом.

– Я просмотрел все пути развития событий. Каждую ниточку, каждое их переплетение. С обретением Элигором полной силы гибельный исход неизбежен. – В его лазурных глазах светилась полная убежденность. – Даже для нее.

Глава 15

В голове у Врита болезненно пульсировало, и со звоном последнего колокола дня боль лишь усилилась. Он сидел в своем личном схолярии, где от одинокой курильницы вился благоухающий дымок, силясь отогнать стойкий запах серы, пронизывающий эти глубины Цитадели Исповедников.

Вокруг него вдоль всех четырех стен тянулись полки, заполненные загадочными текстами, некоторые из которых были написаны на каких-то неведомых языках и все еще ожидали, когда их тайны будут раскрыты. Выдвижные ящики втиснутых между ними высоких шкафов были доверху набиты древними костями, неопознанными кристаллами, высушенными образцами со всех концов Урта и выветрившимися изображениями прошлого, отпечатавшимися в камне, а в стенных нишах покоились груды других артефактов, собранных за десятилетия. Некоторые из них были настолько странными, что не поддавались никакому пониманию.

Однако не странней того, что лежал сейчас перед ним на столе.

Врит уставился на хрустальный куб, опутанный медными прожилками, а затем склонил голову набок, рассматривая его нутро, в котором с гипнотической равномерностью пульсировала и колыхалась некая золотистая жидкость. Потом поставил на стол большую линзу на подставке, чтобы повнимательней изучить артефакт, каждую из поверхностей которого уже тщательно зарисовал в своем дневнике.

Рядом с кубом лежала еще одна открытая книга – написанная не его собственной рукой, а одним гением алхимии, погибшим в Студеных Пустошах. Скеррен иль Риш – давний Исповедник и его коллега-Ифлелен – тщательно изобразил на пергаменте схожий объект, сопроводив свои рисунки объемистыми заметками и какими-то неразборчивыми каракулями. Раздобыл он этот светящийся артефакт в ходе раскопок того, что осталось от медного яйца, из которого вышла бронзовая женщина-та’вин, впоследствии украденная.

Скеррен предположил, что куб функционирует как крошечная быстропламенная горелка, хотя обладает практически безграничной мощностью, и на его основе сконструировал следящее устройство, способное на большом расстоянии улавливать эманации, исходящие от украденной бронзовой женщины. Они использовали его, чтобы выследить ее, но в ходе ожесточенной битвы в Пустошах и Скеррен, и этот бесценный артефакт был безвозвратно утерян.

«И вот опять этот загадочный куб…»

Расставаться с ним очень не хотелось, однако Врит знал, кто именно вскоре потребует его. Сумев на какое-то время обездвижить другого та’вина – существование которого по-прежнему занимало все мысли Врита, – Крест Элигор погрузился в глубокий сон. Эта атака явно истощила все его силы, что стоило еще одной выгоревшей кровожитницы.

Врит воспользовался этим временем, дабы изучить то, что Феник успел передать ему в руки перед смертью. В темном коридоре Врит успел мельком увидеть и других налетчиков, среди которых был принц Канте. Раз они проникли так глубоко, рискнули спуститься сюда, то должны были хотя бы приблизительно представлять, чем именно обладают Ифлелены.

Врит уже предупредил Вышний Оплот о возвращении принца-изменника, предоставив решать этот вопрос королю Микейну и его легионерам, после чего уже не уделял ему особого внимания – хоть и был по-прежнему озадачен происхождением этого нового та’вина.

И все же в данный момент перед ним стояла куда более важная задача.

Переводя взгляд со своего наброска на рисунок Скеррена, Врит подмечал все больше незначительных различий между ними. Медные прожилки каждый раз располагались по-своему, образуя разный рисунок. Кроме того, углы у куба Врита были немного более округлыми. Но самым поразительным было различие в размерах.

Он снова подобрал со стола измерительную линейку и с помощью линзы перепроверил свои измерения, после чего нахмурился, сравнив свой результат с четкими и аккуратными записями в дневнике Скеррена. Они не совпадали, а, зная въедливость своего погибшего коллеги, Врит не сомневался в точности его измерений. Вывод был очевиден.

«Этот артефакт меньше того, что был получен ранее».

Прежде чем Врит успел обдумать, что из этого может следовать, как громкий стук привлек его внимание к двери.

– Ну что там еще? – резко отозвался он.

– Исповедник Врит, ты срочно нам нужен! Немедленно!

Уловив настойчивость в этом голосе, он со стоном встал, подошел к двери и отпер ее.

Стоящий на пороге Бкаррин нервно переступил с ноги на ногу, словно собираясь сорваться с места. Его взгляд метнулся внутрь схолярия и сразу же вернулся обратно.

– Крест Элигор опять пробудился! И в дикой ярости требует, чтобы ты принес ему этот артефакт. Я боюсь, как бы в своих бешеных метаниях не нанес он серьезный ущерб великому инструменту, который поддерживает в нем жизнь.

Врит глубоко вздохнул, жалея, что у него не осталось больше времени на изучение хрустального куба, однако не посмел отказать бронзовому богу. Повернулся, подхватил со стола артефакт и жестом пригласил Бкаррина пройти вперед.

– Давай поглядим, какие еще чудеса способно сотворить это украденное сокровище.

* * *

Вскоре Врит присоединился к шести Ифлеленам, которых в свое время лично отобрал для наблюдения за восстановлением Креста Элигора. Группа окружила железный алтарь своего нового бога, однако держалась на почтительном расстоянии. Звуки, издаваемые великим инструментом ордена – все это размеренное побулькивание, постукивание и похрипывание, – заметно ускорили темп, а тембр их стал более яростным, отражая нрав создания, возлежащего в самом его сердце.

Рука Элигора – единственная, способная двигаться – поманила Врита. Лазурные глаза остановились на нем – вернее, на предмете, который Врит нес на серебряном подносе. Сияние этого жаждущего, плотоядного взгляда превратилось в два ослепительных солнца.

– Давай сюда схизму! – потребовал Элигор.

Отражая это необузданное желание, весь инструмент нетерпеливо завибрировал. Резервуары, наполненные жизненной силой кровожитниц, вскипели и запузырились.

Бкаррин ничуть не преуменьшил возможную опасность.

И все же Врит колебался, опустив взгляд на поднос перед собой. В этот момент ему удалось выяснить еще одну деталь – название этого артефакта. Итак, на языке та’винов он именовался схизмой…

Врит не сомневался в его назначении. Он собственными глазами видел, как этот куб был выхвачен из живота другого та’вина, который вроде как бросил его в попытке вырваться из хватки Элигора.

Припомнилась оценка подобного артефакта Скерреном – его коллега тогда предположил, что схизма представляет собой практически неисчерпаемый источник энергии.

Врит поднял взгляд на Элигора.

«Этот куб призван питать та’винов жизненными силами – куда эффективней, чем наш жалкий инструмент с его кровожитницами».

Глядя на алтарь, он вспомнил последние обращенные к нему слова Элигора – касательно того, от чего бронзовый бог рассчитывал избавиться при помощи проникшего в подземную цитадель та’вина.

«Он наконец порвет цепи, что опутывают меня!»

Пристальный взгляд Элигора, устремленный на Врита, сузился, превратив его лазурное свечение в два ослепительных белых луча.

– Делай, что я велю! Даруй мне то, что я вложил тебе в руки! И тогда ты приобщишься к знаниям, которые находятся далеко за пределами твоего понимания – за пределами всего, что ты можешь себе представить. Это я тебе обещаю.

Эти слова понудили Врита подступить еще на шаг, развеяв свои опасения. Это было все, о чем ему мечталось долгими десятилетиями. И все же двигался он медленно – что-то в нем по-прежнему боялось выпустить это создание в мир.

Пока Элигор был привязан к инструменту, Врит в какой-то степени контролировал ситуацию. Ему очень не хотелось разрывать эти поводья. Даже сейчас его разум отчаянно пытался найти способы сохранить сложившееся положение, но к тому времени, когда ноги подтащили его к железному алтарю, он так и не смог прийти к какому-либо решению. Эти лазурные глаза так и сверлили его, требовательно взывая к действию.

Позади него его собратья-Ифлелены что-то пробормотали, и в их тоне почтительно смешались благоговение и страх. Врит знал, что если он откажется выполнить этот приказ, то поставит под угрозу свое положение в ордене. Бронзовый бюст был истинным сердцем ордена Ифлеленов на протяжении тысячелетий – тайной, на которой тот и был построен. Оступиться на этом последнем этапе, несомненно, означало бы навлечь на себя великий гнев.

И все же ничто из этого – ни требование в этих лазурных глазах, ни настойчивый ропот его собратьев по ордену – не побудило Врита снять схизму с подноса. То, что заставило его подчиниться, было куда проще – желание, которое всю жизнь питало его амбиции.

Чистое любопытство.

В глубине души Врит оставался ученым. Ошибочным было его решение или нет, но он хотел лично стать свидетелем того, что откроется дальше, своими собственными глазами увидеть результат этого действия, стать движущей силой, стоящей за ним.

«Как я могу от такого отказаться?»

Подхватив куб, Врит занес его над разверстой полостью бронзовой груди. Покрывающая ее изнутри кристаллическая корка жадно засветились; потоки энергии так и заплясали по ней, искрясь и переливаясь, подпитываемые огромным инструментом, раскинувшимся вокруг алтаря.

Стоило опустить куб, как эти искры с треском посыпались на него. За ними последовали огненные дуги, ударявшие в него подобно крошечным молниям. Теперь энергия заметалась и на его поверхностях.

Врит ахнул – не от боли, а от благоговения.

Однако его руки нерешительно заколебались, когда он поднес артефакт еще ближе к этой светящейся полости. Что-то глубоко внутри него предостерегающе ёкнуло. Волоски на руках встали дыбом от ужаса. Дыхание перехватило от непреложной истины: «Ни в коем случае нельзя этого делать!»

Но тут его лишили всякого выбора.

Прежде чем Врит успел отдернуть руки, из глубин вскрытой грудной клетки выстрелили бронзовые и перламутровые щупальца, которые быстро обвили все грани куба, сливаясь с медными прожилками на них, змеясь по хрусталю.

Насмерть перепуганный, он выпустил куб из рук.

Золотистое свечение внутри куба превратилось в яркое солнце, которое душили эти щупальца. Еще через миг они почти полностью опутали его, окончательно затушив и затмив это солнце, и в этот момент схизма была затянута ими в глубину и исчезла из виду.

Врит отшатнулся – и как раз вовремя.

Бронзовое тело забилось в конвульсиях, выгибая спину. Ослепительный свет вырвался из его разверстой груди, широко распахнутых глаз, изо рта, разинутого в беззвучном крике. Резервуары за алтарем разлетелись вдребезги. Стекло взорвалось, выплеснув дымящуюся янтарную жидкость.

Врит пригнулся, прикрыв свой единственный здоровый глаз и припомнив тот град осколков, что когда-то лишил его второго глаза. Отшатнувшись, он натолкнулся на Бкаррина.

– Что тут происходит? – взвыл младший Исповедник.

– Обратная реакция… – прошипел Врит, не выпрямляясь.

Пол задрожал у них под ногами. Огромный инструмент зазвенел, загремел всеми своими частями. Энергия плевком хлынула по его трубам. Повсюду со звоном запрыгали сорванные болты. Медь разрывало на части. Хрусталь разлетался вдребезги. К потолку взлетели фонтаны янтарных жидкостей.

Врит представил, как энергия схизмы разливается по всему инструменту, переполняя его, – и тут этот прилив достиг своей конечной цели.

Ячейки кровожитниц взлетели в воздух. Втиснутые в них тела взорвались фонтанами крови и разлетающимися ошметками плоти.

Когда ячейки с грохотом рухнули обратно на каменный пол, эти дикие энергии заметно утихли, лишь изредка давая о себе знать вереницами потрескивающих искр и колючими синими дугами. Вскоре и они окончательно прекратились.

Наконец выпрямившись, Врит уставился на обломки огромного инструмента. Тот под громыхание меди и звон стекла продолжал разваливаться на части. Остальные Ифлелены стали подниматься с пола; двое остались стоять на коленях. Лица у всех были одинаково полны ужаса и смятения.

Не обращая на них внимания, Врит повернулся к источнику всего этого.

Как и весь огромный инструмент вокруг нее, бронзовая фигура прекратила свои метания, обмякнув на алтаре. И хотя глаза ее по-прежнему пылали огнем, свечение в груди тоже потускнело.

Врит заметил, что губы Элигора шевелятся.

Он опасливо придвинулся, не без труда расслышав:

– Я вижу ее…

Врит наклонился ближе.

– Кого?

– Вик дайр Ра…

Заслышав древнее имя Царицы Теней, Исповедник неподвижно застыл. Мучительно хотелось узнать больше, но ослепительное свечение в глазах Элигора продолжало угасать. Врит почувствовал, что оно не рассеивается, а втягивается внутрь – бронзовая фигура словно собирала остатки сил после столь взрывного разряда. Он подозревал, что телу потребуется какое-то время, чтобы восстановиться после разрушения удерживающих его цепей.

Врит обвел взглядом развалины великого инструмента.

Сияние, исходящее от железного алтаря, окончательно угасло. И все же с бронзовых губ опять сорвался слабый шепот:

– Вик дайр Ра…

Последние слова прозвучали с ужасающей твердостью:

– Она летит навстречу собственной гибели!

Часть III
Шепот смерти

Хоть историю и можно запечатлеть чернилами на пергаменте, но, дабы воистину познать прошлое, призываю я читателей своих прочесть россыпи костей, оставленные древними, эти надгробные камни ушедшей эпохи. Заклинаю вас: отправляйтесь немедля к некрополям Сихка и побродите средь чудес, размолотых жерновами времен. Лишь вдохнув сию древнюю пыль, сможете усвоить вы наиважнейший урок из всех прочих: однажды все мы вернемся в песок.

– Пролог к «Завещанию Забытого века» Мальтона хи Дента, иеромонаха, исчезнувшего в Белой Пустыне

Глава 16

Со спины Баашалийи Никс наблюдала, как «Огненный дракон» снижается к россыпи песчаных развалин на самом западном краю Восточного Венца. Кораблю потребовалось четыре дня, чтобы достичь этой границы.

С высоты своего полета Никс могла лишь изумляться грандиозной необъятности руин внизу. Осыпающиеся строения простирались на сотню лиг к северу и югу и как минимум на полсотни к западу, образуя беспорядочный лабиринт, обрамляющий сверкающую Белую Пустыню там, где она заканчивалась высокими утесами Стологорья.

Еще в школе Никс читала о некрополях Сихка, но слова на страницах не могли передать всего масштаба этих древних руин. Тогда она и представить себе не могла, что когда-нибудь собственными глазами увидит этот величественный и жутковатый реликт Забытого Века.

Некоторые участки его давным-давно провалились в песок, скатившись со скалистых откосов в пустыню, где их пытались похоронить перекатываемые ветром дюны. Остальные располагались как на вершинах, так и внутри этих скальных откосов, превращая края Стологорья в коварный лабиринт, уходящий глубоко в скалу. Первые по-прежнему торчали над поверхностью, выступая из глубин. Однако за многие века влекомый ветром песок отшлифовал их до зловещей гладкости, сделав эти участки похожими на обветренные кости какого-то полузахороненного бога.

И даже сейчас падальщики продолжали обгладывать эти кости.

Из своего седла Никс заметила россыпь убогих деревень – как в пустыне, так и на вершинах. Углядела сотни снующих туда-сюда маленьких фигурок, одетых в белое, чтобы отражать солнечный жар. Тут и там копошились более крупные силуэты – огромные черные пескокрабы, закованные в хитиновую броню. В других местах завивающимися клубами поднимался дым, отмечая более глубокие раскопы, скрытые в руинах.

На протяжении бесчисленных столетий люди понемногу избавляли некрополи Сихка от таящихся в их глубинах ценностей: руды и металлов, кирпичей, обожженных в древних печах, стекла, которое, как говорят, было твердым, как сталь… Но более всего ценились загадочные артефакты Забытого века – находки, за которые можно было выручить целое состояние. Несмотря на огромный риск, связанный с таким собирательством, руины привлекали охотников за сокровищами со всего Венца, а также алхимиков и иеромонахов, желающих раскрыть тайны прошлого.

В последний раз пролетев над некрополями, Никс пристроилась за «Огненным драконом», который снижался к одной из деревень, затерявшихся в руинах на вершине Стологорья.

Ощутив, как напряжение скрутилось узлом где-то между лопатками, она бросила взгляд за спину. От искрящейся поверхности Белой пустыни отражалось солнце, словно поджигая песок. Чтобы защитить глаза, перед вылетом Никс надела защитные очки, которые раздобыла на Пенистом. Их янтарные линзы приглушали это режущее глаза сияние, хотя и лишь настолько, чтобы не дать ему ослепить ее.

Не обращая внимания на песок внизу, она присмотрелась к небу.

Солнце сияло на такой высоте, на которой Никс его еще никогда не видела. Его жар уже окончательно измучил, хотя она находила некоторое облегчение на этих высотах, где с Венца непрерывным потоком тек прохладный воздух. Еще выше, из горнила Пустоземья, текла более горячая река. Именно эти два воздушных потока, вечно бегущие в двух противоположных направлениях, и одарили земли Венца пригодным для жизни климатом. Иеромонахи верили, что происходит это благодаря двум богам-близнецам, огненному Гадиссу и ледяному великану Мадиссу, которые и гонят эти реки по небесам своими могучими выдохами, в то время как ученые-алхимики утверждали, что все дело в каких-то природных воздуходувных мехах, образовавшихся между двумя крайностями Урта.

Никс не знала, чему верить. Все, что она знала, это что «Огненный дракон» намеревался плыть по этой прохладной небесной реке как можно дольше. Но такая поблажка – какой бы незначительной она ни была, – будет недолгой. Зной Пустоземья в конце концов выжжет все дотла, оставив лишь жар, обжигающий легкие.

Именно такие опасения и погнали «Огненного дракона» к той деревне. Им требовалось узнать как можно больше о местности впереди, тем более что охладители та’винов упорно отказывались работать.

Джейс с Крайшем также хотели уточнить кое-какие детали карты, раздобытой в библиотеке в Бхестийе, а по возможности и расширить ее. Помимо того, что некрополи Сихка были местом раскопок и научной работы, они также служили и перевалочным пунктом для кочевников Пустоземья – древних племен, влачащих существование в этих суровых краях. Несомненно, у таких людей было куда больше знаний о том, что ждало группу Никс впереди, – информация, которая могла оказаться жизненно важной.

Тем не менее остановка здесь намечалась короткая.

Хотя насколько короткая, оставалось неизвестным.

Никс продолжала обшаривать взглядом горизонт позади себя в поисках ответа.

«Ну где же ты?»

Охвативший ее страх вырвался наружу тонкой струйкой обуздывающего напева, который достиг Баашалийи, заставив его сделать еще один круг над «Огненным драконом». Не так давно Никс вылетела с корабля, чтобы позволить своему брату немного размять крылья, а самой поискать какие-либо признаки возвращения Даала.

С первым рассветным колоколом Даал и его команда всадников рааш’ке высыпались с кормы «Огненного дракона» прямо на лету. В то время как огромный корабль на всех горелках несся на запад, он и его сотоварищи в некотором отдалении следовали за ним – дабы разведать, нет ли каких-либо признаков преследования. После нападения кезмека никому не хотелось опять быть застигнутым врасплох. Никто не знал, продолжит ли вероломный дядя Фенна свою охоту – или, что еще хуже, не удалось ли ему убедить короля Бхестийи объединить усилия с Халендией.

Никс прищурилась от отраженного сияния, представив себе, как Даал, низко пригнувшись в седле, мчится над этими дюнами, и попыталась ощутить живительный источник у него внутри. Обуздывающий напев, доселе накрепко запертый в горле, невольно вырвался из него, придав сущность этому желанию, мольбе ее сердца.

«Вернись ко мне!»

Словно влекомая этим призывом, вдалеке появилась черная пылинка. Никс напрягла зрение, пытаясь отличить мираж от реальности, и свистнула Баашалийе, направляя его туда.

Ее брат круто спикировал, чтобы подхватить крыльями воздух для разворота, а затем взмыл еще выше и понесся еще быстрее.

Вскоре точка превратилась в неистово хлопающие крылья. Яростно взбивая воздух, они неслись над пустыней. Стало ясно, что это не одинокий рааш’ке, спешащий домой, а нечто гораздо меньше размерами.

Черная стрела постепенно превратилась в силуэт почтовой вороны, способной опередить в полете любую из этих огромных летучих мышей – что миррскую, что рааш’ке. И хотя это могла быть любая из подобных посланниц, отправленных в небо абсолютно кем угодно, Никс знала, что это не так.

Она вздрогнула, охваченная смутной тревогой.

Почтовая ворона стремительно неслась в ее сторону, уже подворачивая к удаляющемуся летучему кораблю.

Команда Даала тоже прихватила с собой такую быстрокрылую птицу в клетке, чтобы в случае чего предупредить о приближении опасности. Ворона круто поднырнула под Баашалийю, не обращая внимания на его огромные крылья и целиком сосредоточившись на своей задаче.

Никс оглянулась туда, откуда та появилась, – в поисках других крыльев, спешащих домой.

Небо оставалось пронзительно-ярким и чистым.

С каждым ударом сердца ее тревога лишь усиливалась.

«Где вы все? Что там происходит?»

До боли подмывало отправиться туда самой, чтобы найти ответы на все эти вопросы. Баашалийя откликнулся на это невысказанное стремление – опять высоко задрал крыло, нацеливаясь на восток. Но Никс удержала его золотыми нитями обуздывающего напева. Развернув своего брата, она направилась к маячащему вдали «Огненному дракону» – вдогонку за почтовой вороной.

Никс хорошо сознавала горькую правду, которая хоть и терзала ей сердце, но с которой ей все же пришлось смириться.

«Если остальные в опасности, я все равно не смогу вовремя добраться до них».

Чтобы узнать, в чем может заключаться эта опасность, она помчалась вдогонку за вороной.

И все же повторила свою мольбу, бросив ее на восток Даалу:

«Вернись ко мне!»

Глава 17

Даал приподнялся в седле, направляя плавно скользящего по воздуху Пиллара одними только коленями.

В руке он сжимал дальноскоп, вытянутый на всю длину, наблюдая сквозь его линзы за тремя летучими кораблями, плывущими по воздуху в их сторону. Огни их горелок ярко сверкали даже на фоне ослепительно-голубого неба. Даал сосредоточил свое внимание на двух самых больших, явно военных, судя по виднеющимся на их палубах пушкам и рядам баллист, заряженных огромными стрелами, которые напомнили Даалу гарпуны, которыми пользовались охотники в Приюте.

Он уже убедился в том, что на одном из кораблей развевается зеленый флаг с изображением вставшего на дыбы багрового зверя с острыми когтями и клыкастой пастью. Это был герб королевства Бхестийя с изображением чудовищной пантеры, символической защитницы его берегов и лесов. Фенн уже предупреждал его, чтобы он следил за этим флагом.

«А что другие корабли?»

Даал повел трубой чуть вбок. Угол обзора и направление ветра не позволили ему понять, из какой страны прибыл второй военный корабль. Прежде чем он смог выяснить больше, промелькнувшая перед ним огромная тень на миг перекрыла обзор.

Досадливо ругнувшись, Даал опустил трубу. Тамрин облетела вокруг него, накренив Хеффу на крыло. Поравнявшись с Даалом, пантеанка окликнула его:

– Почему мы так копаемся? На то, чтобы вернуться к остальным, уйдет бо́льшая часть дня!

Даже несмотря на то, что ей приходилось кричать, Даал услышал надменность в этом ее предостережении. И сразу же окрысился:

– Вернуться с одним только предупреждением недостаточно! Нужно оценить истинные масштабы этой угрозы!

Тамрин сердито посмотрела на него из-под защитных очков.

Проигнорировав ее, Даал бросил взгляд на трех других летучих скакунов команды: двух самцов и еще одну самку, которые медленно описывали под ними круги. Всадники уставились вверх, ожидая приказов. Даал понял, что и летучие звери, и люди порядком вымотались и устали от солнца – как по выражению лиц, так и по раздувающимся ноздрям рааш’ке.

Он протяжно выдохнул, понимая, что беспокойство Тамрин небезосновательно. Она раздражала его почище песка, набившегося в уголки рта и под защитные очки, но Даал знал, что стоит прислушаться к ней на этот счет. Все-таки он не без причины выбрал ее своей заместительницей.

«Она высокомерна, но все-таки не до такой степени, чтобы окончательно ослепнуть».

Даал посмотрел на запад – в сторону далекой линии, обозначающей утесы Стологорья. Цепь их простиралась в двадцати лигах от них, так что полет до «Огненного дракона» обещал был долгим.

Он кивнул и остановил свой взгляд на Тамрин:

– Веди их к кораблю!

Даал подкрепил эту команду, подав условленный знак тем, кто кружил внизу, – поднял свободную руку и сжал ее в кулак, оттопырив большой палец и мизинец, после чего махнул рукой на запад. Это его послание было легко истолковать.

«Летите домой».

Тамрин озадаченно нахмурилась.

– Если поведу их я, – крикнула она, – то как же ты?

Даал развернулся лицом к врагу, который все еще находился где-то в трех лигах от них. Летучие корабли едва только пересекли границу Белой пустыни, выплыв из туманов, окутывавших знойные джунгли Дикой Чащобы.

– Я попробую подобраться чуть ближе! – откликнулся он, нацеливая на них свой дальноскоп. – Попытаюсь оценить, какую опасность они собой представляют. Нужно как можно больше знать о них, если нам придется противостоять им!

Тамрин покачала головой.

– Я полечу с тобой. С командованием отрядом справится и Баррат.

– Нет! Всего одна пара крыльев не настолько заметна. Если будет больше, нас наверняка обнаружат!

Тамрин пристально посмотрела на него, а Хеффа слегка покачалась под ней, как будто молча выражая опасения своей всадницы.

Даал не знал, вызвана ли эта нерешительность заботой о его безопасности или раздражением из-за того, что Тамрин не разделит с ним славу, добытую тайным наблюдением за врагом.

Наконец его заместительница недовольно фыркнула, накренила Хеффу и спикировала к ожидавшей ее команде. Все обменялись условными сигналами, лица на миг поднялись к нему, а затем Тамрин повела их прочь.

Даал несколько мгновений наблюдал за удаляющейся четверкой, после чего перевел взгляд на восток. Три корабля продолжили свой полет по голубому небу, обжигая своими горелками и без того раскаленное голубое небо.

«И с чем же нам предстоит иметь дело?»

Даал перенес свой вес вперед, отправляя Пиллара в плавное скольжение и нацелившись на гряды песчаных дюн, перемежающиеся ослепительно сверкающими солончаками – намереваясь использовать их блеск, чтобы скрыть свое приближение, спрятаться в отраженном свете.

По мере снижения воздух становился все горячее. Казалось, будто пустыня отражает тепло солнца не меньше, чем его ослепительный свет. Он протянул руку и провел пальцами по мохнатому загривку Пиллара.

«Спасибо тебе, друг мой, за то, что взвалил на себя это бремя!»

Ощутив под своей ладонью биение сердца своего скакуна, а также его довольное урчание, свидетельствующих о том, что эти мысленные слова услышаны, Даал еще ниже склонился в седле, позволяя ветру овевать его, и прикрыл веки от яркого сияния внизу, давая глазам отдохнуть. На миг наступившая перед ними тьма вдруг мерцающе рассеялась, сменившись панорамным видом проплывающего внизу ландшафта. Даал помотал головой, и этот вид исчез – словно один из миражей, часто наблюдаемых в этих песках.

Даал выпрямился в седле. За последние полгода он уже сталкивался с подобными зрительными чудесами, но лишь в виде проблесков, кратких и мимолетных. В такие моменты он словно смотрел на окружающее глазами Пиллара. Поскольку случалось такое довольно редко, Даал хотел отмахнуться от них, как от фантазий, хотя в последнее время видел нечто подобное все чаще и чаще.

– Пиллар… – прошептал он.

При звуке собственного имени уши летучей мыши навострились, превратившись в большие колокольчики. Темные глаза метнулись к Даалу, а затем снова нацелились вперед. И в этот момент он узнал золотистое свечение обуздывающего напева, сияющее в самой глубине этих зрачков. Такой дар, причем очень сильный, был у рааш’ке в крови.

«Как и у меня самого…»

Поскольку дар Даала был давным-давно перекован в источник силы, ему оставалось лишь гадать – не начало ли и время, проведенное с Пилларом, объединять их.

«Неужели я начинаю проникать в сердце Пиллара точно так же, как в сердце Никс? Не поэтому ли мой контроль над ним стал таким острым?»

Даал опустил взгляд на свое седло. Он разработал эту амуницию на основе седла и сбруи, которые использовались для езды на орксо, обитающих в морях Приюта. Даал усовершенствовал их, добавив привязной поясной ремень, крепящий всадника к седлу, а также еще пару поводьев, уходящих вперед и привязанных к пучкам шерсти за ушами летучей мыши. И хотя рааш’ке вполне можно было управлять простыми перемещениями веса и нажатиями коленей, поводья обеспечивали более надежную связь между всадником и скакуном.

Даал заметил, что его привязной ремень заметно ослаблен. Они с Пилларом чувствовали в полете такую слаженность, что у него никогда не возникало необходимости подтягивать его потуже. Поводья тоже свободно свисали с луки седла. Пока что он к ним даже не притронулся, не видя в этом необходимости.

«Может, это наш общий дар породил такую связь между нами?»

Прежде чем он смог и дальше поразмыслить над этим, Пиллар под ним издал низкое урчание. И вновь, всего на миг, зрение Даала тревожно раздвоилось – один вид был затемнен янтарными очками, а другой ярко светился. Пришлось несколько раз сморгнуть, пока зрение не остановилось лишь на том, что он видел собственными глазами.

К этому времени три корабля заметно приблизились и летели всего в какой-то лиге от них.

Опять подняв свой дальноскоп, Даал изучил их, сосредоточившись на втором военном корабле, выискивая его флаг. И вновь заметил вставшую на дыбы багровую пантеру Бхестийи.

Дядя Фенна явно не жалел средств на погоню за своим племянником.

Пока Пиллар продолжал подлетать ближе, Даал прикинул траекторию движения кораблей. Все три нацеливались совсем не туда, где среди руин Сихка должен был приземлиться «Огненный дракон».

«Похоже, эти охотники не знают точное местонахождение своей добычи».

И все же корабли направлялись к единственной хорошо заметной точке Белой пустыни – оазису, окружавшему озеро Каэр’нхал, на берегах которого располагалась деревня из белых камней. Городок Фхал служил торговым пунктом и местом для отдыха путников в этих далеко не гостеприимных землях.

Но Даал опасался, что Фхал устраивал врага и по другой причине.

Получше настроив дальноскоп, он заметил множество черных точек, снующих между городом и приближающимися кораблями.

«Почтовые вороны…»

Даал еще крепче сжал трубу. Командующий этими силами, должно быть, искал информацию у жителей деревни, наводя справки о корабле с головой змея, летящем над пустыней. При этой мысли Даал нахмурился. «Огненный дракон» и вправду прошел совсем неподалеку от этого озера, обогнув его с юга.

«И наверняка попался кому-нибудь на глаза…»

Встревоженный, он продолжал лететь дальше, нацелившись на озеро – единственный источник воды на большей части пустыни. Птицы всех размеров бродили по мелководью или темными тучами кружились в небе. Даал надеялся, что постоянное движение в воздухе, ослепительный блеск озера и сосредоточенность команды корабля на деревне помогут скрыть его приближение.

Быстро снижаясь, он наконец разглядел третий корабль, поменьше: обтекаемый буканир с заостренным газовым пузырем. Восхищенный летучими кораблями, Даал вызнал у Джейса все их виды и размеры. Главными плюсами буканиров были скорость и высокая маневренность. Даал осмотрел его палубы. Вооружен этот корабль был не столь хорошо, как бхестийские военные корабли, – всего лишь парой пушек в носу.

Подняв взгляд на флаг, Даал вздрогнул при виде белого полотнища, украшенного черной короной на фоне шестиконечного золотого солнца.

«Герб Халендии…»

Бхестийя явно выбрала свою сторону в этой разрастающейся войне, что лишь усугубило положение его группы.

Достигнув оазиса, окаймлявшего озеро, Даал заскользил прямо над густыми кронами рощи – так низко, что тяжелые ветви шевелились после его прохождения над ними. Он по-прежнему низко пригибался в седле, но взгляд его был устремлен ввысь. Добравшись до озера, Даал направил Пиллара в самую круговерть птичьих стай, пытаясь скрыть на их фоне размах крыльев своего скакуна и всячески стараясь спрятаться в ослепительном сиянии воды.

От дальнего берега озера к одному из бхестийских военных кораблей тек целый поток почтовых ворон. Желая получше рассмотреть, кто командует этими силами, Даал направил Пиллара чуть вверх, хоть и не осмелился подобраться еще ближе. Опять подняв дальноскоп, он навел его на нос головного корабля, над которым кружились почтовые вороны.

Получше настроив резкость, Даал осмотрел полубак, на котором собралось несколько фигур. У него на глазах рыцарь в доспехах снял с вороны принесенное ею послание и передал его высокому пожилому мужчине в коротком темно-синем плаще, отороченном серым мехом, поверх белоснежного жилета, с седыми волосами, умащенными чем-то до стального блеска.

Даал не испытал никакого удивления при виде этой величественного вида фигуры. Фенн уже описал этого человека в мельчайших подробностях, вплоть до аккуратной бородки, обрамлявшей подбородок и губы. Так что Даалу не составило труда опознать его.

«Вероломный дядя Фенна».

Удовлетворенный увиденным, Даал развернул Пиллара, собираясь вернуться на корабль к остальным. Но когда его скакун резко накренился, подняв крыло, Даал заметил женщину, стоявшую у поручней носовой надстройки. Рыцарь в доспехах крепко держал ее за плечо, словно опасаясь, что она может броситься за борт. На лице у нее было написано крайнее отчаяние, под глазом темнел синяк. И все же держалась она, непокорно выпрямив спину. Ее руки, вцепившиеся в поручень, были скованы цепями.

«Пленница…»

Даалу не составило труда опознать и ее – не по какому-то данному ему описанию, а благодаря явному сходству. У нее были такие же белоснежные волосы, такой же тонкий нос и большой, но красивый рот, как у судонаправителя «Огненного дракона». Эта женщина могла приходиться ему близняшкой, но Даал знал, что это не так.

Перед ним стояла старшая сестра Фенна.

Даалу припомнился рассказ судонаправителя о предательстве дяди и предостережении сестры в ночи. Судя по всему, эта история еще не закончилась. Прохождение «Огненного дракона» через Восточный Венец снова привело все в движение.

На миг ошеломленный, Даал развернул Пиллара на полный круг – и тут вдруг жгучая боль пронзила ему плечо, едва не сбросив вниз. Он скорчился в седле, выронив дальноскоп и одной рукой вцепившись в привязной ремень, чтобы удержаться в седле. Другой схватился за горящую огнем раненую руку, как будто ладонью мог погасить этот огонь. Нужно было остановить кровотечение.

Но пальцы нащупали лишь неповрежденную кожу.

Никакой крови.

По крайней мере, его собственной.

Его взгляд – уже нацеленный в сторону источника боли – упал на багровую струйку, срывающуюся с края крыла Пиллара. Его скакун резко отвернул, сильно накренившись в воздухе. Даал удержался в седле лишь благодаря тому, что вцепился в привязной ремень.

Мимо них молнией промелькнула какая-то тень, сверкнув сталью на конце.

Пиллар благополучно увернулся от этой новой угрозы, но небо прочертило еще больше стрел, похожих на гарпуны. Даал отследил их источник. Сосредоточившись на головном судне, он и не заметил, как второй бхестийский военный корабль подлетел ближе. Наблюдатели у него на борту, должно быть, заметили его.

Подавив панику, Даал перенес свой вес вперед, чтобы отправить Пиллара в крутое пике, но его напарник уже и без того валился вниз – то ли из чувства самосохранения, то ли подсознательно отреагировав на невысказанное желание Даала ускользнуть.

Озеро стремительно налетало на них. Птицы с хриплыми криками, теряя перья, панически рассыпались по сторонам. Огромные стрелы со стальными наконечниками решетили воду.

Когда Пиллар проносился над озером, кончики его крыльев порой задевали поверхность воды, поднимая брызги. Даал отводил его подальше от кораблей, хотя знал, что Пиллар не нуждается в каких-либо понуканиях. Острая боль по-прежнему жгла невредимое плечо Даала, отражая рану, нанесенную его скакуну.

Вместе, объединенные целью и сердцем, они мчались над озером, спасаясь от врага.

Оглянувшись, Даал увидел, что три корабля подворачивают в его сторону. Их горелки полыхнули ярче, когда противник бросился в погоню.

Он пригнулся пониже, мысленно представляя себе, что требуется от его напарника, и Пиллар опять отреагировал. Оказавшись вне досягаемости смертоносных баллист, рааш’ке замедлил полет, сбиваясь с ритма и покачиваясь в воздухе. Крылья шлепнули по воде, разбрызгивая ее по сторонам.

«Не останавливайся…»

Даал вызвал в голове одну картину из Приюта, зная, что Пиллар наверняка тоже это видит – как воробей-зимородок спасается от ледяного ястреба-крийи. Такая мелкая добыча частенько притворялась раненой, подпрыгивая и крутясь, чтобы отвести опасность от своего гнезда в скалах.

Пиллар повторял это сейчас, то снижаясь, то опять набирая высоту, рыская вправо-влево и беспорядочно маша крыльями. И все же, когда они убрались от озера и направились к пескам, их курс пролег строго на север – туда, куда направлялся «Огненный дракон».

Как и воробей, Даал надеялся сбить охотников с толку. Хотя, в отличие от птахи, не притворялся.

Он покосился влево.

Из крыла Пиллара вовсю струилась кровь, разлетаясь по ветру и оставляя четкий след на песке. Они оба были уже обессилены, и их полет не мог продлиться долго.

Даал осознавал эту мрачную реальность и понимал, что это значит.

В конце концов воробей угодит в когти ястреба.

Глава 18

Эсме Сахн взбиралась по веревочной лестнице, направляясь к следующему ярусу осыпающихся руин. Ладони у нее были скользкими от песка и пота, но бешеный стук сердца заставил ее еще больше ускориться. Наконец она всего на два вдоха приостановилась, глядя вверх.

Казалось, будто голубое небо по-прежнему чуть ли не в целой лиге от нее, ослепительно-яркое в полутьме, окутывающей эти глубины. Изломанные уровни некрополей над головой образовывали запутанный лабиринт из растрескавшихся стен, наклонных плит и кирпичных осыпей, крепко притиснутых друг к другу песчаниковыми утесами Стологорья и соединенных замысловатым переплетением лестниц, дощатых мостиков и перекрученных тросов. К последним нередко крепились ржавые шахтерские вагонетки, чтобы доставать собранные сокровища из глубоких разработок.

При виде того, как вверх со скрежетом ползет тележка, доверху нагруженная старыми кирпичами и какими-то искореженными железками, извлеченными из недр, Эсме уже подумывала перепрыгнуть через трещину и поехать на этой тележке наверх, но та двигалась слишком медленно.

А снизу между тем доносились сердитые голоса, побуждающие ее поспешить.

Она позволила себе еще немного отдохнуть, прежде чем двинуться дальше. Уткнувшись лбом в перекладину лестницы, прошептала молитву богу Мессику, благословляющему бесстрашных, если они заслуживают его благосклонности, пожалев при этом, что у нее сейчас нет пескокрыса, чтобы принести его в жертву этому слепому богу – сжечь приношение, чтобы то достигло его носа, – но у нее все равно не было на это ни времени, ни сил.

Какой-то царапающий звук заставил ее опустить взгляд.

Звук исходил от ее спутника.

– Давай-ка быстрей, Крикит! – недовольно поторопила она молодого молага.

Все восемь суставчатых лап Крикита под ней впивались своими загнутыми, как когти, шипами в малейшие трещины в крошащемся растворе, битом кирпиче и осыпающемся песчанике. Черная хитиновая пластина броней прикрывала ему спину – по краям зазубренная, как пила, и такая же ребристая вдоль спины. Там висел тяжелый кожаный мешок, содержащий лопаты, кирки, щетки и топоры Эсме.

Молодой пескокраб нетерпеливо пощелкивал двумя большими клешнями, размахивая ими и словно подгоняя ее вперед. Шесть черных глаз на вытянувшихся в струнку стебельках усиливали этот призыв, поблескивая в тусклом свете, проникающем в эти глубины.

– Я знаю, Крикит, – прошептала Эсме, опять начав подниматься по лестнице.

Она не могла рисковать, что ее поймают, – только не с тем сокровищем, что висело у нее сейчас на ремнях поперек спины. Эсме не осмелилась позволить даже Крикиту нести его, хотя полностью доверяла юному молагу. Она стала растить его, когда он был чуть больше дыни и только что вылупился из яйца.

«Это было четыре года назад».

С тех пор Крикит успел вырасти до размеров теленка – его спина теперь доставала Эсме до пояса. И все же он был всего лишь подростком. Взрослые пескокрабы были в три раза выше ее роста. А в самых отдаленных уголках Пустоземья, где обитали ее кочевые племена, древние крабы, как говорили, вырастали до размеров скалистых холмов.

Хотя не то чтобы Эсме когда-либо видела такое существо.

«Но, клянусь всеми чанаринскими богами, однажды обязательно увижу!»

С этим желанием в сердце она стала подниматься быстрее, проворно перебирая перекладины и почти не раскачивая лестницу. Крикит двигался рядом с ней, время от времени что-то щебеча.

Тут до нее донесся резкий крик:

– Я вижу ее!

Поморщившись, Эсме соскочила с лестницы на узенькую приступку из песчаника, на которой начинался дощатый мостик, после чего помчалась по нему, преследуемая Крикитом и слыша постукивание и побрякивание найденного глубоко внизу сокровища у себя за спиной. За этот единственный артефакт она могла бы выручить столько денег, что это позволило бы ей вернуться обратно в Пустоземье.

«Я не могу просто отдать его этим разорителям!»

Эсме проклинала себя за то, что была такой беспечной, что не заметила еще одного собирателя, прячущегося в тени. Но находка было слишком ошеломляющей и полностью завладела ее вниманием. Все остальное словно померкло, когда она извлекла это сокровище из его песчаной могилы, а после этого потратила слишком много времени на то, чтобы аккуратно очистить его бронзовую поверхность от грязи и патины.

«Нужно было действовать разумней».

За последние четыре года Эсме уже не раз теряла свои трофеи из-за разорителей – тех, кто грабил собирателей. В глубинах Сихка любая неосторожность могла привести к гибели, а то и к чему похуже. Слишком часто она натыкалась на изуродованные трупы тех, кто пытался сопротивляться или упорно молчал, отказываясь выдать местонахождение участка, неожиданно оказавшегося плодородным.

«Я не могу позволить, чтобы это случилось со мной, – только не сейчас, когда я так близко…»

Добравшись до конца моста, Эсме стала подниматься по следующей лестнице и, оглянувшись, увидела мелькание теней на пыльном ярусе внизу. Преследователи продолжали настигать ее.

И в этот момент за плечом у нее тускло блеснула бронза – находка показалась из-под грубошерстного одеяла, в которое она ее завернула. Должно быть, во время стремительного бегства артефакт вытряхнулся из него, словно отказываясь быть спрятанным вновь.

Из-под одеяла торчали металлические пальцы.

У нее не было времени заново закрепить находку. Эсме представила себе то, что еще оставалось прикрытым одеялом. Это была отлитая из бронзы рука, лишенная тела, настолько искусно изготовленная, что даже мелкие волоски на ней выглядели как настоящие. Заглянув внутрь оторванного плеча, она увидела блеск каких-то кристаллов, похожих на аметистовое вкрапление в скале.

Эсме понятия не имела, что именно выкопала из песка, знала лишь, что это нечто совсем древнее – скорее всего, из времен Великой Десятины, которую в Венце называли Забытым Веком. За такое сокровище гильдейские, присматривающие за некрополями, наверняка выложили бы кругленькую сумму.

«Достаточно монет, чтобы найти моего брата».

Вот и все, что имело сейчас значение.

Добравшись до последней перекладины лестницы, она запрыгнула на каменную плиту, которая образовывала песчаный скат, ведущий вверх, и подняла взгляд, чувствуя, как глаза щиплет от пота. Просвет неба над головой расширился, став уже по-настоящему ослепительным.

И все же путь ей предстоял еще долгий.

Подавив отчаяние, Эсме полезла вверх по склону плиты, нацелившись на следующую лестницу и слыша позади крики и брань. Она могла поклясться, что даже чувствует вонь, исходящую от этих охотников, которую доносил легкий ветерок. От них несло дерьмом, мочой и яростью.

Крикит последовал было за ней, но когтеобразные шипы на концах его ног не удержались на поверхности плиты, сглаженной за столетия кожаными сандалиями. Юный молаг соскользнул назад.

– Нет… – простонала Эсме.

За свои восемнадцать лет она потеряла слишком многое и отказывалась расставаться с чем-то еще.

Соскользнув вниз по камню, Эсме схватила Крикита за клешню и притянула его ближе.

– Держись как следует!

Глаза Крикита замотались в панике на своих стебельках, а затем в твердой решимости замерли. Протянув вторую клешню, он уцепился ею за пояс.

Эсме знала, что молаги, которых многие считали простыми вьючными животными, на самом деле могли быть гораздо сообразительней, скрывая за своей броней недюжинную проницательность. Она жалела этих более крупных крабов, сломленных временем и нередко порабощенных обуздывающим напевом. Торговцы и погонщики обычно отсекали им клешни – и ради собственной безопасности, и чтобы лишить крабов возможности вернуться в пески.

Эсме никогда не могла смириться с такой жестокостью.

Она двинулась вверх по плите. Тащить Крикита у нее не хватало силенок, но ее тело служило якорем, позволяющим ее другу сохранять равновесие и не отставать от нее.

Вместе они добрались до верха, а затем опять разделились. Эсме запрыгнула на следующую лестницу, в то время как Крикит взобрался на соседнюю стену и стал карабкаться по ней.

Позади них раздались крики охотников – в которых теперь звучали торжествующие нотки.

Эсме уставилась вверх, отказываясь признать свое поражение.

«Только не это – только не опять…»

* * *

Эсме в отчаянии опустилась на колени среди пепла, оставшегося от чанаринских повозок. От нескольких еще оставались обугленные остовы. Песок был усыпан обломками. Дымная пелена окутывала все вокруг, словно пытаясь скрыть эту жуткую картину от богов.

Те, кто выжил после набега работорговцев – всего около дюжины, – принялись медленно перевьючивать уцелевших молагов. Остальные крабы лежали вокруг, убитые копьями и топорами.

Эсме отказывалась двигаться с места.

Перед ее коленями возвышалась пирамида из камней, отмечавшая могилы ее отца и матери. Она попыталась отогнать страшные воспоминания.

Нападение было внезапным – работорговцы вырвались из ущелья верхом на лошадях. Ее отец затащил Эсме и ее брата под их семейную повозку. Но тут один из работорговцев, проскакав мимо и раскрутив веревку с петлей, набросил ее их матери на шею. Отец попытался спасти ее, с криком бросившись за ней по песку, но лишь получил удар копьем в живот. Однако даже это его усилие оказалось совершенно напрасным. Их мать, придушенная петлей и пытаясь освободиться, сломала себе шею.

Затем, столь же быстро, как и началось, нападение закончилось.

Неожиданно появившийся отряд чанаринов прогнал негодяев – однако не раньше, чем двадцать человек из ее клана были угнаны прочь, захваченные работорговцами.

Когда Эсме, едва ощутив прикосновение каменного лезвия к своим ладоням, благословляла могилы своей кровью, на нее упала длинная тень.

– Надо идти, – попытался убедить ее Аррен.

У нее не было ни желания, ни сил сопротивляться, когда брат поднял ее на ноги. Эсме обвисла в его объятиях, цепляясь за него, отказываясь отпускать.

– Пойдем с нами, – простонала она.

Он еще крепче прижал ее к себе.

– Мой путь лежит совсем в другое место. Туда, куда зовут меня боги.

Эсме умоляюще посмотрела на него снизу вверх.

Аррен был на два года старше – на исходе шестнадцатого лета своей жизни, знаменующего его возвышение до мужчины. Достойно выдержав испытания песком, водой и камнями, отмеченный шрамами, подтверждающими этот успех, он выбрал путь шамана, попав под суровую опеку элдрина, который давно ослеп на солнце, но был еще полон сил.

Она изучала лицо своего брата, фиксируя каждый контур, запечатлевая его в самой глубине глаз. Они были очень похожи друг на друга: оба высокие, на голову выше большинства своих соплеменников. Ее черные кудри, умащенные маслом и заплетенные в косу, были лишь на ладонь длинней, чем у него. У обоих были глаза густо-синего цвета, а темная кожа одинаково блестела, словно черное стекло на раскаленном песке.

Единственным заметным отличием были бледные шрамы на лице, свидетельствующие о том, что Аррен недавно стал мужчиной, в то время как у нее кожа оставалась совершенно нетронутой, поскольку Эсме была еще слишком юна для своих испытаний. Хотя в этот момент расставания она не чувствовала себя юной. Отчаяние давило на нее, заставляя чувствовать себя древней старухой.

– Тебе обязательно уходить? – умоляюще спросила Эсме. – Пожалуйста, останься со мной!

Аррен печально посмотрел на нее сверху вниз.

Ей и всем остальным предстояло, собрав уцелевшие пожитки, отправиться в путь к некрополям Сихка, чтобы присоединиться к другим оставшимся не у дел чанаринам. Их клан, теперь слишком немногочисленный, не смог бы выжить в песках без посторонней помощи, особенно после потери большинства своих повозок. Другие кланы стали бы избегать их, сочтя это нападение карой богов. Их навеки заклеймили бы как гьян-ра, или «забытых богами». Единственный путь, который был открыт для тех, кто потерял своих мужей, жен и родителей – это влачить жалкое существование в Сихке, надеясь вступить в брак с представителем другого клана, что позволило бы некоторым вернуться в пески.

Но это был не тот путь, который избрал Аррен.

– Элдрин Танн не может отправиться в пустыню в одиночку, – сказал Аррен. – Чтобы испросить наставления богов, я должен присоединиться к нему.

– Тогда я должна пойти с тобой. Я могу поддерживать огонь. Готовить вам еду.

– Нет, Эсме. Ты же знаешь, что это совершенно исключено. Одни лишь богоповязанные способны преодолеть этот путь.

Она понимала это – и знала, что переубедить его невозможно.

– Я найду способ вернуться к тебе, – торжественно произнес Аррен, после чего подтвердил эту клятву, приложив три пальца к сердцу.

Эсме уставилась на его руку. Кожу на ней, между большим и указательным пальцами, покрывали шрамы, однако заработал он их не в результате каких-либо испытаний. Задолго до этого эти отметины были выжжены у него на коже иглами, смазанными акцидовым маслом. Эти бледные линии образовывали остроконечные лучи солнца – или, вернее, одной половинки солнца.

Эсме подняла свою руку, положив ее рядом с его рукой. Между ее большим и указательным пальцами сияла другая половина этого бледного солнца.

Навсегда соединяя брата с сестрой.

– Мне пора, – прошептал он.

Она уже смирилась со своим поражением – но все-таки на своих собственных условиях.

– Если ты не вернешься, Аррен, я разыщу тебя. Даже если это означает, что мои кости присоединятся к твоим на песке.

Эсме схватила его за руку, крепко стискивая ее, привязывая к нему свои слова, намеренная никогда не нарушать данное ему обещание.

* * *

Пока Эсме лезла вверх, эта клятва все еще горела в ней. За последние четыре года данное брату обещание привело ее в самую глубь этих руин. Оно заставляло ее отвергать любого, кто проявлял интерес к тому, чтобы разделить с ней ложе, а особенно тех, кто ждал от нее и большего. Когда она вернется в пески, то не будет связана никакими обязательствами с кем-то еще. Чтобы оставалась хоть какая-то надежда найти Аррена…

«Я должна быть свободна».

С этой мыслью в голове Эсме полезла еще быстрее. Клятва, данная брату, подстегнула ее. Напитала сердце и мышцы энергией, ускорила дыхание.

Крикит следовал за ней по пятам.

По мере того как она одолевала лестницу за лестницей, солнце наверху светило все ярче и ярче. Сейчас его жар скорее придавал сил, чем отнимал их у нее. Охотники продолжали преследование, хотя и не сократили дистанцию. Их упорство тревожило ее. Они были созданиями темных глубин, и Эсме надеялась, что яркое солнце и риск разоблачения загонят их обратно вниз.

Крики позади опровергали это, поскольку разорители продолжали преследовать ее.

Хотя это и поддерживало ее панику, но также свидетельствовало о немалой ценности того, что она несла за спиной. Столь решительный настрой этого ворья лишь укрепил ее надежды.

Наконец Эсме добралась до последней лестницы и взлетела по ней. Заканчивалась та на узком плато, где из руин на поверхность вела череда широких каменных ступеней.

– Не отставай! – предупредила Эсме Крикита.

Вместе они взбежали по этим ступеням прямо в торговую факторию, обслуживающую этот уголок Сихка. Деревня, в которой та располагалась, лежала среди обширного скопления руин, торчащих выше всех остальных строений – будто мертвецы пытались выбраться из своих могил только для того, чтобы песок и бури загнали их обратно.

Для Эсме эта деревня была как провалившийся нос на трупе сифилитика. Она дымилась, воняла и текла по открытым желобам потоками нечистот, которые сливались в глубины руин. Она кричала, визжала и бранилась, проклиная все на свете.

Эсме сразу окунулась в весь этот хаос. В узких улочках и переулках было не протолкнуться от народу. Лоточники расхваливали свой товар. Коптели жаровни, испуская вонь горелого жира. Торговцы привалились к дверям своих лавок, сложив руки на груди и беззастенчиво разглядывая публику.

Эсме стала поспешно проталкиваться сквозь всю эту круговерть, опустив голову и натянув пониже капюшон, – но лишь после того, как опять как следует завернула свое сокровище в одеяло. Крикит держался за ней, иногда предупреждающе пощелкивая клешнями. И все же твердые плечи постоянно толкали ее, чья-то рука попыталась сдернуть у нее с пояса кошель, но Эсме вовремя оттолкнула ее. Зловеще ухмыляющийся беззубый мужчина уставился на нее так, словно она была чем-то, упавшим с одной из жаровен.

Стиснув зубы, Эсме упорно пробивалась дальше, направляясь к тому уголку деревни, в котором обосновались чанарины – такие же, как и она, вынужденные в свое время покинуть пустыню и в итоге осесть здесь. Располагался этот квартал на самых задворках, дальше всех от входа в руины.

Эсме постоянно оглядывалась, внимательным взглядом изучая обстановку у себя за спиной. Если охотники и продолжали преследование, она уже не могла их заметить.

«Надеюсь, что то же самое относится и ко мне».

Она пробиралась сквозь давку, дым и гам, пока толпа наконец не поредела. Вдали от входа в руины лавки вокруг уже представляли собой ветхие строения почти из одной только ржавчины и осыпающегося песчаника.

Эсме почувствовала, что ей стало легче дышать. Вскоре ее нос уловил запах благовоний, сопровождающий бесчисленные религиозные обряды чанаринов. В темных глубинах убогих лачуг без окон горели лампы и свечи. У многих не было и дверей – ее народ не выносил замкнутых пространств. Представителям чанаринских кланов, привыкшим к простирающимся до самого горизонта просторам Пустоземья, эти дома представлялись клетками работорговцев. В пустыне даже ложа для сна выкапывались в более прохладном песке и накрывались пологами из шкур ящериц, наружная чешуя которых отражала бесконечный свет солнца и его жар.

Проходя через этот уголок деревни, Эсме заметила, что ее соплеменники почему-то кучками собрались в дверях и в узеньких переулках, глядя куда-то вверх.

Крикит внезапно засуетился перед ней, его глаза возбужденно заметались на своих стебельках.

– Что такое? – прошептала она.

Он воздел клешни к небу, привлекая ее внимание. Эсме, которая по пути сюда почти не поднимала головы, теперь озабоченно выгнула шею и откинула капюшон – и тут даже сбилась с шага.

За окраиной деревни среди древних развалин была выровнена лопатами небольшая посадочная площадка. Летучие корабли иногда прилетали сюда, но такие зрелища были редкостью. Бо́льшая часть богатств, добытых в Сихке, в итоге оказывалась на спинах молагов или в длинных вереницах повозок, запряженных более крупными особями, отправляясь отсюда во все концы Венца.

Только вот то, что громоздилось сейчас перед ней, возвышаясь над деревней, превосходило своими размерами все, что Эсме могла себе представить. Летучий корабль – как минимум вдвое крупней самого большого, когда-либо ею виденного – представлял собой настоящую гору из дерева, железа и ткани летучего пузыря. Но отчего у нее на самом деле перехватило дыхание, так это от вида железного чудища, украшавшего его носовую часть. Огромный скульптурный дракон нависал над деревней, широко распахнув крылья и мягко покачиваясь на месте под дуновениями ветра, словно живой.

Под его стальным взглядом Эсме ощутила, что не способна даже пошевелиться – словно пескокрыс, беспомощно застывший перед готовым к броску песчаным аспидом. Наконец она с содроганием сбросила оцепенение и, натужно сглотнув, отступила еще на шаг, по-прежнему охваченная суеверным страхом. Такие крылатые монстры упоминались во множестве древних чанаринских преданий, повествующих о гневе богов и огненном разорении.

Судя по испуганному шепоту и обеспокоенным жестам, прочие люди на улице были в равной степени встревожены этим зрелищем. Ее соплеменникам оно наверняка представлялось гибельным предзнаменованием.

Увы, но такие представления подтвердились, когда чья-то рука схватила Эсме за локоть и резко развернула к себе.

Огромный бритоголовый мужчина хмуро смотрел на нее сверху вниз. Его густые брови оттеняли прищуренные глаза, черные, как самая глубокая яма. Она без труда узнала его. Все знали этого негодяя, грозу деревни.

При виде Рахла хи Пека, жестокого предводителя банды головорезов и угнетателей, Эсме испуганно съежилась. Хотя в деревне были и староста, и стража, никто не осмеливался перечить Пеку и ему подобным.

Жесткие пальцы больно впились ей в руку. Пек склонился еще ниже над ней, обдав ее вонью прокисшего эля.

– У тебя есть кое-что мое, детка… Я не могу позволить, чтобы у меня что-то украли, а тем более какая-то песчаная соплячка.

Эсме попыталась высвободиться, однако Пек еще крепче сжал пальцы. Никто не пришел ей на помощь – по крайней мере, никто из чанаринов. Один лишь Крикит, почуяв враждебность и угрозу, сунулся было к обидчику, но Эсме взмахом руки велела ему держаться подальше. Тем более что Пек явился не один. За плечом у негодяя стояли еще пятеро мужчин, чумазых и запыхавшихся. По их лицам струился пот.

Эсме поняла, что это наверняка те самые разорители, которые охотились на нее. Видать, как-то сумели передать сообщение наверх. Наверное, почтовой вороной. Или посредством тех мерзких нитей, что протянулись по всей деревне, соединяя таких вот подонков – одна из них и разбудила паука, который сплел эту паутину…

И все же Эсме отказывалась отступать.

– Я ничего не крала. Я сама добыла этот артефакт! По праву вольного собирательства он принадлежит мне.

– Наглое вранье! – презрительно бросил один из мужчин, стоявших позади Пека, лицо которого от волос до самого подбородка пересекал неровный шрам, отчего верхняя губа у него кривилась в вечной усмешке. – Она украла у меня его, когда я отвернулся!

– Лашан прав! – выпалил другой. – Я видел, как она его взяла!

У Эсме вспыхнули щеки. Воровство у чанаринов считалось столь же гнусным деянием, как и убийство.

– Я не воровка!

Глаза у Пека сузились.

– Не думаю, что ты поняла… Это не имеет никакого значения. Все в этой деревне моё, пока я не скажу, что это не так. – Он притянул ее ближе. – Покажи-ка мне, что ты подняла из развалин.

Эсме выпрямила спину, отказываясь подчиняться.

Пек взмахом руки подозвал двух своих людей. Оба держали в руках кинжалы. Остальные трое выхватили короткие мечи, чтобы не позволить чанаринам вмешаться, хотя никто и не пытался.

Неспособная остановить их, Эсме была вынуждена повиноваться. Срезав лямку, грабители сняли с нее завернутое в одеяло сокровище и показали его Пеку, который все еще держал ее.

– Открывайте! – потребовал Пек, брызжа слюной, которой давно уже исходил в предвкушении поживы.

Пара развернула на песчанике одеяло, и из него с лязгом выкатилась бронзовая рука. Хотя она и почернела от времени, часть металла не была затронута патиной и тускло блестела на солнце.

Собравшиеся поразевали рты. Даже тот тип со шрамом, Лашан, – что лишь выдавало его ложь касательно того, что он сам ее обнаружил.

Оттолкнув от себя Эсме, Пек рассмотрел бронзовую руку более внимательно.

– Ну что ж, вещица настолько достойная, что я, пожалуй, даже не стану тебя убивать. Ты сильно меня облагодетельствовала, детка.

– Что это? – спросил кто-то из воров, алчно сверкая глазами.

Ответ поступил из-за спины у Эсме:

– Это часть та’вина.

Она повернулась, так и не отступая от сокровища, лежащего у ее ног. К ним подходили еще трое каких-то мужчин в сопровождении старосты Хасанта, поставленного надзирать за осевшими здесь чанаринскими кланами.

Эти слова произнес самый высокий из трех чужаков – одетый в черную мантию алхимика.

Эсме подозрительно покосилась на него. Ей уже доводилось сталкиваться с учеными, стремящимися проникнуть в тайны этих руин, и далеко не всегда те оказывались настолько достойными людьми, как обещало их высокое звание.

Молодой человек с огненно-рыжей бородой что-то прошептал алхимику, словно советуясь с ним. Судя по его дорожному плащу, Эсме предположила, что это слуга или помощник ученого.

Пек откашлялся.

– Тараврина, говоришь? И сколько же ты готов за это выложить? Предлагаю сразу назвать достаточно высокую цену, чтобы убедить меня не сдавать эту находку гильдейским.

Эсме встала между ними.

– Это не его вещь, чтобы открывать торг. Это моя находка!

Еще больше скривив изуродованный шрамом рот, Лашан приблизился к ней с кинжалом, явно намеренный положить конец претензиям Эсме.

Сделав вид, будто не замечает его, она сосредоточилась на троице чужаков. Тот, что до сих пор молча наблюдал за происходящим, склонил голову к Хасанту. Взгляды обоих мужчин остановились на ней, и староста слегка кивнул, словно с чем-то соглашаясь.

Эсме внимательно изучила этого последнего незнакомца. У него была кожа цвета песка, мокрого от дождя, и темные блестящие волосы. Одет он был в короткий темно-синий плащ, в тон нездешнего вида штанам и тунике. На губах у него застыл намек на улыбку, но она явственно прочла опасность в блеске его черных глаз.

Алхимик повернулся к этому человеку.

– Ну что скажешь, Дарант?

– Скажу… – отозвался тот, делая шаг вперед. – Скажу, что предпочел бы обсудить свои собственные условия!

С этими словами темноволосый мужчина распахнул плащ и выхватил сразу два меча, держа по одному в каждой руке. Клинки их были настолько тонкими, что исчезли из виду, когда он эффектно покрутил ими в воздухе. Эсме лишь однажды видела такое оружие, которым владели с куда меньшим мастерством.

«Хлыстомечи…»

Пек попятился и махнул своим людям.

– Убейте их! И эту соплячку тоже!

Пятеро его спутников веером рассыпались по сторонам.

Из темных закоулков появились еще четверо воров. Пек хорошо подготовился. Ухитрившись прожить так долго, он явно знал, что нельзя недооценивать врага.

Алхимик отступил, увлекая за собой Хасанта. Его молодой рыжебородый помощник шагнул вперед, откинул в сторону свой дорожный плащ и выхватил упрятанную под ним здоровенную секиру, лезвие которой голубовато блеснуло на солнце, когда он угрожающе описал ею свирепую дугу.

– Держись позади меня, – приказал этот молодой человек Эсме.

Однако она отказалась повиноваться, не собираясь оставлять свое сокровище без присмотра. К этому времени Лашан уже подобрался к ней почти вплотную, мерзко ухмыляясь и держа кинжал чуть ли не у самой земли. Без единого отвлекающего слова, с одним лишь смертельным намерением он сделал выпад, нацелившись ей в грудь – только вот Эсме там уже не было.

Много лет назад, зная, что рано или поздно ей придется отправиться в Пустоземье, причем скорее всего в одиночку, она взяла несколько бесценных уроков у хешарина, чанаринского пескопляса – мастера владения клинками и собственным телом.

Эсме изогнулась в сторону, уклоняясь от удара кинжала. На ладони у нее уже покоилось ее собственное костяное лезвие. Она продолжила вращение. Застигнутый врасплох, Лашан с разбега пролетел мимо нее. Он удержался от падения, упершись ногой, и повернулся к ней – но только для того, чтобы встретить острие ее костяного ножа. Эсме вдавила его ему под подбородок, выдернула и вонзила еще раз.

«У змеи два зуба», – так наставлял ее учитель.

Лашан неловко попятился, изрыгая кровь, и рухнул на камни, где с хрипом и бульканьем в горле расстался с жизнью.

Зная, что не стоит упиваться победой, Эсме сразу же низко присела, отставив одну ногу в сторону и твердо упершись ее носком в камень.

И лишь разинула рот при виде расправы над остальными людьми Пека. Человек в плаще со своими хлыстомечами вихрем пронесся сквозь них, словно оживший песчаный дьявол. Вопли и кровь следовали за ним по пятам. Бородатый юноша подчищал все остальное, решительно и умело орудуя тяжеленной секирой.

Однако Пека оказалось не так-то легко запугать. Пока его люди погибали один за другим, он решил не терять времени – подхватил с одеяла бронзовую руку и стал отступать с ней. Его прищуренные глаза так и блестели при виде сокровища, наконец попавшему ему в руки.

«Нет…»

Эсме бросилась было вслед за ним, но бушующая перед ней стычка отрезала ей путь. Ей оставалось лишь смотреть, как Пек убегает с ее сокровищем, унося с собой всякую надежду на то, что она когда-нибудь найдет своего брата.

Но эту ее боль ощутил кое-кто другой.

Сорвавшись с места, на котором Эсме велела ему оставаться, Крикит метнулся к Пеку. Могучая клешня одним движением перерубила запястье негодяя. Пек в ужасе завопил. Рука из плоти и рука из бронзы одновременно ударились о камень.

Пек, спотыкаясь, двинулся прочь – сначала медленно, а затем все быстрей, полностью охваченный паникой. Оставшейся рукой он вцепился в запястье, тщетно пытаясь заткнуть пульсирующий фонтан крови.

Эми бросилась к упавшему на землю сокровищу, подзывая к себе Крикита.

К этому времени сражение закончилось. Единственный из грабителей, оставшийся в живых, бросился вдогонку за Пеком, оставляя за собой кровавый след.

Эсме подобрала бронзовую руку, после чего повернулась к незнакомцам и угрожающе подняла свой костяной кинжал.

– Это мое сокровище! Я его не отдам.

Дарант пожал плечами.

– Можешь оставить его себе. Это не тот артефакт, который нам нужен.

Она посмотрела на него, недоуменно нахмурившись.

Хасант в сопровождении алхимика проковылял вперед, опираясь на свой посох.

– Ри плайя ниш-ка, – официальным тоном произнес староста на чанаринском языке, после чего указал своим посохом на огромного дракона, нависшего над деревней. – Трис шишен вин.

Рыжебородый молодой человек кивнул, хотя чанаринского языка явно не знал.

– Нам нужен проводник. Который сможет присоединиться к нам на борту «Огненного дракона», – произнес он.

Эсме продолжала хмуриться.

– Проводник куда?

Ответил ей алхимик, хотя и более чем уклончиво:

– Люди из твоего клана отвергли нас. Все вроде боятся путешествовать с нами.

Эсме вполне это понимала, что и объяснили следующие слова Хасанта, произнесенные с истовой убежденностью:

– Нейе аугуран!

– Что это значит? – спросил Дарант.

– Это означает «дурное предзнаменование», – объяснила Эсме. – Ни один чанарин не отважится сесть на корабль с таким чудовищем на носу.

Алхимик оглянулся на громаду корабля.

– А почему…

– Куда вы все направляетесь? – продолжала Эсме, перебив его. – Зачем вам чанаринский проводник?

– Мы намерены отправиться в глубь Пустоземья, – объяснил рыжебородый. – Вероятно, даже еще дальше, чем когда-либо заходил кто-то из ваших людей.

Она представила себе лицо Аррена, каким видела его в последний раз.

«Может, и не стоит судить по большинству из нас…»

– Полетишь с нами? – прямо спросил Дарант.

Эсме посмотрела на всех троих, сохраняя невозмутимое выражение лица – пытаясь скрыть надежду, горящую у нее в сердце. Все последние четыре года она искала способ попасть в самую глубь пустыни, в далекое Пустоземье.

«Будет ли у меня когда-нибудь лучшая возможность?»

И все же Эсме все никак не могла избавиться от страха, опутавшего ее леденящими нитями, – вызванного не какими-то дурными предзнаменованиями, а тревогой за судьбу брата. Все эти годы она молилась, чтобы Аррен был по-прежнему жив, отказываясь признать обратное. Только это и поддерживало ее, двигало ею изо дня в день.

«Теперь у меня есть шанс узнать правду».

Пусть даже она и понимала, что такое знание – если подтвердится худшее – уничтожит ее.

Хотя имелся и еще один серьезный повод для беспокойства.

Эсме посмотрела на уходящий в глубь деревни кровавый след, прекрасно понимая, что возмездие Пека будет жестоким, если ее обнаружат здесь. И, без сомнения, его гнев обрушится и на всех обитающих в деревне чанаринов.

«Вот еще одна причина, по которой надо срочно покидать эти края».

Она повернулась к незнакомцам:

– Когда отправляемся?

Дарант посмотрел в небо, прикрыв глаза ладонью от солнца.

– Пока еще ждем, когда отставшие вернутся на корабль.

Эсме кивнула.

– Тогда я соберу все, что мне нужно. И Крикиту тоже.

– Крикиту? – недоуменно переспросил алхимик.

Эсме подала знак своему другу. Юный молаг подбежал к ней, лег на живот и тихонько защелкал клешнями, явно обеспокоенный.

Она наклонилась и почесала его за стебельками глаз.

– Не бойся. Я тебя не брошу.

А потом дерзко посмотрела на остальных, словно призывая их попробовать отказать ей.

Дарант пожал плечами и бросил озадаченный взгляд на алхимика.

– Да что же это такое со всеми этими юными девицами… и их привязанностью ко всяким странным зверям?

Глава 19

Никс и Баашалийя неусыпно наблюдали за воздухом с кормы, из просторного трюма «Огненного дракона». Поскольку корабль все еще стоял на земле, его кормовой люк был открыт, переведенный в горизонтальное положение и готовый выступить в качестве посадочной площадки. Горячий ветер задувал внутрь песок. Над головой палило солнце, обжигая продуваемые ветром руины.

Никс не отрывала взгляд от восточной стороны неба, высматривая какие-либо признаки Даала и его команды. В правой руке у нее был зажат дальноскоп, который она то и дело подносила к глазу, однако его линзы не предлагали ей ничего утешительного.

«Где же вы все?»

Другая ее рука покоилась на седле, на спине у Баашалийи. Никс так и не сняла с него сбрую после своего последнего полета, когда они с Баашалийей последовали за почтовой вороной обратно к «Огненному дракону». Птица принесла известие о приближении трех кораблей, один из которых нес бхестийский флаг.

Это было целый колокол назад. Если Даал и его спутники отступили от надвигающегося противника, отправив ворону и полетев вслед за ней, то уже должны были вернуться.

Никс опять подняла свой дальноскоп и обвела им горизонт. Сердце у нее гулко билось, требуя от нее немедля вскочить в седло Баашалийи и направиться на восток. Она едва сдерживала это побуждение. Это позволило бы ей лишь слегка сократить ее бдение, дав возможность засечь возвращающихся рааш’ке немного раньше, чем просто сидя на месте.

Никакого другого толку от этого не будет.

И все же Баашалийя сразу ощутил это ее желание. Теплое дыхание овеяло ей щеку, бархатистые ноздри коснулись подбородка. Уши наполнило тихое попискивание, эхом отражая ее нетерпение, гармонируя с ее сердцем. В этом его напеве Никс сразу узнала нотки тоски по чему-то потерянному… и одиночества.

Которые тоже отозвались у нее внутри.

Убрав руку с седла, Никс почесала нежное местечко за ухом у Баашалийи, пытаясь успокоить его – так же, как и себя. Он довольно взъерошил шерсть, но скрытая грусть по-прежнему никуда не девалась.

В то время как она тосковала по Даалу, Баашалийя тоже переживал такую же потерю. Он провел почти всю свою жизнь в недрах миррской колонии, в которой был и самим собой, и частью куда большего целого, общаясь с огромным и древним разумом орды, составляющим прошлое и настоящее его собратьев.

Чтобы присоединиться к Никс, он от многого отказался, но с пятью рааш’ке на борту «Огненного дракона» Баашалийя вновь обрел некое подобие семьи. Спустившись в трюм, она частенько обнаруживала, что он уютно устроился рядом с другими огромными летучими зверями, наслаждаясь теплом их тел и тихим хором их напева.

«Теперь он опять один…»

– Они скоро вернутся, – прошептала ему Никс, изо всех сил стараясь успокоить его – и саму себя.

Позади нее послышался грохот тяжелых сапог, усиленный гулким простором трюма. Она поняла, кто это, по твердой походке и мягкому топотку лап, сопровождающему вошедшего.

Никс обернулась на Грейлина, который с суровым лицом направлялся к ней. Сопровождающий его Кальдер возбужденно хлестал хвостом воздух – что, вероятно, было отражением напряжения, охватившего его напарника.

Она и сама сразу же напряглась, опасаясь худшего.

«Прилетела еще одна почтовая ворона? Я пропустила ее появление?»

– Что случилось? – спросила Никс, когда пара присоединилась к ней.

Грейлин выглянул в люк, устремив взгляд к горизонту.

– Только что вернулся Крайш, – наконец произнес он. – Им удалось найти проводника – молодую женщину из кочевых племен, которые странствуют по Пустоземью.

Это явно не могло быть причиной мрачного выражения лица рыцаря.

«Нам ведь и был нужен такой проводник!»

Грейлин тем временем продолжал:

– Дарант и Джейс сейчас с ней, пока она собирает вещи в дорогу. Но есть одна проблема. Они ввязались в стычку с толпой каких-то местных подонков. Если мы задержимся, могут возникнуть определенные сложности.

Никс обратила внимание, что при этом Грейлин прищурился, едва заметно. Он явно хорошо представлял себе ее реакцию на подобное заявление. И она не разочаровала его.

– Нам пока нельзя улетать, – настойчиво произнесла Никс. – Пока не вернутся остальные.

– Они могут просто последовать за нами.

Она покачала головой.

– Даал и все остальные уже наверняка настолько измотаны, что им будет трудно долететь даже досюда. Ожидать от них, что они найдут в себе силы…

Грейлин поднял ладонь, предупреждая ее возражения.

– Нам не нужно улетать слишком далеко или слишком быстро. Достаточно просто отойти на некоторое расстояние от того пожара, что мы разожгли внизу.

Никс открыла было рот, но тут же закрыла его, оценив смысл такого плана.

Грейлин развил его:

– Поскольку бхестийский военный корабль уже направляется сюда, совсем ни к чему, чтобы он застал нас заякоренными, тем более что и на земле возможны проблемы.

Несмотря на свои опасения, Никс медленно кивнула.

Грейлин очевидно испытал облегчение, что вызвало у нее раздражение. Он явно по-прежнему считал ее упрямым ребенком, слепым и глухим к разумным предостережениям.

«Неужели он так плохо думает о собственной дочери?»

Никс понимала, что так рассуждать по меньшей мере недостойно. С тех пор, как они отправились в это путешествие, она постепенно обрела право голоса, закаленное тяжестью навалившейся на нее ответственности, пережитыми трагедиями, пролитой кровью. Никс также подмечала, как Грейлин постепенно привыкал к этому, начиная прислушиваться к ней – не как к дочери, а как к полноправному члену команды.

Хотя и не всегда.

Слишком уж часто это обретенное ею право голоса раздражало его, как будто он не мог видеть женщину, которой она стала, а смотрел на нее только как на ребенка, которого чуть не потерял.

Грейлин тем временем продолжал:

– Я приказал людям Даранта отдать швартовы. Мы должны оказаться в воздухе, как только Джейс с капитаном поднимутся на борт вместе с нашей проводницей.

Прежде чем она успела ответить, со стороны Кальдера донеслось глухое рычание. Громадный варгр придвинулся ближе к открытой двери. Выглядывая наружу, он тяжело дышал, шерсть его угрожающе вздыбилась.

Баашалийя рядом с ним тоже издал резкую тревожную ноту, расправив крылья. Глаза обоих зверей были прикованы к горизонту.

Никс встала между ними.

Грейлин последовал за ней.

– Что их так переполошило?

Как следует присмотревшись, сквозь яркий свет она углядела несколько черных точек.

Когда Никс подняла дальноскоп, нацеливая его на эти далекие пятнышки, в ней боролись между собой облегчение и тревога. Она молилась, чтобы это была команда Даала, спешащая домой. Никс немного покрутила трубу, чтобы навести резкость. На таком расстоянии изображение то попадало в фокус, то расплывалось вновь.

– Это они? – спросил Грейлин.

Она сделала вдох, задержала дыхание и постаралась утвердить дальноскоп в подрагивающих от волнения руках. И сквозь яркий свет наконец различила быстро взбивающие воздух темные крылья, несущиеся наперегонки с ветром. Выдохнула, благодаря всех богов, и ответила Грейлину:

– Да, это…

И тут вся сжалась.

«Этого не может быть…»

Подавив охвативший ее ужас, Никс вновь поднесла трубу к глазу и подтвердила свои опасения.

Ахнув, она сунула сложенный дальноскоп в карман своего кожаного жилета и повернулась к Баашалийе. Уже догадавшись о ее намерениях, тот выгнул шею и одним махом подхватил ее на кожаное седло.

– Никс! – крикнул ей Грейлин.

– Да, это рааш’ке! – крикнула ему в ответ Никс. – Просто не все.

В глубине души она уже знала, кого там не хватает.

Грейлин, должно быть, догадался о ее намерениях.

– Никс, давай не…

Без всяких слов или напева с ее стороны Баашалийя выпрыгнул из открытого трюма. Ее брат не нуждался ни в каком ином поощрении, кроме воли своей наездницы. Он широко распахнул крылья, захватив ими воздух, и устремился на восток.

Грейлин что-то крикнул им вслед, но порыв ветра унес его слова, оставив лишь осуждающий сердитый тон, с которым они были сказаны.

Никс низко пригнулась в седле, смиряясь с этим.

«Может, в конце концов я все-таки та упрямая дочь, которой ты меня считаешь…»

Она пропела Баашалийе, поторапливая его.

«Ну и пускай…»

Глава 20

Даал все летел над плоскими солончаковыми равнинами Белой пустыни. Песок до крови сдирал кожу. Глаза, даже защищенные очками с янтарными линзами, болели от постоянного сияния. В ушах свистел ветер – хоть и не мог даже немного приглушить нарастающий рев горелок позади.

Даал обернулся, вывернув шею.

Три корабля по-прежнему летели высоко над пустыней, неуклонно приближаясь. С головного опять выстрелили из баллисты. Массивная стрела со стальным наконечником описала в воздухе дугу, но, не долетев до Даала, вонзилась в песок.

«Но это скоро изменится».

Крыло Пиллара продолжало пятнать солончаки кровью. Полет его скакуна становился все более неровным – одно крыло взбивало воздух сильней другого.

И все же Даал чувствовал под собой решительный стук сердца своего напарника. Протянув руку, он запустил пальцы в мохнатую холку Пиллара, изливая свои любовь и признательность в самую глубину этого крепкого сердца. Втянул в себя мускусный запах своего скакуна, паром исходивший от его разгоряченного, соленого от пота тела.

– Ты молодец, Пиллар, – одними губами прошептал он ветру, надеясь, что зверь услышит его, и опять перевел взгляд вперед.

В десяти лигах от него темной линией возвышался изломанный край Стологорья. Солончаки под ним начали превращаться в ряды странствующих дюн – сначала просто в рябь, а потом во все более высокие песчаные хребты. Песчаный ландшафт был теперь похож на волны, накатывающиеся на эти далекие утесы.

«Утесы, до которых нам никогда не добраться…»

Даал понимал это, утешаясь лишь тем, что они с Пилларом сбили охотников с толку, заманив их гораздо севернее того курса, которым направлялся «Огненный дракон».

Какое-то движение привлекло его взгляд вправо – в воздухе опять промелькнуло гигантское копье, на миг словно зависнув, прежде чем тяжелый стальной наконечник потянул его вниз. Стрела баллисты вонзилась в дюну, глубоко зарывшись в нее.

«Они уже близко…»

Даал знал, что не может требовать от своего слабеющего напарника большей скорости. Этому раненому воробью уже никогда не превзойти в скорости преследующих его ястребов. И все же Пиллар упорно боролся, выискивая самые сильные ветра, дующие к западу, чтобы быстрей продвигаться вперед.

Увы, но направление полета его скакуна постепенно склонялось к югу.

– Нет, Пиллар, – настаивал Даал. – Северней… подворачивай к северу!

Даал усилил эту команду, переместив свой вес вправо, в противоположную сторону от пути «Огненного дракона». Но Пиллар, словно не обращая на него внимания, продолжал упорно отклоняться к югу, словно пытаясь добраться домой до того, как умрет.

Осознав, что его скакун окончательно вымотался, Даал впервые взялся за поводья, чтобы попробовать направить Пиллара на север. Но, вздохнув, безвольно опустил руки, отказываясь подчинять это упрямое сердце своей воле, принуждать его подобным образом.

Вместо этого он просто позволил Пиллару лететь по собственной воле.

– М’бевван рааш’ке, – произнес Даал на пантеанском, восхваляя храбрость и стойкость своего скакуна. – М’лайя бренна!

И то и другое было правдой.

«Я буду горд умереть вместе с тобой, брат мой!»

Понимая, что они сделали все, что могли, Даал оглянулся через плечо. Как и ожидалось, корабли противника еще больше приблизились. Но, к его ужасу, один из тех, что побольше, военных, успел отвернуть от двух других и теперь направлялся к югу, уже преодолев целую лигу в этом направлении.

«Нет…»

Даал припомнил стаю почтовых ворон, гонявших между головным кораблем и городком Фхал. Наверное, одно из запоздалых сообщений предупредило охотников об огромном корабле с драконом на носу, летящем на юг. Либо так, либо кто-то на борту отвернувшего корабля догадался, что бегство Даала через пустыню могло быть отвлекающим маневром.

В таком случае было легко догадаться, кто это был.

Дядя Фенна.

Еще одна огромная стрела просвистела в воздухе, пролетев ближе, но все равно вонзившись в песок. Прогремела пушка – на носу надвигающегося военного корабля полыхнул огонь, после чего оттуда донесся раскат грома. Дюна слева от Даала взорвалась фонтаном взметнувшегося в воздух песка.

Вместо того, чтобы уклониться от него, Пиллар нырнул прямо в эту серую тучу, по-прежнему нацелившись на юг. Даал знал, что больше ничего не сможет с этим поделать. Он выгадал Никс и остальным столько времени, сколько смог, и теперь молился, чтобы их жертва – его и Пиллара – не пропала зря.

Даал решительно настроился и дальше увлекать за собой два оставшихся корабля.

«По крайней мере, пока мы еще будем в силах дышать».

Он еще ниже склонился в седле, намереваясь как можно больше затянуть погоню.

И тут прямо впереди в воздух высоко взметнулся столб песка, закручиваясь вихрем, в котором мелькали какие-то темные тени, казавшиеся скорее миражом, нежели чем-то реальным. Даал лишь недоуменно заморгал при виде этого зрелища, пытаясь осмыслить его.

Пиллар просто устремился к этому мельканию, как будто все это время целил именно туда.

Где-то глубоко в ушах Даала зазвучал отчаянный писк его скакуна, все усиливающийся и исходящий откуда-то из груди Пиллара. И почти сразу же Даал услышал ответ, хотя наверняка воспринятый скорее ушами Пиллара, чем его собственными – в этот отчаянный момент их чувства опять слились воедино.

Когда пыльный вихрь рассеялся, Даал различил пару рааш’ке. Они буквально на миг возникли в поле зрения, а затем нырнули куда-то прямо в песок.

Даал никак не мог справиться с охватившим его замешательством.

Когда Пиллар подлетел ближе, открылся ответ. Землю за очередным песчаным хребтом рассекала неровная трещина – а скорее, достаточно широкое и глубокое ущелье, прорезавшее пустыню.

В котором и исчезли оба рааш’ке.

Пиллар круто спикировал следом. Когда они влетели в ущелье, дюны по обе стороны исчезли, сменившись каменными стенами – грубыми, с острыми гранями разломов, как будто эта трещина появилась совсем недавно. Ветру и дождю еще только предстояло отполировать этот камень до гладкости остальной пустыни.

Один из рааш’ке сразу же помчался вперед, направляясь на юг. Другой поотстал, позволив Пиллару поравняться с ним.

Даал узнал Хеффу и ее всадницу.

– Тамрин! – крикнул он. – Я же велел тебе лететь к «Огненному дракону»!

– А я говорила тебе, что Баррат сумеет довести их до дома не хуже меня! – Она подняла зажатый в кулаке дальноскоп. – Все мы видели нападение на тебя. Видели, как ты летел на север. А потом наткнулись на этот разлом в Урте.

Даал все понял. Судя по всему, Тамрин и этот другой всадник отделились от двух оставшихся, отправив их к «Огненному дракону». А затем воспользовались ущельем, чтобы пересечь пустыню, оставаясь вне поля зрения, пока не пересеклись с ним. Также стало ясно, почему Пиллар упорно нацеливался на юг – он наверняка уловил еле слышный призыв приближающейся пары и подвернул ей навстречу.

Все еще обеспокоенный, Даал бросил взгляд на полоску голубого неба над головой. Было непонятно, как отнесутся охотники к его внезапному исчезновению. Он полагал, что они тоже быстро отыщут это ущелье, но вот только не будут знать, куда он по нему направился – на юг или на север. Даал был готов поспорить, что корабли разделятся и будут прочесывать ущелье в обоих направлениях.

И все же кратковременное замешательство противника должно было дать Даалу и двум другим всадникам больше шансов ускользнуть. Чтобы способствовать этому, Даал сосредоточился на своем полете. Поглядывая на проносящиеся по сторонам каменные стены, он опять обратил внимание на грубые очертания камня, уже догадываясь касательно причины. С приближением обрушения луны мир все яростней терзали штормы и землетрясения.

«Видать, эта трещина образовалась во время одного из таких недавних землетрясений».

Даалу оставалось лишь возблагодарить богов за столь ценный подарок. Хотя приближение луны к Урту грозило концом света, в данном случае одно из его последствий спасло их с Пилларом.

– Твой скакун дотянет до дома? – крикнула Тамрин, указывая на кровь, веерами слетающую с кожистого крыла.

Даал стиснул зубы, озабоченный тем же самым вопросом. Когда они мчались вдоль разлома, Хеффа сочувственно попискивала, изливая свою тревогу за Пиллара. И даже делала попытки кончиком своего крыла поддерживать его раненое крыло. Здесь, вдали от прямых солнечных лучей, прохладный воздух вроде немного оживил его скакуна.

«Или, может, все дело в этом воссоединении…»

За месяцы заточения на борту «Огненного дракона» Пиллар и Хеффа крепко сдружились – не обращая внимания на трения между своими всадниками, все больше сближались и стали почти неразлучны.

Тамрин постоянно поглядывала через разделяющую их пропасть. Даже несмотря на то, что голова у нее была закрыта капюшоном, а глаза защитными очками, Даал заметил, насколько она нервничает – как беспокойно сжаты ее губы, как крепко ее пальцы сжимают поводья.

Он ткнул пальцем вниз.

– Уходим глубже! Подальше от солнечного жара. Пиллару там будет легче!

Кивнув, Тамрин повела их в темные глубины ущелья. После ослепительного сияния пустыни сгущающиеся тени застилали ему зрение. Однако Даал полностью доверился Пиллару и второму рааш’ке, предоставив им самим выбирать дорогу в ущелье. Он слышал, как их пронзительный писк эхом отражается от стен, помогая им ориентироваться.

Время от времени Даал по-прежнему улавливал обрывки зрительных образов от Пиллара – растрескавшихся стен и массивных обломков скал, – полностью лишенные цвета, лишь очертания и рельеф.

Сквозь его тревогу все заметней проглядывало изумление. Хотя и ничуть не затмевая ее.

Он буквально собственными бедрами чувствовал, как колотится сердце его скакуна, ощущая натугу в каждом его ударе. Тело Даала неуклонно наливалось тяжестью – вновь отражая ослабленное состояние Пиллара.

– Далеко еще? – выдохнул Даал.

Когда Тамрин ответила, в голосе у нее прозвучала ложь:

– Недалеко. Мы справимся.

С огромным усилием повернувшись, Даал нацелился взглядом назад и вверх, где тьму прорезала неровная полоска неба. И в этот момент на нее накатила серая тень, поглощая свет и двигаясь их курсом.

По крайне мере один из охотников так и не сдался.

«Только вот что это – халендийский буканир или бхестийский военный корабль?»

Даал не мог этого знать, поэтому отчаянно цеплялся за единственную непреложную данность, внушая ее и Пиллару.

«Нам нельзя останавливаться!»

Однако одной только воли оказалось недостаточно.

Крылья Пиллара в последний раз дрогнули, а затем бессильно сложились.

Скакун и всадник камнем повалились в глубины ущелья.

Глава 21

Никс кружила над темным шрамом, рассекшим раскаленный песок, стараясь не представлять себя болотным стервятником, кружащим над разлагающимся трупом.

«Пусть они все еще будут живы!»

Она проклинала себя за то, что не присоединилась к Даалу и остальным, когда те оставили «Огненного дракона» и отправились в этот разведывательный полет. На другой стороне ущелья другой опытный всадник – пантеанец по имени Баррат – повторял все ее маневры, следуя изгибам неровного излома.

Еще одного Никс отослала обратно к руинам, чтобы предупредить экипаж «Огненного дракона» обо всем, что открылось, – не собираясь возвращаться на корабль, пока не выяснит судьбу остальных.

Хотя и знала, что эта задача может оказаться невыполнимой.

Она посмотрела на большой корабль, летящий в их сторону, – судя по всему, тот самый военный корабль с бхестийским флагом, о котором их предупреждал Даал. Дальше к югу над разломом проплывал корабль поменьше – в том же направлении.

Хоть это и не предвещало ничего хорошего, Никс в какой-то мере нашла спокойствие в пути второго корабля. Если те, кто находился у него на борту, исследовали ущелье, выискивая добычу в его глубинах, то не исключалось, что Даал и два его спутника были уже на пути к «Огненному дракону».

Баррат уже поведал Никс, как двое всадников – Тамрин и Арик – оторвались от остальных, чтобы перехватить Даала и проводить его домой. Выяснилась и причина, побудившая этих двух всадников действовать: во время обстрела с вражеского корабля скакун Даала был ранен.

Душу острым лезвием резанул страх. Это ранение наверняка всех сильно замедлило.

Подняв дальноскоп, Никс сфокусировалась на маленьком корабле. Судя по его обтекаемым очертаниям, это был скоростной и маневренный буканир. Она попыталась разглядеть его флаг, но порывистый ветер и расстояние не позволили определить принадлежность корабля. Никс оставалось лишь молиться, чтобы он не был вооружен до зубов.

Едва она опустила дальноскоп, как ее внимание привлекла яркая вспышка на носу буканира, а вскоре до нее долетел и приглушенный грохот.

«Палят из пушки…»

Охотники либо обнаружили свою цель, либо пытались выманить ее из укрытия.

Никс прикинула расстояние.

«Две лиги».

Опустив дальноскоп, она перевела взгляд в сторону приближающегося бхестийского военного корабля и лишь сглотнула, понимая, насколько рискованной может оказаться ее затея. Но это уже не имело значения.

– Возвращайся к «Огненному дракону»! – крикнула Никс Баррату.

– Но…

Она ткнула рукой на запад:

– Давай!

И, не глядя на то, выполнен ли ее приказ, бросила свое желание в Баашалийю. Ее крылатый брат сразу же отозвался, круто спикировав вниз. Напор воздуха попытался стащить Никс с седла, но привязной ремень надежно удерживал ее на месте.

Наконец они нырнули в ущелье, стены которого поглотили их. Еще один пушечный выстрел эхом разнесся по каньону. Она невольно съежилась, но не замедлила полет.

Спикировав в полутьму, Баашалийя наконец шире раскинул крылья, улавливая прохладный воздух. Никс опять опустилась в седло, когда отвесное падение перешло в стремительное планирование. Никс пела, подбадривая его, привязывая себя к его сердцу.

Писк Баашалийи рассеивал тьму впереди, пронзая мрак.

Видя перед собой то же самое, что видел он, она выбросила золотистые нити своего напева еще дальше, посылая вперед себя обещание.

«Я уже близко!»

* * *

Даал пригнулся, когда пушечное ядро отбило здоровенный кусок каменной стены справа от него. Выругавшись, он вцепился в Пиллара, пытаясь удержать его подальше от дна ущелья. Крылья его скакуна дрожали, из последних сил взбивая воздух.

Буквально только что пара была очень близка к тому, чтобы сверзиться в бездну – однако Хеффа вовремя поднырнула под них и подтолкнула Пиллара в грудь снизу. Маленькая самка мало что могла сделать. Даже Тамрин пыталась руками удержать Пиллара в воздухе. Удавалось им это всего несколько мгновений, но этого оказалось достаточно, чтобы Пиллар смог вновь обрести свои ослабевшие крылья.

С этого момента они летели в почти полной тьме, в более прохладном воздухе. Рааш’ке больше привыкли к морозу и льду, так что холод помог Пиллару собрать последние остатки сил.

И все же их темп неизбежно замедлился, позволив буканиру приблизиться к ним. Над головой еще раз прогремела пушка. Песчаник взорвался тучей мелких осколков. Один из них угодил Арику в голову – пробил кожаный капюшон и отскочил в крыло его скакуна. Парень едва удержался в седле. Когда он выпрямился, из-под капюшона хлынула кровь, заливая половину лица.

Тамрин отвернула было к нему, но он лишь отмахнулся, так что она сразу же вернулась к Даалу. Лицо у нее было таким же темным, как у Арика, но не от залившей его крови.

Даал все понял.

– Вперед! – приказал он ей. – Проводи Арика до корабля! Дальше я сам.

После чего поднял взгляд на темный силуэт буканира. Из своих наблюдений Даал знал, что на корабле всего две пушки. Потребуется время, чтобы перезарядить их. Оставалось надеяться, что эта задержка позволит Тамрин и Арику благополучно ускользнуть.

Тамрин лишь насупилась, но опять вырвалась вперед. Последовал обмен жестами, и Арик направился прочь, на сей раз быстрее. Вскоре густая тень окончательно поглотила всадника и его скакуна.

А Тамрин, отстав от него, вновь пристроилась к Пиллару почти вплотную. Даал начал было возражать, но Тамрин вытянула руку, словно собираясь ответить ему грубым жестом, хотя на самом деле из руки у нее вылетел моток веревки – судя по всему, она достала его из своей седельной сумки. Разматываясь в воздухе, эта веревка, брошенная с мастерством коренной пантеанки, забрасывающей сеть, ударила Даала в грудь. Он машинально поймал ее одной рукой, хотя так и не понял ее назначения.

Тамрин откинулась назад, показывая свой конец веревки, привязанный к луке седла и жестами предлагая ему поступить точно так же со своим концом. Быстро опомнившись, Даал завязал узел на луке Пиллара – пальцы сделали это сами, опираясь на память, хранившуюся в них с тех пор, когда он бороздил моря Приюта со своим отцом.

Закрепив веревку, Тамрин движениями коленей направила Хеффу вперед. Та сразу же туго натянула веревку, полная решимости помочь попавшему в беду сородичу, и потащила Пиллара за собой, делясь с ним своими силами.

Постепенно темп их продвижения увеличился, хотя и ненамного.

Рааш’ке, обитающие в суровых условиях, среди вечных льдов, обладали довольно массивными и увесистыми телами, хотя были и несколько мельче миррских летучих мышей. Всадник на спине требовал от них заметно бо́льших усилий. Даже при помощи Хеффы Пиллар с Даалом не могли развить высокую скорость.

Вскоре еще один пушечный выстрел предупредил, что опасность по-прежнему близко. Удар железного шара отколол от стены наверху огромную глыбу, которая повалилась прямо на них. Они едва избежали столкновения с ней, в самый последний момент круто спикировав. Глыба ударилась о дно ущелья сразу позади них – крупные и мелкие осколки ее со звоном и грохотом полетели им вслед.

Едва увернувшись от одного такого осколка, довольно увесистого, Даал осознал горькую правду.

«Еще один такой выстрел – и нам конец».

Вытащив нож, он поднес его лезвие к веревке – узел затянулся слишком уж туго, чтобы его можно было просто развязать. Тамрин что-то крикнула ему, явно это заметив – однако ее крик не имел никакого отношения к его попытке перерезать веревку.

Впереди вдруг показалась какая-то огромная тень. Широко распростертые черные крылья почти заполнили собой ущелье.

Даал изо всех сил пытался осмыслить эту картину, пока его не захлестнула волна обуздывающего напева, заполнившая собой тесное пространство между стенами. Она не несла с собой никаких слов – одно лишь намерение.

«Я здесь!»

* * *

Услышав пушечный выстрел, сопровождаемый грохотом обваливающегося песчаника, и опасаясь худшего, Никс понудила Баашалийю увеличить скорость, полностью доверившись его чувствам – его отдающемуся эхом писку, пронзающему тьму.

Несколько мгновений назад Никс пронеслась мимо Арика. По лицу у того струилась кровь, но не успела она сделать попытку замедлиться и приготовиться к развороту, как он махнул ей и выкрикнул одно-единственное слово, которое воспламенило ее сердце:

– Быстрей!

Никс подчинилась этому приказу.

Наконец за очередным поворотом ущелья она заметила пару рааш’ке. В темноте было трудно отличить одного зверя от другого. Но еще до того, как увидеть их, Никс ощутила впереди источник силы, взывающий к голодной бездне у нее внутри.

И сразу поняла, что это Даал.

Она устремилась к нему, мысленно пришпорив Баашалийю и не отрывая взгляда от сгорбившейся в седле фигуры Даала. Тамрин, летящая на Хеффе чуть впереди и чуть выше него, вдруг отчаянно замахала руками, словно призывая ее поспешить.

Однако смысл был не в этом.

Баашалийя вдруг резко накренился, чуть ли не вертикально поставив крылья, и Никс, отброшенная вбок, повисла лишь на привязном ремне. Миррская летучая мышь проскочила мимо двух рааш’ке, едва не задев их. И лишь тогда Никс мельком углядела туго натянутую веревку, соединяющую этих двух скакунов. Которую сама она не заметила. Баашалийя мог воткнуться прямо в нее, отправив всех троих беспорядочно падать, наталкиваясь друг на друга и путаясь в ней.

Избежав опасности и едва только миновав Даала и Тамрин, Баашалийя сразу же резко развернулся, опять высоко подняв крыло. Никс вернулась в седло, когда их полет выровнялся, и только теперь поняла назначение веревки впереди.

«Тамрин тащит раненого скакуна Даала…»

Когда Баашалийя устремился вдогонку за связанной парой, над ними уже нависла тень буканира. Уйти от охотника на такой черепашьей скорости им явно не светило.

Поняв это, Никс напрягла грудь и пропела свое желание, обращаясь к сердцу Баашалийи. Золотистые пряди сплелись в картину ее намерений, вспыхнув в глазах у обоих.

Баашалийя все понял и рванулся вперед – поднырнул под Пиллара и словно завис под ним, летя чуть позади.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.