Надя Хедвиг
Жертва Весны

Спасибо моим читателям, которые подарили моим героям любовь, а мне – принятие.

И спасибо папе, который показал мне, что такое любовь родителя к своему ребенку.

© Хедвиг Н., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Плейлист

Вера

Нежность, Мари Крайнберри

Я тебя никогда не любила, Gilava

Антон

Можно я с тобой, Apsent

Стена, Zero People

Вера и Антон

Буду я любить, Алсу и Natan

Тёма и Юля

Arielle el Calibano, Sineterra

Тёма и Нина

Первое свидание, Алена Швец

Лестер

Credo in unum Deum,

Congregación Maria de Jesus

Пролог

Антон

На кухне у меня сидела испуганная, дрожащая девчушка, в которой с трудом угадывалась некогда бойкая Нина. Я смутно помнил ее по единственной встрече в тире – тогда она была дерзкой, громкой и хотела перепробовать все оружие, до которого могла дотянуться. Сейчас от той девочки осталась одна тень. Пальцы, которыми она обнимала чашку, мелко тряслись, кожа с веснушками сделалась совсем белой. Пряди разной длины упали на глаза – она смахнула их рукавом растянутого свитера.

– Это же не игра, шеф, – выдавила Нина. – И не книга. А ты мне какую-то фэнтезюху про погодных теток рассказываешь.

– Пока что это ты мне ее рассказываешь. – Я подвинул к ней открытую шоколадку.

Под ногами копошилась Бублик. Мася важно разгуливала по краю стола, как бы невзначай поглядывая на шоколадку, но к Нине не приближалась.

Ванька привел ее полчаса назад. Проводил на кухню, где я сидел, бездумно просматривая вакансии охранников, сказал: «Она, походу, как Вера. Надо ей рассказать», – и вышел.

Мы остались вдвоем. Нина беззвучно плакала. Слезы капали в чай, оставляя дорожки на щеках. Я пытался прикинуть, сколько ей лет. Маленькая, щуплая, на лице ни капли косметики, руки в тонких шрамиках, как от перочинного ножика. Вряд ли больше шестнадцати – глаза совсем детские, доверчивые.

Дарина с ума сошла…

– Погоди реветь. Давай еще раз, сначала. Она просто позвала тебя? И ты пошла?

Нина всхлипнула, вытерев нос рукавом.

– Я же говорю. Гуляла по району. В наушниках. Случайно дошла до леса – у нас там недалеко. Потом дождь зарядил, сильный такой, хлесткий. Я хотела спрятаться под деревом, переждать. Но мне навстречу вышла женщина в длинном платье и спросила, куда я иду. Ну, я сказала: «Мне бы вообще-то домой»… А она позвала к себе. Я подумала: прикольно. Типа как Кейра из «Ведьмака», знаешь?

Я покачал головой. Видно, перед тем как Спартак застрелил Дарину, та все-таки успела передать силу: заманила к себе девочку, опоила своей кровью и поцеловала – правда, в лоб, а не в губы. Нина сбивчиво рассказала, что в домике ей предложили горячий напиток, похожий на вино. Она выпила его и в то же мгновение ощутила, что лес вокруг ожил.

– Я как будто волшебный эликсир попробовала – ну, тоже из игры. А потом увидела, как по деревьям течет энергия, как с неба льется дождь и впитывается в землю под слоем листьев… С тех пор все время ощущение, что погода мне подчиняется. Смотри. – Нина сжала кулак, и за окном грянул гром. Разжала – и по карнизу забарабанили косые капли. – Ты ведь тоже это видишь?

– Вижу.

– Вот! – с досадой воскликнула она. – Я сперва подумала: наркота. Хотелось попробовать, ну я и хлебнула. Но прошло уже пять дней, а оно не выветрилось. Сегодня ночью я уже было решила, что она меня отравила. Потом – что это прогрессирующая болезнь типа опухоли мозга или еще что. Написала Вано. Но если ты тоже это видишь…

Нина снова сжала кулак. Мася выгнула спину и зашипела, обнажив клыки, – от кулака Нины по столу расползлись черные трещины. На моих глазах дерево потемнело и расщепилось, будто обуглилось изнутри. Я быстро согнал кошку на пол.

– Тебе надо поговорить с Верой.

– Блин, шеф! – Нина всхлипнула и снова вытерла нос рукавом. – А можно без разговоров? Как-нибудь просто отмотать назад?

Отмотать назад. Мне бы кто позволил так сделать.

– Нельзя.

Я встал. Кухню заполнил запах влажной земли и хвои. Что-то примешивалось к нему – гнильца или мокрые листья, застоявшиеся в холодных дождевых лужах. От Веры тоже поначалу разило холодом, когда она пугалась или нервничала. Правда, Вера в основном все держала в себе…

– Подожди минуту.

Я взял со стола телефон и вышел, плотно прикрыв дверь. Нашел в контактах «Кирилл, менеджер», набрал. Потянулись длинные гудки.

– Слуга Зимней Девы, – наконец слащаво поздоровался Кирилл. – Говорят, ты недавно отличился… Попрал все возможные законы Вселенной, вернул парнишку с того света. Молодец! Люблю такое. Чем помочь тебе в этот раз?

– У меня на кухне сидит новая Осень. Ей на вид лет пятнадцать.

– И что?

– Она же… – я запнулся. – Так не бывает.

– И покойники не оживают! – с готовностью подхватил Кирилл. – И люди добровольно от души не отказываются! Даже по очень большой, кхе-кхе, любви…

Я саданул кулаком стену. Ну давай, поиздевайся еще.

– Она явно не умеет контролировать силу, – я пытался говорить ровно.

– Так научится!

– У кого? Слуга Дарины мертв.

– Хм… – задумчиво протянул Смотрящий. – А кто ее к тебе, кстати, привел?..

Нет. Нет-нет-нет, не выйдет!

– Даже не думай приплетать моего брата!

– Больно надо! Нам запрещено вмешиваться, забыл? – Елейный голос вызывал тошноту. – Мы только наблюдаем.

Я судорожно соображал. Нина – девочка, совсем ребенок. Она этой силой таких дел наворотить может… Но и отдать наверняка не выйдет. Если это похоже на то, как было у Веры, у Осени тоже должен быть какой-то поступок. Зима убивает, Весна рожает ребенка. Юля наверняка что-то сотворила с сердцем Лёши, иначе он бы с ней так не носился. Что нужно сделать Осени?

– Ты сам все поймешь, – промурлыкал Смотрящий, хотя вслух я ничего не спрашивал. – Тогда и поговорим.

И отключился.

В груди набухало гадкое предчувствие. Хельга никогда не рассказывала, как получила силу. Но то, как сопротивлялась Вера, я помнил хорошо. И эта девчушка тоже явно не рада…

Кто вообще придумал всю эту мутотень с Девами? Откуда она взялась?

– Тоха, – позвал Ваня, выходя из комнаты. – Нужна помощь?

Он переводил обеспокоенный взгляд с меня на прикрытую дверь кухни.

– Нет, – отрезал я. – Не надо никакой помощи, она сама справится. А ты держись от нее подальше. От всех них.

Ванька поднял брови.

– От кого?

– От этих женщин. Ничего хорошего от них не будет.

– Но ты же с Верой… – нерешительно начал Ванька и показал двумя пальцами «галочку». Типа пару.

– И с Верой ничего не будет. Ни с кем из них.

– Но они же не виноваты! – возмутился Ванька.

– А что, от этого кому-то легче?

За Ванькой из комнаты выглянула Мася. Теперь, когда Сметаны не было, она стала медленной и степенной. Рыжую мелочь она не воспринимала в упор.

Я провел рукой по лицу.

– Помнишь Сметану? Вот она – дело рук такой же, как Нина. От Зимы ты уже пострадал. Давай не будем повторять опыт. Во второй раз… – я вздохнул, чувствуя, как на плечи свинцовым пластом ложится усталость, – я тебя уже не вытащу.

Ваня стоял задумчивый и мрачный, до ужаса напоминая мне в этот момент покойного старшего брата. Тот тоже замирал, прежде чем принять решение, и невозможно было понять, что это будет: глупость или что-то разумное.

Наконец Ваня прошел мимо меня и приоткрыл дверь кухни.

– Нин, пойдем? Провожу тебя до электрички. Заодно скину номер Веры – она точно подскажет, что делать.

* * *

Год спустя

Вера

На дворе стояла середина осени. Дарина явно успела кому-то передать силу, но кем бы ни была новая Дева, управлять погодой она еще не умела: проливной дождь то и дело сменялся по-летнему погожими деньками. Сегодня как раз был такой – я шагала по аллее в расстегнутом пальто, сунув шарф в карман, и повторяла про себя материал с лекции, чтобы хоть как-то уложить его в голове. На первый семестр психфака пришлись все теоретические предметы: история психологической науки, общая психология, психология сознания и личности, история России, философия, экономика… На экономике преподаватель занудно пересказывал учебник, и у меня каждый раз начинала болеть голова. Почему, если ты Зимняя Дева, у тебя все равно болит голова?

Я свернула на аллею, ведущую к метро. Аскольд не раз предлагал присылать машину к институту, но я любила пройтись после долгого дня по скверу и подумать.

Хотя была и еще одна причина. Пару месяцев назад я виделась со Смотрящим. К Александру соваться не решилась – и поехала к Кириллу. Тот выслушал меня, попивая кофе в чашке с логотипом «У Оскара», и, усмехнувшись, сказал:

– Какая интересная у тебя просьба, Зимняя Дева. Имей в виду: просто так тебе это не дадут. – Он замолчал, покрутив в холеных руках темные очки, словно к чему-то прислушивался. – Ответ придет с огнем. Жди.

С тех пор я стала внимательнее смотреть по сторонам, хотя сама толком не знала, что ищу. Горящий шар? Пожар? Астероид?

Город накрыл безлунный вечер, плавно перетекающий в ночь. Фонари в сквере горели через один, и дорогу приходилось подсвечивать фонариком телефона. Страшно не было – потеряв половину души, я почти разучилась бояться.

Вдруг вдалеке замаячила оранжевая точка. Она мерцала, но не двигалась.

Я остановилась. Неужели?..

За деревьями горел костер. Рядом, закутавшись в темный плащ, сидел мужчина. Я не сразу опознала в нем Александра. Лицо выглядело старше, хотя морщин не было. Выражение из просто отстраненного превратилось в отрешенное, будто здесь присутствовало только тело, а сам Смотрящий был где-то далеко. Даже туман в черных глазах почти рассеялся.

Я подошла к огню, но почему-то совсем не почувствовала тепла. По коже ползли мурашки, воздух вокруг словно заиндевел.

– Ты хотела поговорить, Зимняя Дева, – сказал Александр голосом, которого я у него никогда не слышала, и достал из воздуха шампур с нанизанными дольками зефира.

– Можно просто Вера.

Он нетерпеливо взмахнул рукой и сунул шампур в огонь.

– Чего ты хочешь?

– Когда мне было двадцать, по моей вине погиб тот, кто был мне дорог.

– Ты хочешь воскресить человека?

– Это был не человек, – быстро поправилась я. – Он представился Лестером, когда пришел ко мне. Он появлялся и исчезал по собственному желанию и умел оживлять фантазии. И меня научил. Но я так хотела избавиться от волшебства, что случайно уничтожила его.

– Лестер… – проскрежетал Смотрящий, точно выискивал нужное имя в бесконечной картотеке. – Это невозможно.

– Дарина оживила сына!

Смотрящий продолжал вглядываться в огонь.

– Она его не оживляла. Она отдала за него свою жизнь.

«Вера, что ты делаешь?» – прозвучал в голове предупреждающий голос Антона, но я его проигнорировала. И шагнула на свет.

– Вы не контролируете Дев, – жестко произнесла я. – Сегодня двадцатое октября. На улице плюс пятнадцать. Я два года не управляла зимой, а Юля – летом. А если кто-то решит убить себя прежде, чем окончательно станет Девой… – Я перевела дыхание. – Вам нужен менеджер. Кто-то, кто будет искать подходящих девушек. Готовить их, обучать. Следить за порядком. Не человек – он может заболеть или умереть.

Невыносимо медленно, со странным скрипом, точно передо мной шарнирная кукла, Смотрящий повернул ко мне голову. Оживший туман заполнил его глаза почти полностью, и на меня воззрилась сама память мира.

– Координатор, – повторила я, не зная, какое еще слово подобрать, – который будет вам помогать. Обещаю, он не станет их… нас жалеть.

Смотрящий неторопливо поднес шампур к губам, снял зефирку крупными зубами и так же неторопливо прожевал.

– А что взамен, Зимняя Дева? Ты должна предложить что-то очень дорогое для тебя.

– Чего ты хочешь?

– Я вижу детей рядом с тобой, – задумчиво произнес Александр. – Двух маленьких девочек. От разных матерей. Но суть их одна.

Таня и Милана.

– Я не отдам их, – выпалила я прежде, чем успела подумать.

Его губы дернулись в усмешке.

– Так отдай своего.

Что?

Я невольно отступила.

– У меня нет детей. У меня даже… – я запнулась. Можно ли Смотрящему говорить про месячные? – Мой организм не способен на деторождение.

– Это сейчас. Но однажды ты передашь силу Девы другой женщине. – То ли от того, что Александр смотрел в огонь, то ли из-за тумана в глазах, но слова прозвучали как предсказание. – Тогда у тебя появится ребенок, и ты отдашь его мне. За это тебе вернут Лестера.

Я старалась не думать, что на это скажет сам Лестер. Может, он вообще не хочет возвращаться, да еще и носиться с Девами. Но как я спрошу, если его, блин, нет? Уже почти четыре года.

Костер передо мной вспыхнул – в небо взметнулся сноп ярких искр. Смотрящий быстро глянул в него и протянул мне широкую кисть.

– Время истекает. Ты согласна?

Я глубоко вздохнула, по привычке выдыхая на четыре счета. У меня никогда не будет детей. Я просто не заведу их. Не забеременею. Это не так сложно.

Подойдя ближе, я увидела, что на протянутой ладони нет ни единой линии.

– Ну что, Зимняя Дева? Договор? – без выражения спросил Смотрящий.

– Договор.

Костер вспыхнул снова и погас. Стоило мне моргнуть, Смотрящего уже не было, а на месте, где только что гудело пламя, стоял, отряхивая пышные манжеты белой рубашки…

– Лестер! – Я зажала рот ладонью.

В наступившей темноте его белоснежные волосы походили на белесое облачко.

– Ты в своем уме, Вера? – едко выдал Лестер, выпрямившись, но тут же чуть не задохнулся – я сжала его в объятьях. – Что ты творишь! Ты хоть знаешь, с кем сейчас говорила?.. Будь добра, руки. Что за манеры? Да выпусти меня, в конце концов, ты что, опять голос потеряла?!

Но я не отпускала его. Слез не было – вместе с половиной души я отдала и способность плакать. Грудную клетку переполняло что-то отдаленно напоминавшее тепло – кажется, так раньше ощущалась благодарность.

– Ничего не меняется, ты смотри, – недовольно пробормотал Лестер, но на спину мне успокаивающе легла невесомая ладонь. – Так же дергаешь людей туда-сюда, наплевав на законы природы. Что ты на этот раз придумала?

Часть 1. Потеря

Глава 1

Вера

«Молю, забери меня! Забери! Сил моих больше нет!»

Я вздохнула, вертя в пальцах ручку. Писать все равно не получалось, а слова преподавательницы терялись из-за навязчивого голоса в голове. К концу зимы вызовов, как я их про себя называла, заметно прибавилось. Фон из сильных и требовательных и совсем слабых голосов сопровождал меня даже во сне. Люди звали смерть так рьяно и искренне, словно она была их доброй подругой.

– Господин А. начал терапию год назад. Он попал ко мне после двух неудачных попыток самоубийства и госпитализации. Мы надеялись, что третьей не случится. – Маленькая женщина с необычным именем Мальвина в сотый раз поправила на коленях сумочку-клатч. Брючный костюм на точеной фигурке и стрижка с модным пробором набок молодили, но скрыть истинный возраст не могли. – Однако утром первого января его нашли в ванной его квартиры с перерезанными венами.

По рядам пронесся тихий вздох, но лица большинства не изменились. Я заметила, что это было чем-то вроде опознавательного знака будущих психологов: в какой-то момент они – мы – на все начинали реагировать подчеркнуто спокойно.

«Пожалуйста, забери меня, я больше не могу!»

Сжав ручку, я изо всех сил попыталась сосредоточиться на голосе преподавательницы. Хотя именно преподавательницей, пожалуй, она не была: по субботам на психфак приходили действующие психотерапевты и рассказывали о реальных случаях из практики. Первокурсников туда не пускали, но студенческий на входе никто не проверял. Так что я уже несколько месяцев ходила на встречи с говорящим названием «Психология травмы», слушала истории страха, отчаяния, выгорания, обиды, растерянности, злости – и думала, что кроме заморозки сердца существует масса вариантов с этим справиться.

И люди ведь справляются. Почти всегда.

– К сожалению, в данном случае я не смогла спросить напрямую у пациента разрешения на рассказ вам, – бесцветным голосом закончила Мальвина. – Однако я считаю, вы должны видеть всю картину. Иногда бывает и так. У господина А. всю жизнь была склонность к суицидальным мыслям – это подтверждают дневники, которые мне любезно предоставила его мать.

В аудитории было душно – чтобы не выпускать тепло, окна лишний раз не открывали. Воздух был до того сухой, что першило в горле. Обычно я садилась поближе к большому панорамному окну – там было прохладнее, но сегодня в аудиторию набилось столько народу, что не всем хватило стульев.

«Умоляю!»

Я в изнеможении прикрыла глаза. На самом деле они не хотят умирать, почти никогда. Пугаются, увидев неизвестно откуда взявшуюся женщину в красном, вырывают руки, когда она пытается взять их за запястье и нащупать пульс.

– Есть ли у вас вопросы? – спросила Мальвина.

Курчавый парень рядом вскинул руку. Справа оживилась девушка в твидовом пиджаке – возможно, аспирантка. Впрочем, на психфаке нельзя доверять внешности: мне вот скоро двадцать четыре, а я только на первом курсе.

Мальвина устало оглядела аудиторию и подтянула к себе съехавшую сумочку.

– Вижу, что вопросов много, ребята. Давайте устроим небольшой перерыв, а потом продолжим.

И проветрим.

Я щелкнула по экрану айфона – сообщения, которого ждала уже неделю, не было. Зато пришло от Аскольда – он спрашивал, в силе ли наша встреча сегодня в два, – и уведомление об отклоненной рекламе.

Вот ведь. Я уже даже музыку к рекламному ролику отключила – и все равно не пропускают! Хорошо, что пауза – как раз успею зайти в рекламный кабинет и посмотреть, в чем проблема.

Чтобы не толкаться на выходе, я ждала, пока студенты выйдут из аудитории. Мальвина сидела неподвижно. Я слышала, как неровно стучит ее сердце – гулко и резко, как у человека сразу после испуга. Похоже, не так хорошо она проработала этот кейс, как сказала нам в начале практикума.

– А вы? Уже заканчиваете учебу? – вдруг спросила она.

– Нет. – Я встала, прихватив рюкзак с ноутбуком. Ручку и раскрытую тетрадь оставила – на случай, если кто-то захочет занять мое место. – Только поступила.

Запоздало пришла мысль, что первокурсникам сюда нельзя, но Мальвина, кажется, не обратила внимания.

– Значит, еще не определились со специализацией, – она тепло улыбнулась. – Не знаете, кем будете?

Повесив рюкзак на плечо, я приоткрыла окно и замерла, глядя на заснеженные верхушки елей.

– Ну, кем-нибудь точно буду.

* * *

Чтобы поработать в тишине, я обычно уходила в курилку. Там же незаметно для себя сама закурила – кто-то предложил, я попробовала. Никотин помогал сосредоточиться и одновременно расслаблял. Сидя в стеклянном закутке и листая статистику в рекламном кабинете, я привычно держала между пальцев тонкую сигарету.

Кафе – запущена.

Онлайн-курсы – запущена.

Услуги бровиста – запущена.

А вот и видео для ювелирного, которое не пропустили. Ну-ка… Воспользовавшись тем, что голоса в голове временно затихли, я сосредоточилась на настройках.

После поступления в институт я стала брать меньше заказов, но совсем от работы не отказалась. Мне нравилась реклама. Нравилось изучать аудиторию, находить нужные для нее слова, видеть, как растут охваты, и знать, что я незримо их контролирую. К тому же полностью жить на содержании мужчины, с которым спишь в разных спальнях, все еще казалось мне несколько… неправильным.

Я так увлеклась, что не сразу заметила странную женщину напротив – дородную и сутулую, похожую на нахохлившуюся ворону. Сигареты в руках у нее не было, сердце бухало тяжело и медленно. Непроницаемо черные глаза смотрели прямо и недружелюбно. Что-то в ней заставило меня вспомнить Аскольда: пристальный взгляд, корона из черных кос, бледное лицо без косметики и черная одежда, полностью скрывающая фигуру. Ведьма? Экстрасенс?

Быстро оглянувшись на куривших у панорамного окна, я негромко спросила:

– Вы хотите мне что-то сказать?

Женщина усмехнулась полными губами и произнесла грубоватым низким голосом:

– Хочу посмотреть на девочку Аскольда.

Я вернулась к настройкам. Это мы уже проходили. Возлюбленная Аскольда, девочка Аскольда. Кто там еще? Как-то мелькнула «привороженная проститутка», и я перестала читать. Каких только заголовков не выдумывали интернет-издания, чтобы поднять охваты.

– От тебя за километр несет его охранными ставами, – веско продолжила женщина. – Но он забыл, что защищать нужно в первую очередь себя, а не сосуд древней силы.

Пальцы замерли над клавиатурой. Я подняла голову. Взгляд черных глаз явно говорил: «Я знаю, что ты такое».

– Вы курите? – Не дождавшись ответа, я бесшумно закрыла ноутбук и подхватила лежащее рядом пальто. – Предлагаю продолжить на улице.

Сосуд древней силы. Ну-ну.

День был морозный и ясный. В воздухе висела белесая дымка. Календарная весна уже неделю как наступила, но погода и не думала меняться. Альбина пока не родила, а мне жутко не хотелось забирать еще одного человека, чтобы зима держалась весь месяц.

Крыльцо психфака пустовало – похоже, единственным практикумом в этот день был наш. Похожая на ворону женщина куталась в мохнатую шубу и неторопливо набивала табаком блестящую маленькую трубку.

Я чиркнула зажигалкой, зажав сигарету в губах.

– Слушаю вас.

– Что ты такое, я примерно вижу. Понимаю, почему Аскольд тебя выбрал. – Женщина вынула из складок шубы коробок спичек и завозилась с трубкой.

Я разглядывала ее длинные ногти и подушечки пальцев – потрескавшиеся и почерневшие, как от работы в земле. У меня тоже такие были в период жизни на кладбище.

– Выбрал? – спокойно уточнила я.

– Почитай на досуге форумы.

Я прислушалась к ритму ее сердца: она не боялась.

– Почитаю.

– Его давно зовут на передачи. На встречи. А он засел дома, как сыч. Или семейный человек. – Я ожидала насмешки, но женщина, видно, говорила серьезно. – А ты, если и вправду жена, так и смотри за ним. Сейчас особенно. Неровен час…

Я выпустила в сторону струйку дыма.

– Что конкретно ему угрожает?

Женщина неодобрительно усмехнулась.

– Все тебе расскажи. Скажи спасибо, что вообще пришла. У меня перед ним старый должок.

– Ясно. Что-то еще?

Она задержала взгляд на кольце, украшающем мой безымянный палец. Оно было простым – ободок из белого золота и крупный прозрачный камень. Чисто формально камень был тем, чем и казался – бриллиантом.

Женщина хмыкнула.

– Чья была идея?

Я промолчала. Она пожала массивными плечами и беззлобно сказала:

– Дурак.

Я затушила сигарету о парапет.

– Или говорите по существу, или я пойду.

Пришло в голову припугнуть ее, коснуться холодом там, где ни одно живое существо не способно. Но смысл? Вряд ли она действительно что-то знает. Иначе бы уже сказала.

– Передай ему, чтобы смотрел в оба, – донеслось мне в спину.

Я кивнула, на ходу вытаскивая из кармана телефон. Набрала почти не глядя:

«Ты в порядке?»

Звучит, будто я его мама.

«У тебя ничего не болит?»

Теперь персональный врач. В итоге я написала:

«Конечно. Встретимся в два».

И нажала «Отправить».

* * *

За полтора года жизни с Аскольдом я так и не привыкла есть дома. Мы редко оказывались на кухне в одно время, а когда это все-таки случалось, заказывали суши или пиццу. По выходным обедали в городе.

В этот раз я приехала в ресторан на пятнадцатом этаже высотки в самом центре – из окон виднелся шпиль главного здания Университета. Аскольд ждал меня за неприметным столиком в углу. Перед ним лежал планшет и стояли две маленькие круглые чашки. Чай наверняка был зеленый – другой он не пил.

Я приземлилась на диванчик рядом и мельком глянула в планшет: сайт с частными услугами был открыт в разделе «танцы».

– Ищешь себе новое хобби? – Я привычно взяла его за запястье, нащупывая пульс. Обычно я делала это утром, но сегодня Аскольд уехал рано. Он терпеливо ждал, хотя мои прикосновения были не из приятных. – Почему только мужчины?

Аскольд молча кликнул на маленький квадратик на экране, и я запоздало поняла, кто на нем изображен. Светлые волосы по плечи, ясные голубые глаза и полные губы в робкой полуулыбке. «Уроки танго для начинающих».

– Танго… – задумчиво протянула я. – Он же что-то другое танцевал.

Аскольд задумчиво скользнул взглядом по моему свитеру, такому длинному, что закрывал кромку кожаной юбки, и легко пожал плечом.

– Полагаю, это послание для директора танцевальной студии. Он арендует зал напротив.

Я вчиталась в адрес. И правда – Большая Декабрьская, второй этаж… Да, это рядом с Юлиной школой. Ну, если Тёме так хочется потягаться с ней…

Я отпустила худое запястье со старыми шрамами.

– Все в порядке.

– Это не может не радовать, – тихо заметил Аскольд.

«Я так давно тебя жду!» – раздалось в голове.

Да чтоб тебя.

«Пожалуйста, умоляю!»

Нам принесли меню. Я пыталась сосредоточиться на строчках, но все без толку. Настойчивый голос страшно отвлекал.

– Альбина еще не писала? – Аскольд водил длинным пальцем по гладкой поверхности меню и подслеповато щурился. Недавно ему выписали очки, но он постоянно забывал их в офисе.

– Нет.

Я на всякий случай снова прислушалась к его сердцебиению – ровное. Да и выглядел Аскольд не хуже обычного: цвет лица вполне здоровый, кругов под глазами нет. Черный пиджак поверх алой рубашки, пара расстегнутых пуговиц, серебряный крестик в вырезе.

«Сил моих больше нет!..»

Я потерла виски, прекрасно зная, что это не поможет.

– Определились с заказом? – Возникшая перед нами официантка лучезарно улыбнулась.

«Я больше не могу!»

– Скажи, что ты хочешь, я закажу на дом, – негромко предложил Аскольд.

Я подняла голову – он вглядывался в мое лицо с выражением, близким к сочувствующему. Голос словно накрывал пуховым одеялом, отрезая от внешнего мира. Я украдкой заметила, что официантка тоскливо вздохнула, смотря куда-то в сторону.

– Закажи что-нибудь мясное. Спасибо. – Я быстро сжала его пальцы на прощанье и встала. – Отвезешь мою сумку домой? И пальто.

– Не волнуйся.

Официантка открыла рот – видимо, задать вопрос, – но я уже обогнула ее, направляясь в уборную.

– К вечеру буду! – бросила я, выискивая глазами значок дамской комнаты.

– До встречи, – донесся до меня бархатный голос. – Будьте добры, девушка…

* * *

За две зимы я забрала шесть жизней. Я помнила их всех: мальчика, которого придавило грузовиком в автокатастрофе; солдата, которому пуля угодила в горло; двоих стариков из хосписа, которые беззвучно шевелили бескровными губами; молодую мать – совсем девочку, не старше семнадцати, – с синеющим тельцем на руках. Пуповина обвила шею ребенка еще в утробе. Я пыталась убедить девушку, что жизнь на этом не кончена, что она обязательно родит другого… Но она так отчаянно цеплялась за мои руки, так просила отправить ее вслед за ребенком, чтобы тому было нехолодно и нестрашно… Я почувствовала, что жизнь ее все равно скоро оборвется – и исполнила просьбу. Хватило одного прикосновения к раскрасневшейся коже на груди, чтобы беспокойное сердце замерло навсегда.

Шесть человек умерло, чтобы на мир опустилась зима, укрыла истерзанную землю, сохранив ее до прихода благословенной весны. Я помнила их всех. И сейчас пришла за седьмым.

Последние два дня он звал меня так требовательно, словно я была негодным подчиненным, а он – важным начальником. Я шла по узкому коридору под звуки надрывного кашля. Платье тянулось следом, как хвост неповоротливой рыбы, тяжелой тканью замедляя шаги.

В маленькой темной комнатке пахло пылью и лекарствами. Окна были наглухо закрыты, шторы задернуты. В воздухе вился горьковатый запах болезни и немытого тела. На кровати скорчился старик – весь седой, с отросшей бородой и усами. Глаза его слезились, плечи и тощая грудь под одеялом сотрясалась от надрывного кашля.

– Ты кто? – От удивления он на мгновение перестал кашлять. Слабое сердце застучало испуганно и нервно.

– Та, кого ты звал.

Приблизившись, я взяла его за запястье, сухое и белое, с разводами тонких голубых вен.

– Чур меня, чур! Уйди, окаянная!

Пульс забился, как у вспугнутой пташки, кашель снова разодрал легкие. Я взглянула на его грудь – под ребрами темнели крылья безвозвратно испорченных легких.

– Ты звал меня, – тихо произнесла я.

Старичок попытался отползти, но мои пальцы на его запястье не отпускали.

– Я Бога звал! Господа нашего Иисуса Христа. Чтобы отпустил мне мои прегрешения!

– Что за прегрешения?

– Ничего я дьявольскому отродью не скажу! Уйди, уйди отсюда!

Старичок забился в угол между стеной и кроватью и снова зашелся в кашле.

На тумбочке у кровати стоял пустой стакан. Я взяла его и пошла на кухню – такую же маленькую и неубранную, как комнатка. Налив воды из-под крана, вернулась и протянула ему.

– Так кто ж ты? – недоверчиво спросил старичок, принимая стакан. – Как картинка, ей-богу.

– Пей.

В итоге, периодически прерываясь на кашель, он рассказал мне все: как дважды отправлял жену на аборт против ее воли, как увольнял подчиненных инженерного бюро, хотя им было некуда идти. С каждым новым словом хрипов в груди становилось больше. Глаз старик уже не открывал.

– Я был… кхе… кх… плохой человек, – заключил он, когда я снова взяла его за руку. – Прощения хотел… – Воздух в легких закончился, а вдохнуть уже не было сил. – По… по…

– Нет плохих людей.

Холод потек в его тело, начал медленно прокладывать себе путь к сердцу, смешиваясь с кровью и оглаживая внутренности.

– Как же! Кх… Все наши решения делают нас хорошими или плохими! Так все… – Скрюченные пальцы впились в мою ладонь. Сердце заколотилось тревожно и глухо.

Я склонилась к его лицу с несвежим дыханием и позволила заглянуть в свои глаза.

– Как тебя зовут?

– Николай… – с хрипом выдохнул старик.

– А меня Вера. Спи, Николай. Ты хороший человек. Спи.

* * *

Смерть черным выжигающим вихрем прокатилась сквозь меня, обхватила немощное тело старика и поглотила, выплеснув новую душу в Ледяное Озеро. Реальность снова схлопнулась, вывернулась наизнанку, и глаза мне залил белый свет. Повсюду, вокруг и над головой, висело неподвижное молочно-ясное марево. У ног алмазной крошкой переливался крепкий лед, а под ним с закрытыми глазами и умиротворенной улыбкой застыл седовласый Николай.

Я прошлась по Озеру. Жертвы Хельги по-прежнему смотрели в небо с ужасом и тоской. У тех, кого успела забрать я, лица застилал покой. Я прикрыла глаза ладонью. Хочу домой. Обратно в мир людей. Хочу снова сделаться Верой. Даже если первые секунды в реальности выжмут мне остатки души до сухих спазмов.

Антон.

Я почувствовала, как он поднял голову, уставился перед собой. Он видел меня сквозь пространство так же, как я его. Мой якорь. Связь с внешним миром.

Слуга.

– Я жду тебя, Вера.

Он протянул руку раскрытой ладонью вверх. Она была широкая и шершавая, с загрубевшими бугорками у основания пальцев. Я точно знала, какая она наощупь, – именно эта ладонь вытаскивала меня в мир живых.

Я тоже протянула руку, и сильные пальцы сомкнулись вокруг моих. Свет мигнул, и белоснежный мир схлопнулся за моей спиной. Я выставила вперед руки, по опыту зная, что реальность собьет с ног. Но Антон успел поймать меня – точнее, смягчить удар. Благодаря ему колени не стукнулись о плитку, а тихо на нее опустились.

Убедившись, что я не собираюсь падать вперед, Антон тут же отступил. Пока я уговаривала себя подняться, борясь с приступом тошноты, он стоял рядом, по-армейски сцепив руки за спиной.

– Все в порядке. Я тут.

Тошнота постепенно улеглась, осталась только ноющая боль в центре груди. Остаткам моей души не нравилось пропускать сквозь себя смерть – каждый раз я чувствовала, что внутри что-то сгорает, как от электрического тока, и остается только съежившийся комочек с обгоревшими ошметками.

Я глубоко вздохнула. Сама виновата. Не было бы души – нечему было бы сгорать.

Со второй попытки я поднялась на ноги, с трудом выпрямилась и огляделась. Я стояла на знакомой кухне с бежевыми шкафчиками и табуретками вокруг стола – за столько лет Фрося не заменила их на стулья. На улице уже стемнело, и под потолком горело несколько плафонов, расплескивая по поверхностям нежно-оранжевые отблески.

На столе лежала маленькая розовая гитара.

– Ты… Кхм. Играешь на гитаре? – спросила я, украдкой оглядывая себя.

Одежда была та же, что с утра: плотные колготки, кожаная юбка и свитер. Даже сапоги не пострадали. Как-то я вывалилась от Озера вообще без ничего, и Антону пришлось срочно искать одеяло, а Аскольду – везти найденные в шкафу на скорую руку вещи.

– Это укулеле. Фрося купила Милане на день рождения, а разбираться мне. Как обычно, – уголок губ дрогнул, и Антон едва заметно усмехнулся. Черты его на мгновение смягчились, как всегда бывало, когда он говорил о дочери. – Будешь чай?

Я прислушалась. В квартире бывшей Весенней Девы было подозрительно тихо.

– А где все?

– Ванька с Миланой в кино. Фрося на маникюре.

Я доковыляла до табуретки и опустилась на самый краешек.

– Сколько времени?

– Восьмой час.

– Ага…

– Чай?

– Да, спасибо.

Пока я успокаивала себя неглубокими вдохами, Антон бесшумно перемещался по кухне. Судя по черному пиджаку поверх водолазки, он собирался на работу. Ну да, все сходится: суббота, вечер. Клуб открывается в девять. Хорошо, что я успела раньше…

Антон залил пакетики кипятком и поставил передо мной розовую чашку.

– Ты потом на работу? – спросила я, наблюдая, как за окном вечер растворяет очертания дымчатых облаков. По ощущениям в мире ничего не изменилось. Весна не наступила.

– Да. – Антон снова взялся за укулеле, провел пальцами по струнам. Пара нежных аккордов боязно тренькнула и растворилась в тягучей тишине пустой квартиры. – Кто был сегодня?

Я коснулась чашки – горячо. Подула на поверхность темной жидкости – пар ушел почти мгновенно.

– Пожилой человек. Умирал один у себя в квартире. Что-то с легкими.

– Ясно.

Антон молчал, пока я маленькими глотками пила крепко заваренный чай. Он никогда при мне не ел и не пил. Сначала я чувствовала себя неловко, но потом поняла, что иначе он не мог. Антон много лет служил Хельге – строгой женщине в красном платье, которая раз в полгода замораживала ему сердце.

Теперь этой женщиной была я.

– Как дела у Вани? – осторожно спросила я.

Струна дрогнула под неосторожными пальцами.

– Учится.

– А у Миланы?

– Она не учится, – сухо ответил Антон, наблюдая за мной через стол.

Я поставила чашку на тщательно вычищенную поверхность.

– Вызовешь мне такси?

– Угу. – Антон достал телефон из кармана, но вдруг отложил. – Кстати, Вера. Пока ты тут…

Я сглотнула. Наверняка он узнал, что я периодически забираю Милану с танцев вместо Вани. Интересно, она сама рассказала или Ваня прокололся?

– Слушай, это не повторится! – выпалила я.

– Нет, ты вообще не должна помнить о таких вещах, это моя забота…

– Ты же не можешь сам все успевать! Фрося работает полный день, а мне совсем… – Я встретилась с ним взглядом, и слова замерли на губах. В глубине карих глаз тлели угольки недоверия. – Ты не это имел в виду, – тихо закончила я.

Антон отложил укулеле.

– А ты что имела?

– Ничего. – Я снова взялась за чашку, но чая в ней уже не было. – Ты что-то хотел сказать?

Антон молчал какое-то время, разглядывая сушилку с чистыми тарелками у мойки. Потом приглушенно спросил:

– Можешь заморозить мне сердце? По-моему, уже пора.

* * *

Кожа всегда была горячая, когда я прикладывала ладонь к обнаженной груди – словно тело Антона отталкивало меня, сопротивляясь самой моей сути. Но я все равно это делала: прикрывала глаза, слушала размеренный ритм и осторожно стирала чувства, обходя участок, где теплилась любовь к дочери. Долго такая заморозка не держалась, а каждый сеанс превращался в квест «Найди любовь к Милане». Один раз я случайно стерла все, и из заботливого папы Антон превратился в подобие робота. Следующие три месяца Милана только и делала, что истерила, а Фрося потребовала, чтобы он окончательно переехал к ним, – не может любить, так пусть хоть будет на подхвате.

Антон сидел спиной ко мне, без водолазки и пиджака. Плечи его за последние месяцы еще больше раздались, под кожей обозначились косые мышцы – видимо, когда не работал и не сидел с Миланой, он круглосуточно качался. Я приложила одну руку к его груди – пальцы коснулись темных курчавых волос, – другой накрыла каменную спину. Сердце под ладонью бешено загрохотало, словно вознамерилось сбежать из-под моих пальцев.

– Все? – спросил Антон через минуту.

– Подожди.

Ритм был рваный, дребезжащий, как звук мчащегося вдалеке поезда. Я прикрыла глаза – измученное бесконечными заморозками сердце словно к чему-то готовилось и искало выход.

Я убрала руки.

– У тебя ничего не болит?

– Нет.

– Не бывает резкой усталости? Боли?

Антон обернулся и приподнял скошенный подбородок со следами отросшей щетины. Тусклый свет люстры тенями расчертил его лицо, сделав суровую складку меж бровей заметнее.

– Со мной все в порядке, – отчетливо произнес он.

– В грудной клетке не колет?

Антон развернулся уже всем корпусом. Сцепил руки между широко расставленных коленей – на бицепсах обозначились вены.

– Вера, прости, я не заметил: в какой момент ты из психолога переквалифицировалась во врача? – сдержанно спросил он.

– Ни в какой, – буркнула я. – Я слышу, что твое сердце не хочет биться.

Антон тихо хмыкнул.

– Куда оно денется.

Я отошла к столу, демонстративно отвернувшись.

– Можешь одеваться.

– В смысле?

– В смысле сначала пройди обследование у кардиолога.

– Издеваешься?

Хотя я стояла спиной, воображение быстро нарисовало, как побелели костяшки на сжатых кулаках.

– У нас договор, – мрачно напомнил Антон.

– Я от него не отказываюсь. Всего лишь прошу тебя сходить к врачу. С твоим сердцем что-то не так.

– Почему ты не можешь просто сделать то, о чем мы договорились?

– А почему ты не можешь потерпеть пару дней? – возразила я.

– Что это изменит? – Голос был сухой и бесстрастный, будто из него выкачали все эмоции.

– Я уже слышала такой стук сердца. Оно так бьется незадолго до…

– И что?

По шороху ткани я поняла, что он натянул водолазку.

Когда я обернулась, Антон стоял уже полностью одетый, даже пиджак вернул. Прищуренные глаза темнели вызовом. Если бы мог, наверняка кинул бы мне в лицо: «Не твоего ума дело».

Но он не смел.

– У тебя… – я хотела сказать «у тебя есть дочь», но осеклась. Какая разница, кто у него есть – хоть мини детский сад. – Я не собираюсь тебя убивать, – закончила я.

Антон молчал. Он по-прежнему стоял на почтительном расстоянии, руки опущены, кисти обманчиво расслаблены, пальцы неподвижны.

– Не хочешь марать руки? – негромко спросил он.

На кухне стало так тихо, что я услышала, как повернулся ключ в замке входной двери. Сердце человека, который готовился войти в квартиру, билось спокойно и беззаботно. Рядом с ним билось еще одно, маленькое и бойкое.

Я быстро сократила расстояние между нами и шепотом сказала:

– Принеси мне справку от кардиолога, и я все сделаю.

– Антон, ты дома? – крикнула Фрося из коридора.

– А если он скажет, что сердце не в порядке? – спросил Антон. Он смотрел на меня сверху вниз безнадежными темными глазами, и я почему-то вспомнила Господина А. с сегодняшнего практикума. Сколько этот психолог с ним работала? Полгода? Год? Надо было слушать внимательнее…

– Если не в порядке, – я тщательно подбирала слова, – если очередная заморозка убьет тебя… Нужно будет научиться жить без нее.

– Антон, ты где?

– А если я не захочу? – Антон не двигался, лицо застыло, как глиняная маска.

– Есть психотерапия. Лечение.

– Фигня.

– Не фигня. Это помогает.

В кухню вплыл цветочный запах с примесью химии. Через несколько мгновений на пороге появилась Фрося, а за ней ворвалась Милана.

– Папочка!

– Черепашка моя.

Антон подхватил дочь на руки. Только я, кажется, заметила секунду промедления, прежде чем он поднял Милану в воздух.

– Привет, Вера, – кисло поздоровалась Фрося.

– Привет. Я уже ухожу. – В дверях я обернулась к Антону: – Хотя бы просто подумай.

Вера, год и два месяца назад

Зима наступила резко, в начале ноября. Подготовиться я не успела, что делать, не знала. Спросить было не у кого. Антону я звонить зареклась, Аскольд помочь не мог, к Смотрящим я соваться не решалась. Погода так чутко реагировала на мое настроение, что это могло бы пугать до чертиков, будь я еще способна на страх. Ощущение было такое, словно меня лишили половины мышц. Или половины туловища. Какая-то часть чувствовала, какая-то – нет. Какая-то двигалась, какая-то оставалась в покое. Я точно знала, что не могу плакать и бояться, но еще в состоянии кому-то сопереживать. Хотя плаксивые фильмы меня не трогали – я нарочно пересмотрела с десяток по запросу «сентиментальный фильм слезы разбитое сердце».

К Аскольду я перебралась через пару дней после оживления Тёмы. Пыталась привыкнуть, что в квартире есть другой человек. Я сталкивалась с ним по утрам у огромной кофемашины на кухне и по вечерам в гостиной. Странно было жить с кем-то, про кого я знала: однажды мне придется его убить. Иногда я не видела его по несколько дней – Аскольд уезжал в офис рано утром и возвращался, когда я без сна лежала в своей широченной кровати.

Он сразу сказал: я могу пользоваться всем, что вижу, денег у него столько, что хватит до конца жизни, и если я не хочу работать, то это не проблема. А если хочу – работу нетрудно организовать. Я попросила его не вмешиваться. Повторила это дважды, внимательно глядя в глаза, и скрылась за дверью своей комнаты.

Скоро начались первые вызовы. Я слышала глухие шепчущие голоса, короткие, отчаянные вскрики, но не понимала, что с этим делать, и поначалу пыталась их просто игнорировать. Тогда и позвонила Фрося.

– Вера, ты можешь приехать? – спросила она без предисловий.

– Сейчас?

– Да.

– Что-то с Миланой?

– Просто приезжай, ладно? Или, если умеешь… Вроде Хельга умела перемещаться.

Я задумалась.

– Я не знаю как.

– Кто-то должен позвать тебя.

– По имени?

– Нет.

Она замолчала. И я молчала, размышляя, что слышала в последние дни чаще всего.

– Возможно… – начала я, чувствуя, что, если произнесу это, назад дороги уже не будет: мне придется признать, во что я превратилась. – Кому-то нужно подумать о смерти. Очень сильно… пожелать смерти.

В трубке послышался шорох – видимо, Фрося куда-то шла.

– Ты можешь подумать о том, что тебе плохо? О смерти? – тихо спросила она. – Позови ее, иначе она не появится.

Я вдруг отчетливо поняла, к кому она обращается.

Мы так и не поговорили. Да и разговаривать было не о чем. Я же сама его попросила. Сама предложила это сделать со мной.

Прежде чем в голове прозвучал знакомый голос, шепчущий «Забери меня», предплечья обхватили тугие пластины. Лоб стянул стальной обруч, кожу огладил теплый бархат, и реальность схлопнулась.

Я стояла в комнате с низкими потолками и искусственным желтым светом. Стол в углу, ряд шкафчиков с рассохшимися от влажности дверцами, повсюду раскиданы игрушки. У мойки сидел Антон – прямо на полу, замотав правую кисть в окровавленное полотенце, – и наблюдал за мной из-под опущенных ресниц.

– Пришла, – хрипло сказал он и вымученно улыбнулся.

В дверях стояла Фрося в домашнем розовом платье. Плечи у нее напряглись, настороженный взгляд перебегал с меня на Антона. Из-за ее колена выглядывала Милана – златокудрая и голубоглазая, как кукла.

– Милаша, иди в комнату. – Фрося подтолкнула дочь вглубь коридора, но сама не двинулась с места.

Я глубоко вдохнула – на кухне пахло молоком и подгоревшим хлебом. Пахло застарелой болью, горечью и близкой смертью.

– Что случилось?

Милана вцепилась в колено матери, молча наблюдая за мной.

– Он опять бил стену, – пожаловалась Фрося, словно Антона здесь не было. – Вчера подрался с какими-то гопниками. Я не могу оставить с ним ребенка!

– Ты хочешь, чтобы я забрала его в Озеро?

Голубые глаза расширились.

– Нет! Просто сделай, чтобы ему не было так больно. А то невозможно!

Я взглянула на быстро пропитывающееся кровью полотенце. Не так давно Антон тоже колотил стену. Но тогда меня еще волновало, больно ли ему.

Я опустилась перед ним на корточки.

– Ты звал меня.

– Милаша, пойдем. – Фрося взяла Милану за руку. – Не мешай папе.

Они ушли.

Антон смотрел на меня темными отрешенными глазами. На щеке у него лиловел синяк, лицо вытянулось и осунулось, будто он не спал двое суток.

– Веры больше нет, – наконец с трудом выговорил он, и я заметила, что нижняя губа у него разбита. – Ты не она.

Что-то шевельнулось в груди. В обличье Зимней Девы я чувствовала совсем мало, мир виделся иначе: люди походили на скелеты, обтянутые плотью, а под ней билась их главная драгоценность – жизнь. Но эти слова затронули что-то так глубоко во мне, что я склонила голову, прислушиваясь к ощущениям.

– Нет, я тут. – Я накрыла окровавленное полотенце ладонью. – Что ты хочешь?

Антон замотал головой и откинулся назад, стукнувшись затылком о плитку.

– Помнишь, как я в первый раз заморозила тебе сердце? – спросила я.

После паузы он кивнул.

– Я могу сделать это снова.

На этот раз пауза длилась дольше. Наконец он прохрипел осипшим голосом:

– Ты не она.

Я осторожно склонилась к нему. Одной рукой обхватила за плечо, другую пристроила поверх свитера на груди.

– Я все равно могу заморозить твою боль, – шепнула я. – Не бойся. Сейчас все закончится.

Холод потек от моих пальцев ему под кожу, обернул истерзанное сердце, пропуская сквозь него незримые щупальца. Когда тело в моих объятиях расслабилось, я его отпустила.

Антон слабо пошевелился. Здоровая рука дернулась к моему плечу, но тут же упала.

– Спасибо, – голос прозвучал уже более уверенно. Антон прокашлялся и сел прямее. – Ты позволишь снова служить тебе, Зимняя Дева?..

Глава 2

«Черный маг Аскольд Мирин с кем живет»

«Черный маг Аскольд Мирин записаться на прием»

«Аскольд Мирин черная магия»

Кофемашина запищала, сообщая о готовности, но я не шелохнулась. Запросы в поисковике ничего не давали – версии страниц были минимум трехмесячной давности, значит, их я уже видела. Где этот загадочный форум, о котором говорила «ворона»? Или она все придумала?

Я потерла глаза – строчки начинали двоиться. Сегодня вызовы будили меня трижды за ночь. Первый раз в три, второй в пять. Последний был около девяти утра – сквозь сон я смутно различила девушку в развевающемся платье на мосту. Я оставила ее саму выбирать, жить или умереть.

«Аскольд Мирин и его девушка»

«Аскольд Мирин… – Палец застыл над клавиатурой. На всякий случай я оглянулась, проверяя, что по-прежнему одна на кухне. – … Женится».

Бинго.

Вторая же ссылка вывела меня на группу «ВКонтакте» – у нее было то же название, что и у телепередачи, в которой когда-то участвовал Аскольд. Описание обещало горячие новости о закулисье и эксклюзивные подробности из жизни участников. В рубрике «Наши герои» нашлось интервью с «самым опасным и соблазнительным мужчиной за все десять сезонов». Я кликнула на текст, но почему-то вместо того, чтобы начать читать, пошла наливать себе кофе.

Стоит ли принимать всерьез предупреждение этой женщины? Вряд ли там что-то важное. Хотя… Я взяла чашку с черными снежинками на белом фоне. В последнее время здоровье Аскольда было стабильно – насколько вообще может быть стабильно здоровье человека, пережившего восемь операций и остановку сердца. Он даже подумывал взять приятеля в пару к Веле – так звали маленького рыжего хомячка, жившего в огромной клетке у нас в гостиной. Люди ведь не берут животных, если собираются скоро умереть?

Плеснув в кофе молока, я села читать интервью. А точнее – листать вопросы.

«Как вы оцениваете нынешних участников?»

Неинтересно.

«Сколько времени нужно, чтобы полностью подчинить человека своей воле?»

Скучно.

«Реально ли работают кладбищенские привороты?»

А вот это любопытно.

«Если только вы готовы платить за них», – лаконично сообщил Аскольд.

Мы так ни разу и не обсуждали его попытку приворожить меня. Она все равно провалилась. А Матвей… то есть Аскольд – он просто не умеет по-другому.

«Знаете ли вы дату своей смерти?»

«Да».

«Есть ли у вас избранница?»

Я встала. Эта новомодная машинка делает слишком крепкий кофе. Надо сменить капсулы. Или вернуться к фильтрам. Разбавив кофе до нежно-бежевого оттенка, я вернулась к ноутбуку.

«Есть ли у вас избранница?»

«Рядом со мной уже некоторое время находится женщина, которую я очень ценю».

«Расскажете подробнее?»

«Что именно вас интересует?»

«Имя, как я понимаю, вы нам не скажете».

«Правильно понимаете».

«А чем она занимается?»

«Живет».

Я тихо фыркнула.

«Скажите нам хотя бы профессию. Это кто-то из ваших коллег?»

«Ни в коем случае».

«Ну хотя бы намекните!»

«Она учится».

«О, так вы встречаетесь со студенткой! Как мило. Чем она собирается заниматься в будущем?»

«Думаю, тем, что и так отлично умеет».

«Чем же?»

– Убивать людей, – одними губами подсказала я.

«Помогать тем, кто находится в глубоком отчаянии».

Ну, так это тоже можно назвать.

Из коридора послышались шуршащие шаги. Аскольд всегда передвигался с легким шорохом, в мягких тапочках с кожаной подошвой. Они ужасно скользили по паркету, но он продолжал их носить.

– Доброго утра.

Я закрыла вкладку и обернулась. Несмотря на хвост, пряди падали ему на лицо, обрамляя впалые щеки. Широкие рукава свитера закрывали руки до костяшек пальцев, но я заметила свежую повязку, когда Аскольд достал из шкафчика чашку.

Кофемашина приветственно зашумела.

– Привет.

Я подождала, пока он опустится рядом, сделает первый глоток, и чуть сжала пальцами прохладное запястье. Аскольд переложил чашку в забинтованную руку и спокойно продолжил пить кофе. Сердце его стучало ровно и умиротворенно.

– Все в порядке. – Я отпустила его.

На самом деле мне не обязательно было проверять пульс – хватило бы прислушаться к сердцебиению. Но так я не только слышала, но и чувствовала. К тому же этот странный ритуал успокаивал. Немного нервно жить с человеком, который готовится умереть.

– Спасибо.

Аскольд включил оставленный с вечера на столе планшет и погрузился в новости. Я вернулась к ноутбуку, нырнув в рекламный кабинет. Но надолго меня не хватило.

– Ты действительно знаешь дату своей смерти? – Я глянула на него поверх крышки ноутбука.

– Хм?

– Ты сказал в интервью, что знаешь дату своей смерти.

Аскольд поднял глаза. Усмешка – даже не усмешка, а скорее намек на нее – тронула уголок потрескавшихся губ.

– Разве не этого все ждут от черного мага?

– То есть ты на самом деле не знаешь?

Он вернулся к планшету.

– Точно – нет.

– А не точно?

Аскольд вздохнул.

– Напомню, что во избежание неожиданностей предлагал тебе подписать договор.

Отлично он называет женитьбу.

Я взяла крекер из стеклянной вазочки, которая больше служила украшением, чем подносом. По-моему, эти крекеры я выкладывала с месяц назад.

– При чем здесь это?

Аскольд продолжал листать новости.

– При том, что точная дата мне действительно неизвестна. А любое завещание можно оспорить, особенно если родственники очень постараются. Насколько я знаю свою матушку…

Рискуя сохранностью зубов, я все-таки начала жевать крекер:

– Но ешли бы жнал, ты бы шказал мне?

Серебристо-белую кухню, просторную и светлую, как из каталога «Икеи», залило молчание. Аскольд так внимательно просматривал новости, что я невольно заглянула ему через плечо. «Скоро биткоин рухнет до критической отметки»…

– Серьезно. – Отчаявшись прожевать, я просто проглотила крекер с глотком кофе. – Если ты узнаешь…

– То непременно с тобой поделюсь, – пробормотал Аскольд, не поднимая головы.

На столе завибрировал мой телефон. «Альбина». Я схватила трубку.

– Да?

– Вера, – выдохнула Альбина. – Началось!

– Давно?

– Ночью.

– Буду через двадцать минут.

Я закинула чашку в посудомойку и на ходу проверила одежду: джинсы, байковая худи, черные носки – вроде можно ехать. Уже в коридоре до меня донесся размеренный голос:

– Ты будешь гладить костюм на завтра? Я могу взять с собой в химчистку, когда поеду.

Я на секунду перестала зашнуровывать ботинки. Черт. Завтра же свадьба. А у меня костюм лежит где-то в недрах шкафа. Ключевое слово – лежит…

– Захвати, пожалуйста! – крикнула я. – Он в шкафу. Спасибо!

Уже взявшись за ручку двери, я на всякий случай снова прислушалась к его сердцу. Умирать прямо сегодня Аскольд точно не собирался.

* * *

В такси я без конца набирала Петровича. Мы договорились давно: как только начнется, я тут же позвоню ему, и он приедет. За окном проплывали серые пятиэтажки, скверы с голыми ветвями и полосы бело-голубого неба. Гул голосов почти затих, и лишь сейчас я поняла почему: ребенок Весенней Девы готовился появиться на свет. Осталось только сделать так, чтобы его мать не умерла от боли – и очередная зима завершится.

Я снова нажала на «Вызов». Судя по тому, что пятиэтажки постепенно сменялись разрезающими небо высотками, мы покинули центр и подъезжали к Кантемировской. Ну давай, Петрович. Ты же обещал.

– Алло? – раздался в трубке надтреснутый голос. – А ну держи ближе к уху, я не слышу.

– Дмитрий Петрович! – громко сказала я.

– Еще ближе, говорю!

– Дмитрий Петрович, Альбина рожает.

– А? Вера, ты, что ли? Тихо, тихо, парень, не дергайся, сейчас анестезия возьмется…

Из недр желудка поднялось дурное предчувствие.

– Вы на операции? – безнадежно уточнила я.

– Да. Не могу говорить, Вера. Потом.

Я прикрыла глаза. Нужно отвезти Альбину в больницу, а там что-нибудь придумаем. Объясним свечение. Если она все чувствует, то и рожать должна с врачами.

– Ты это, Вера. Ребенка, главное, лови. Проверь, чтоб дышал. И чтоб послед вышел! Позвоню, как освобожусь. Ну, боец. Вроде онемело…

Звонок оборвался как раз тогда, когда мы подъехали к дому Альбины. Опустив стекло, я вдохнула потеплевший воздух. В нем пахло пробивающейся сквозь землю травой и талыми водами.

Вместо того чтобы выбраться из такси, я открыла список контактов. Снова нажала «Вызов».

– Да, Вера? – отозвалась Фрося после трех гудков. – Что такое?

Она так и не научилась здороваться. Или просто не удостаивала меня этой чести.

– Привет. У Альбины начались роды, а наш знакомый врач сейчас занят. Ты могла бы приехать? Или лучше все-таки в больницу?..

– В больницу не надо, – быстро ответила Фрося.

В трубке слышался детский визг.

– Но она же…

– Она сама справится.

– Она рожает, как обычная женщина! – выдохнула я. Часть меня по-прежнему возмущалась этим фактом, и я старалась за нее держаться. Альбине нужна живая часть моей души. И хорошая заморозка. – Я боюсь что-то сделать не так.

– Подожди, – в ухо мне зашуршало. Послышался приглушенный голос: – Ты можешь остаться с Миланой?

Я отстраненно подумала, что Антон сейчас рядом с ней. Судя по тому, что ответа не последовало, он просто кивнул.

– Ладно, – сжалилась Фрося. – Пришли адрес, я приеду.

Она отключилась.

– Эй, дэвушка, – таксист нашел мои глаза в зеркале заднего вида. – Помощь нужна?

Или все-таки отвезти Альбину в больницу? Вдруг что-то с малышом? Хотя Фросины дети рождались легко… Да и девочка Альбины, Танюша, в тот раз появилась на свет примерно за час.

Телефон пиликнул сообщением. «ТЫ ГДЕ?»

– Не надо, спасибо.

Я отправила таксисту оплату и выскочила из машины под крепчающий ветер. На ресницы упали первые ледяные капли. Альбина явно была в нетерпении.

Или ей было очень больно.

* * *

Дверцы лифта разъехались, и первым, что я увидела, была массивная фигура мужчины в черной футболке и джинсах. Смотрящий прислонился спиной к стеганой двери с желтыми кнопками, скрестил руки со вздутыми бицепсами на груди и мрачно наблюдал, как я иду от лифта. Ничего хоть отдаленно приветливого его лицо не выражало. Губы сжались в суровую линию, всполохи тумана в глазах предупреждающе сверкали.

– Тебя здесь не ждут, Зимняя Дева.

Никто сегодня со мной не здоровается, ты смотри.

– Еще как ждут!

– Тебе туда нельзя, – безапелляционно повторил Смотрящий.

– Как, интересно, ты меня остановишь? – спросила я. А сама подумала: наверное, я злюсь. Кто угодно бы разозлился.

Смотрящий посмотрел на меня в упор, и туман замерцал, свиваясь в два крошечных вихря.

– Я сказал, тебе туда нельзя.

Я прислушалась: у Смотрящего не билось сердце, ему не было холодно и страшно. Убить его нельзя, испугать нечем.

В заднем кармане джинсов затрезвонил мобильник. Я вытащила его, уже зная, что увижу. «Альбина».

– Слушай, это же твой ребенок, – заговорила я нарочито спокойно. Если у него нет сердца, может, откликнется здравый смысл? Я на ходу рассказывала все, что прочла о родах за последний месяц, все сложные случаи, какие только могла вспомнить, чтобы хоть как-то до него достучаться.

– Дети Весны всегда рождаются здоровыми, – отрезал он.

Я попробовала иначе:

– А Альбина? Она там одна, ей помощь нужна. Если что-то пойдет не так и ей не помогут, она же больше родить не сможет. Этого ты хочешь?

Смотрящий не двигался.

– Ты туда не пойдешь, – тихо повторил он.

– Обещаю не замораживать ей боль.

– Нет.

– Честное слово.

– Я сказал: нет.

– За что ты так с ней? – Я всеми силами тянула свою злость на поверхность.

Смотрящий молчал, наблюдая за мной своими странными глазами. Телефон продолжал надрываться, но вместо того, чтобы ответить, я прислонилась к стене. Можно было попытаться закинуть Смотрящего в Озеро. Скорее всего, не выйдет, но он хотя бы поймет, что нельзя так с Альбиной.

С нами.

Я нащупала в кармане куртки пачку сигарет. Страшно хотелось закурить. Хотя в подъезде… Хрен с ним. Я достала «Вог» и зажигалку.

– Что, не хватает запала? – усмехнулся Смотрящий. – Быстро ты сдулась.

Я выпустила дым в его сторону.

– Ты же все равно меня не пропустишь. А убить тебя не получится.

– Не получится, – подтвердил Смотрящий.

– И меня ты не убьешь. А мир отлично справится без весны, если что-то пойдет не так. Справлялся же как-то без зимы и лета.

Я безучастно разглядывала бриллиант на безымянном пальце. Альбина там корчится от боли, а я сижу и курю. И даже не пытаюсь… что? Пробить лбом стену?

До чего же странно жить с половиной души и не понимать толком, что чувствуешь.

– Сейчас приедет Фрося. Ее ты пропустишь? – устало спросила я.

– Пропущу, – после паузы согласился Смотрящий.

Я затянулась снова.

– А когда я передам силу, ко мне вернется недостающая часть души?

– Тогда и увидишь.

Да они с Лестером просто названые братья.

По мере того как дым заполнял легкие, напряжение потихоньку отпускало. Я достала телефон – отправить Альбине сообщение, что Фрося в пути, – но тут дверь в дальнем конце узкого коридора отворилась, и в ней показался знакомый длинный силуэт.

Лестер!

Я и не знала, что он теперь тут живет. Лестер, одетый в просторный костюм наподобие пижамы, согнувшись в три погибели, держал за руки маленькую румяную девочку. У нее были короткие русые волосы, круглые щеки и близко посаженные синие глаза. Комбинезон тоже был синий и на удивление чистый. На ногах – белые носочки.

Серьезно? Белые?

– Вот так, моя звездочка, – ворковал Лестер, делая крошечные шаги вслед за девочкой, пока она решительно топала к Смотрящему. – Вот моя умница, ножками уже ходит сама. Чудо, а не ребенок.

От его сахарного голоса хотелось помыться.

Я быстро затушила сигарету о кафель.

– Ты что здесь забыл? – Смотрящий проигнорировал почти дотопавшую до него синеглазку.

– Делаю свою работу, – со слащавой улыбочкой ответил Лестер. Он по-прежнему держал девочку за ручки, и со стороны казалось, будто он кланяется Смотрящему. Тускло-седые волосы свисали по обе стороны узкого лица. – Вот, смотри, Александр, забочусь о первом ребенке Весенней Девы. Жду второго, чтобы позаботиться и о нем. Все как мне велели.

Смотрящий разомкнул губы:

– Тебе не это велели.

– Как же! – с придыханием возмутился Лестер. – Звездочка моя, не трогай дядю, ты ему не нравишься. Разобраться с Девами, проследить, чтобы каждая занималась своим сезоном. Альбина, дурочка такая, любит своих детишек. Она расстроится, если с ними что-то случится. О, привет, Вера. – Лестер поднял белесые брови, сделав вид, что только что меня заметил. – Как поживаешь?

Очень хотелось снова закурить, но я сдержалась.

Дочка Альбины все-таки высвободила ручки из паучьих пальцев Лестера и схватила Смотрящего за колено.

– Дя! – сообщила она уверенно и звонко. – Дя-дя!

– Убери, – процедил Смотрящий.

– А ты пустишь Веру к Весенней Деве? – ласково прошелестел Лестер. – Она такая сердобольная, как раз ребеночком займется.

Я хотела прокомментировать «сердобольную», но не стала.

Лестер увлеченно продолжал:

– Я же не за Весну беспокоюсь. Только за своего подопечного. Как он там… – Он театрально поцокал языком.

– Тебя, может, тоже пропустить? – с мрачной издевкой спросил Смотрящий.

Лестер заботливо отцепил пальчики девочки от его штанины.

– Боюсь, Александр, тут я плохой помощник. По мне, если женщина долго кричит, проще ее прикончить. Да, Танюша? – замурлыкал он. – Чтобы человек не мучился, надо ему помочь…

Тут в квартире что-то грохнуло, будто уронили шкаф. Или разбили несколько ваз сразу. Танюша заревела, и Лестер проворно подхватил ее на руки.

– А еще, Александр, люди от боли иногда творят непредсказуемые вещи, – многозначительно сказал он. – Например, с разбегу прыгают в окно.

Изменившись в лице, Смотрящий распахнул треклятую дверь и ринулся в квартиру. Я поспешила за ним.

– Запомни, Танюша, – донеслось вслед бормотание Лестера, – никаких капризных маленьких детишек. От них одни беды. О, вот и Ефросинья. Пойдем, моя звездочка, они там сами разберутся.

* * *

Небольшая комната с кроватью и огромным шкафом с раздвижными дверцами тонула в сером свете. На улице гремело так, что содрогался потолок. Оконная рама походила на рамку без картины: в ней не было стекла. Видимо, лопнуло, когда Альбина пыталась справиться с болью. Дождь сердито хлестал по карнизу, заливал подоконник и паркет. Хотя формально весна еще не наступила, это уже была не моя злость. Она принадлежала женщине, что, вцепившись двумя руками в железное изголовье кровати, тихо рычала сквозь стиснутые зубы, не отрывая глаз от Смотрящего.

– Ненавижу, – цедила Альбина, и ветер протяжными завываниями вторил ее голосу. – Сука. Ненавижу тебя!

Новая схватка вгрызлась в тело, безжалостной волной прокатилась по позвоночнику – я увидела, как содрогнулась под белой ночной рубашкой хрупкая фигура с огромным животом.

Смотрящий стоял у раскрытого окна в той же позе, что недавно в подъезде, – ноги на ширине плеч, руки сложены на груди, – и молча смотрел на мучающуюся Альбину. Фрося разминала ей плечи. Видимо, она приехала прямо с детской площадки – на лице ни капли косметики, волосы скручены в гульку, спортивный костюм из мягкого плюша плотно облегает располневшую фигуру. Фрося то и дело ежилась от порывов ветра, но куртку принести не просила.

Я сидела в узком закутке между стеной и шкафом, борясь с отчаянным желанием закурить, но при роженице не решалась – и в итоге сверлила Смотрящего взглядом, прикидывая, как с ним расправиться. Вытолкнуть в окно? Вряд ли разобьется. Превратить в ледышку и разбить? Вроде я видела такое где-то в мультике…

– Интервал между схватками полторы минуты, – констатировала Фрося, сверившись с розовыми часами на руке. – Дай посмотрю, как там.

Она беспардонно задрала на Альбине ночнушку, обнажив напряженные худые ноги. Присела на корточки, развела руками бедра.

Альбина снова утробно зарычала, и я прикрыла веки. В этом звуке было столько глухой, безнадежной ярости, что отзывалось даже тем ошметкам души, что у меня остались.

– Пока не тужься, – велела Фрося, опуская ночнушку. – Дыши ртом. Можешь лечь, если хочешь.

Альбина не шелохнулась, только плечи и грудь ее заметно вздымались на каждый вдох, пальцы побелели на реечном изголовье. Фрося оглянулась на меня, потирая плечи.

– Есть сигареты, Вера?

Я пошарила в кармане, протянула ей пачку вместе с зажигалкой.

Пока Фрося курила, отвернувшись от нас и игнорируя Смотрящего, я все-таки выбралась из своего угла и подошла к Альбине. Сердце ее билось рвано и часто, прозрачно-русые волосы липли ко лбу и щекам, глаза метали серые молнии.

– Аля, прости, – шепотом сказала я.

Она качнула головой, наградив Смотрящего очередным испепеляющим взглядом.

– Ты не виновата, – устало отозвалась она.

Новая схватка вышибла воздух из ее легких. Страдание исказило тонкие черты, выщипанные брови почти сошлись на переносице. С губ сорвался мучительный стон.

Я коснулась ее руки.

– Дыши.

– Руки убери, – холодно приказал Смотрящий.

– Я ничего не делаю! – огрызнулась я.

– Вот и не делай.

Я обернулась. Он так удобно стоит у окна. Может?..

В черных глазах предупреждающе взвился туман.

– Попробуй, – без улыбки сказал Смотрящий.

– Хотя бы не пялься!

– Нет, Вера, пусть смотрит, – пробормотала Альбина и с тихим выдохом опустилась на корточки, широко расставив ноги. – Пусть смотрит и знает, что это первый и последний раз, когда я рожаю его ребенка.

Новая судорога скрутила измученное тело. Фрося выбросила сигарету в дождь и скомандовала:

– Ну все. Можно тужиться. Только плавно, на выдохе, а то порвешься.

Фрося обошла ее и примостилась внизу, заглядывая туда, куда я предпочла бы никогда не смотреть. Александр так и не сдвинулся с места. Фрося давала команды: тужься, подожди, дыши, теперь дыши глубже, расслабься, соберись…

У окна налило уже целую лужу. Я отрешенно разглядывала кладку на кирпичных стенах и черно-белые фотографии под самым потолком. На них Альбина позировала в причудливых позах – завершив карьеру танцовщицы, она стала преподавателем йоги. На одной фотографии она держала упитанную розовощекую Танюшу – та тянула ручки к фотографу, а ножками упиралась в колени матери.

Пару раз я сидела с Танюшей, пока Альбина уходила по делам. Закрывалась в соседней комнатке с расстеленными пеленками и свежим ароматом сирени и на время сбегала от всего: от голосов, без конца зовущих смерть, от мира, в котором женщины не выбирали свою судьбу, а волшебство им впаривали насильно – и заставляли просто жить. Так, как постановил кто-то другой. Мироздание. Смотрящие. Бог.

Альбина взвыла особенно жалобно, и Фрося громко сообщила:

– Пошла головка! Вера, принеси пеленку и таз с водой. И еще один пустой.

Я кинула последний взгляд на Альбину, которая уже стояла коленями на полу. Рубашка задралась к огромному животу, блестящая бордово-алая плоть натянулась, готовясь вытолкнуть голову ребенка.

Займись делом.

Тазик. Пеленки. Теплая вода. Я на автомате собирала то, что велела Фрося. Удивительно, что в прошлый раз мы с Альбиной справились одни. Впрочем, в прошлый раз она не мучилась. Сколько нужно пеленок? Обтереть ребенка, завернуть. И шапочку обязательно. Ножницы еще… Перекись водорода. Нужно будет перерезать пуповину.

Когда я вернулась в комнату, Смотрящий склонился над замершей на кровати Альбиной и что-то ей говорил.

– Ты не можешь отказаться, – донеслось до меня.

Я остановилась с тазиком в руках. Она что, уже родила? Альбина не открывала глаз. Ребенка нигде не было видно.

Да что произошло-то?

– Фрося?.. – нерешительно спросила я, попутно размышляя, не заморозить ли Смотрящего, пока он так стоит.

Фрося курила в окно. Дождь потихоньку заканчивался, но воздух был до того влажный, что казалось, из него вот-вот польется вода.

Лицо Альбины побелело, волосы тускло-золотистым облаком разметались по подушке – она перестала их красить после того, как ушла из клуба. Одеяло кто-то снял, и в своей белой рубашке она напоминала покойницу на смертном одре.

– А ты думал, если она рожать будет не как Весенняя Дева, а как обычная женщина, она и превратится в обычную женщину?

– Ребенок же задохнется! – выпалила я.

Это не говоря уже о том, что и Альбина тогда вряд ли выживет.

Пора звонить Петровичу. Где мой телефон… Я с третьей попытки нашла его в кармане.

– Да, Вера. Родили детенка? – с ходу спросил Петрович.

– Еще нет. – Я отошла к двери, чтобы создать хотя бы иллюзию личного пространства. – Дмитрий Петрович, роды остановились. Потуг больше нет. Ребенок не вышел.

– Звони в скорую.

– Мы сами ничего?..

– Вера, если родовая деятельность замерла, ребенка надо доставать. Срочно. Скорую. Все, давай. Расскажешь потом, как прошло.

Он положил трубку.

Ощущение было такое, будто на меня готовится рухнуть потолок. Слабо верилось, что сегодня утром я преспокойно пила кофе рядом с Аскольдом и обсуждала его интервью очередному интернет-изданию. Хотя обычно катастрофы так и случаются: неожиданно, на пустом месте.

Когда я обернулась, в комнате стоял Лестер. Танюши у него в руках не было, зато была чашка с подозрительно пахнущим отваром. Вряд ли это чай.

– Ну вы и наворотили, воробушки, – недовольно забормотал Лестер. – Как мне работать, если вы все время мешаете?

Фрося выкинула очередную сигарету в окно.

– Это кто? – спросила она.

Лестер манерно перекинул волосы за спину и прошел к кровати, шаркая странными вытянутыми тапочками с загнутыми вверх мысами.

– Ваш новый менеджер, – тоном «как можно такое не знать?» ответил он и осторожно примостился на краешке матраса. Чашку с отваром поставил рядом на тумбочку. – Здравствуй, моя куколка, – заворковал он. – Моя бедная девочка. Никто с тобой не считается, да? Как я тебя понимаю… Еще и Саша этот. Уйди с глаз, – он изящно дернул рукой в сторону, словно отгонял назойливую муху. – Уйди, говорят тебе! Иначе не будет у тебя ни Девы, ни ребенка.

Смотрящий, помедлив, встал рядом с Фросей.

– Совсем уйди, – потребовал Лестер. – Все самое страшное, что могло случиться, случилось. Ты уже ни на что не повлияешь. Разве что твой хозяин… Но мы же не хотим его лишний раз беспокоить?

Смотрящий открыл рот, чтобы что-то ответить, но ничего не сказал. Они с Лестером посмотрели друг другу в глаза долгим и пристальным взглядом, и Смотрящий вдруг… растаял в воздухе. Если бы я была способна еще хотя бы удивиться, обязательно бы удивилась. Но я просто зафиксировала в голове: «Он может исчезнуть».

– Послушай, деточка, – запричитал Лестер. – Не стоит оно того. А с кем Танюша останется? Танюша будет плакать, мамку звать. А из меня какая мамка?.. Я вон Веру так вырастил, что она дважды чуть не померла.

Ну спасибо.

Альбина не реагировала.

– Аля, ты меня слышишь? – позвала я.

Она не открыла глаз.

– Мы найдем способ прекратить это. Все это, вообще все с Девами. – Лестер с притворным возмущением вскинул брови, но я продолжала: – Тебе не нужно для этого умирать. Я обещаю, Александр больше не подойдет к тебе. Мы найдем способ…

– Ай! – хмыкнула Фрося позади меня. Приблизилась к кровати и встряхнула неподвижную Альбину за плечи. – А ну смотри на меня! – жестко велела она. – Что ты за Весна такая, если не можешь ребенка родить? Это ты решаешь, кому жить и когда. Запомни: Вера может забрать жизнь, но только ты – даешь. Ты и есть Мать-природа. Поняла? Ты поняла меня, Альбина?

Тело Альбины безвольно повисло в ее руках. Голова откинулась назад, обнажив невозможно длинную шею с ниточками голубых вен.

Но Фрося не сдавалась.

– И что дальше? Думаешь, откажешься сейчас, и все прекратится? – Она оглядела комнату и, убедившись, что Смотрящего нет, тихо добавила: – А каково твоему ребенку, ты подумала?

Веки Альбины дрогнули.

– Твой ребенок страдает, – добавила Фрося, и сочувствия в ее голосе было столько же, сколько в голосе Лестера, когда он рассказывал мне в детстве об оторванных конечностях. – Ему больно.

Через пятнадцать минут на свет появился крошечный посиневший мальчик. Пару мгновений он не дышал и не двигался. Потом слабая рука матери коснулась пальчиков со сморщенными подушечками, и мальчик захныкал. Вымазанное в крови тельце охватило золотое свечение, и я почувствовала, как встрепенулся мир. В воздухе заструилась прохладная энергия, далекий ветер принес запах свежескошенной травы.

Зима закончилась, голоса умолкли. Весна принесла с собой жизнь.

* * *

Фрося осталась с Альбиной. Меня она попросила забрать Милану с танцев. На всякий случай я изобразила удивление – после поездки с Антоном и Миланой два года назад Фрося постоянно напоминала, что ребенку рядом со мной небезопасно. Я хотела уточнить, уж не передумала ли она, но Фрося так трогательно склонилась над Альбиной и спящим младенцем, что я тихонько выскользнула из квартиры, боясь спугнуть этот внезапный порыв.

Сил идти к метро не было. Вбив в приложение адрес танцевальной студии «Летняя Дева», я вызвала такси. И уже на месте выяснила, что ехать не стоило: на входе я чуть не столкнулась с Антоном.

– Вера? Ты что здесь делаешь? – Антон занял собой почти все пространство узкого прохода и хмуро смотрел на меня сверху вниз. Только кобуры на поясе не хватало. И выразительно лежащей на ней руки.

«Приехала украсть твое дитя – что же еще?»

Но я промолчала. Антон выглядел неважно: под глазами круги, глубокий залом на переносице, на щеках следы двухдневной щетины.

– Фрося попросила забрать Милану, – объяснила я. – Она занята. Помогает Альбине.

– Я сам заберу, – сухо сказал он.

Я подняла руки ладонями от себя, показывая, что сдаюсь.

– Без проблем.

Антон помедлил. Потом все-таки спросил:

– Отвезти тебя домой?

– Не надо.

– Точно?

Я потрясла перед ним телефоном.

– Такси вызову.

– Как знаешь. Я пойду. – Антон кивнул в сторону комнаты, где родители обычно ждали детей. – Привет, Леха.

Только тут я заметила, что за стойкой ресепшена, облокотившись на нее, застыл Лёша. Он совсем не изменился за эти полтора года – удивительным образом напоминал одновременно уверенного в себе порноактера и угловатого подростка, задевающего локтями все подряд. Карие глаза смотрели так же задорно, неизменная белая рубашка была расстегнута на пару пуговиц – но все же не так глубоко, чтобы открыть многочисленные шрамы на груди.

– Привет, Вера. – Лёша широко улыбался, но в голосе его сквозила осторожность. – Ты какими судьбами тут?

– Уже ухожу.

У меня гудели ноги и начинала кружиться голова – видимо, реакция на наступившую весну. Пока Альбина набирала силу, я теряла. В прошлом году было так же.

– Даже не перекинешься парой фраз со старым знакомым? – невинно уточнил Лёша.

Я кинула на него мрачный взгляд. По крайней мере, я надеялась, что он мрачный.

После того случая в кинотеатре, когда я его чуть не угробила, мы не встречались. Как общаются с бывшими любовниками? А с любовниками, которые соблазнили тебя ради другой женщины?

– Что тебя интересует?

Из закрытого зала раздавался знакомый грудной голос: «Тянемся, тянемся к самым пальчикам! Марина, еще чуть-чуть!»

Лёша почти лег грудью на стойку и мечтательно зажал в зубах ручку, которой до этого что-то писал.

– Например, будешь ли ты завтра на свадьбе.

– Мы же уже ответили. – Я сосредоточенно вбивала в приложение адрес дома. – Письменно. По имейлу.

– Слушай, Вера. – Лёша перегнулся через стойку и заговорил громким шепотом: – А то, что этот твой чародей собирается делать, не опасно?

– Ну, если он не будет тебя резать… – пробормотала я, в третий раз пытаясь ввести адрес: то ли здесь плохо ловил Интернет, то ли у меня что-то случилось с симкой, но приложение раз за разом выдавало ошибку. – У вас есть вай-фай?

Лёша молча протянул мне карточку с паролем.

– Он написал, что я должен подержать свечу после церемонии. И отдать ему свой носовой платок.

– Ну так отдай. Только не плачь. – К слабости добавилась тошнота, и на секунду я почти смирилась с тем, что придется просить Антона довезти меня. Ну давай же… Я встряхнула телефон. – Зачем вы вообще нас позвали?

Лёша усмехнулся.

– Мама Юли фанатеет от твоего чародея. Она то ли статью прочла, то ли еще что, что он живет со студенточкой с белыми волосами. А я возьми и ляпни, что мы знакомы. В общем, очень ждем. Только передай ему, чтобы он это… поаккуратнее.

Интернет заработал, и приложение показало прибытие машины через три минуты. Слава богу.

– Угу. – Из-за двери снова послышался голос Юли, и я поспешила к выходу. Хватит и того, что мы увидимся с ней завтра. – До встречи.

Лёша отсалютовал мне ручкой.

– Не опаздывайте!

«К девяти-то утра в понедельник, – с облегчением вынырнув из душной студии в свежий ночной воздух, подумала я. – Ни в коем случае».

* * *

Стоило мне сесть в такси, как усталость нахлынула с новой силой. Тело еле двигалось, кончики пальцев немели, желудок противно ныл. Я вспомнила, что с утра ничего не ела. Надо уже завести привычку ставить будильник с напоминалками, а то у меня все шансы стать первой Зимней Девой с гастритом.

Я оформила доставку бургеров – хотелось чего-то сочного, бьющего по всем вкусовым рецепторам сразу. Через полчаса у двери меня ждал огромный бумажный пакет. Я подхватила его и вставила ключ в замочную скважину – дверь оказалась не заперта.

– Аскольд? – позвала я, входя.

Ответом мне была тишина.

Из высоких окон кухни и гостиной в коридор проникали бледные отсветы уличных фонарей. Несколько мгновений я стояла, прислушиваясь. В глубине квартиры раздавался частый и дробный стук, похожий на тот, что исходил от быстрых лапок Вели, когда тот бегал по колесику.

Аскольд точно был дома. И явно нервничал.

– Ты где? – оставив пакет в коридоре, я зашагала к двери в его спальню, пытаясь на слух определить, откуда доносится сердцебиение.

Может, стоило сказать ему про эту женщину, похожую на ворону? Кто их знает, этих магов… Я вот тоже раньше не верила, что Аскольд может убить кого-то на расстоянии.

Спальня была пуста. Я двинулась дальше, борясь с отголосками дурного предчувствия. На кухне Аскольда не было, в гостиной тоже. Оставался только кабинет. Я замерла перед массивной дверью.

– Ты тут?

Ничего. Но за стеной отчетливо слышалось сердцебиение.

Оставь его в покое, Вера. Ты же ему не сиделка.

Я накрыла ладонью изогнутую латунную ручку. Он там – не умер, иначе бы сердце не билось. А дверь люди закрывают не просто так.

В памяти всплыли слова ведьмы:

«Ты, если и вправду жена, так и смотри за ним. Не ровен час…»

Я легонько нажала на ручку.

Аскольд сидел за столом, спиной к огромному окну, из которого в комнату выплескивалась чернота безлунной ночи, и что-то тихо шептал себе под нос. Пламя свечи отбрасывало причудливые тени на его лицо, подсвечивая острые скулы и делая похожим на скелет с темными провалами глаз.

– Я занят, – бросил Аскольд, не поднимая головы.

На столе перед ним были разложены колдовские атрибуты: икона, свечи, блюдце с горкой земли. В длинных пальцах, опутанных красной нитью, белело яйцо.

Яйцо?

– Вера, – низко прогудел Аскольд и все-таки поднял на меня взгляд. Черные глаза предупреждающе блеснули, сердце застучало громче.

– Прости.

Я хотела закрыть дверь, но Аскольд вдруг окликнул:

– Альбина родила?

– Да. Доброй ночи. – Я выскользнула в коридор.

Он жив и занят. Отличное сочетание, чтобы оставить его наедине со своими магическими штучками и наконец поесть.

Вера, год назад

– Мне нечем дышать!

Аскольд стоял в дверях моей комнаты, держась за горло. Пальцы отчаянно теребили ворот безразмерной толстовки. Я подняла голову от ноутбука.

– Что случилось?

Он тяжело привалился к стене.

– Я полагаю, это… Это… – хриплый голос вконец изменил ему.

В голове мелькнуло единственное слово: «Пора». Ноутбук молниеносно перекочевал с моих колен на стол. Я вскочила.

– Иди сюда.

Мысль о том, что лучше бы ему умереть в своей комнате среди привычных вещей, потонула в набатном колоколе, возвещавшем: «Пора! Пора!»

Я помогла Аскольду добраться до своей кровати. Он рухнул на нее, оставив ноги в тапочках на полу. Как назло, в тот день он был не в рубашке, которую можно было бы просто расстегнуть. Впрочем, к тому времени я поняла, что при желании могу добраться до сердца человека хоть через бронежилет.

Тонкие губы судорожно хватали воздух, из горла вырывались сдавленные хрипы. Сердце его колотилось так, что я была уверена: конец наступит вот-вот.

– Сейчас.

Я забралась с ногами на кровать и для верности прижала обе ладони поверх черной ткани. Холод потек сквозь кожу, но тут Аскольд вдруг отдернулся, с удивительным проворством вывернулся и отполз от меня. Его страх затопил комнату, заструился между пальцев, густой и вязкий, как смола. Ужас, с которым он смотрел на меня, отрезвил не хуже пощечины.

«Что же ты делаешь? – рявкнул внутренний голос. – Зачем сразу убивать?!»

Я зажмурилась. Вдох. Медленный выдох. Его сердце все еще бьется. Он говорит, пусть и с хрипами. Он не умирает. Тут что-то другое.

Я открыла глаза. Лицо и шея Аскольда покрылись ярко-красными пятнами, он вспотел. В воздухе повис резкий запах пота и чего-то очень знакомого. Апельсин? Лимон?

– Ты что-то съел?

Говорить он, видимо, не мог, так что просто кивнул.

– Цитрусовое?

Снова кивок.

Думай, Вера. Резкое покраснение, жар, затрудненное дыхание. В свободное время я читала медицинскую энциклопедию онлайн, пытаясь запомнить все причины, по которым может наступить внезапная смерть.

– У тебя есть на что-то аллергия?

Аскольд отполз от меня еще немного и отчаянно замотал головой.

Я соскользнула с кровати, невидящим взглядом ощупывая комнату в поисках телефона. Это может быть что угодно… Нужно вызвать настоящего врача.

Телефон нашелся на столе.

– Я сейчас позвоню в скорую. Постарайся дышать чуть спокойнее. – Я нашла в контактах номер платной скорой, который в свое время дал мне Антон. – Чуть ровнее, Матвей. Тише. Ты не умираешь.

По крайней мере пока.

– Пункт приема скорой помощи. Чем я могу вам помочь? – бойко выпалила трубка.

– Здравствуйте. Приступ удушья у человека. Похоже на аллергию.

– Опишите симптомы.

– Жар, красные пятна на коже… – Я оглянулась. – По-моему, у него опухает горло.

– У вас есть антигистаминное?

– Таблетки от аллергии?

– Да.

– У тебя есть что-то от аллергии? – повторила я вопрос, прикрыв динамик рукой, а сама судорожно вспоминала содержимое своей аптечки. У меня таких таблеток точно не было.

Аскольд покачал головой.

– У нас его нет.

– Назовите ваш адрес, – строго велела трубка.

Скорая ехала десять минут. На лбу у Аскольда выступили крупные капли пота, ему явно было жарко, но я не рискнула открыть окно – еще простудится. Подумала, что неплохо было бы помочь ему снять толстовку, но побоялась прикосновениями вызвать новый приступ паники.

Когда в дверь позвонили, у меня самой уже пульс скакал, как бешеный пони. Врач – молодой мужчина в белом халате – без лишних вопросов прошел в спальню к Аскольду, а я пошла на кухню. Постояла в темноте. Наверное, сохрани я душу целиком, меня бы трясло. Или я бы расплакалась. А так просто напрягала слух, пытаясь уловить обрывки фраз – «повернитесь», «очень быстро», «госпитализация» – и разглядывала дольки апельсина на столе.

Неужели он не знал про аллергию? Или она проявилась только что? Так вообще бывает?

Аскольд особо не распространялся, но я поняла, что у людей вроде него могут внезапно отняться ноги, случиться кровоизлияние в мозг или что угодно еще в качестве «подарка» от коллег.

– Можете зайти! – открыв дверь, громко возвестил врач.

Я налила в стакан кипяченой воды и вернулась.

Аскольд сидел на кровати, прижав ко рту прозрачную кислородную маску, и что-то строчил на листке бумаги. Резко пахло спиртом. На подоконнике стоял пластиковый лоток с использованным шприцем.

– Вы жена? – спросил врач, не отрывая неодобрительного взгляда от склоненной над бумагой головы.

– Нет. – Я сделала несколько шагов к Аскольду и остановилась. – Хочешь пить?

Продолжая что-то старательно выводить, он кивнул. Я поставила стакан прямо на кровать.

– Я настаиваю на госпитализации, – сложив руки на груди, врач поджал губы.

– Это аллергия?

– Именно так. И у Матвея Матвеевича были все шансы не дождаться приезда скорой, поэтому, как я уже сказал, я настаиваю… – Я не сразу сообразила, о ком он говорит. Аскольд поставил внизу размашистую подпись и отложил листок. Врач покачал головой. – Играете с огнем. В больнице за вами круглые сутки…

Я заметила, что Аскольд нервно дернул плечом, и сказала:

– Если будут ухудшения, мы тут же позвоним. Я провожу вас. Какие-то лекарства нужны?

Мужчина шумно выдохнул.

– Нужно иметь дома антигистаминное. Всегда. Особенно вам. – Он выразительно зыркнул в сторону Аскольда и взялся за чемоданчик. – Всего доброго.

– Спасибо, – я постаралась улыбнуться. – Оплата по стандартному тарифу?

Когда врач направился к двери, Аскольд оторвал маску от лица, с облегчением набрал в легкие воздуха и медленно выдохнул.

* * *

До своей комнаты Аскольд добрался без моей помощи. На часах было уже начало первого. Мы пожелали друг другу доброй ночи, я взяла с него обещание, что он позовет меня, если станет хуже, и вернулась к себе. Но уже через десять минут заметила, что пытаюсь уловить его сердцебиение через две комнаты. Я переместилась в гостиную – там было лучше слышно. Потом перебралась на кухню. И через час постучалась в спальню.

– Ты не спишь?

– Нет. Заходи.

Аскольд лежал поверх застеленной кровати. Он сменил толстовку на просторную футболку без рисунка. Рядом с рукой лежала кислородная маска, под спиной белела огромная подушка, и на ее фоне Аскольд казался таким же белым и измученным. Почему-то вспомнилась картина, которую я недавно видела в Третьяковке, – последний прижизненный портрет Некрасова.

Аскольд напряженно следил за мной, пока я огибала его широченную кровать и примыкающий к ней столик с плантацией кактусов. Они были высажены в определенном порядке в зависимости от того, сколько света требовалось каждому, чтобы зацвести. Если бы мне предложили описать Аскольда одной фразой, я сказала бы, что это человек, у которого зацветут даже кактусы, – причем в определенном порядке и каждый в свое время.

Сердце Аскольда билось устало и будто нехотя. Я села на самый край кровати и спросила:

– Ты ведь хотел, чтобы я забрала тебя?

Язык не повернулся сказать «убила».

– Да. – Голос у него был надтреснутый, тусклый, словно он сорвал его после долгого крика. – Почему ты остановилась?

– Насколько я поняла, ты был против.

Аскольд сложил руки на животе и занудно произнес:

– Люди склонны бояться смерти.

А то я не заметила.

– Хочешь, останусь до утра?

Пока он думал, я забралась с ногами на кровать. Потом вытянулась рядом, следя, чтобы между нами оставалось добрых полметра. Подушки под головой не оказалось, но мне и так было неплохо.

– Меня в детстве ужалила гадюка, – зачем-то сказала я, разглядывая золотистые лилии на потолке. – Лет в четырнадцать. Страшно было до ужаса. Я думала, что умру.

Аскольд молчал. Я покосилась на него: глаза открыты. Смотрит в одну точку в самом дальнем углу комнаты. Может, температура поднимается?

– Тебе не жарко?

Он бессильно сполз по подушке вниз.

– Нет. Что было потом?

– Сыворотку вкололи. Неприятно, но жить можно.

– Угу, – со вздохом отозвался он.

Снова молчание. Я уже начала засыпать, когда Аскольд спросил:

– Чем бы ты хотела заняться дальше?

Я распахнула глаза.

– А? Завтра?

– Вообще. В жизни. Я видел, что ты продолжаешь работать.

– Это помогает отвлечься, – осторожно произнесла я. – От всего.

– Не хочешь пойти учиться?

– Куда мне… В последний раз, когда я пробовала сдать ЕГЭ, все закончилось панической атакой.

– Теперь она у тебя вряд ли случится, – резонно заметил Аскольд. – Ты же больше не можешь бояться.

«Если только ты не начинаешь умирать».

Я рассматривала изгибы лилий на потолке. Интересно, это роспись или обои?

– А ты учился?

– Да. Экономика и управление на предприятии. Но я не… – Дыхание его сбилось. Я поискала глазами кислородную маску, но она не понадобилась – после нескольких неглубоких вдохов Аскольд продолжил: – Никогда не работал по специальности.

Мы снова замолчали.

– А кем ты хочешь быть? – раздалось спустя время.

– Когда-то хотела писателем, – со вздохом ответила я. – Но это не важно. Я шесть лет назад школу окончила. Уже все забыла.

– По-моему, из тебя получился бы неплохой врач.

Я повернула голову – Аскольд продолжал смотреть в угол. Свет причудливыми мазками расцвечивал его профиль. Кажется, он не шутил. А я не стала говорить, что последний год только и делала, что читала статьи из серии «Что делать, если человек внезапно начинает умирать у вас на глазах».

– Ага. Например, кардиолог. Послушать сердце, а потом остановить. Чтоб не мучился. – Сарказм из меня так и сочился.

– Тогда психолог.

Я снова покосилась на Аскольда.

– Не знаю. Если только чтобы лучше разобраться в себе. Ну все. – Я решительно закрыла глаза. – Давай спать. Я все равно не сдам экзамены.

– Сдашь, – неожиданно твердо возразил Аскольд.

В ночной тишине это слово прозвучало как обещание.

Глава 3

Зал ожидания в загсе походил на древний храм. Купол заканчивался стеклянным навесом, оттуда нещадно палили прямые солнечные лучи. Вместо фресок по окружности каменных стен тянулись зеркала разного размера и формы: большие и маленькие, квадратные и круглые, как крышка от стаканчика с кофе.

Кофе очень не хватало.

День выдался хуже некуда. Будильник не сработал, я еле-еле успела влезть в новый шифоновый костюм и накраситься. Туфли на каблуках, которые я надевала до этого всего раз, жали в мизинцах, глубокий вырез при каждом движении сползал туда, куда ему сползать совсем не следовало. Зато Аскольд в своем серебристом костюме бизнесмена выглядел так, будто проспал не меньше девяти часов и был готов свернуть горы.

Он мягко положил мою руку себе на сгиб локтя.

– Ты прекрасно выглядишь.

«Конечно. Ты же сам выбирал этот костюм».

Аскольд поймал мой взгляд, и на секунду я провалилась в черное марево.

– Не надо. – Я моргнула, и сквозь черно-матовую заслонку пробились звуки внешнего мира. – Прибереги гипноз для Лёши, если он откажется держать твою свечку.

– Как пожелаешь.

Я перевесила сумочку на цепочке повыше и от нечего делать принялась изучать гостей. Антон выглядел так, будто приехал прямиком с работы: черная водолазка, джинсы, пиджак. Ваня с ним рядом казался сущим подростком – шею опоясывала резинка с черной бабочкой, на спине белого худи красовалась надпись: «Парадная одежда». Он переговаривался с незнакомым мне рыжим парнем, одетым более традиционно – белая рубашка, черные брюки и широкий кожаный ремень. Очередной сладкий мальчик Юли? Тогда что он делает на ее свадьбе?

У дальней колонны особняком стояли похожий на профессора седовласый мужчина и женщина в темно-лиловом платье с высоким пучком. В профиле мужчины угадывался Лёшин длинный нос, в карих глазах то и дело вспыхивали задорные смешинки.

В углу, где было больше всего зеркал-осколков, стояли две подтянутые блондинки с идеально уложенными прическами. Дресс-код свадьбы, состоящий всего из одного пункта – никаких платьев и юбок, – они соблюли неукоснительно: обе были в строгих брючных костюмах и туфлях на тонких каблуках. Судя по тому, как беззастенчиво дама постарше разглядывала Аскольда, это и была мама Юли, мечтающая с ним познакомиться.

Я незаметно склонилась к его плечу.

– Спорим, они подойдут еще до церемонии?

Аскольд тихо усмехнулся в бороду.

– Пожалуй, сегодня я не буду с тобой спорить.

В зал ожидания наконец влетел запыхавшийся Лёша в классическом черном костюме.

– Дамы и господа, любимые и обожаемые родители! – Он отвесил легкий поклон брючным дамам и парочке профессоров. – У нас небольшое ЧП. Свидетельница не приедет. Но я сейчас же решу этот вопрос!

Лёша решительно устремился в нашу сторону.

– Вера! – Он замер передо мной с горящими глазами, и я невольно сжала плотную ткань пиджака. – Фрося не может быть свидетельницей. У нее подруга вчера родила, она осталась ей помогать. Выручай. Нужны мужчина и женщина. Тоха – мужик хоть куда, ты обворожительна. Делать ничего не надо, только постоять. Вам даже расписываться не придется! Даже спать во благо крепкого брака молодых!

Спать?

– Ты больной? – спокойно спросила я.

– Не смотри на меня так, это не я, это примета такая!

– Никогда о такой не слышала.

– Я же говорю, это необязательно! – Лёша отмахнулся, будто разрешал нам не совокупляться. – Просто будь, пожалуйста, свидетельницей. Юля меня убьет, если что-нибудь сорвется.

Я поймала в одном из многочисленных зеркал мрачный взгляд Антона. Кроме него на нас смотрело уже ползала.

– Ну пожалуйста! – взмолился Лёша.

На спину мне легла теплая ладонь.

– Ладно, ладно! – быстро ответила я. – Но только постоять. И мы поедем домой.

– Ты настоящий друг! – театрально воскликнул Лёша, и Аскольд снова тихо усмехнулся.

По каменным ступеням гулко застучали острые каблучки.

* * *

Ужасно хотелось курить.

Я стояла позади Юли, разглядывая ее невозможно тонкие стальные шпильки. Широкие брюки закрывали часть длины, так что сложно было представить, какие они на самом деле. Десять сантиметров? Двенадцать? У меня от пяти ноги уже отваливались.

Благодаря шпилькам миниатюрная Юля была почти одного роста с Лёшей. Я думала, что смысл заявленного дресс-кода был в том, чтобы одна только невеста блистала в платье. Но нет. Юля пришла в стильном брючном костюме, состоящем всего из двух частей: длинного приталенного пиджака и брюк. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: лифчика на ней не было.

– Дорогие жених и невеста! – торжественно начала женщина в изумрудном платье.

Она стояла за массивным столом с раскрытой папкой в руках. Густо накрашенные губы яркостью соперничали с красным флагом за ее спиной. Вопрос, почему на стене висит флаг СССР, мучил меня даже больше, чем почему на тонконогой стойке вместо двух маленьких колец лежало одно большое. На что его надевать? На руку? На ногу, как кандалы?

– Любовь – это сокровище, которое ищет каждый, – с выражением продолжала женщина. – Теперь, когда вы нашли его, готовы ли вы хранить и беречь…

Я вздохнула, стараясь сделать это как можно незаметнее. Часы над флагом показывали девять пятнадцать. Прямо сейчас должна была начаться пара по физиологии центральной нервной системы. А я вместо того, чтобы слушать ее, слушала про любовь и сокровища.

– …уважать и дополнять друг друга всю жизнь? Является ли ваше решение взвешенным и осознанным? Искренни ли ваши намерения и чувства? – Интересно, что будет, если кто-нибудь однажды скажет «нет»? – Алексей Михайлович?

Лёша кивнул:

– Да.

– Юлия Сергеевна?

– Да, – подтвердила Юля.

– Ваши ответы дают мне право зарегистрировать ваш брак, – торжественно закончила регистратор. – Прошу подойти и скрепить подписями ваш союз.

Снова зацокали шпильки – Юля первая двинулась к столу. Лёша подождал, пока она распишется, и тоже поставил свою подпись.

Я перенесла вес с правой ноги на левую, но легче не стало. Надо было походить по дому в этих туфлях, прежде чем обувать на свадьбу. Впрочем, кто же знал, что мне придется столько быть на ногах… Я украдкой глянула на Антона – стоит, не шелохнется. Конечно, у его-то ботинок подошва плоская.

– В знак крепкой любви прошу вас обменяться символом верности друг другу, – разрешила регистратор.

Хоть каблуки добавляли мне роста, я привстала, стараясь увидеть, что будет происходить с кольцом на подставке. Вот Лёша без слов поднес его Юле, вот опустился перед ней на одно колено. Пока часть меня ужасалась этому, другая размышляла, не потому ли он пришел в черном – в белых брюках по полу особо не поелозишь.

Лёша начал расстегивать верхние пуговицы рубашки, и за спиной послышался шепоток. Кто-то звучно присвистнул. Они что, правда собрались это сделать? Снова? На нем же живого места нет… Я беспомощно обернулась к Антону – тот покачал головой, дескать, не вмешивайся. Ладно. Горло и верхняя часть груди у Лёши были полностью открыты, в протянутых ладонях лежало то самое кольцо. Только теперь я поняла, что оно слишком широкое для запястья.

Под тихий выдох зала Юля взяла из рук будущего мужа кольцо и, разъединив металлические края, надела ему на шею. Потом застегнула – до меня донесся глухой щелчок.

– Можете поцеловать невесту, – закончила регистратор, и Лёша, не поднимаясь с колен, с чувством прижал Юлину руку к губам.

Похоже, регистратора они предупредили. А вот гостей – нет. На мгновение в зале воцарилась тишина, а потом ее прорвало: возмущенный шепоток быстро превратился в гвалт.

– Вы это сейчас серьезно?

– Алексей, как это понимать?!

– Вот это нормик свадьба вышла…

Я поспешила к выходу и только в дверях оглянулась на Лёшу. Раскрасневшееся лицо, застегнутый на шее серебряный обруч, безумные, сияющие от счастья глаза. И ручка строгой, невероятно элегантной в своем белоснежном костюме Юли, зажатая в его крепкой ладони.

* * *

К загсу одна за другой подплывали нарядно украшенные машины. Из них выныривали такие же нарядные мужчины и женщины, и машины отправлялись дальше – видимо, искать парковку. Женщины были в шифоновых платьях, мужчины – в белых галстуках на фоне синих рубашек. Видимо, не только Юля придумала для свадьбы дурацкий дресс-код.

Я курила, ожидая, пока Аскольд закончит со своими свечками. Правда, Юлина мама все-таки поймала его после церемонии, но я надеялась, что надолго это не затянется. Что обычно хотят узнать женщины вроде нее? Когда снова замуж? Ждать ли ей внуков?

Как будто ошейник на шее у Лёши не давал однозначного ответа.

Я снова затянулась, кутаясь в пальто. Погода стояла зимняя, воздух обдавал щеки стужей. Мне редко бывало по-настоящему холодно, но даже я уже начала жалеть, что выложила вчера из карманов перчатки.

Я достала из крошечной сумки на цепочке телефон и набрала сообщение Альбине: «Как ты?»

В ответ капнуло фото спящего младенца – ручки под щеками, губки чуть приоткрыты, ярко-синие глаза смотрят прямо в камеру. Чего-о? Я растянула пальцами изображение. Нет, не показалось: вместо зрачков у ребенка были ярко-синие всполохи тумана.

Кто-то тихо охнул над ухом. От неожиданности я чуть не впечатала фильтр сигареты в нос парня, беспардонно заглядывающего мне через плечо. Белая рубашка под накинутым на плечи пуховиком, юное, почти детское лицо и неравномерно пробивающаяся щетина на круглых щечках. Приятель Вани.

– Извини, ты просто так увлеченно рассматривала… – Парень развел руками для большей наглядности.

– Отойди на три шага.

Пепел с сигареты упал на его начищенные ботинки.

– Меня Миша зовут. А ты Вера? Я слышал, как Лёша про тебя говорил.

– Еще на два.

Я спрятала телефон обратно в сумочку.

– Ты со стороны невесты или жениха?

Я заглянула в стеклянные двери загса. Интересно, если я просто вернусь внутрь, этот Миша пойдет следом?

– По-моему, меня там заждались.

– Кто?

Я хотела сказать «Аскольд», но подумала, что Миша понятия не имеет, кто он. И ляпнула первое, что пришло в голову:

– Антон. Мы же свидетели. Нам надо… – Чем обычно занимаются свидетели? – Подписать бумаги. До свидания.

Купольный зал был заполнен незнакомыми людьми, а роста мне не хватало, чтобы привстать и увидеть хоть кого-то из своих. Но это и не понадобилось: кто-то схватил меня за руку.

– Вера! – Ваня запыхался. Темные пряди вперемешку с седыми упали ему на лоб. – Тебя там Аскольд… Короче, пойдем.

– Что случилось?

Я позволила утянуть себя вглубь загса. Из зала ожидания мы попали в узкий коридор с красной дорожкой. Потом еще в один.

– Кровь идет, – коротко ответил Ваня.

Я еле поспевала за ним. Никогда бы не подумала, что могу так быстро передвигаться на каблуках.

– Он поранился?

– Сама увидишь.

Мы остановились перед одной из безликих дверей с надписью: «Для сотрудников». Ваня толкнул ее. Комнатка была маленькая, узкая и вмещала только диван и столик. На диване, вцепившись в сидушку, замер Аскольд. Скомканный пиджак валялся рядом, белая рубашка пестрела темно-алыми пятнами. Глаза были испуганно распахнуты, как тогда, когда он поймал аллергическую реакцию.

Я устремилась к нему, на автомате отметив, что Ваня прикрыл дверь и встал перед ней.

– Ты порезался? Где рана?

– Я не понимаю, – прохрипел Аскольд. – Просто идет кровь.

Я внимательнее его оглядела. Основание высокого лба расчерчивала тонкая линия, как от лезвия, по щекам катились кровавые капли. Кровь пропитала рукава ниже локтя. Пуговицы на манжетах были расстегнуты. Я задрала их – на обоих запястьях темнели раны.

– Господи… Ваня, вызови скорую. – Я опустилась на корточки перед Аскольдом. – Ничего страшного. Сейчас мы остановим кровь. Это не проблема. – Я накрыла ладонями оба его запястья, выталкивая из себя холод. – На тебя кто-то напал?

Аскольд покачал головой и попытался не скривиться, когда сквозь раны прошла ледяная волна.

– Тогда что случилось?

Закончив с руками, я начала быстро расстегивать пуговицы на его рубашке. Под сердцем алела еще одна ровная линия, которая без конца наполнялась кровью. Я запоздало поняла, что колено, которым я все это время опирались на пол, полностью мокрое – я стояла в луже крови.

Глаза Аскольда начали закрываться.

– Нет, не спи!

Пришлось резко втолкнуть в него холод, чтобы привести в чувство. Я приложила руку к порезу на груди, но вдруг поняла, что кровь из ран, которые я только что заморозила, не остановилась. Она продолжала течь. Да черт бы все это побрал!

Аскольд поймал мою руку.

– Это стигматы, – выдохнул он.

Мне захотелось его встряхнуть. А заодно и себя.

– Какие стигматы, ты же не Иисус! Дай я еще раз попробую.

Я снова взялась за его запястья, но тут прямо на моих глазах над порезом на бледной безволосой груди возник еще один, более глубокий. Края раны разошлись, словно кто-то воткнул в тело невидимый клинок. Кровь заструилась с новой силой.

Блин. Блин, блин, блин!

– Вера, – прошептал Аскольд.

Долгую секунду мы смотрели друг на друга. Нет, он же сказал, что еще есть время. А я сегодня не мерила его пульс. Я вообще не обращала внимания на его сердцебиение! Стоило мне об этом подумать, как я отчетливо услышала знакомый нервный стук. Так билось сердце у той девушки, что родила мертвого ребенка. И у старичков, которые, кряхтя, просили забрать их.

– Ты же говорил, что знаешь дату… В интервью ты сказал, что знаешь. Аскольд! Это не может быть сегодня.

Тонкие веки снова начали закрываться.

– Ваня, ты вызвал скорую?!

– Едут.

Слишком быстро. Слишком много крови. Слишком…

– Матвей. – Я поднялась с колен. Наклонилась к его уху, опираясь на хлипкую спинку дивана. – Что мне делать? Сейчас?

И щекой почувствовала, как он кивнул.

Моя ладонь несмело легла поверх пореза на впалой груди – сердце под моими пальцами затрепетало. Черные глаза снова распахнулись.

Господи, что я делаю… Ведь этого уже будет не отмотать. Но если он сейчас умрет у меня на руках, душа его отправится в ад.

По крайней мере, он в это верил.

– Не бойся, – прошептала я, надеясь, что у самой в глазах не видно испуга. – Там очень красиво. И я всегда буду рядом.

Аскольд силился что-то сказать, но с губ сорвался только хрип. Я обхватила его за плечи, сильнее прижимая ладонь к разгоряченной груди. Вместо промокшего тонкого шифона тело охватил плотный бархат.

– Спи, Матвей, – прошептала я, и последний судорожный выдох сотряс его тело. Рука ищуще дернулась, и я крепко обхватила скользкие от крови пальцы. – Спи. Ничего не бойся. Я буду рядом.

* * *

Снег повсюду. Мохнатыми звездами падает с неба, гладким облаком окутывает верхушки деревьев, оседает под ногами шелковым ковром. Белое слепит глаза, обволакивает руки, застилает взгляд – но я все равно вижу того, кто подо льдом. Опускаюсь на колени, провожу ладонью по блестящей поверхности, стирая снежинки. Закрытые глаза, худое лицо с острыми скулами, бескровные губы, которые даже в посмертии будто чуть усмехаются. Черные волосы невесомо парят в воде.

– Вера! – голос разносится под прозрачным куполом неба.

Я подставляю лицо снежинкам. Развожу в стороны руки, ловлю их растопыренными пальцами. Как давно здесь не шел снег…

– Вера, ты меня слышишь?

Вот бы не возвращаться. Остаться здесь, с теми, кто спит вечным сном. Живые – странные и непредсказуемые. А мертвые всегда меня ждут. Я нужна им.

– Вера, – настойчиво зовет голос.

На самом деле он тоже хочет сюда. Хочет в Озеро. Хочет стать одним из них.

– Я слышу тебя, – наконец говорю я, глядя в пушистую бело-молочную пургу.

– Возвращайся.

Чтобы увидеть протянутую руку, приходится сосредоточиться. Несколько раз моргнуть, вдохнуть и выдохнуть. Расслабиться, ощутить себя между двух миров. Между двух частей своей личности. Та, что осталась в реальности, еще способна что-то чувствовать.

– Вера…

Протянутая ко мне раскрытая ладонь неподвижна. На ней ломаные линии и три маленьких шрама – порезался давным-давно, еще в детстве.

– Я тебя жду, – голос звучит мягко, как будто он тоже знает, что я не хочу туда.

В конце концов я хватаюсь за его руку, и реальность привычно схлопывается за спиной.

* * *

Обои на стенах были то ли бежевые, то ли белые. Отвратительно блестящие, будто их облили маслом. В центре комнаты стояла широкая кровать без одеяла. На ней, уперев локти в колени, сидел Антон. Он был в той же водолазке и пиджаке, что и во время церемонии. Я медленно оглядела себя: на мне жесткими комьями застыл шифоновый костюм. Из синего он стал буро-коричневым – я вся была в крови.

Аскольд был мертв.

Кажется, меня затрясло. Или вырвало – хотя я вроде бы сегодня ничего не ела. Ощущение было такое, будто внутренности вывернуло, вынесло на ледяной воздух. Слез не было. Только картинка перед глазами: белое лицо подо льдом, черная бородка, закрытые глаза.

– Ты в безопасности.

Я с трудом разлепила веки. Антон склонился надо мной и несколько долгих мгновений пристально разглядывал – видимо, пытался понять, полностью ли я вернулась. А я пыталась понять, что мне делать дальше.

Надо организовать похороны. Выехать из квартиры. Понять, что произошло.

Кто-то кромсал тело Аскольда прямо у меня на глазах. А я ничего не могла сделать – только убить его.

Антон молча встал, вытащил из мини-холодильника пластиковую бутылку и протянул мне.

– Выпей.

Сделав глоток, я прижала бутылку ко лбу.

– Где мы?

– В отеле. В ванной есть банный халат. Если хочешь, переоденься.

Я кинула взгляд за окно – сумерки стягивались к центру бледно-голубого месяца. От хлипких стекол веяло по-зимнему морозным воздухом. Значит, я провела у Озера весь день.

– Запомни, – сказал Антон, – мы уехали сразу после росписи. Все время были здесь. Вдвоем.

Я спустила бутылку к шее.

– Ты понимаешь? Мы уехали. Аскольда ты не видела. Он умер в результате самоубийства. Вскрыл себе вены. Нож с его отпечатками уже нашли. Ваня видел, как мы уходили. Сотрудник отеля должен увидеть, как мы выходим. Вдвоем.

Я легла на спину, прямо на пол. Уродливая люстра с плафонами-цветочками висела над лицом. Вот будет забавно, если она упадет.

– У него раны по всему телу, – глухо возразила я. – Какие вены? Какой нож? Никто в это не поверит.

– Насколько я знаю, это уже записано в протоколе, – без выражения заметил Антон.

Я ощупала грудь кончиками пальцев. Боль потихоньку отпускала. Все-таки в существовании с половиной души есть свои плюсы. Лучше было бы только совсем без нее.

Я прикрыла глаза, чтобы не смотреть на люстру.

– Если ты меня жалеешь, лучше не надо. Я сама его убила. Мы так договорились. На следующий день после того, как мы с тобой… Как ты…

Я замолчала. А когда снова открыла глаза, Антон молча протянул мне руку.

– Вставай. – На этот раз сочувствия в его голосе не было. – Тебе надо в душ.

* * *

– Ваня видел, что это я его убила.

– Ваня никому не скажет.

Мы ехали по ночному городу, за окном проплывали утопленные в темноте огни придорожных магазинчиков. Джип резко тормозил на поворотах, и я с тоской думала о том, что нужно что-то делать с «Майбахом». Хотя что с ним делать? Он же не мой. Наверное, правильнее всего позвонить маме Аскольда.

У меня на коленях поминутно вздрагивал телефон. Звонили журналисты и похоронные агенты. Агентов было особенно много. Они обещали Аскольду шикарные похороны. Грандиозные. Исключительные.

Один сказал «черномагические», и я положила трубку.

– Ритуальщики мониторят больницы и морги. Они всегда раньше всех узнают. – Антон сосредоточенно смотрел на дорогу, держа руль двумя руками. – У вас в доме есть охрана?

Кажется, он даже не понял, что сказал «у вас».

– Да.

– Это хорошо.

Вместо шифонового костюма на мне были спортивные штаны и просторное худи. Видимо, Антон купил их по дороге в отель. Велел мне надеть после душа. А еще запретил запирать дверь в ванную. Боялся, что наложу на себя руки? Смешно.

Под крышей раскачивался розовый слоник. Взад-вперед. Влево-вправо.

– Как тебе вообще пришло в голову обставить все это… так? – спросила я, когда мы проехали очередной светофор.

– А как надо было? – резко отозвался Антон, не поворачивая головы. В бликах проплывающих огней его лицо казалось угрюмой маской. – Богатый мужчина истек кровью. Ножевые ранения. Последний, кто был с ним рядом, его девушка, которая еще и пропала потом. Семьдесят пять процентов всех преступлений совершается родственниками или супругами.

Я не ответила. Хотела откинуться на подголовник – в «Майбахе» они были в виде мягких подушечек и пахли мятой, – но поймала затылком воздух. В джипе никаких подушечек не было.

– А так получается, что я уехала со свидетелем прямо из загса. Зачем? Не дотерпела до ночи?

– Именно, – бесцветно подтвердил Антон. – Аскольд понял, что ты ему изменила, и устроил себе пафосную кончину.

Кто-то тихонько засмеялся – сухим и дробным смехом, как какая-нибудь старушка. Смех становился все громче, пока я с удивлением не обнаружила, что он принадлежал мне.

Антон покосился в мою сторону.

– Вера?

Я покачала головой. Задрала голову, пытаясь замолчать, но вместо этого расхохоталась в голос. Когда телефон снова завибрировал, я на полном серьезе принялась опускать стекло с четким намерением выбросить его в окно.

– Успокойся.

Антон свернул на заправку. Вышел из машины, открыл дверцу с моей стороны, впуская в салон свежий воздух. Ночная прохлада лизнула щеки, нырнула за шиворот. Я была только рада. Внутри все заледенело, а так я хоть немного, самую каплю почувствовала себя живой.

Антон опустился передо мной на корточки.

– Успокойся, – повторил он. – Тебе сейчас тяжело. И будет тяжело еще какое-то время.

Я покачала головой.

– Я сама его отправила в Озеро. – Голос был мертвым. – Я же сказала.

– Ты полтора года ждала, чтобы убить его? – со странным выражением лица уточнил Антон.

Я кивнула, разглядывая свои ногти с бледно-розовым лаком. Красить их раз в неделю вошло в привычку – глядя на неизменно ухоженные руки Аскольда, я невольно начала обращать внимание на свои.

– Значит, это и было его условие? – спросил Антон. – Он разделил твою душу, а ты ждала, пока он умрет? Чтобы… забрать в Озеро?

– Да.

– Ясно.

Антон выпрямился. Обошел машину и вернулся за руль. Джип плавно тронулся с места.

Всю дорогу до дома Антон молчал. И уже на подъезде к Кутузовскому сказал:

– По поводу моего сердца. – Вот нашел время… – Я согласен попробовать с терапией. Еще полгода без заморозки. Ты подскажешь кого-нибудь?

– А что будет через полгода?

Антон мягко затормозил, объезжая дом в поисках парковки.

– Я спросил, есть ли у тебя на примете терапевт.

Я подумала о женщине, которая рассказывала про самоубийцу. Когда это было? Позавчера? Как будто неделю назад. Или месяц.

– Думаю, есть.

Антон припарковался как можно дальше от подъезда. Заглушил мотор, но из машины выходить не спешил. И свет не включал. Мы сидели в темноте.

– Я схожу к кардиологу, – ровно заговорил он. – Займусь психотерапией. А дальше…

– А дальше ты скажешь, что я должна тебя убить, – глухо произнесла я. Голос снова показался чужим.

– А дальше мы посмотрим, – примирительно закончил Антон. – Хорошо?

Из подъезда вышла парочка с овчаркой. Они держались за руки и о чем-то живо болтали. Я смотрела им вслед, пока темнота не проглотила силуэты.

– Хорошо, Вера?

– Да.

– Костюм постирай, но не выбрасывай. Могут спросить. И не пугайся, если кто-то заедет побеседовать. Работа у них такая. Спокойной ночи.

Антон дождался, пока я подойду к подъезду, достану ключи, и только потом уехал.

* * *

В полутемном коридоре на лестничной площадке прямо на полу сидела Маргарита. В расстегнутом пуховике, по-турецки скрестив ноги и положив на колени увесистый книжный томик. Она светила на страницы фонариком из телефона, жевала булку и, кажется, совсем не удивилась, увидев меня с пакетом и в накинутом на плечи пальто.

– Маргарита? Почему вы здесь сидите?

Маргарита посветила на меня фонариком.

– Вас жду, – просто ответила она, дожевывая булку. – Шеф же умер.

Ну да. А то я что-то начала забывать.

Я обошла ее, попыталась почти вслепую попасть ключом в замок. Квартира встретила гулким молчанием. Где-то в глубине ее перебирал лапками в своем колесике Веля. Надо забрать его из гостиной – я там почти не бываю.

И куда деть? К себе? На кухню? Видимо, в квартиру, куда я съеду.

– Почему вы не позвонили? – устало спросила я, когда Маргарита вошла следом.

– Я звонила. Вы не брали трубку.

Я скинула пальто. Тело разламывала усталость. Болела кожа, глаза, голова и желудок. Хотелось лечь в кровать и забыться, хотя я точно знала, что не засну.

– А что вы хотели?

– Мне нужно передать вам бумаги и заняться похоронами, – по-деловому отозвалась Маргарита.

Я глянула на нее – напудренное лицо, нарисованные черные брови, равнодушные глаза.

– Какие бумаги?

– На квартиру. – Маргарита вытащила из рюкзака толстую папку. – Вот дарственная. Налог уже уплачен.

Я тяжело опустилась на тумбу, которая одновременно служила нам лавкой и хранилищем для обуви.

– Налог на что?

– На дарение. Вам осталось только вступить в право собственности. Эта квартира ваша, Вера Александровна. Уже больше года.

* * *

Хомячок по имени Вельзевул дрых, закопавшись головой в стружку. Шел третий час ночи. Мы с Маргаритой сидели на кухне, пили крепкий чай и наблюдали, как мерно вздымается и опадает его рыжая грудка. Точнее, я наблюдала. Маргарита хрустела крекерами.

– Вы запоминаете дату и время записи клиентов без всяких пометок, – напирала я. – Я не верю, что вы не помните, когда именно он решил оформить эту дарственную.

Маргарита немного подумала.

– На следующий день после того, как я купила хомячка.

– Вот этого?

Маргарита качнула квадратным каре.

– А когда вы его купили?

Маргарита перевела на меня пустой взгляд.

– В тот день, когда вы приехали в офис и выставили клиентку. После этого шеф спросил, что может расположить человека, когда он переезжает в новое место.

– И вы сказали «хомячок»?

– Нет, я сказала «кошка». Но на кошек, как выяснилось, у него была аллергия. Собак он не любит. Мы сошлись на морских свинках, – подытожила Маргарита. – Но в зоомагазине свинок не оказалось. Я купила хомяка.

Я поставила чашку, так и не отпив. То есть в тот день, когда я приехала к Аскольду выяснять, почему он не вернул мне часть души, он решил отдать мне квартиру и купить мохнатый антидепрессант?

– Я не понимаю. – Я запустила пальцы в до сих пор влажные после душа волосы, зацепив их бриллиантом. Хомячок еще ладно. Но квартира? Может, это подразумевалось как романтический подарок? Тогда почему Аскольд мне ничего не сказал? – Он когда-нибудь говорил с вами о своей смерти? Давал распоряжения?

Маргарита помешала чай маленькой ложечкой.

– Давно, когда я только вышла на работу. Все стандартно. Кремировать, чтобы никто не сделал с его могилой то, что он делал с другими. Скрыть место захоронения.

– А почему он не отдал эту дарственную сам? – я указала на прозрачную папку, которая так и лежала на столе.

– Не знаю. – Маргарита прожевала крекеры и кинула задумчивый взгляд на холодильник. – Только знаю, что нужно отдать ее вам, если с ним что-то случится.

Веля проснулся от наших голосов. Понюхал воздух, вытянул розовые лапки и зашуршал подстилкой.

– Что теперь будет с его офисом? С клиентами?

Маргарита пожала плечами.

– Найдут альтернативных исполнителей. Офис займет кто-то другой. Нужно только вещи собрать. Мне уже звонила одна женщина. Хочет купить.

Наблюдая за ней, я вдруг вспомнила, что вчера утром мы также сидели с Аскольдом, пили кофе и разговаривали. А теперь его душа в Озере. Тело наверняка уже в морге.

Маргарита достала из кармана широких брюк телефон.

– Я думаю кремирование поставить на послезавтра, – предложила она тоном, каким обычно выбирают дату планового посещения зубного. – В Первом городском морге как раз есть окошко с трех до четырех. Отпевания не будет, только прощание. Антонине Максимовне я уже звонила. Кладбище предлагаю Борисовское: недалеко от города, колумбарий в стороне, есть хорошее место в центре… Цветов по минимуму, но, если хотите, добавим. Вот такие я пока выбрала. – Она развернула телефон ко мне, показывая фото с корзинкой белых лилий.

Видимо, я молчала слишком долго, потому что Маргарита добавила:

– Я раньше в ритуальном бюро работала. Все организую в лучшем виде, вы не переживайте. – Она снова полезла в карман, на этот раз за бумажными платочками. – Вот.

Я молча взяла у нее платочки. Хотела бы я действительно заплакать. Может, тогда глыба в груди стала бы чуть легче?

– Давайте я завтра позвоню? Цветы вы одобрили. Антонина Максимовна просила перезвонить. Передам, что вы завтра с ней свяжетесь. Да?

Я кивнула. С мамой Аскольда мы виделись один раз, и повторять этот опыт не хотелось. Но, видимо, сейчас мне не отвертеться.

Маргарита встала.

– Мне забрать Вельзевула?

– Оставьте.

– Тогда до завтра. – Подхватив свой рюкзак, Маргарита тихонько вышла из кухни. В коридоре щелкнул замок входной двери.

Какое-то время я сидела в тишине. Платочки так и остались зажатыми в руке.

Аскольд оставил мне квартиру и хомячка. И никакой информации. Он бы не поехал на свадьбу, зная, что умрет сегодня. Остался бы дома и привязал меня к себе, причем не веревками, а корабельным канатом.

Веля снова потянулся всеми лапками и поплелся крутить колесико.

Я поднялась и, вцепившись в локти, заходила по кухне.

Кто-то напал на него – иначе как объяснить то, что я видела? Эти раны, появляющиеся словно из воздуха. Стигматы. Неужели кто-то в это верит?.. Даже если допустить, что это правда, – они же вроде появляются у святых, а не у людей вроде Аскольда.

Я остановилась у окна. В черно-синем небе слабо мерцал белый серп узкого месяца. Тучи окружали его зловещим хороводом, словно стремились загнать в ловушку.

Это неправильно. Он не собирался умирать.

Пораженная внезапной догадкой, я устремилась в святая святых этой квартиры: рабочий кабинет черного мага. Быстро включила свет. Аскольд был педантичным, как учительница начальных классов, и, в отличие от Маргариты, все записывал. Я как-то видела содержимое его огромного шкафа в офисе – там на каждом ящичке была наклейка с надписью. Не хватало только надписи «Шкаф» на самой выдвижной дверце.

Посмотрим… Стол из темного дерева. Массивные ящики по обеим сторонам. Я выдвигала их один за другим. Надеюсь, мне в руки не выпрыгнет жаба. Свечи. Нож. Бинты. Баночки. Еще баночки. Пакетики – видимо, с землей. Аскольд бы не потерпел такого беспардонного вмешательства.

Глыба внутри толкнулась в сердце, но я не позволила себе об этом думать.

Что тут… Ага. Толстая тетрадь-ежедневник в черном кожаном переплете. Может, в ней что-то найдется? Устроив тетрадь на коленях, я начала ее перелистывать. Похоже на расписание ритуалов. Даты, пометки бисерным почерком, нагромождения незнакомых имен. Кое-где встречались описания, похожие на рецепты. Если только рецепты могут состоять из крови заколотой на рассвете курицы и слез безутешной матери, оплакивающей сына… На последней странице было написано: «Апрель 2018». Неужели дата смерти?

Вместе с оглушительной мыслью виски пронзила резкая боль. Сейчас две тысячи шестнадцатый. Если он думал, что умрет в апреле восемнадцатого, почему озаботился передачей квартиры так рано?

Со второй попытки я поднялась из глубокого шефского кресла и вернулась на кухню, где оставила дарственную. Маргарита сказала, ее нужно отдать мне, если с Аскольдом что-то случится. Я вытряхнула из папки несколько распечатанных листов с двумя подписями на последней странице. Одна была размашистая, с острыми росчерками, вторая – неуверенная, почти совсем без нажима, очень знакомая. Кто-то расписался за меня.

Вот махинатор.

Я просмотрела страницы. Горячев Матвей Матвеевич, род. 24.10.1983… Царева Вера Александровна, 28.05.1992… Ты смотри, даже данные моего паспорта внесены. Не помню, чтобы я хранила его где-то, кроме тумбочки своего письменного стола. Даритель безвозмездно передает в собственность Одаряемому… Квартира по адресу… Указанная квартира размером общей площадью 105 м² (сто пять квадратных метров) и стоимостью… Я несколько раз перечитала сумму. Это же вагон денег. Нет. Целая комната. Одаряемый принимает в дар от Дарителя указанную квартиру. Да уж. Принимает. И собственноручно подписывается.

Я отложила бумаги. Одна страничка соскользнула на пол, перевернувшись в воздухе. Я разглядела в верхнем углу неяркую надпись. Почерк был такой же, как в ежедневнике Аскольда – узкие буквы с острыми закорючками.

«Я отдал тебе свое».

Наверное, целую минуту я сидела, разглядывая строчку, выведенную простым карандашом.

– Лестер! – наконец позвала я сухими губами. – Ты мне очень нужен!

Пару мгновений ничего не происходило. Потом в голове словно зажегся огонек. И этот огонек заговорил:

– Чего тебе неймется, Вера? Четвертый час ночи. Дети спят давно.

Я зажмурилась сильнее.

– Помнишь, ты водил меня в детстве в морг?

– И тебя вырвало, – ехидно отозвался Лестер.

– Мне снова нужно в морг.

– Ну, так топай. Четыре утра – самое время…

– Нет, ты не понял. Мне нужно забрать оттуда тело.

Глава 4

Тёма

«Сенсационные подробности гибели знаменитого мага!

Пятого марта покончил с собой победитель десятого сезона шоу «Черная Белая магия», колдун Аскольд Мирин. Виновницей трагедии стала его бывшая возлюбленная, некто Вера Царева. Прямо на чужой свадьбе госпожа Царева заявила: она от него уходит. Но, видимо, Мирин решил уйти раньше, как и подобает черному магу – пафосно и кроваво. Причем кроваво в прямом смысле: очевидцы говорят, крови было столько, что ею можно было бы наполнить небольшой бассейн.

Но и это еще не все! В тот же день из морга загадочным образом пропало тело мага. Недаром говорят: черная братия своих не бросает. Вот уже сутки правоохранительные органы ищут…»

– Артём? – позвал тоненький голосок.

Я быстро выключил планшет. На пороге студии топталась темноволосая девушка в открытом красном платье. На ее угловатой фигурке платье смотрелось пародией на сексуальность. Вместо туфель на ногах красовались закрытые ботинки – в каких танцуют чечетку.

Я натянул вежливо-отстраненную улыбку из прошлой жизни и отложил планшет на широкий подоконник.

– Здравствуйте.

– Я не вовремя? – забеспокоилась девушка. – Пришла немного раньше. Хотела познакомиться…

– Давайте познакомимся. – Я привычно подтянул рукава рубашки к локтям. Этот жест тоже остался от прошлой жизни и принадлежал не мне. – Меня зовут Артём. А вас?

Девушка приблизилась. Передвигалась она маленькими шажками, как будто боялась ставить ноги слишком широко. Свет зажженных ламп отражался в неестественно темных глазах, делая ее похожей на вампиршу из фильма про Ван Хельсинга.

– А меня Кассиопея. Кася.

– Кася, – эхом повторил я.

Интересно, Вера сама убила этого мага или ей помогли? Хотя зачем Зимней Деве помощь в том, с чем она и так прекрасно справляется.

– Вы танцевали раньше, Кася? – Я протянул девушке руку.

Взгляд ее скользнул по уродливому шраму на моем предплечье, и зрачки на секунду расширились. Я проглотил усмешку. Шрам меня не волновал, а вот реакция людей забавляла. Как только рана немного затянулась, я снял повязку. И с тех пор всегда закатывал рукава.

– Вы танцевали раньше? – повторил я, дождавшись, пока Кася переведет взгляд с руки на мое лицо.

Она неуверенно кивнула.

– Д-да… Бачату.

– Надо же! А где вы занимались?

– В «Синем Лотосе».

Мелькнуло разочарование от того, что она не назвала «Летнюю Деву», но я отмел его. Не все сразу.

– Мы же с вами однажды там и танцевали. Не помните? – с надеждой спросила она.

Я картинно хлопнул себя по лбу.

– Вот ведь! Ужасная память на лица. Однажды родную мать не узнаю. Давайте начинать?

Кивнув, Кася наконец вложила свою крошечную ладонь в мою. Я накрыл рукой шифоновые складки платья на ее спине и качнулся вперед, перенося вес с пятки на носок. Кася качнулась следом. Я двинулся к зеркалу – она с готовностью отступила. Несколько плавных шагов, осторожных, слишком коротких для меня, но подходящих для невысокой Каси. Девушка заскользила по паркету, мгновенно приноровившись. Какая способная.

– Отлично! – сказал я после пары минут скольжения взад и вперед. – Теперь с музыкой.

Я нашел в телефоне простенькую мелодию – монотонную и не слишком быструю – и включил. Зал наполнился нежными звуками фортепьяно и тяжелыми, густыми – виолончели.

– Начнем с квадрата?..

Кася тихонько кивнула.

Я вел мягко и четко, обнимая ее за плечи, а сам все прокручивал в голове новость про Веру. Утром я даже погуглил ее, наткнувшись на фото в новостном канале. Вера превратилась в мрачную девушку с абсолютно белыми волосами. На снимке она была одета во все черное и смотрела в камеру с таким видом, будто обещала фотографу его прикончить. Под фото значилось, что последние полтора года Вера прожила с тем самым магом, что забрал меня к себе из избушки. А потом ушла от него. Или убила.

– Артём, Артём! – взмолилась Кася.

Я остановился.

– Что?

– Вы можете считать? Я постоянно сбиваюсь…

Отлепившись от меня, она переминалась с ноги на ногу, виновато разглядывая носки туфель.

– Вы все делаете прекрасно, Кася, – тихо возразил я. – Танго – это не счет. Это связь. Краеугольный камень, база. Нам нужно ее нащупать. Может, кстати, перейдем на ты?

– Давай… – промямлила девушка, и я снова привлек ее к себе.

Мы сделали полный круг по залу. Закончилась одна мелодия, началась другая. Кася оказалась умелой, но боязливой партнершей. Прикосновение ее пальчиков к моим лопаткам напоминало щекотание крыльев бабочки. Почему-то вспомнилось, как Юля собственническим жестом клала ладонь мне на плечо. Иногда вцеплялась в рукав рубашки, перехватывая инициативу во время танца. Я с удовольствием позволял ей вести, зная, что никто этого не видит. Это была наша маленькая игра.

А потом она закончилась.

– Артем…

– Да, Кася?

Тело в моих объятиях заметно напряглось.

– По-моему, у нас с вами хорошая связь, – пробормотала она в кромку моей жилетки.

– По-моему, тоже, – мягко ответил я. – Теперь потренируем перекрестный шаг. Готова?..

– Да. Нет…

Я в шутку отклонил ее назад и быстро вернул обратно. Кася по-детски ойкнула, вцепилась в мою рубашку и наконец сосредоточилась на шагах.

Мы плавно двинулись на второй круг.

Танго я увлекся прошлым летом. Увидел как-то в парке на площадке под открытым небом. Точнее, услышал – горькую мелодию, будто сотканную из боли и отчаяния. Она была про потерю и разочарование, про страсть, сжигающую все живое. Помню, я застыл посреди парка, вслушиваясь в звуки скрипки и габона и пытаясь понять, почему так стянуло в груди.

Потом я нашел много похожих мелодий. Они отличались от тех, под которые танцевали бачату: в них было больше сдержанности, чувствовались безысходность и отчаяние, а за счетом в восемь тактов всегда скрывалась одна и та же история.

Я соблазню тебя, а потом брошу.

Соблазню и брошу. Как собаку.

– Артем! – запищала Кася.

– А?

Я уставился на свою руку, сжимающую ее шею. Твою мать!

Я тряхнул головой, пытаясь вернуть себе ощущение реальности. После смерти окружающее иногда казалось чем-то вроде фона в компьютерной игре – я сам толком не понимал, что делаю.

– Кася, прости! Извини меня!

Но было поздно. Закашлявшись, Кася попятилась к выходу. Темные волосы упали ей на лицо, над ключицами выступили капли пота.

– Это недоразумение!

Но она уже юркнула за дверь.

Я выключил музыку. Черт бы побрал эти заскоки. Хотя ничего же не случилось. Я не задушил ее, верно? Ну и все. Что она сделает – плохой отзыв напишет?

Никто меня больше не накажет за плохие отзывы.

Я подошел к окну, из которого был виден кусочек желто-красного здания напротив. Темнота сглатывала все очертания, но я знал, что где-то там прячется бело-розовая вывеска с надписью: «Летняя Дева».

– Скучаешь? – участливо спросил кто-то рядом.

На соседнем подоконнике сидел Лестер. Бледно-голубой сюртук накинут поверх тонкой рубашки с рюшами, белые волосы поблескивают в приглушенном свете ламп. Поигрывая в воздухе шариковой ручкой с розовым перышком, Лестер прижимал к себе толстую тетрадь в кожаном переплете.

– Чего тебе?

– Как невежливо! – он укоризненно зацокал языком. – Где твое уважение к старшим?

Я пошел выключать встроенную в шкаф стереосистему. Гнать Лестера было все равно что отмахиваться от назойливой осы – чем больше машешь, тем больше шансов быть ужаленным. Проще дождаться, пока сама улетит.

– Так и запишем… – пробормотал Лестер, открывая тетрадь. – «Душит девушек во время танца. Ни капельки не раскаивается».

Я аккуратно прикрыл дверцы ветхого шкафчика.

– «Не разговаривает с доброжелательно настроенными людьми…» А я, между прочим, с хорошими новостями!

Я ждал. Этот волшебный выродок любил покривляться, но в конце концов всегда говорил, зачем пришел.

Лестер изящно помахал перед собой тетрадкой.

– Похоже, кое-кто дотумкал наконец, как делаются дела в мире… – Он подул на ладонь, и тетрадка растаяла. – Кстати, как дела у нашей маленькой Осенней Девы?

– Без понятия.

– А когда ты в последний раз интересовался?

Я сделал вид, что задумался.

– Неделю назад.

– Ай! – скривился Лестер.

– Две недели.

– Ай-яй-яй! Я бы удлинил тебе нос, мой несносный мальчик, но по пятому пункту договора с Создателем мне нельзя необратимо калечить людей!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.