Наталья Гвелесиани
Сказка о Радуге

Предисловие

Когда-то полузабытый ныне русский писатель-сказочник Н. Вагнер, живший в 19 веке,– он был автором популярного в свое время сборника «Сказки Кота-Мурлыки» – написал "Сказку о принце Гайдаре".

По моему мнению, подсказанному мне художественным чутьем, ее внутренний сценарий, или скажем так – внутренне семя – по закону глубинного родства душ – воплотился в жизни и судьбе советского детского писателя Аркадия Гайдара. Причем, он мог при этом и не знать о сказке Вагнера. Хотя последнее маловероятно.

Ведь Вагнер даже одно время преподавал в Нижегородском Александровском дворянском институте. И наверняка его имя было потом на слуху в провинциальном нижегородском Арзамасе, где жил юный Аркадий.

Когда я приступила к написанию романа, реальная жизнь А. П. Гайдара, как и жизнь и судьба современного литератора Годара, который пишет о нем в романе книгу – стали превращаться в невероятно насыщенное, увлекательное повествование. Биографические факты при этом причудливо переплетались с вымыслом и фантастикой. Но фантазия исходила не от авторского произвола. Все это буквально струилось из внутренней Глубины. Озаренная внутренним светом и теплом, силой и благородством, эта Глубина и порождает все внешние события, которые, зеркально отражая этот глубинный Свет, теряя его в отражениях – плавают потом на поверхности, подобно ряби или бурным, темным волнам, закрывающим всякую попытку понять, увидеть, почувствовать. Только встав с Глубиной лицом к лицу можно вкусить смысл Бытия. И – разгадать внутреннюю логику внешних событий – от личных до исторических. Задача человека – увидеть себя с Божьей помощью в Зеркале подлинного Бытия. И – стать, наконец, собой.

Произведение, которое, однако, можно рассматривать совершенно отдельно, составляет вместе с моим более ранним романом «Дорога цвета собаки» своеобразную дилогию.

Часть первая. РАДУГА

« – Я за революцию, – коротко и упрямо повторил он, – за революцию, которую делают силой. И за то, чтобы бить жандармов из маузера и меньше разговаривать… Как это, ты читал мне в книге? – обратился он к одному из рабочих.

– Про что? – спросил тот, не понимая.

– Ну, про эти самые… про рукавицы… и что нельзя делать восстания, не запачкавши их.

– Да не про рукавицы, – поправил тот, – там было написано так: «революцию нельзя делать в белых перчатках».

– Ну вот, – тряхнул головой Лбов, – я за это самое «нельзя».

Поняли? – проговорил он, вставая, и рукой, разрисованной узорами запекшейся крови, провел по лбу. – Вот я за это самое, – повторил он резко и точно возражал кому-то. – И если бы все решили заодно, что к чертовой матери нужна жизнь, если все идет не по-нашему… если бы каждый человек, когда видел перед собой стражника, или жандарма, или исправника, то стрелял бы в него, а если стрелять нечем, то бил бы камнем, а если и камня рядом нет, то душил бы руками, то тогда давно конец был бы этому самому… как его. – Он запнулся и сжал губы. Посмотрел на окружающих. – Ну, как же его? – крикнул он и чуть-чуть стукнул прикладом винтовки об пол.

– Капитализму, – подсказал кто-то.

– Капитализму, – повторил Лбов и оборвался. Потом закинул винтовку за плечо и сказал с горечью: – Эх, и отчего это люди такие шкурники? Главное, ведь все равно сдохнешь, ну так сдохни ты хоть за что-нибудь, чем ни за что».

Cтрочки были как каленные провода внутри лампочки. Слишком сильный свет – сухой и жаркий, выжег сермяжной правдой появившуюся было надежду – тонко привставшую на кончики пальцев, как едва проклюнувшаяся трава, чтобы дотянуться до выключателя, схватившуюся за голову и – ничего не сумевшую. Ей, надежде, хотелось простого тепла, а ее огрели стремительным светом и, перед тем как сникнуть, она жалобно выплеснула единственное свое богатство – капельку влаги… Но и этого было достаточно, чтобы Годар все-таки встал и заходил по комнате.

Сегодня, как и вчера, как и много дней подряд, его жег огонь. Словно он проглотил солнце – нечаянно, по ужасной ошибке. И теперь солнце было внутри, а он – спасаясь от палящего зноя – соответственно, где-то снаружи. Солнце и человек поменялись местами. И знал бы кто, как это было для человека – страшно!.. Одно дело, когда на тебя давит, пригибая к долу, тяжесть Земли, и совсем другое – когда в живот вплывет на своей величественной колеснице сам Гелиос. Теперь уж держись!.. Как прикованный Прометей, Годар не находил покоя ни на диване, рядом с которым были разбросаны прямо на полу пачки с не помогающими ему таблетками, ни в ходьбе по комнате, на которую то и дело срывался, вскочив рывком с постели, где не спал не раздеваясь.

Придерживая дрожащей рукой стальные, обрывающие сердце мышцы этого горящего вечным пламенем живота, он на ходу бросил взгляд на обложку захлопнутой и отброшенной книги. Это был сборник выпущенных после перестройки ранних приключенческих повестей Аркадия Гайдара, купленный им за бесценок на рынке-развале.

Повесть, которую он читал, называлась «Жизнь ни во что (Лбовщина)» – она была посвящена истории восстания в первую русскую революцию 1905-1907 годов пермских рабочих, переросшего в вооруженную борьбу. Это восстание возглавил пермский рабочий Александр Лбов. После нескольких лет успешных боевых действий этот первый в Перми революционный отряд был уничтожен, а Лбов – казнен. И не то что б эта книга была самая тревожная – Годара теперь тревожили любые книги, звуки и шорохи, а также предметы, их окраска и даже прикосновения – все было одинаково болезненным и впивалось в душу гвоздями, раздирая ее, словно тело, ведь душа была теперь вне живота и трепетала на ветру жизни без всякого прикрытия, как трепещет тельце только что проклюнувшегося птенца или крыло бабочки. Но она, книга, несла какую-то ошеломительную, горькую до тошноты и в то же время важную, а стало быть, обнадеживающую, спасительную для его положения информацию, которую необходимо добыть.

И вот что интересно: он не мог смотреть на источники этой не добытой еще информации – прямо. Малейшие попытки остановить взгляд, сосредоточив его, на каком-либо предмете снаружи или мысли как предмете – усиливали жгучую тревогу и этот физический жар во всем теле. Реальность тоже была как расплавленная и плыла, затуманивая взор, в напряженно дрожащем мареве, подобно огненной реке, дымясь, как сталь в мартеновской печи. И ему приходилось всегда быть начеку, как тому металлургу, который извлекает из огненного дышла все новые и новые предметы. Только в его случае эти предметы множились и множились в геометрической прогрессии – они уже не помещались в сознание и сознание сворачивалось жалобным щенком и погружалось на дно. А там, на дне, тоже был кипяток, и щенок выскакивал наружу. Но снаружи – его опять били волны страшного света.

«– Огонек лампы тускло дрожал в задавленной лесом, в заметенной снегом землянке. И

три бородатых человека молча слушали четвертого, и из маленькой затрепанной книжки выпадали горячие готовые слова, выбегали горячими ручейками расплавленных строчек и жгли наморщенные лбы пропащих голов.

– Читай, читай, – изредка говорил Лбов, когда Степан останавливался, чтобы передохнуть, – начинай опять с прежней

строчки.

«…теперешнее правительство само порождает людей, которые в силу необходимости должны переступить закон. И правительство, с неслыханной жестокостью, плетьми и нагайками пытается взнуздать этих людей и тем самым еще больше ожесточает их и заставляет их решиться: или погибнуть, или попытаться разбить существующий строй…»

– Это про нас, – перебил Лбов, – это написано как раз про нас, которые жили, работали и которым некуда теперь идти. Для которых все дороги, кроме как в тюрьму, заперты до тех пор, пока будут эти самые тюрьмы».

Годар, опять присевший от безысходности на диван и открывший от тоски книгу, выхватил наугад скользящим взглядом только этот абзац и – поскорей захлопнул и это дышло. Опять встал, опять заходил по комнате, старательно отводя взгляд от всего на свете, ибо от всего-всего на свете било током – и выхваченный абзац заплясал в мозгу, как брошенная в котел для ухи еще живая рыба.

Эх, рыба-рыба… Рыба… Рыба!..

В пылающем котле-голове на миг образовалась воронка и рыба скользнула в нее. А за ней

– перевернувшейся лодкой – стало опускаться в неведомые глубины сознание.

Перед его мысленным взором предстал прекрасный голубоглазый витязь в странном

старинном мундире, грудь которого пересекала как бы прирученной змеей – шелковая

зеленая лента. Над его главой – скрыто сияло не видимое в полуденный зной – ибо это

была Страна Вечного Полдня . Но сам он был – весь разбит: разбит на осколки. Но и в

таком – расколотом – виде он представлял опасность для пятящегося от него к некому

безымянному озеру дракону. Он предлагал этому дракону страшно что – пройти

сожженной дорогой. А дорога та – была дорогой Фаэтона, с которой тот упал палящей

звездой после того как кони понесли его, испугавшись Скорпиона. Юноша со

змеящейся зеленой лентой и был Фаэтоном.

Только все принимали его за целителя Асклепия.

И просили у него яда.

Ведь Асклепий поднимал со смертного орда безнадежно больных и даже мертвых

воскрешал – ядом своей пригревшейся у чистого сердца зеленой змеи.

Но чего-то не хватало Асклепию и его доброму Змею.

Фаэтону-Асклепию не хватало его друга Кикна-Хирона, а доброму зеленому Змею –

его белого друга Змея.

У Годара ком подступил к горлу, когда он припомнил отдельные мгновения волшебного

сна, который приснился под утро. Он готов был опрометью бросится навстречу этому

прекрасному юноше, от которого исходило спасительная прохлада, и не потому, что в

ней можно было спрятаться, как под крылом, от кошмара зноя, а потому, что в груди

растеклась такая жгучая нежность, такой восторг, что с ними было не совладать.

Но юноша, взглянув на него, побледнел, а обоюдно выступившие на глаза слезы тоски и

неведомой вины – затмили им обоим очи.

И сон тут же ускользнул.

Закрыв лицо руками, Годар чуть не заплакал.

«Спокойно… – сказал он сам тебе, – Ну же… Ведь это только сон. Ничего не случилось».

Ничего не случилось. Кроме того, что он осознал, как он одинок – ведь ничего не

случилось, не случалось, и, по-видимому, уже никогда не случится.

Развернув ладони, он попытался ощупать ими воздух и найти в нем хоть силуэт этого

неведомого друга. Хоть щель, через которую можно если не пройти, то хотя бы

ненароком взглянуть – одним глазом.

Что он хотел увидеть?

Он и сам не знал.

Но слезы так и полились.

И чтобы прекратить истерику, он принужден был вскочить и опять заходить по комнате.

… Все это, резко обострившись, преследовало его, то усиливаясь, то временно отступая,

чтобы обрушиться с еще большей силой, уже несколько лет. С тех пор, как он

вернулся из Москвы, куда с трудом вырвался из Грузии, где почти не осталось

русскоязычного населения, по годовой туристической визе, с трудом собрав на нее

деньги на разных непосильных для его здоровья временных работах – типа продажи

на улице книг, газет и сигарет.

Он ехал к Рите – любимой девушке.

И – к Москве, которую считал по наивности, что бы о ней не говорили скептики и чего бы

не видели его собственные глаза в его прежние проезды через этот город во времена

ранней юности – некими вратами в душу России.

России ему не хватало вблизи с детства и он ее, может быть, в силу этой физической

оторванности, по-сиротски идеализировал.

Так уж вышло, что к своим перевалившим чуть за сорок годам он по-прежнему жил в

Грузии – одиноко, в двухкомнатной квартире на окраине Тбилиси, вместе с матерью-

пенсионеркой. И трудно было сказать, кто из них был более пенсионером – еще

моложавая, деятельная, хоть и болезненно-мнительная, наделенная ипохондрическим

характером мать, или он – с его вечной вегето-сосудистой дистонией, периодическими

подъемами давления и мигренями в правой стороне головы, с его непонятной

слабостью, причины которой врачи не нашли, с его, наконец, неврозом, включавшим в

себя обострявшуюся при малейшем утомлении или даже простых физических

нагрузках – жгучую тревогу… Нет, невозможно было без содрогания задумываться

про эту свою беду, случившуюся с ним еще смолоду, смиряться с которой он так и не

научился.

Она началась за пару лет до распада Союза, когда он еще был студентом филфака

тбилисского университета. И трудно найти ее причину – в тот год он начал заниматься

хатха-йогой, читать эзотерику, слушать, старательно давя иронию и скепсис

прирожденного материалиста – то, что рассказывал на занятиях учитель о

реинкарнации. И – как ему казалось – шел в гору. Как вдруг, во время летней поездки

в Латвию – он сорвался с этой горы как в глубокую шахту с черной водой.

Он просто однажды покачнулся на улице и стал падать, лишаясь огненно-влажной силы

жизни, как падает надломленный цветок. И – погружаться всей своей молодой силой,

буйной и сочной, как у маков и подсолнухов, взыскующей непрерывного солнца и

прозрачного, синего воздуха с носящимися в нем стрекозами и мохнатыми шмелями –

как в пучину черной воды, на которой покачивался соляным скелетом тающий серп

Луны.

Он и до того не любил сырого климата, болотистой местности, чахлых, тонущих в туманах

деревцев, испытывая при одном взгляде на них – потребность протянуть руку и

вытащить их из этой хляби. И – не умел наслаждаться больше месяца ровным,

красиво убранным городом Ригой, его неоспоримым спокойствием и безупречным

комфортом.

А потом эта комфортная для многих других, но не для него, темная прибалтийская влага,

смешавшись с впитавшимся в его кожу сероводородом, превратилась в яд для его

организма.

Он принимал сероводородные ванны и грязи просто для того, чтобы стать немного

спокойней. В профилактических целях, чтобы не болели иногда ноги из-за

преходящих спазмов сосудов. Спазмы же случались просто в силу лабильности его

нервной системы.

В известный санаторий под Юрмалой, куда его устроила по курсовке жившая в

Тукумсе в военном городке вместе с мужем-подполковником тетя, он приезжал только

для того, чтобы принять процедуры и, отобедав в столовой, отправлялся бродить по

холодному балтийскому пляжу.

Там однажды он и упал в обморок.

Но когда врач скорой помощи, впрыснувший ему под кожу кордиамин, вежливо

объяснив ему, что «это просто погода», бесшумно удалился – Годар, вернувшись в дом

тети, остался один на один со стоячей латвийской тишиной. С этой тишиной он с

непривычки не мог освоиться с самого приезда, коротая белые ночи за ставшими

вялыми и дремотными думами – в словно опустошенной здешним климатом голове.

Но теперь тишина еще и пугала его.

Не свойственное ему до того чувство постоянной, безотчетной тревоги отныне

скапливалось внутри так же неизбежно, как скапливается в расщелинах дождевая

вода.

Позже он припомнил, что принимал сероводородные ванны не 15 -20 минут, как это

полагается при лечебных процедурах, а, по халатному недосмотру медсестры,

забывшей сказать об отмеряющих время песочных часах, что стояли рядом на

табурете – не меньше чем по часу. А потом еще долго сидел в пропахшем парами фойе

санатория за чтением газет. К тому же он принимал еще и лечебные грязи, и там его

тоже однажды – случайно «передержали».

Уехав через несколько дней в Ленинград, куда прилетел из Тбилиси друг, с которым они

условились провести здесь конец августа, он обнаружил, что не может смотреть в

черные воды Невы. И на весь этот застывший призраком между неподвижным низким

небом и суровой, загнанной в гранит рекой город – он тоже не мог смотреть прямо. И

– вынужден был жаться к обочине проспектов и улиц, невольно переходя на

сбивчивую, странно замедленную, как у сновидцев, походку.

Походы по Эрмитажу и особенно Кунсткамере окончательно подрубили его.

С ужасом смотрел он на собранные со всего света мумифицированные трупы

бессловесных живых существ, которых старательно убивали и консервировали в

колбах ученые. Этот ноев ковчег вызвал у него такую тоску, боль и неудобство за

людей, водивших сюда своих детей, что он опять едва не упал в обморок.

Коллекции Эрмитажа, куда он попал после, показались после Кунсткамеры – просто

ярмаркой тщеславия и в груди все росла и росла лавиной тревога и боль – непонятная

громада непонятной тревоги.

Пришлось вернуться в Тбилиси досрочно, сорвав отдых и другу.

Но и дома – покоя он не нашел. И года два ходил по врачам, ища причину слабости и

тревоги, пробуя самые разные средства от этой так и не найденной никем причины.

Пока не приноровился жить как в клещах.

Эта жизнь в клещах и не позволила ему переехать в Россию, обзавестись семьей и

постоянной работой.

Собственно говоря, внешняя жизнь оказалось для него смолоду как бы за порогом

досягаемости.

А ведь он не разделял до этой катастрофы ее – на внутреннюю и внешнюю.

Не лишенный внутренних богатств, он смело выстраивал по ним и жизнь внешнюю. И –

надеялся пройти по ней достойно, с несильно запятнанной совестью.

Но все внешнее – оно как отвалилось.

А внутреннее – пошло кувырком.

«– Я вас знаю, – после легкого колебания сказала она. – Вы Лбов. – Я Лбов, – ответил он, – а я вас не знаю, – он посмотрел на тонкую, теплую, плотно охватившую ее фигуру фуфайку, на мягкие фетровые бурки и добавил: – А я не знаю и знать не хочу.

Зигзагообразной складкой дернулись губы девушки, она откинула голову назад и спросила: – Вы невежливый? Я Рита… Рита Нейберг.

– А мне наплевать, – ответил он, – и вообще, на все наплевать, потому что за мной гонятся жандармы.

Он сильным толчком выпрямил сжатые руки, и лыжи врезались в гущу кустов. Еще один толчок – и он исчез в лесу…

– Сволочь, – сказала Рита в бешенстве, – взял лыжи и хоть бы спасибо сказал… И кого это он убил?.. Даже двух.

Пересиливая отвращение, она с любопытством заглянула за сани. – Барышня, – окликнул ее вдруг кто-то из сугроба, – барышня, он уже ушел?

«Один не умер еще», – подумала Рита и подошла к Чебутыкину. – Он ушел?

– Ушел, ушел, – ответила она, – а вы ранены?

– Нет, я не ранен, а так.

– То есть как это так? Чего же вы тогда дураком лежите в сугробе? – крикнула Рита. – И как это вам было не стыдно: вдвоем с одним справиться не могли? Чебутыкин забарахтался, выполз из сугроба и, стараясь вложить в слова некоторую убедительность, сказал ей:

– Мы и так сопротивлялись, но что же мы могли?..».

«– Тоже Рита…», – тоскливо подумал Годар, рассеянно скользя взглядом по книге, а точнее, как бы поверх нее – так, чтобы нельзя было вчитаться повнимательней, присмотреться к деталям. Все детальное стразу становилось слишком ярким, выпуклым и, задерживаясь на нем, можно было внутри каждой детали обнаруживать еще более мелкие, составляющие ее, деталь, детали и черточки. А этого было слишком много и переполняло восприятие, отчего тревога усиливалась. И если не внять ее сигналам и вовремя не остановиться, то дальше будет хуже – возникнет паническая атака. А он и без того постоянно глотает фенозепам.

Но если не вестись на детализацию, а скользить немного мимо, как бы по обочине текста, почти не встречаясь с ним глазами, не погружаться в него, то обостренное восприятие все равно снимает свою информацию. Но не из букв, а из некой исходящей от них световой дымке, по ощущениям от которой он понимал, стоит ли читать книгу. Потому что бывало, что дымки-то совсем и не было в большинстве книг. В некоторых – она был серой, как грифель просто карандаша. А в некоторых – пепельно-серой или огненно-черной – это уже можно было читать. А откуда-то – лился голубоватый дымок, какой можно увидеть, например, взглянув на рассвете на сосны. Или лилово-ягодный, похожий на фруктовое мороженное. Что было бы ему сейчас, в его огненной геене – как глоток родниковой воды. Или, во втором случае – как пара ложек мороженого. Это могло дать хотя бы минутный отдых. Всего же лучше – были дымок золотой и дымок белый. И вот последний – то и раскидывался Радугой.

А Радуга была уже чудом, про которое он помнил и тосковал всегда.

Собственно, с Ритой они и познакомились на Радуге.

Это был 2003 год.

Он узнал из интернета, что в июле в России, в Республике Мариэль, на реке Большая Кокшага близ столицы соседней Чувашии Чебоксары – состоится ежегодный слет-фестиваль хиппи.

Это движение, про которое он знал из книг, издавна импонировало ему. И хотя ему было уже 36 лет, Годар, поставив громадным усилием воли свою тревогу под особый контроль – поехал.

Даже мать не позволила в предотъездные дни произнести ни одного возражения и бодро шутила, провожая его на вокзале. Старательно обходя медицинскую тему – мать надеялась в глубине души на чудо – вдруг жизнь его, наконец, как-то переломиться и устроится.

А он потом – словно плыл по реке на плоту, как Гекльберри Финн. Мелькали города и деревни, люди. Он пересаживался с поезда на поезд, с автобуса на автобус, шел с рюкзаком по лесу, приглядывался, блажено щурясь, к березам, ложился в траву на песке – чувашские и мариэльские леса в направлении его движения стояли на почве, перемежающейся с белыми песками – и глядел в лазурное небо.

Пока не пришел вместе с появляющимися как ниоткуда из разных концов леса – веселыми, необычно одетыми людьми со свернутыми в рулоны туристскими ковриками на рюкзаках – к искрящейся рябью спокойной реке, за которой сквозь густой лес виднелись палатки и какое-то движение, смех и песни, словно там стоял табор. – Здравствуй, Радуга! – вдохновенно прокричали его незнакомые спутники и, скинув обувь и одежду, подняв рюкзаки на головы, пошли на тот берег вброд. Годар несколько замешкался, так как не решился с такой невинной легкостью скинуть трусы. Но какой-то добрый человек – абсолютно раздетый человек – помог ему. Широко улыбаясь, он замахал ему с того берега и, самоотверженно войдя в реку, взял у него рюкзак и переправил на своих могучих плечах.

– Доброе утро! – сказал человек Годару, и, поклонившись, тут же ушел. Неуклюже перешедший за ним след в след на заветный берег Годар отжал трусы и пошел устраиваться.

И надо было торопиться, так как назревала гроза – небо обложили внезапно возникшие тучи и некоторые радостно протягивали к нему руки и пританцовывали. Большинство же других, – они располагались полукругом вокруг костров с двумя котлами, в одном из которых непрерывно варился зеленый чай, либо сидели с дымящимися кружками, либо натягивали тенты над кострами и поправляли пленки на разбросанных, как грибы, в нескольких метрах от костра палатках. Кто-то играл на гитарах, кто-то – подыгрывал гитаристам на самодельных дудках, а где-то – стучали в барабаны и звенели бубнами. Кое-где звучали, повсюду достигая до слуха, изящные напевы флейты. Здесь была в основном молодежь – от пятнадцати до тридцати лет. Но встречались и сверстники Годара, и даже люди постарше – позже он обнаружил в лесу двух величественно прогуливающихся бабушек и одного белобородого деда. А еще здесь были дети самих Детей Цветов, – не исключая самых маленьких, еще не говорящих. Они бегали и бродили по всему лагерю и некоторые терялись, но кто-то, взяв за руку этих голышей, находил их родителей и вся семья, часто тоже голышом, принималась за трапезу.

– Пипл, – сбор!.. Передавайте там по цепочке – ужин готов! Пора собираться на Собрание!

Неторопливо подхватывая миски с ложками, не сразу и не скопом, люди задвигались, появляясь из множества пересекающихся троп, в одну сторону – туда можно было идти двумя или тремя параллельными реке уже хорошо протоптанными в песке тропами – или пробираться без троп.

Годар достал свою миску, оставив рюкзак лежать среди кучи рюкзаков тех, кто только что прибыл, и с любопытством вступил на тропу.

Некоторые обгоняли его, некоторые брели так медленно, что их обгонял он. А некоторые почему-то уже шли обратно. Иные – неожиданно выныривали из кустов. Но почти все, кроме тех, кто просто не хотел этого и добродушно присматривался к происходящему или был погружен в какие-то свои мысли, слегка поклонившись, говорили друг другу: «С Добрым Утром!». Такая на Радуге была традиция. Эти два слова заменяли приветствие в любое время суток – их произносили, встречаясь, вместо нежных прикосновений, а, иногда и, если люди были уже хорошо знакомы, и вместе с ними, часто даже совсем незнакомые люди и тут же шли дальше.

Долго ли коротко – он не замечал времени – Годар вышел на священное место Радуги, которое называлось Кругом.

Это была большая светлая поляна, в центре которой горело неугосимым огнем Сердце Радуги – костер в огромной яме, в которую все время кто-нибудь из добровольцев подносил из леса сухостой. Для этого даже не требовалось устанавливать дежурство –

всем хотелось подойти к Сердцу, немного, а иногда и долго постоять или посидеть рядом с ним, а потом отправиться в лес и принести ему в благодарность найденную ветку. У Сердца всегда сидели или стояли люди. Но их – сошедшихся на этом месте одновременно – было немного. Остальные располагались нестройными группками или в одиночку по всей поляне – так, чтобы это было действительно похоже на Круг. Поставив у ног миски, все шутливо переговаривались, или так же, как и у своих костров, поигрывали на гитарах, дудках, флейтах и барабанах. Некоторые лежали. Но большинство сидело со скрещенными ногами.

А на легчайшем ветерке – подрагивало на высоченном древке-шесте– Знамя Радуги: широкое семицветное полотнище из чистого шелка. Годар тоже захотел присесть, но все уже по какому-то сигналу принялись подниматься и, взявшись за руки, сомкнулись вокруг Сердца огромным широким Кругом. Музыка и говор смолкли и, прикрыв глаза, люди запели мантру ОМ. Он тоже стоял в цепи и пел вместе со всеми, хотя этот ритуал и ничего не говорил ему, несмотря на то, что о звуке ОМ он отдаленное представление имел. После чего цепь рассыпалась и большинство, поцеловавшись со стоявшими рядом спутниками, тепло сказав им "Спасибо", стало опять рассаживаться.

Пожалуй, он не сумел сосредоточиться на звуке, потому что его все увлекало и завораживало – лица и разговоры, необычные одеяния и даже, увы и ах, непривычно обнаженные загорелые бедра девушек, – последнее он перестал замечать уже на следующее утро, ведь абсолютно обнаженных людей на Радуге было не меньше трети и все эти малодоступные прежде глазу прелести уже не вызывали любопытства.

А к центру Круга между тем прошествовал молодой светлоглазый парень с редкой волнистой бородкой. Тонкие его волосы пшеничного цвета, слегка колыхаясь на ветру, ниспадали волнами на накидку, которой служила, как и у некоторых других, белая простыня. Он тоже был первозданен, как Адам, и держал в руке похожую на посох палку. Когда он поднял эту палку над головой, все быстро притихли и парень заговорил. Он говорил негромко, но каждое слово было отчетливо слышно, хотя речь его сопровождали веселыми ручейками разного рода озорные реплики и шутки, в избытке доносившиеся от сидевших и лежавших на траве слушателей.

– Доброе утро!.. Сердце Радуги горит уже третьи сутки и люди Радуги все прибывают. Вот и сегодня появилось много новых лиц. И для начала я хочу рассказать тем, кто еще никогда не бывал на Радуге – про ее правила.

– Илу, чуть помедленней!.. Ты гонишь!..

– Да, Илу, не забывай, что мы тебя в командиры не выбирали!.. – Я знаю, что на Радуге нет и не может быть командиров. Но кто-то же должен… В общем, вот что я хочу сказать вам… Народ, я люблю вас!.. Добро пожаловать в царство красоты и свободы! Здесь вы можете делать все, что захотите – все-все. В том числе – ничего не делать: к примеру, просто спать, зарывшись в песок. Или следить за облаками… Или, напротив, носиться с гримасами по лесу. Скакать на одной ноге… – И даже – скакать без ноги!

– Да, я помню, нижегородцы, что ваша стоянка называется «Без ноги»… В общем, я хочу сказать, что можно все. Кроме нескольких маленьких добровольных самоограничений. Они такие приятные, что доставят вам массу удовольствий!.. Это запрет на то, чтобы кого-то осуждать и кому-то досаждать. Он такой радостный, что я ликую, видя, как многие горячо желают его исполнить… Да-да, нижегородцы, наперегонки, даже если кто без ноги… В общем… Все остальное, чего нельзя, и того легче. Нельзя есть пищу из трупов, пить алкоголь и зачем-то колоться, оставлять в прекрасном заповедном лесу мусор – даже фантики от конфет и уж тем более окурки – для этого есть специально выкопанные ямы. Перед отъездом мы сожжем в них мусор, а ямы закопаем. И другие ямы тоже закопаем, которые сами понимаете для чего… А еще здесь не рекомендуется пользоваться часами – во всяком случае, носить их на руке. Запомните: времени – нет! То есть оно, свободное, есть всегда!.. Ну вот, кажется, и все, что я хотел сказать новичкам… Да, вот еще что – на Радуге нельзя заниматься коммерцией – что-то продавать и покупать. Зато дарить и обмениваться – можно всем чем угодно!

– Даже любимыми людьми!

–Да, даже любимыми!.. Например, буддийские монахи… – Тоже занимались свободной любовью!..

– Ну, можно и так назвать любовь между братьями. Только уверяю тебя, Большой Змей, что для начала они обуздывали язык.

– Ты забыл про фонари – про то, что нельзя их включать по ночам, дабы не узреть некое разбитое на пары безобразие под звездным небом.

– Да, это, пожалуй, самый трудный из запретов…

– Ха-ха-ха!..

– Но иногда мы, как люди слабые, обходим его. Бывает, что надо посветить в темноте в палатке, что-то ища. Ну, можно иногда посвечивать себе фанариком и когда прокладываешь ночью спросонья дорожку к ближней яме. Особенно это касается наших дам… Но в целом ко всем большая просьба – не включайте вы, бога ради, ничего электрического. Мы не используем на Радуге даже электрогитары и любые другие приборы. Зачем пугать Мать-Землю?.. К счастью, мобильники отпадают сами собой – здесь не ловит мобильную связь. Зато можно развить взамен телепатические способности… Но если кто очень захочет позвонить маме, – может влезть на верхушку вон той сосны – кажется, там все-таки ловит.

– А электричество, милый командир Илу, который совсем не командир, на нас сейчас с неба посыплется.

– Об этом я и хотел поговорить с вами. Надвигается гроза!.. Надо накрыть все палатки пленками и найти крышу над головой всем, у кого нет палаток – я имею ввиду только что прибывших, кто приехал налегке и не успел еще ни к кому подселиться. – Илу, этот вопрос решен – я поставил свой шатер и человек двенадцать там поместиться. Беспалаточный пипл, идите к стоянке, которая называется "Большие ленивцы" – спрашивайте по дороге где это и язык до Киева доведет!.. Потом, если захотите, съедете. А пока – милости просим!

– Ну и ладно!.. Передаю Палку-Болталку следующему оратору. У кого еще есть что сказать?..

– Я хочу что-то сказать… Я хочу сказать, что я могу предотвратить грозу… Ну, вы все меня знаете – меня зовут Снежка. И я могу так сыграть на барабанах, что гром и молнии немного отойдут в сторону. Хотите?..

– Доброе утро, Cнежка!..

– Снежку!.. Снежку на Круг!

– Снежка, вот тебе, пожалуйста, еще один барабан и палочки. – Спасибо, ребята, но у меня все свое.

Передав Палку-Болталку в руки очень тощей, сухопарой, – у нее, как у прохудившейся бездомной собаки, были обтянуты как бы ставшей ненужной, ссохшейся кожей просвечивающиеся во время ходьбы ребра – уже не молодой, но в то же время казавшейся девушкой особе с покачивающимся на боку на ремне – это вменялось ей в единственную одежду – барабаном с просунутыми меж его боковыми веревками палочками, Илу влился в ряды образующих Круг сидящих и лежащих людей. А Снежка, поставив барабан между скрещенными в позе лотоса ногами, гулко ударила в его натянутую кожу. Это было похоже на первый гром.

За ним последовал второй, третий…

Как завороженные, все молча слушали как, словно бегая по поляне не то лайкой, не то огненной гиеной – кто-то порыкивал и стучал зубами. Барабанный гром тоже был похож на Сердце – живое и трепещущее, то жалобное, то сердито-требовательное, то молящее, то – бьющееся с опережением, после чего возникала долгая пугающая пауза.

Наконец гром, неловко всхлипнув, затих… И тотчас грянул гром! Вечереющее небо, ставшее совсем свинцово-серым, вспыхнуло, как перегруженный мыслями мозг, сеткой из множества извивающихся змейками сосудов. Это в них гудело электричество. И неслось, пригибаясь, к Земле. Затрепетало на древке Знамя Радуги.

Но ярче вспыхнуло Сердце, потому что в его пламя тотчас подбросили целый ворох заранее заготовленного сухостоя.

Несколько человек принялись торопливо натягивать над ним тент. В то время как другие вместе с стремительно отдающим распоряжения Илу приволокли два огромных котла и принялись скорым шагам обходить собирающихся улепетывать людей Радуги, накладывая им в миски и кружки кашу и компот. После чего получившие паек люди, сказав «Спасибо», убегали.

Вскоре все уже сидели по норкам, а снаружи било и било в укрытые прозрачными трепещущими пленками шелковые стены – змеящееся электричество.

Годару никогда не забыть этого феерического вечера при раскатах грома и своей смешанной с восторгом жути, когда он стоял в огромном палаточном шатре – его тут называли «Домом для Бездомных», так как там кидали на первое время свои спальники странники, не имевшие не только палаток, но и друзей с палатками, – и смотрел на действо приготовления еще одного ужина.

Его осуществлял хозяин шатра – очень высокий, мускулистый парень с свисающей до самого пояса гривой волос и в тонких, как пенсне, очках на носу с горбинкой. Взгляд у парня, когда он посматривал на своих гостей, был орлиный, а ниже пояса спокойно возлежала, как бы греясь у огня, его слегка свернувшееся мужское достоинство. У его ног полыхал костер, который он разжег прямо в шатре, выводя дым в какую-то специально разработанную им щель, а над костром – кипел огромный котел. Помешивая в нем длинной деревянной ложкой, парень, довольно прищурившись, в какую-то минуту обронил:

– Макароны с пуськами.

Название блюда было вполне убедительным – вокруг котла перемещались, переминались и пританцовывали, как бы тряся ими, еще несколько обладателей пусек. Ели потом блюдо наспех, словно боясь умереть не доев, ведь электричество, то и дело вспыхивая неоновым светом, могло в любую секунду ударить в котел. От этого макароны с соей и приправой из крапивы и одуванчиков казались самыми-самыми вкусными из когда-то отведанных макарон. А сверху лилась, просачиваясь и сквозь брезент, вода, которую все без устали подтирали, но она заливала пол все равно.

Ох, и досталось же потом Снежке!..

На следующий день все принялись подтрунивать над ее способностями отводить грозу. А иные, хмурясь, даже сказали: «Видимо, у тебя, Снежка, плохая энергетика. Это ты и притянула грозовой фронт – может, он без твоего вмешательства еще ушел бы в сторону». Позже Годар выяснил, что это были панки.

Снежка обиделась.

Но большинство стало утешать ее, а тем, другим, с упреком сказали: «Не трогайте, пожалуйста, нашу Снежку!».

Правда, сама Снежка умудрилась невзначай обидеть Годара.

Она была первой, кто заговорил с ним, когда он вылез из норки с все еще влажными спальником и ковриком и оглядел блаженствующий в прозрачной солнечной паутине, чирикающий птичками лес.

Снежка одиноко сидела у костра на их стоянке и потягивала маленькими редкими глотками чай из кружки – крепчайший, на первый взгляд, черный как смоль, но на самом деле зеленый ароматный чай с жасмином, – он в котлах никогда не переводился. Вскинув взгляд прямо ему в лицо, она сказала, хлопнув ладонью по бревну, где сидела, слегка раскачиваясь:

– Эй… парень. Кидай сушиться свои причиндалы и присаживайся. Тебя как зовут? – Годар, – ответил он, опустившись рядом.

– А-а-а… Понимаю-понимаю… Кажется, был такой режиссер – Жан Люк Годар, если я чего-то не путаю.

– Да нет, – рассмеялся Годар, – это не имя человека Радуги, а мое собственное имя. Родители познакомились близ границы с Туркменией, ну и назвали, как туркмена… Еще такое имя встречается у башкиров.

– Понятненько… А у тебя, случайно, нет марихуаны, если ты уж такой вот – весь прямо из Азии? Или простой сигаретки?

– Увы, я не курю.

– А сколько тебе лет-то? Коли ты до сих пор не научился? – Тридцать шесть.

– Ого, да ты, туркмен, старик. Мне тридцать четыре, но меня тут все считают уже пожилой.

Годар был рад, когда на бревно подсел какой-то человек и они с Снежкой, расцеловавшись, принялись оживленно болтать.

Он же отправился на свою первую прогулку по лагерю. Это, как он узнал позже, был островок в заповедном мариэльском лесу. Со всех сторон его омывала темноводная, довольно мутная, мелкая на этом отрезке своего летящего с брызгами пути речка Большая Кокшага, – в ней неторопливо переваливались спокойно проносящиеся волны. Но обойти островок пешком вряд ли было возможным и лагерь расположился на его краю. Многие его обитатели и не догадывались, наверное, что находятся на островке.

Могучие сосны уходили высоко в загадочное глубокое небо, где плавали лишь два-три завитые облачка и на иголках их, как и на листьях тоже отнюдь не хилых берез, – некоторые из них росли по двое – по трое, – сияла крупная роса. Еще тут были ольховники. Ивы и камыши стелились по белому песку вдоль реки. Большая Кокшага, в которой уже купались и смеялись люди, открывалась взору сразу, так как «Дом для Бездомных» располагался на одном из самых высоких и красивых пригорков. Вдоль берега было много пригорков и люди Радуги плотно облепили их своими палаточными гнездами.

Такие гнезда были и в противоположной от берега стороне, куда уходил нескончаемыми стенами деревьев темнеющий, по мере того, как уходил, лес. Многие вновь прибывающие люди за неимением мест поближе раскидывали палатки и в этой темнеющей москитными сгущениями дали. Они и сейчас шли, взмокшие от долгой дороги, (фестиваль принципиально располагался километрах в двадцати от ближайшего жилья), с вздутыми на спинах рюкзаками, дружелюбно озираясь и чему-то с кроткой задумчивым взглядом улыбаясь в себе.

Впрочем, некоторые селились вдали по собственному почину – возможно, им хотелось найти в уединении цветок папоротника.

Также вдали любили селиться панки – они составляли примерно четверть населения Радуги.

Панки и хиппи любили в игровом порядке подтрунивать друг над другом – это тоже была своего рода традиция, но все бы только покрутили у виска пальцем, если бы кто-нибудь принял ее всерьез и стал бы, что называется, гнать панков поганой метлой. Тех и других отличал не только прикид – так тут называли одежду, – но и весь облик в целом и главным образом – глаза.

У хиппи и просто сочувствующих им – во вторую категорию входила обширная околохипповская тусовка, представлявшая обычную интеллигентную молодежь, чаще студенческого возраста – глаза были удивительные: распахнутые и в то же время кроткие, но не потупленные, а, напротив – охочие до жизни, ко всему любопытные. Но не к тому, что могло добавить соли, сахара и перца, а к вещам естественным. Они умели извлекать вкус из будней и, вскрыв их потенциал, как бы выворачивали их изнутри наружу. Каждый их шаг был органично связан с постоянно бившим изнутри цветным музыкальным фонтаном – праздником.

Панки же и примыкавшая к ним околопанковская тусовка – как правило, тоже из интеллигенции, многие из представителей которой учились в вузах, но почему-то делали вид, что они – люди малограмотные, напротив, любили этот бьющий до небес фонтан вечного праздника хиппи, как бы выкрутив спрятанную в нем лампочку для подсветки и придирчиво рассмотрев ее со всех сторон, обратить снаружи внутрь. Это были мастера критики и сарказма. Но – и это было самое удивительное! – хиппи не только добродушно терпели своих критиков, но и с удовольствием привечали их, поселив как равных на собственном главном фестивале. Хиппи очень хотели знать правду о своих слабостях и никогда не застаиваться.

Панков выдавали в первую очередь их глаза – чуть настороженные, с затаенной внутри болью, которую они старались перекрыть бравадой. Сразу возникало желание прижать их к груди и налить им компота. И, разговорив, невзначай выдавить гнойник, образовавшийся в так сильно болеющих за человечество душах от того, что они вытягивали, взяв на себя, из него нечисть. Снять с обтрепавшегося прикида – репьи в виде металлических шипов и иголок. Расслабить, в общем, добровольно наложенные на себя цепи.

Но это он сейчас рассуждал немного с точки зрения хиппи. А как оно было на самом деле – оставалось для него в неведении.

Годар проник, раздвинув кусты, к костру, где пели, передавая друг другу гитару, бардовские песни.

Глаз его узрел свисающие с ели на длинной серебристой цепочке часы. – А сколько сейчас времени?.. – непроизвольно пробормотал он, сделав к ели движение. Кто-то из ребят тут же полуобернулся и, поймав часы в ладонь, как рыбку, бережно передал их ему в руку.

«До горла» – прочитал он электронный текст на циферблате без стрелок. «Вот паразиты, – усмехнулся он, отпуская цепочку, – и как только сотворили такое художество».

Помимо хиппи и панков, здесь расположились гурьбой еще и толкинисты – их можно было опознать по особенной наивности и доброте. Не подростковой, как у других, а чисто детской. Их тут было трое: две девушки в эльфийских платьях-накидках и парень-хоббит. Даже рост, а не только костюм, у хоббита был по-настоящему хоббитский. И он постоянно смеялся уголками глаз.

Годар тоже сел на бревно и поплыл мысленным взором вслед за корабликом, парусом которому служили песни – собственные и давно ставшие классикой. Он не отдавал себе отчета, как долго это продолжалось. Пение перемежалось с тоже тихо плывущей, плавно покачивающейся из стороны в сторону с горьковатым дымным воздухом – беседой.

Одна из девушек – она была невысокая и плотная – рассказывала про Кострому, их хоббитские игрища в суровых северных лесах. И про то, как видела часто во сне человека в черной водолазке. Тот сокрушался по поводу гибели рано ушедшего отца. И вот она встретила его – бредущего с потупленным взором – позавчера по дороге на Радугу. Они сразу же узнали друг друга и взялись за руки. И с тех пор – так и почти и не выпускают рук… Ее ладонь действительно лежала в ладони на коленях взглядывающего на нее с необычайно нежной улыбкой печального парня в черной водолазке, который почти неотрывно всматривался в догорающие угольки. Другая рука его придерживала скрипку. Вторая же девушка-эльф – более высокая, с тонкой талией – вздохнув, тоже поделилась чем-то своим:

– А так у нас в городе ничего особенного не происходит. Я работаю учительницей литературы и ребята в прошлом году, узнав, что я побывала на Радуге, спросили: «Ну и как там ваши дети – цветы?».

Годару сразу захотелось и ее прижать к груди, хоть она и не была панком, и подарить ей много-много этих самых цветов. Но у девушки, увы, уже был свой волшебник – тот, что подавал ему часы – он сидел без сорочки, но в солдатских брюках, а голову его венчал тройной венок из сухих полевых цветов (а свежие растения тут старались не срывать).

Потом Годар стал прохаживаться по центральной тропе, где все время перемещались туда и обратно люди и время от времени подсаживаться к какой-нибудь стоянке – ведь каждая отличалась каким-нибудь своеобразием и все хотелось поскорее увидеть и услышать. В промежутках он возвращался в шатер и наливал себе до краев кружку ряженки из скисшего в грозу молока – хозяин «Дома для Бездомных» купил накануне в деревне целый бидон молока и теперь призывал всех к стремительному опустошению его скисшей субстанции. В чем ему особенно содействовал мальчишка-негритенок лет восьми, который непрерывно хохотал и лез купаться в речку, а хозяин шатра выгонял его из воды. При этом негритенок возражал на нагоняи без акцента, на чистом русском языке. В общем, к вечеру Годар несколько переутомился и сразу же уснул, как только положил голову на свой коврик.

А коврик его в ту вторую ночь располагался уже не в шатре, а в типи. Поскольку по умолчанию предполагалось, что странники не станут задерживаться в «Доме для Бездомных», поскольку он нужен не им одним. Чтобы уступить свои места новичкам, они подыскивали себе за долгий радужный день другую, уже постоянную вписку.

Но Годар не смог напроситься третьим в чью-либо палатку на двоих – на троих. Он понимал, что даже люди Радуги, обычно и приезжавшие по двое -по трое, не горели желанием разделить свое гнездышко с незнакомцем. «И чего бы им не приехать с собственным домиком на плечах?» – думали тут про таких верхоглядов, – Уж пора бы включить этот пункт в неписанные правила».

И тогда он непроизвольно попросился на еще одну ночь в типи, где жила только одна маленькая молодая женщина.

Расчет его был прост – типи был большой, а одинокая женщина – маленькая. Он бросил бы свой спальник по одной стороне от широкого прохода внутри, а женщина бы осталась – на другой половине.

И женщина спокойно, вежливо согласилась.

Он не знал, что удостоился редчайшей возможности – ночевки в жилище индейцев майи. Таких навевающих благоговение жилищ – эти их называли типи – они представляли собой высокий конусообразный шалаш с очагом, где потрескивал в полумраке очаг, уютно выпуская дымок из расходящегося звездой дымохода на крыше – на Радуге было не более пяти-шести. Причем, в одном из них располагался медпункт, а еще в одном – жил в уединении в лесу за той стороной Круга Илу.

Строить типи было делом простым, но долгим и хлопотным, для этого требовалось несколько пар рук, да и материал был дороговат (да и сухих веток и хвороста надо было натаскивать из лесу по меньшей мере полдня). А люди Радуги не любили делать лишние движения. Поэтому типи тут были как храмы – на них, виднеющихся издалека, просто отдыхали взглядом.

Перед тем, как уплыть в сон, Годар едва расслышал шелест тихого голоса. Неподвижно сидевшая в другой, погруженной в глубокую тень, стороне, женщина спросила: – Откуда ты, парень?

– Из Грузии.

– О, да это же удел Пресвятой Богородицы!

– Может быть. Но сейчас в этой стране нет ничего особенного. Во всяком случае, настоящих хиппи я там не встречал.

– А ты думаешь их много, настоящих?.. Но в любом случае, ты заблуждаешься. Грузия – это страна прирожденных хиппи. Я проезжала ее автостопом еще во времена Союза и порадовалась этому всеобщему желанию поменьше работать и побольше дружить.

Ночью Годар вдруг вскочил с бешено заколотившимся сердцем со своего коврика, словно спал на сковороде – во сне он, легко и свободно шедший по залитой солнцем поляне, провалился в какую-то дыру и угодил в полыхающую огнем печь. Но женщина положила ему на лоб прохладную ладонь и он тут же, опять свалившись, уснул.

– Поздравляю!.. Ты прибыл на свое место в мире, – торжественно, без тени иронии, сказала она ему утром, – Существует поверье, что тот, кто переночевал в типи, имеет очень старую душу, прошедшую через много воплощений. И в одном из этих воплощений он был индейцем майи. На Радугу со всех концов России и не только – а ведь есть еще европейская Радуга, куда стекаются со всего мира, она проводится тоже раз в год в одной из стран Европы, каждый раз другой, подобно тому, как и наша русская Радуга вспыхивает каждый раз на новом месте, в новом лесу, чтобы не входить дважды в одну и ту же колею, – слетаются души бывших индейцев. А может – и странников из самой Атлантиды.

– Ну… все может быть, – протянул, едва не поперхнувшись дымком, польщенный Годар.

В тот новый день ему повезло. Один из ребят негромко предложил ему, когда они поравнялись с ним на тропе, купить у него палатку – всего за 200 рублей. Ему была необходима ровно эта сумма, а со своей самодельной палаткой он давно хотел расстаться и купить себе новую, посовременей, но, по его словам, все не появлялась потребность в лишних движениях. Отдав же палатку нуждающемуся почти за символическую плату, он тем самым покупал для себя новые возможности. А сие было – одним из самых интересных и необходимых по жизни товаров.

Парни ударили по рукам и сделка состоялась.

Таким образом, он узнал, что коммерция на Радуге все-таки встречается. Чуть позже выяснилось, что встречается и винопитие, хоть на Кругу и регулярно сетовали на это позорное для людей Радуги явление и предлагали ненасильственные методы его искоренения.

С выпивкой тут активно не боролись, так как у Илу была любопытная философия – он говорил, что человек не может переменить своих привычек, пока не переменит вкус. А вкус – дело тонкое. И чтобы он стал добрым, очищенным, – его необходимо пестовать. И лучше всего он сам собой развивается в общении с людьми, которые уже обладают более возвышенным вкусом. А таких на Радуге, по его мнению – большинство. Поэтому пьянство в их среде когда-нибудь само собой сойдет на нет. – А почему под запрет не попадает марихуана? – cпросил Годар однажды во время дебатов насчет винопития. – Потому что трава, если ею не злоупотреблять, раскрывает высшие чакры, а алкоголь – низшие. Водка раскрепощает лишь животную душу, поит животной радостью. В то время как трава… В общем, ее алкалоиды позитивны для развивающегося самосознания, – профессионально и даже немного агрессивно-строго ответила ему одна девушка-чувашка в очках.

Но ее мнение оспорил любезный человек в костюме Адама. Он носил, как и тот, окладистую бороду, в данном случае рыжую, и – непременно, всегда и всюду, где бы ни появлялся, – также носил под мышкой или просто в руке Библию в черном кожаном переплете. Этот человек часто прохаживался по центральной тропе. Он представлял какую-то протестантскую церковь.

Его поддержали кришнаиты и даже Илу.

На Радуге были представители всех конфессий и многих, самых разных, церквей. Все они, однако, приходили на Собрания и, взявшись за руки, пели вместе со всеми два раза в день мантру Ом на Кругу, а потом – вместе ели. А кришнаиты даже разносили и разливали желающим по мискам и кружкам еще и прасад. Лишь однажды возник короткий, спровоцированный каким-то христианином спор насчет того, можно ли предлагать людям пищу, которая является ритуальной, не вдаваясь в тонкости ее предназначения. После чего было решено оповещать, что прасад – это священная пища индусов, принимать ее могут все, но сугубо добровольно. И некоторые действительно не принимали. Но большинство было обеими руками – «За»!.. Обычно по Кругу, после Собрания, когда наставало время трапезы, сначала проходили с котлами, раздавая кашу и компот дежурившие на стоянке-кухне добровольцы, а потом – появлялись с добавкой в огромных котлах кришнаиты в желтых накидках.

Вообще, прием пищи на Радуге был действом, которому отдавались с тихим неспешным удовольствием.

Все это происходило под музыку.

Вслед за несущими котлы поварами шел, деликатно и в то же время весело, как бы шутя, протягивая Шляпу Волшебника, специально выделенный для сбора средств человек. Его сопровождали игравшие на флейте и барабанах музыканты. Этот обычай был свой собственный, отнюдь не копировавший вайшнавский (кришнаиты не ходили с шляпами). Люди Радуги кидали в шляпу мелкие, а кто-то – и крупные деньги. А кто-то же – таких было немало – символическим жестом ладони от груди к шляпе – мог передать лишь любовь.

Иные же – ссыпали из собственных пакетов крупу в большой мешок, который нес, волоча его по песку, один из помощников кашеваров.

Если финансов на закупку крупы к следующему приему пищи не хватало, все имеющиеся разносортные крупы ссыпали в один котел и получалась превосходная каша «Ассорти». Впрочем, иногда «Ассорти» готовили и просто ради удовольствия. А монет собираемых, как поговаривали, все равно не хватало на закупку общих продуктов – основу финансирования общих ужинов, как и многого другого, составлял анонимный фонд, организованный успешными хиппи-меценатами.

Кому же не хватало даже превосходной каши «Ассорти» и неизменного компота из сухофруктов на первое и прасада на второе – могли в индивидуальном порядке купить себе в палатку продукты с грузовика, который приезжал через день на ту сторону реки. Этот вид малого бизнеса сообразили организовать на время фестиваля окрестные жители. Облепив саранчой все подходы к грузовику, люди Радуги согласны были выстоять длиннющую очередь, чтобы закупить хлеб, молоко, простоквашу, макароны, сухую сою, овощные консервы, овсяное печенье, чай, соки и, увы, подпитку для животной души. Это оттуда переплывали контрабандой в непрозрачных пакетах – ведь в лагере никого не обыскивали – пиво и водка.

Но были и такие, кто предпочитал не ходить на тот берег. Например, Илу с сотоварищами. Годар на тот берег иногда ходил – по броду в непрерывно уносящейся вдаль Большой Кокшаге. Обмениваясь приветствиями с непрерывно двигающимися обратно, как по муравьиной тропе, высоко держа над головой или на голове пакеты с товарами, даже и тут смеющимися и переговаривающимися людьми. Он покупал на себе на несколько дней черный дарницкий хлеб и кефир.

Еще одним драгоценным товаром, ради которого некоторые согласны были б и вовсе переселиться на тот берег, днюя и ночуя под грузовиком, были пузырьки с тут же расхватываемой жидкостью от комаров. Которая, впрочем, была практически бесполезна – комары были здесь злющие, объединенные в туманности. Они никогда не видели столько молодой и здоровой крови и теперь спешили насытиться впрок. Люди Радуги, даже стоя в Кругу, вынуждены были иногда подергиваться, словно их сотрясали конвульсии, а в остальное время – то и дело хлопать себя по разным частям и обмахиваться блокнотами, тетрадями или просто рукой. – Вы представляете, я вымазалась жидкостью против комаров полностью, но они все равно нашли некую точку и жалят прямо туда, прямо туда, – жаловалась одна темнокожая девушка-растафари в одежде Евы.

Ей понимающей кивали другие дочери Евы.

– Народ, я предлагаю организовать марафон по собиранию в пустые пачки от сигарет прихлопнутых комариков! За каждую коробку с комариками ждет приз – коробка сигарет. – Ну ты… и комар! Убивший дракона, сам становиться драконом. – А как же правило Радуги о ненасилии?

– Да бросьте вы, хороший комар – этот мертвый комар. – Люди Радуги, не превращайте традиции в балаган!

К личной собственности у людей Радуги отношение тоже было, как и ко всему остальному, особенное. Они не придавали ей большого значения, так как ценили не столько результат, сколько процесс. Творчески прожитый день предполагал легкость, а все лишнее и тяжелое снижало полет их любимого средства передвижения – простого воздушного шара внутри, с которого они любовно оглядывали Землю, вздыхая о ней, но, тем не менее, отрываясь…

И так называемые обычные люди не прощали им дерзости. Если раньше за людьми Радуги охотились, вооружившись ножницами для срезания волос, правоохранители, а в газетах поднимали идеологический вой критиканы-журналисты, то теперь за дело взялись скинхеды, приравняв этих людей наряду с чернокожими иностранцами – к самым «последним». Основная масса населения, скинхедов вообще-то не одобрявшая, тем не менее делала вид, что не замечает этих драк. «Пусть на всякий случай появится и на наших улицах маленький фашизм – чисто защитный. Пусть выметет с них иноземную нечисть, а с нашими фашистами, если они пойдут в рост, как грибы, мы и сами справимся – имеем опыт!», – полагала масса.

Поэтому все так и грохнули со смеху, когда однажды Илу, подняв Палку-Болталку, проникновенно сказал:

– Народ, к нам вчера прибыло необычное пополнение – два совсем маленьких пятнадцатилетних скинхеда. Они попали сюда случайно – не сообразили куда едут. Но им неожиданно открылась такая картина, какой они никак не ожидали. Они удивлены, им все тут так нравится. Они уже подходили ко мне и просили простить их. Люди Радуги, пожалуйста, не обижайте скинхедов!

Раздалось дружное и изумленное коллективное «Ох!..». А потом – хохот. И действительно, на краю Круга сидели с напряженными полуулыбками два старательно прислушивающиеся к диалогу вокруг своих персон вполне смирных с виду подростка, про которых, отсмеявшись, все тут же забыли.

Хуже было, когда в лагере появились крысы.

– Народ, не оставляйте в палатках ксивники с деньгами и документами. У нас завелись крысы. Каждый год приходится заново открывать для себя эту с трудом вмещающуюся в сознание истину – в лагере есть воры.

– А я вчера нашла вот этот самодельный ножик с оранжевой рукояткой. Хозяина прошу найтись!

– Ищем хозяев деревянной ложки, найденной вчера близ стоянки «Просто вепри»! – Кому одолжить Керуака?.. Приходите к чайному шалашику близ брода у реки – мы собрали маленькую библиотеку. Можно брать книги с собой или читать прямо в шалаше. У нас всегда чай! Только заварка расходится быстрей, чем хотелось бы. Так что если кто принесет немного своей – не откажемся!

Сделанные своими руками или почему-то притянувшие взор в магазине ножики, ложки, кружки, ксивники, рюкзаки, а уж тем более дудки и губные гармошки, часто оригинально окрашенные, с необычной формой – составляли часть личного пространства и люди расстраивались, если теряли их.

Тех, кто способен был бросить невесть куда или не вернуть одолженный у товарища предмет его неприхотливого быта, начинали любить меньше. Лежа в своей – теперь уже своей – бережно колыхаемой упругим ветерком палатке из бело-оранжевой парашютной ткани, в которой гостили набивающиеся за ночь бабочки и москиты, – они ползли по полупрозрачному потолку как по перевернутому миру, а с той стороны блекло разливалось как бы всегда утреннее северное солнце, – Годар словно становился все более легким, приподнимался над землей. Иногда шумел легкий дождь, его крупные, светлые капли были теплы и легко высыхали – наверное, такова была компенсация приглядевшейся к людям Радуги природы за первоначальную грозу.

Рябь неяркого солнца, ветер, шелест дождя, постукивание дятла, трели на флейтах каких-то раньше всех просыпающихся птиц – ласково ложились под спину с первыми лучами каждого нового дня. Он чувствовал это даже во сне: легком, чутком, как воздух этого края. И туда же – словно свившая гнездо птица на лугу с разнотравьем – впархивала музыка.

Проступая из Земли росой, музыка доносилась отовсюду – земля вибрировала плывущими по всем направлениям, вездесущими, как ветра звуками: играли гитары, флейты, барабаны, цимбалы, губные гармошки. Разносились разбавляемые обрывками речей и смехом песни. Рок, панк-рок, бардовская песня, регги, фолк, пение ролевиков, как и разнотравье, не вызывали ни малейшего диссонанса. Сюда же вплетались практически непрерывные киртаны кришнаитов, стоянка которых располагалась невдалеке. Как ни странно, этот постоянный фон из музыки ничуть ему не мешал, хотя дома он, бывало, уставал от одного прослушанного диска.

Усиливаясь к вечеру, все это мало-помалу смолкало часам к трем-четырем ночи, а через два часа в этом северном краю, где в три-четыре часа было еще не темно, – уже наступал рассвет.

Однажды один из музыкантов пел целую ночь.

Он был лидером только накануне приехавшей самодеятельной рок-группы из Шуи. Встав на краю утеса над рекой, он перебирал и перебирал до рассвета струны мощной, испещренной надписями 12-струнки и истово-задумчиво, как в последний раз в жизни, на что-то жаловался темнеющим внизу водам. А его товарищи спали, просто положив головы на рюкзаки, тут же, на берегу.

Когда же рассвело, от речки приплыл туман и парень, замолчав, еще долго стоял в нем, как в белой простыне. – Молодой человек, отбой! Идите выпейте чаю, – сказала ему в спину какая-то не выспавшаяся девушка и парень, как очнувшись, покорно отправился за ней к костру, который еще предстояло разжечь.

Годар хорошо запомнил тот день. Тогда его, тоже почти не сомкнувшего до утра глаз, что нисколько не лишило его тихой бодрости и воздушности в каждой клеточке тела, ноги словно сами собой повели на, как он думал, пустующую в этот час поляну на Кругу. Но, мимоходом поздоровавшись с несколькими тоже куда-то бредущими в самые разные направления призраками, он вышел прямо к чистящему на поляне котел Илу. Полукругом рядом с ним сидели за сим сосредоточенным занятием еще две девушки и парень.

Еще один парень сидел метрах в трех от компании в позе лотоса, подставив под лучи розово-малинового солнца лицо с повязкой на глазах. Изюминкой этой молчащей, похожей издали на скульптурное изваяние компании были черные повязки на глазах.

Кроме парня-йога, в повязках были и девушки, что, впрочем, не мешало им ловко управляться с котлом. И только один из парней – он сразу подозрительно покосился на Годара – сидевший рядом с невозмутимо поздоровавшимся и предложившим ему жестом присесть Илу – как и босс, повязки не носил.

Годар машинально взял с земли тряпку и тоже подключился к работе. Все молчали.

Видимо, чувствуя его неловкость, Илу любезно сказал тихим голосом, обращаясь к одной из девушек:

– Маечка, не торопись. Старайся больше вслушиваться в себя, а не в котел. И чувствуй, просто чувствуй – руки, материал. Забудь про то, что у тебя нет зрения. Теперь видят руки – с этим нет проблем. Сколько ты уже в повязке – почти двое суток? Завтра мы ее снимем и ты удивишься, каким первозданным станет мир перед твоими глазами. Тысячи оттенков, к которым мы так привыкли, что не обращаем на них ни малейшего внимания, вновь вспыхнут после того, как мы добровольно оторвались от них, всеми своими красками – и не только природными, но и теми, что проступят из нас изнутри. Эти шурчащие тихим ручьем поясняющие слова предназначались и для него. Годар старался не встречаться с Илу взглядом, хотя и украдкой поглядывал в его лицо. Сколько раз он видел это лицо в минуты радости, раздумья, мысленного полета, озабоченности. И неизменно его сопровождали внешняя невозмутимость и глубочайшее внутреннее спокойствие. Даже когда люди Радуги подшучивали над ним, а то и прямо бросали обвинения в попытках руководить ими – а Радуга была по определению самоорганизующейся коммуной, подчиненной самому Господу Богу – Илу, опустив глаза, невозмутимо продолжал делать и говорить свое.

Впрочем, ему не мешали – организация ужинов, медпункта, быстрая помощь при разных ЧП, прием исповедей (если вдруг возникала у кого такая потребность – по причине внезапно пробудившейся совести) – все это было с удовольствием возложено на его плечи.

В личные дела Илу не вмешивался.

Во всем же остальном – был со всеми на равных.

И тем не менее от него веяло загадочностью.

Годар важно было знать, такой ли Илу на самом деле внутри, каким – пусть и несколько более бледным, или, напротив, ярким отражением – проявляет себя наружу. Потому что если Илу не таков, то, может, не таковы и другие люди Радуги, и тогда все, что он видит и чувствует, будет смято внутри и станет трудно дышать… Он наглядно представил этот страшный удар под дых в виде внезапно влетевшего ему в живот мячом-глобусом земного шара. Который, корчась, придется потом так и носить внутри – кружащийся с дымом и ревом в животной тьме и все там рвущий, безжалостно ищущий выхода.

Поэтому Годар вскоре, не попрощавшись удалился, и побрел просто туда куда несли его ноги – дальше.

Этим принципом бессознательно руководствовалось на Радуге большинство. Все старались во имя друг друга и связывающего их общего дела следовать в первую очередь своим личным побуждениям.

А интуитивная способность чувствовать их была тут у всех на порядок выше, чем в обычном мире.

Но уйдя за черту Круга, Годар все-таки оглянулся.

Горело чистым светлым пламенем Сердце Радуги – сучья в костре на поляне ровно потрескивали и видны были в еще темноватом воздухе рассвета разлетавшиеся светляками искры. Колыхалось на длинном шесте семицветное Знамя Радуги. А Илу пристально смотрел ему вслед…

Отвернувшись, Годар вошел в лес.

К нему опять вернулось умиротворение. Ведь тут, в лесу – вокруг десятков маленьких костров-сердец – спали в многочисленных палатках ненадолго отключившиеся от вечного Утра люди из всех концов России.

Да, он знал, что на Радуге есть немало простых отдыхающих – приехавших просто провести недорогой отпуск на природе. Или просто любопытных до всего студентов. А также жаждущих найти свою вторую половинку. Или – хоть партнера для утех на сезон. Таких было видно сразу.

Еще выделялись пресытившиеся люди – они были в системе хиппи много лет и считали, что познали ее и внутри и снаружи и ничего уже особенного не ждали, кроме слегка греющего кровь любопытства и почитания со стороны юной поросли. А их в насмешку называли в глаза или за спиной – олдовыми. Но не настоящими олдовыми, каким был тот же Илу, а как бы олдовыми. В норме же под этих словом подразумевалось, что человек был в системе уже очень давно и может быть примером для других.

И все-таки тут были не только они.

На некоторых палатках висели не только раскрашенные самодельные плакаты с уморительными названиями типа «Здесь живет Рыба-пила», но и указатели городов: Белгород, Нижний Новгород, Пермь, Екатеринбург, Казань, Ярославль, Калуга… Были здесь и киевляне, харьковчане, одесситы – они тоже любили русскую Радугу, хотя в Украине была в Карпатах своя – ее называли «Шипот». И хиппи-россияне тоже ездили на «Шипот».

Среди всех этих людей уж хоть кто-то да был настоящим. И даже если вдруг окажется, что Илу позер и притворщик, то – в сущности, какое ему до этого дело? Он просто будет стараться становиться внутри таким, каким старался казаться снаружи Илу (а тот, скорее всего, и не старался).

Во всяком случае, два его приятеля, с которыми он подружился, уж точно были если и не самые шумные и выделяющиеся явными талантами, то – людьми хорошими. С первым из них – его звали Бемоль – он познакомился по дороге на Радугу. Тот молча забрал у него рюкзак, появившись как из ниоткуда, когда Годар отсиживался у родника, пытаясь успокоить тахикардию – 20 километров с грузом даже по равнинному лесу были для него с непривычки невероятно тяжелы.

Этот парень в старой солдатской гимнастерке взял его рюкзак под мышку и нес, пока тоже не выбился из сил, поскольку на спине у него покачивался еще и свой. Возвращая рюкзак набравшемуся сил Годару, он с улыбкой сказал: – Ну, брат, теперь дальше ты… Там немного уже осталось. И – примкнул к двум вынырнувшим из-за поворота двум другим путникам. Все трое, бросившись друг к другу с распростертыми объятиями, шумно расцеловались и вскоре опередили его. А потом показался и лагерь за рекой. Второго приятеля звали Человек из Электрички из Пензы – именно так. Люди Радуги без возражений принимали, не преуменьшая их, все имена, под какими предпочитали слетаться путники. Этот же путник и вправду долго ехал на электричке, точнее, на пяти электричках – и все для того, чтобы приехать на Радугу практически без затрат на дорогу. Он успевал перейти в другой вагон за секунду до того, как в него войдут контроллеры. Таким железнодорожным автостопом пользовались тут многие, некоторые и до Крыма доезжали на «собаках» – так тут называли электрички. В Крыму же у людей Радуги были свои давно облюбованные места, которые они очень любили посещать, устраиваясь там тоже практически бесплатно.

Человек из Электрички из Пензы ходил, как и Годар, в обычных джинсах и майке, браслетов из фенечек не носил, но постоянно блистал. Годар подозревал, что контролеры в электричках упускали его нарочно – они не могли изгнать из «собаки» такое святящееся существо. Когда он разглядывал что-то – а Человек из Электрички из Пензы все время что-то разглядывал, время от времени взглядывая с коротким смешком на окружающих его людей, например, на собеседника или просто молчащего спутника – не только от глаз его – голубых и распахнутых, – но и от всего тела от белобрысой макушки до расслабленно лежащих на коленях рук, до спокойно вдетых в дорожные резиновые тапочки ног – распространялось чисто морское сияние. Вот было вам пыльно, жарко, мутно, печально и одиноко. А вы вошли в морское сияние и – вышли оттуда другим человеком. Сияние овеяло, омыло вас, и вы теперь на все свои прежние горести смотрите с полуулыбкой, с широко распахнутыми глазами.

В общим, Человек из Электрички из Пензы в глазах Годара был настоящим морским богом, Нептуном. Хоть они с ним практически и не разговаривали, а только обменивались полуулыбками.

Но на самом деле этот человек просто ярко фокусировал в себе энергетику, которая была разлита на Радуге повсюду. Из всех глаз здесь – струилась мягкая дымка, переходившая на своей высоте в сияние. Тела же при этом – просто блистали!

Никогда не забыть ему и встречи с Любавой.

Он услышал, что в лагерь приехала Любава – это на ее сайт о хиппи Годар послал просьбу выслать ему адрес Радуги и карту местности, по которой к ней предстоит добираться. Эти данные нигде в Интернете не выкладывали, но в то же время и не скрывали. Их передавали даже незнакомцам после явно высказанной просьбы, задав два-три вопроса, ответы на которые, надо полагать, неплохо обрисовывали личность. Любава сразу ответила ему и сразу же прислала карту. И только потом, вдруг спохватившись, спросила:

«Ой, слушай, а ты вообще хиппи?».

«Я – свободный человек», – лаконично ответил Годар. Он как-то еще не успел задуматься о своей неуместности на этом, по-видимому, чужом для него празднике. Но Любава опять расслабилась и наговорила ему кучу советов про дорогу. Он полагал тогда, что это некая олдовская воительница, украшенная до локтей фенечками, под которыми скрываются исколотые вены, быть может, даже беззубая – ведь о народе Радуги у него пока были чисто мифические представления. А увидел – очень юную и скромную, корректную, но при этом необычайно блистающую девушку в голубом ситцевом платье. На руке ее прикорнула рыжей бабочкой только одна фенечка, которую можно было издали принять за часики. У нее тоже были распахнутые голубые глаза, мгновенно вымывавшие с тех, на кого они взглядывали, их пустые тревоги.

Любава собиралась к реке, чтобы простирать трусики, бросив в зачерпнутую в маленький тазик воду щепотку золы. И пригласила его тоже прогуляться к реке.

Там он просто прилег на песок, положил щеку на ладонь и принялся наблюдать, совсем отключившись от времени, за плавными и в то же время точными и неторопливыми движениями слегка внутренне смущенной, но поглядывающей на него с благосклонной улыбкой девушки. Тут же сидели или лежали или резвились в реке еще несколько островитян.

Позже он узнал, что Любава была веганкой – то есть не употребляла не только мяса, рыбы и яиц, но и не носила одежды из кожи и мехов и пользовалась специальным мылом, в котором отсутствовал животный жир.

И совсем иной была тоже приглянувшаяся ему девушка Чума – тоже ясноглазая, аккуратно подстриженная под мальчишку, в чистой белой майке и джинсах. Она появилась на Радуге всего на три дня.

В лагере постоянно, въезжая и выезжая, циркулировали люди. Ведь некоторые могли урвать от отпуска лишь несколько дней – большинство людей Радуги в отличие от хиппи-шестидесятников, учились или работали, и отнюдь не только дворниками и сторожами. Но вот Чума появилась – всего на три дня. Она так громко, торжественно и вместе с тем озабоченно-удивленно – видимо, сама с удивлением вслушиваясь в себя – оповещала всех про этот свой короткий, как сквозь пальцы пробегающий песком срок на Радуге, что все утешительно похлопывали ее по плечу и делились на ходу какой-нибудь самой веселой новостью. А поздороваться Чуме хотелось буквально со всеми. Она и с Годаром поздоровалась, протянув ему руку и, обняв его за плечи, сказала своим звонким, чистым голосом:

– Cлушай, пойдем со мной на тот берег, а? Приехать-то я приехала, но как теперь жить без хороших сигарет? Кстати, имей ввиду, что если я вовремя не вернусь, то начальник меня точно выкинет в этот раз с работы. Он, конечно, привык, что я исчезаю без предупреждения, но в этот раз он сказал, что это будет… как его?.. последний случай. Конечно же, Годар не смог отказать в столь трогательно поданной просьбе. На том берегу Чума принялась очень смешно разгонять комаров – она с удивлением разглядывала их непрерывные кружева в воздухе и от души хохотала совершенно как ребенок. Что не мешало ей материться, когда они приземлялись к ней на спину. Весь облик, речь и поведение Чумы были абсолютно детскими и поэтому мат в ее устах становился невинным – казалось, что Чума не понимает смысла многих употребляемых слов.

– И что мне теперь делать? Cо мной Умка не разговаривает. Уже два года. Я пыталась помириться с ней, но она делает круглые глаза и убегает, – со вздохом поделилась она с Годаром видимо нешуточно точившей ее внутри горестью. Он не думал, что Чума может быть так близко знакома – до драматической ссоры – с легендарной Умкой, про которую в лагере то и дело обменивались репликами на тему, приедет ли она в этом году на Радугу, будет ли ее большой концерт. Умка, – она же Аня Герасимова,– певица, лидер группы «Умка и Бронивичок», как и певица Ольга Арефьева, певец Александр Никольский были отнюдь не дорогими гостями, а дорогими и может быть самыми лучшими друзьями Радуги. Приехав, они ставили свои палатки там же, где и все, и так же, как и все – наслаждались обществом и природой, бродя время от времени от стоянке к стоянке. Еще Чума сообщила ему, что не понимает, куда делись одиннадцать тысяч рублей, которые дала на дорогу тетя? Она надеялась вернуться в Москву поездом, а теперь – вот те на, опять автостоп.

– Я еще стихи пишу, – мрачно добавила Чума под конец, – А тетя у меня хорошая: она редактор глянцевого журнала.

Но сколько не просил ее оживившийся Годар, признавшись, что и он литератор, почитать свои стихи, Чума оставалось абсолютно непреклонной и все больше мрачнела.

На прощание она опять торжественно приобняла его. И через три дня – такая отовсюду видная – покинула Радугу.

Нет, Бемоля – он жил в небольшом городке Богородицке в Тульской области, Человека из Электрички из Пензы и его связывала не дружба. Но на Кругу они старались держаться вместе, посещали одни и те же семинары, разбегаясь после по какими-то своим, только им одним ведомым дорожкам.

Семинаров же – обычно они проводились в первую половину дня, так как во вторую – начинались концерты – было так много, что приходилось многое пропускать. Впрочем, без сильного сожаления, так как они обычно были вводными, а Годар предпочитал вгрызаться в те или иные темы углубленно.

Организовать семинар мог любой – для этого достаточно было придумать тему, время и место сбора. А после – сделать объявление во время утреннего Собрания на Кругу. Каждое утро поляну на Кругу оглашали зазывающие кличи: – Приглашаем на семинар по ролевым играм! Место встречи – палаточный городок из Перми! Сбор – ровно в полдень!

– Семинар по автостопу! Учим прямо в одиннадцать утра как доехать без сумы, хоть может и с посохом – хоть до самой Камчатки. Собираемся на берегу возле брода. – Семинар по противостоянию НЛП!..

– Научим плести фенечки!.. Сбор в еловой стороне леса. – Играть на флейте!.. Березовая сторона леса!

– Семинар по экопоселениям! Прямо здесь!

– Кто б научил меня всему-всему?.. Это – не шутка, а – название. – Научу играть на варгане!..

– Семинар по Фрейду, семинар по Фрейду! В самую жару – ровно в два часа пополудни – по правую сторону поляны за чертой Круга! В то же самое время – по левую сторону поляны за чертой Круга – будет проводится семинар «Анти-Фрейд»! Желающие смогут перебегать туда и обратно!..

В один из дней, к примеру, Годар побывал на почти подряд следовавших друг за другом трех семинарах.

И всюду не обошлось без казуса.

Первый семинар расположился на пляже – огромной непрерывно веселящейся толпой, впрочем, комфортно и элегантно восседающей или возлежащей на уже прогретом солнцем песке. Ею дирижировал плавно размахивающий палочкой с прикрепленным к ней надутым презервативом – некий светлоголовый юноша, одетый только в прозрачные очки в тонкой золотистой оправе. Все очень живо обсуждали тему «Свободная любовь: миф или реальность?». А вернее сказать – со смаком пародировали ее, собравшись здесь из больше из любопытства.

Как вдруг в толпу затесался еще один любопытствующий, но любопытствующий-чужак. Это был кто-то из местных, прошедший, тоже из любопытства, двадцать километров изнурительного пути по лесу, отделявшему фестиваль от ближайшего жилья. И надо же было случиться так, что сразу же возле брода его встретила толпа юношей и девушек, которая азартно передавала друг другу палочку с презервативом. А парень к тому же был навеселе. И отличался недюжинной, требующей разрядки мускулатурой.

Он тут же впал в некий кризис, опьянел, как кто-то пошутил, «до самого конца», и немедленно выхватил у очередного оратора палочку с презервативом, удивленно протянув при этом:

– Да ты, приятель, гей!..

Слова его потонули в взрыве хохота.

Завязался уморительный диалог, во время которого пьяный, пытаясь держать позу и осанку, расспрашивал про то, кто они такие и чем тут занимаются, а люди давали ему ответы – то такие, то этакие…

Наконец пришелец так разогрелся, что попробовал хватануть за бедро одну из девушек. После чего всем стало скучно, и кто-то сказал:

– Ну, хватит уже стебаться над человеком. Зато все, наверное, теперь поняли, почему мы всякий раз организовываем фестиваль так далеко не только от так называемой цивилизации, но и от ее носителей-цивилов? Далекие от нас люди все понимают по-своему и это небезопасно в первую очередь для них. А пришелец между тем уже храпел на песке. Хотя еще за минуту до того несколько парней пытались его так и сяк урезонить, изо всех сил стараясь не довести дело до драки. Впрочем, позже, протрезвев, он оказался вполне приличным и покладистым парнем и даже остался на выходные пожить в лагере, расспрашивая обо всем уже без прежнего напора.

Трудно было понять с ходу многим людям, что мужчины могут быть тонкими и не испытывать потребности в самоутверждении за счет женщины, не требовать от нее поклонения и уступок – и при этом не быть геями. И что женщины, принимающие участие в жизни общины наравне с мужчинами – обычные развитые женщины, далеко не все из которых даже внешне входили в категорию «сильных» – не амазонки.

Другой семинар был, напротив, очень малолюдный. На него пришли только человек пять. Его темой была футурология, а точнее, новое перспективное направление в футурологии, названия которого Годар не запомнил. Его представители считали, что в будущем человечество сольется в одну семью с компьютерами и даже пронижет себя, как венами, внутри проводами. И сможет тогда управлять не только собственными мыслями, но и эмоциями, настроением. Например, если у человека стресс, то он сможет его просто выключить с помощью кнопки. А если от него ушла жена, то – тут же развеять тоску, предупредив еще какой-то специально предусмотренной для этого кнопкой потенциальную депрессию.

Все это неторопливо и очень логично раскладывал по полочкам некий сухопарый человек лет тридцати пяти, приехавший с женой и сыном всего на пару дней и предложивший желающим поговорить на тему такого вот видения будущего. Согласны ли люди Радуги с таким поворотом цивилизации, предвидят ли его?

– А зачем выключать кнопкой стресс? – возразил Годар. – Если ушла жена, то, значит, существует проблема, которую надо проработать и стресс в данном случае выступает обнажающим ее механизмом.

– А проблем тоже не будет. Их будут убирать кнопкой «Кайф», – невозмутимо и в то же время хитровато возразил ведущий.

– Тогда и чувств подлинных не останется. Нет, это не жизнь! – Понятно. Значит, вам больше всего жалко бы было расстаться с чувствами. Годар, призадумавшись, хотел было прибавить еще целый перечень того, с чем расставаться действительно не хотелось. Но один из участников – спокойный с виду длинноволосый парень в соломенной шляпе, руки которого были вместо проводов до локтей украшены радужными фенечками – а вены у него под ними были голубыми и тонкими, близко прилегающими к лишь слегка тронутой загаром веснушчатой коже, – вдруг встал и сказал:

– Простите меня, я дурак.

После чего повернулся и ушел.

За ним вскочил еще один человек – в браслетах с шипами и с малиновым гребнем на выбритой голове. Он выпалил:

– Вы знайте что… вы идите и проводите свои эксперименты в другом месте!.. Не надо тут втюхивать свои вавилонские понятия! Весь этот ваш глобализм, вся эта цивильность – от нее уже тошнит. Все это гниль, Система!.. Знаю я таких – ходят тут разные психологи, журналисты, гэбешники – вынюхивают. Изучают как кроликов, чтобы промывать потом мозги.

– Можно подумать ваша идеология не вавилонская… Ее же в свое время в ЦРУ разработали.

– Ошибаетесь! Это потом ее оседлала и взяла на вооружение Система. Как и всегда… А поначалу все чисто было. Да и если б и было иначе, если б действительно кто-то решил во властных структурах уводить молодежь от реального положения дел на Земле при помощи сказки о возвращении в золотой век путем культивирования самосознания и любви, то эта, с вашей точки зрения, вечная дурь – она ведь и в самом деле извечная и когда-нибудь подчинит себе даже вас, вы об этом не задумывались?.. В общем, семинар по футурологии развалился, словно вавилонская башня.

После чего Годар плавно переместился на стоянку растаманов на семинар по чаепитию, где человек двенадцать-пятнадцать – среди них было много девушек – уже сидели вокруг костра с пиалами, а точнее, на самом деле кружками, представляя, что держат пиалы, и внюхивались в ароматный чайный напиток, который разливал длинной деревянной ложкой ведущий. Другой обитатель стоянки наигрывал на гитаре регги и скоро все стало казаться крутящимся, куда-то вместе с дымом от костра плывущим, расходящимся вместе с развевающимися по ветру косичками, кругами по лесу, а потом медленно вспархивающим и уносящимся в заоблачную даль. Во всяком случае, такие образы рождали те не вполне ясные слова, которыми говорил о религии растафари ведущий. – Погодите, а в чае нет травы? Только честно? – любезно спросила одна из девушек, – Нет, я буду не против. Просто интересно узнать.

– Что вы, конечно же – нет!… Ведь вы не посвященные, да и к тому же мы ничего не делаем против воли!.. Это вы сейчас чувствуете не траву. Это хлопочет о всех нас Джа. А между тем к Годару подсел третий растаман – это про него сегодня на Кругу, взяв Палку-Болталку, громко сказал один из ораторов:

– Народ, этот человек, добираясь до Радуги, проехал девять тысяч километров от Владивостока до наших широт – автостопом! На это у него ушло десять дней. И теперь, дня через три – четыре, ему надо будет уже собираться в обратный путь, ведь он должен успеть вернуться домой до конца отпуска. Я люблю этого человека и горжусь им!.. Слова его утонули в бурных аплодисментах.

Этот человек был очень высок и был виден отовсюду – он был наполовину кореец и тоже, как и другие его собратья, не расставался с многочисленными косичками в длинных волосах, надо полагать, причинявших ему в наш лишенный терпимости век немало сложностей в дороге. Но, как видно, он был далеко не робкого десятка. Несмотря на то, что ему было самое большее лет двадцать пять, был он не по годам серьезным, собранным, немногословным. Другие растаманы сразу признали в нем вожака и так и ходили вокруг кругами, старательно прислушиваясь к его редким высказываниям. И вот теперь этот человек шепотом предложил Годару подойти к нему после семинара и когда Годар подошел, негромко посоветовал ему отправиться в лес и немного покричать. – Да, просто покричать. Отойдите подальше, туда, где можно встретить лишь эхо – и выплесните негатив. Вы очень напряжены, так в вас Джа не войдет – вы не оставили ему места.

Годар поблагодарил человека за заботу и пошел своей дорогой, но не в лес. Хотя слова эти больно кольнули его.

Он слишком хорошо знал, что они истинные.

Вместо того, чтобы кричать в лесу, Годар провел на следующий день свой собственный семинар.

Тему cеминара он заявил во всеуслышание так: – Люди Радуги! Я хотел бы поучаствовать вместе с вами в марафоне «Добрые сказки»! Приходим и рассказываем сказки – кто какие захочет и сможет. Он может продолжаться сколько угодно.

И люди пришли на пригорок в тенистой стороне леса – Годар выбрал его сам – там было много молодых березок, обступивших несколько стройных величественных сосен-верхоглядов, в вершинах которых прятались, изредка каркая, вороны. И – сменяя друг друга – не уходили потом до самого конца Радуги. Тем более, что пригорок скоро оброс новыми палатками и там образовалась стоянка.

Любителей сказок оказалось так много, что у вспыхнувшего на новообразованной стоянке постоянно потрескивающего костерка даже глубокой ночью можно было найти хоть два-три зачарованно слушающего очередного сказителя островитянина. А уж сколько тут побывало детишек с открытыми ртами! Стоянку даже назвали «Летящими сказками» в честь цикла сказок детского писателя Владислава Крапивина. Сам Годар рассказал только одну сказку. Дальше его неожиданно дружно подхваченная инициатива развивалась уже сама собой, что было ему только на руку.

И вот тогда-то, рассказав свою сказку, Годар и встретил Риту.

Это было сказка Аркадия Гайдара «Горячий камень».

Про возвращающий молодость волшебный камень, который приволок с болота маленький мальчик деду – колхозному сторожу. Тот был так стар и болен, что едва мог шить лапти. Мальчик думал, что, разбив волшебный камень последним крепким ударом, дед вернется в прошлое и начнет жизнь сначала, но теперь уже проживет ее как-нибудь получше, не нажив прежних ран и болячек. Но мальчишку постигло разочарование – дед не стал разбивать камня, а повелел положить его на гору посреди большой дороги. Там ходило много окрестных жителей. Но и они не захотели начать жизнь заново. И даже сам рассказчик – писатель Аркадий Гайдар с его славной и многотрудной, не простой военной биографией – не захотел снова хлебнуть молодости. Потому что начать жизнь заново без прежней боли и ошибок означало – отказаться от опыта прошлых лет со всеми их обретениями, находками, радостями. Что уж там роптать на судьбу – не было бы горестей, то и счастья бы не было. Потому что ценой некоторых горестей счастье и добывается. Например, вот был вот у того же деда на щеке аж до самой губы большущий шрам – это полоснул его на войне враг. Значит, было за что воевать! Дед тот, к слову сказать, отвоевал у врагов место для счастья и – подарил своим внукам. Надеялся, что подарил… И что оно им – на что-то сгодится.

Когда Годар закончил пересказ, один из слушателей возразил: – Cпорное мнение. Есть такие ошибки, которые надо не только исправлять. За них надо платить. И у того красного деда, как и у самого Гайдара, их наверняка хватало. Только они пытались оправдать их. Оправдать, что у них руки были по локоть в крови. И вообще, чувствуется, что и эту сказку Гайдар написал для самооправдания – дескать, даже ошибки становятся кирпичиками для будущего рая. А это уже ложь, а не сказка. То есть басня в данном случае, которую сладко петь в чьи-то юные уши. Неправильную вы рассказали сказку, товарищ Годар, как сказал бы товарищ Берия, не хипповскую, а советскую, авторитарную… Я читал, что Гайдар прославился еще тем, что столкнул, стреляя им в затылок, несколько десятков не то сотен хакасских крестьян в Соленое озеро где-то в сибирской тайге. Это когда банду белого атамана Соловьева гонял. У них там, в Хакасии, народ до сих пор передает своим потомкам изустные рассказы про эти преступления детского писателя.

Годар стремительно вскочил. Последние сведения неожиданно разволновали его. – Где вы прочитали такую чушь?! – даже выкрикнул он, едва не наступив ногой в костер, который кто-то заботливо разложил и разжег, пока он пересказывал сказку. – Не помню уже… В каком-то толстом литературном журнале. – А то, что в прессе лжи стало не меньше, а даже больше, чем раньше, вас не волнует? Мало ли кому захочется облить грязью хорошего поэта или писателя – сейчас это стало модным!..

Еще кто-то произнес:

– Вот судьба сложилась у дедушки-Гайдара. Сын был советским контрадмиралом, а внук Егорушка – стал типичным Мальчишем-Плохишем и разрушил Советский Союз. Завязался спор.

И вот тут-то к активно кому-то возражавшему, нервно ходившему взад-вперед по пригорку Годару и подошла невысокая девушка в вельветовых брюках и майке, в накинутой на плечи синей ветровке с рисунком из туманностей, напоминавших одновременно и медузы, и звезды, русоволосая, темноглазая, вся какая-то словно специально для него собранная на невидимой планете и специально доставленная в эту трудную для него минуту. Она глядела не прямо в глаза, а немного вверх и вбок, но взгляд при этом был слегка ироничным, озорным, а вообще-то – если попытаться проникнуть в него поглубже – загадочным. Она остановилась напротив и произнесла – а голос у нее был тихий, мелодичный и со смешинками – эти смешинки пересыпались в нем, как в калейдоскопе:

– Ну да – ну да… Вы правы вообще-то. Я вот тоже думаю, что на Советский Союз сейчас навешали много лишних собак. Словно он за железным занавесом теперь и можно безбожно врать, пользуясь случаем – это вы правильно заметили. Годар приостановился и взгляды их, соприкоснувшись, так и поплыли… Они нырнули в друг друга. И сразу же – выпросталась изнутри тишина. Прежний мир качнулся и поплыл, пошел уходить дымчатыми кругами куда-то в сторону, а перед ними – выстелилась дорога. Отныне и навсегда. Только она была не где-то, а повсюду. Поэтому Годар спокойно выбыл на полуслове из все продолжавшегося набирать силу искрометного спора и они с девушкой куда-то побрели.

– Кстати, меня зовут Рита.

– Годар.

– О, это я уже поняла… Забавно… То есть на самом деле – великолепно! Слова ее с перекатывающимися в них смешинками были сейчас – как морская соль в брызгах волны.

Они шли и играли в этой временами заливающей им слух синей волне словно дети и смеялись, смеялись непонятно чему.

Разноцветные стеклышки в этой воде превращались то – в стайки чаек, то – в стайки медуз. Покачивались кувшинки и кружили стрекозы, пробубнил что-то шмель и пронесся, как показалось, чуть ли с ревом, мощный жук с глянцевым блеском на спинке. Они, усмехнувшись, дружно посмотрели на это уже унесшееся вдаль глянцевое солнце и опять перевели взгляды друг в друга. И снова – вплыли невидимыми крыльями в невидимые пушистые перчатки.

– Надо же, кит!.. – вскрикнула Рита, обнаружив возникшее на их пути наполовину зарытое в песок существо.

Существо было панком, который крепко спал, подняв змейку до самого подбородка, в своем спальнике.

– Эй, вам там не плохо?.. Спрашиваю на всякий случай. Рита попыталась потрогать кита носком своей миниатюрной туфли. – Мне хорошо!.. – ответил басом кит.

Годар и Рита опять засмеялись и, подойдя к реке, мысленно переплыли ее и слегка отстранились друг от друга. На обоих лицах в уголках глаз замелькала рябь тревоги, легла тенью грусть, так как оба вспомнили про неизбежную разлуку. Но это длилось недолго.

Расставшись на этом месте, они потом встретились вечером. Присев в полутьме к костру, они опять заговорили о Советском Союзе, но уже как о чем-то далеком, мифическом. Теперь их сближали общие ощущения. Хотелось открывать не страны, а друг друга. Годар думал, в то время как Рита говорила, о ней самой и смотрел только на нее, не вникая в сказанное по сути.

– Я по малолетству уже многого не застала. Мне было лет семь, когда все это распалось и разделилось. Но вот что любопытно – незадолго до распада Союза и в том девяносто первом году, когда уже все окончательно рухнуло, я вдруг стала болеть. Меня словно выворачивало изнутри, словно это я делилась как географическая карта, хе-хе… Да-да, не смейтесь пожалуйста… Я даже все время температурила… Потом это прошло… Наверное, и карты ко всему привыкают!

– Действительно любопытно, – протянул с улыбкой Годар. Он не собирался смеяться. Странная географическая болезнь Риты умилила его и еще больше расположила к девушке, которая, как теперь выяснилось, была лет на 15 младше, и которую он готов был, как старший брат, немного опекать. Также он не собирался сходу рассказывать о том, как давно болеет он.

– И вот тогда – я хорошо это запомнила – меня очень мучила лившаяся не только в уши, но как бы и во все остальные части тела, не говоря уже о душе – какая-то клевета. Я дитем еще совсем была, но меня буквально выворачивало от лжи и несправедливости. Ложь, клевета… Очень много лжи и какой-то клеветы, это било в душу комьями несправедливо брошенной грязи… О! Фух!… Страшно вспомнить. А вы сами откуда будете? – Я проживаю в Грузии. А вообще-то – нигде… Хах!.. Тоже наблюдается в моей жизни некая патовая ситуация: страна моя уехала, а я пока остался. – Как от поезда отстал жеребенок. Помните у Есенина? – Да, сошел с локомотива истории и пошел пока в чисто поле посидеть… Гляжу вот, размышляю. Иногда записываю свои размышления и выкладываю в Интернет. – Так вы писатель?

– Писательский талант, по моему убеждению, – это потребность в живом или хотя бы воображаемом диалоге, он присущ практически всем, это такой высший инстинкт – инстинкт общности. Он раскрывается в диалоге. В наше время этой способности к живому диалогу дал зеленый свет Интернет – в сети очень много прекрасно пишущих людей, и не только на литературных сайтах. Так что я – лишь один из многих. – Понятно… А мы с друзьями тоже вот представляемся музыкантами-художниками. Одними из многих. А так я экономист по образованию. А работаю в издательстве – редактирую иллюстрации.

Пламя костра свернулось в рубины углей и лежало перед ними среди пепла и золы как разгоряченная каракумская пустыня.

Рита задумчиво ворошила рубины, иногда рассыпая их подобранной с земли веткой. Один уголек отскочил в сторону и тоненько запел, заплакал, словно ребенок. Глаза Риты расширились, она тревожно-вопросительно взглянула на Годара. – Это капелька воды попала в уголек и теперь кипит там. Скоро уже перекипит, – обронил он, слегка усмехнувшись.

Они так и сидели потом лицом к лицу почти до рассвета, не имея возможности как следует вглядеться в глаза из-за темноты и продолжали свой разговор, который становился то веселым, то – серьезным, а точнее, постоянно сочетал в себе эти два мощно бушующих в них обоих подводного и надводного потоков: его серьезность была снаружи, ее – зеркально ее отражающая – внутри. И то же происходило с общей веселостью. Их встречи, но уже более короткие, порой мимолетные – ведь на Радуге было много всякой всячины, а у каждого при этом дорожка была своя – продолжались еще дня три-четыре. Но они сделали его просто мотором – он целыми днями вышагивал, присоединяясь то – к одному, то – к другому, по их ласковой красочной земле и смотрел на все широко раскрытыми, излучающими и впитывающими живое тепло глазами.

Потом в лагере случилось беда.

Годар тогда был на семинаре, где, сидя прямо на поляне на Кругу, несколько человек обсуждали, кого из героев прошлого или, может быть, литературных героев можно бы было счесть предшественниками хиппи. Помянули, конечно, в очередной раз Керуака с его «Бродягами Дхармы», вспомнили про Диогена и Ивана Дурака, про Дон Кихота и Франсисска Ассизского, отметили Льва Толстого с его опрощением и даже в Серафиме Саровском усмотрели веяние духовной радости в простоте. Кто-то вспомнил синеокую девочку Улю из рассказа Андрея Платонова и его же Неизвестный Цветок, который вырос таким красивым и чутким, потому что ему было трудно – он рос практически в скале. И убитого людьми-злыднями будто бы юродивого, а на самом деле святого Юшку, без которого народ был не полон, тоже все вспомнили. Потом все, с жаром заговорив, стали наперебой перечислять, проводя не такие прямые аналогии, и совсем уже, казалось бы, далекие вещи и связанных с ними людей. – Народ Джан!.. Он не хотел жить без любви. А все думали, что ему просто не хватало пищи. Причем, не собираясь ее давать – даже животной. Тогда он стал выходить к людям, наслаждающимся сытной жизнью в оазисах, лишь изредка, когда совсем сводило желудок и вырывать у них пищу силой, а потом убегал опять к себе в на дно высохшего Саракамышского озера и умирал без любви дальше. Кстати, сам Платонов почему-то считал народ Джан носителем духа Аримана. А прожигающих жизнь в сытости он соотнес с Ормуздом, а точнее, наверное, псевдо-Ормуздом, поскольку с трудом можно поверить, что настоящий Ормузд мог так заплыть жирком и деградировать. Легенда о добре и зле перевернулась и прежде добрый брат стал карателем для уже не злого, а – просто умирающего.

– А я бы пригласил на Радугу королеву Антуанетту. Да-да, ту самую, которую обезглавили в французскую революцию. Она на самом деле никогда не хотела жить в этом чопорном дворце, править государством по лицемерным законам. Вот она и правила свой бал, не принимая близко к сердцу дел государственных. Она фактически изначально была сбежавшей из дворца принцессой.

– Ну, уж опрощением она точно не прославилась. А кто тогда был Людовик, который вечно сбегал из дворца на охоту. Панком?..

– Иногда я думаю: «Ну как они там все жили в их прошлом без нашей Радуги?!». – А помните графа Альберта из романов Жорж Санд «Консуэло» и «Графиня Рудольштадт»? Вот вам панк и хиппи в одном лице. И он, и его полоумный друг Зденко. Да и сама Консуэло тоже родилась с этим духом и пронесла его по жизни, лишь внешне прикрываясь принятой тогда солидностью.

– А сама Жорж Санд тоже хиппи. Она горячо пропагандировала свободу любви, которую понимала как равную любовь мужчины и женщины, которая обязательно включает в себя органичную верность и постоянство. Но верность длится ровно столько, сколько длиться любовь и не становится средством порабощения и манипуляций над партнером. А таким, вечно лишенным права на свободу чувства партнером, тогда, как правило, была женщина. – И не только это. Вспомните, что говорил безумец граф Альберт, – это ведь в нем изобразила Санд свой внутренний портрет, который просматривается и в автобиографической героине ее раннего романа «Лелия», которая тоже страдала приступами каталепсии. Всюду поразительная глубина, самостоятельность и оригинальность мысли. Граф Альберт провидел и прошлое, и настоящее, и будущее. Многое из того, что он предсказывал, уже сбылось или сбывается на глазах. Интересно и то, что граф Альберт в какое-то время связал свою судьбу с масонами и они поначалу воздействовали на него благотворно, на многое открыв ему глаза… Ну, независимо мыслящему человеку все идет на пользу, даже то, из чего другие извлекают явный вред… Но позже он отошел от масонства, а точнее, само движение выродилось и распалось на своекорыстно рвущиеся к власти тайные союзы. Фактически – преступные группировки, расписывающие для мира исторический сценарий на десятилетия и столетия вперед, сталкивающие страны и народы, идеи и концепции, на пути к глобализму как свободе человека от элементарной человечности. И неважно, существуют ли сейчас политические организации масонов. «Масоном» может стать любой, даже не ведая об этом. Жорж Санд еще в первой половине девятнадцатого века показала механизм Системы, где прежде благие намерения, оказавшись вверху, в следующий момент уже давят то, что внизу. Как говорится, с чем боролись, на то и напоролись. Поэтому воз и ныне в Вавилоне.

– Только у графа Альберта и Лелии было странное отношение к религии. Они позаимствовала у масонов культ Денницы, которого они называли для конспирации Прометеем. Якобы Прометей и был истинным Распятым, низринутый за помощь людям за пределы видимого мира – в Бездну Тартара. И они ждали, когда он поднимется оттуда и тогда-то, по их верованием, и настанет новая эра свободного в Духе человечества. Традиционный же Бог-Отец, по их понятиям, стал к тому времени уже таким ветхим днями, что как тот… как его… пресытившийся в своем оазисе Ормузд – преследовал вечно мучавшегося и телом, и душой, ищущего внутри себя выход для людей Аримана. Сжигающегося себя для них, как Феникс, чтобы снова возродиться… Хотя вообще-то, если обратиться к Платонову, одержимый духом Аримана народ Джан вывел буквально за руку из его горького заточения в пустыньке-Тартаре простой советский человек Назар Чаготаев, только что закончивший землеустроительный техникум. Правда народ потом улизнул от него, – ведь Назар был не богом и многое мерил слишком человеческими мерками.

– А зачем графу Альберту, Лелии и масонам понадобился культ Прометея? Ведь в истории уже был «богоборец», бросивший вызов всему, что стало «ветхим днями». Его звали Иисусом, – задумчиво обронил Годар.

Он пытливо вслушивался, что-то чертя на песке, во все расширяющуюся кругами воронку новых значений, которые долетали до него в ходе этого чрезвычайно интересного для него диалога.

Однако слова его как в воду канули – из-за внезапно начавшегося смятения. Со стороны реки доносились крики, на которые, вскочив, тут же бросились бежать и они. Одновременно к реке бежали со всех сторон леса, что-то коротко выкрикивая друг другу, и другие люди.

Вскоре уже почти вся Радуга высыпала на берег и почти полностью заполнила его гудящей толпой. Многие бросались в воду и принимались беспокойно нырять, что-то ища, другие плыли и тоже как будто искали что-то, всматриваясь уже в поверхность. Прибежал, скинув на бегу простыню, в которой чуть не запутался, Илу. Он держал в руке рацию.

– Они сказали, что вышлют вертолет. Если его уже не спасти, то тело прибьет вниз по течению – нам отсюда туда не добраться, но вертолетчики из МЧС сделают все профессионально… Как хоть его звали?.. Ребята, с кем он приехал на Радугу? Где была его стоянка?

– Его Арктуром звали. Он один приехал – кажется, позавчера. И жил тоже один. Вон его палатка здесь и стоит – на берегу.

Некоторые подошли к старой брезентовой палатке и, не смея заглянуть внутрь, окружили ее, продолжая негромко переговариваться.

– Жалко парня… Ему лет девятнадцать было.

– Ребята, ну почему такая лажа? Почему почти каждый год на Радуге кто-то тонет? На нашей Радуге!.. – Потому что говорили вам: не лезьте купаться в этой стороне Кокшаги – там одни коряги! Его видимо зацепило за штаны – некоторые зачем-то ходят освежиться прямо при всем параде… А там тело быстренько подхватило течение. – Люди, а где Гудвин?

– А что, он тоже утонул?..

Толпа так и ахнула, качнулась в сторону реки и от нее опять отделилось не менее четверти ныряльщиков, которые принялись беспокойно нырять и плавать. Потом появился растерянно улыбающийся смуглый паренек с охапкой хвороста, вышедший с ничего не понимающим видом откуда-то из лесу. Это и был искомый Гудвин, которого едва не задушили в объятиях, поздравляя со вторым рождением.

Рита, высмотрев Годара в этой суматохе, подошла к нему и протянула с усталой грустью: – А я была на семинаре «Оранжевые стеклышки». Там один чудной человек учил смотреть на все сквозь оранжевые стеклышки. Он раздал всем предварительно по осколочку. И вот я сижу, гляжу в оранжевое стеклышко, а тут – все бегут, кричат, что кто-то утонул. – Минутку, – говорит этот чудо-человек. – Задержимся еще только на минутку. Вы полагаете, что утопающий сейчас так уж нуждается еще и в ваших усилиях? Аннушка уже разлила масло… Продолжаем смотреть в оранжевые стеклышки!». Не знаю, что удержало меня и еще некоторых других на месте. Но спустя какое-то совсем небольшое время вдруг опять бег, крики. Кричат, что еще кто-то утонул. Я подумала: «Надо же, уже два трупа… А мы все сидим и глядим в оранжевые стеклышки». Вам не кажется, что если что-то и погубит Радугу, то это будут оранжевые стеклышки на наших глазах?..

– Но ведь большинство пока на берегу, – резонно заметил Годар.

Весь оставшийся день лагерь был каким-то притихшим, хотя музыка по-прежнему не умолкала – это было невозможно, чтобы она умолкла. Даже в горе люди Радуги что-то наигрывали себе на гитарах или губной гармошке, или изливали печаль в дудки, превратив последние как бы в армянский дудук. А тут настоящего горя, конечно, и не было – ведь погибший еще не успел обзавестись здесь друзьями, большинство не знало его даже в лицо. Но всем было явно не по себе. На экстренном собрании на Кругу, куда все пришли после происшествия стихийно, было решено не сворачивать палатки Арктура до завершения фестиваля, а потом отправить ее вместе с вещами родителям. Правда, было еще предложение раздать вещи на память нуждающимся в них, но никто не захотел ничего брать.

Потом все взялись за руки и долго молча молились за душу Арктура. Часть людей ушла на потом на реку и спустила по воде цветы. Остальные же – просто разошлись в разные стороны.

А один человек, перекрестившись, сказал: «Эх!..», вздохнул, махнул рукой и, закинув за плечи мешок, пошел вброд на тот берег к непривычно свободному сегодня от налетчиков грузовику с продуктами.

За ним потихоньку стали подтягиваться и некоторые другие. Жизнь продолжалась.

Уже на следующий день она словно в компенсацию за провал, вспыхнула бурной молодой силой и весельем с небывалой дотоле силой.

На реке показались байдарки – не менее пяти-шести штук. Бесшумно, как пироги, шли они полным ходом по течению Кокшаги. Изредка помахивающие веслами спортсмены, похоже, и не подозревали, в чьи владения они попали… Но вскоре они удивленно вытянули головы, а кто-то даже ошалело привстал, а затем – сделав некое усилие – приветливо махнул кепкой. Ибо из ветвей внезапно выскочили, усыпав весь берег, сотни красочно разодетых и голых людей и принялись кричать и свистеть, танцевать и подпрыгивать, посылая незнакомцам воздушные поцелуи. Этот шумно гудящий конвой, вытянувшийся живой рекой, сопровождал оживившихся, перешедших на язык дружеских жестов типа «Вива, Куба!» байдарочников до тех пор, пока их лодки не превратились вдали в маленькие точки.

А палатка погибшего Арктура так и осталась стоять на песке пирамидой. Рядом с ней не ставили других палаток, не садились позагорать и вокруг, в радиусе десяти метров, образовалась пустыня, где, впрочем, постоянно появлялись два-три свежих цветочных венка.

Годар и Рита как-то приостановились там и Рита, вглядываясь издали в темноту неприкрытого входа – палатку не стали закрывать – задумчиво сказала: – А давайте придем сюда ночью и, войдя внутрь, поразмышляем о смерти? Вам не кажется, что такие размышления – самое главное, самое достойное в жизни дело? Годар же повернулся к палатке спиной и, слегка усмехаясь, предложил взамен продолжить разговор о мифическом народе Джан из повести Андрея Платонова, про который вспоминали на недавнем семинаре.

– Вы читали «Джан»?

– Нет, пока не привелось.

Он принялся пересказывать сюжет, а потом то, что говорили на семинаре, который Рита пропустила. При этом они медленно двинулись вдоль берега. В продолжении этого разговора они несколько раз прошлись взад-вперед вдоль реки, а потом, взобравшись на утес, присели там и обозрели далекую палатку-пирамидку уже сверху. – Нда… Она похожа, наверное, еще и на могилу Тамерлана. Годар, а давайте мы с вами отправимся путешествовать в Азию? В Самарканд, где лежит Тимур! Я уверена – именно там, в краю неустойчивой, никогда не крепящейся, как перекати-поле к зыбким и зыбучим пескам, жизни и соприкасаются с настоящей вечностью! – взволнованно-возбужденно проговорила Рита. – Так вы правда родились близ Саракамышской впадины?.. Которая … как его… по мифологическим представлениям проживающих там народов – cчиталась воротами в Ад?..

– Да, в поселке Тахиаташ – там временно проживали после распределения мои родители-инженеры, делая какую-то работу для воинской части. Только во времена Платонова Тахиаташа еще не было – его заложили руками заключенных ГУЛАГа в 1950-ом году. Там планировалась грандиозная стройка коммунизма – строительство Тахиаташской ГЭС и Главного туркменского канала Амударья – Красноводск. Тысячи заключенных при этом погибли, но строительство канала после смерти Сталина было свернуто как нецелесообразное. Оно предполагало поворот русла Амударьи, чтобы река начала впадать в Каспий. Так надеялись проложить путь из России в Индию через Бухару и Хивы, а заодно – оросить наиболее засушливые участки пустыни… Но что-то у них не сраслось, и что именно – всего мы до конца не знаем.

– «Видишь вокзал на котором можно в Индию духа купить билет», – процитировала Рита, – Этот пазл у них не сложился.

– Да… Но это было уже в пятидесятые годы. А в тридцатые, когда Платонов ездил с группой других писателей в Среднюю Азию, эти проекты только-только вызревали в самых смелых фантазиях. Хотя о новом шелковом пути в этих краях мечтали еще задолго до революции. К тому же через Каспийское море, как образно говорили, переглядывались между собой, как в зеркале, Восток и Запад. Здесь проходил когда-то великий шелковый путь.

Назар Чагодаев приплыл в Нукус, который стал теперь столицей Каракалпакии, называвшейся в древности Хорезмом, по Амударье, – а потом оставил эти светлые пески и отправился в темную глубь туранской низменности на поиски народа Джан, среди которого когда-то и родился – один, уже пешком… Его в свое время нарочно прогнала, чтобы он не погиб, а прибился к большому русскому народу – собственная мать. Мой Тахиаташ и вылез потом этаким искусственным грибом в двенадцати километрах от Нукуса… А тогда, во времена Назара и задолго до его рождения народ Джан кочевал между дельтой Амударьи и Саракомышской впадиной. Лишь несколько недель в году он иногда работал в качестве тягловой силы – заменяя ослов – на плодородных землях Хиванского оазиса и других близлежащих цивильных земель, получая за это лишь скудные лепешки и рис. Или в отчаянии вырывал эти лепешки, бросаясь убивать и грабить своих медленных убийц, и тут же торопливо все съедал, за что его потом жестоко преследовали, гнали, истребляли и от народа сохранялся лишь жалкий остаток. Во всех этих случаях Джан опять уходил на дно Саракамыша и замирал, как мертвый. Но снова и снова возрождался – редея все более, становясь все бестелесней и тише. Сама Саракамышская впадина, которую народ этот считал своей Родиной – представляла собой высохшее озеро и воды Амударьи иногда доносили сюда какие-то крохи воды. Но в основном здесь была соль. А воды были горькие, мертвые. В километре же или двух отсюда – возвышалось на 150 метров над землей тоже выложенное солончаками горное плато Усть-Урт – оно представляло собой высокую степь, пролегающую на огромной территории между Аральским и Каспийским морями. Но от воды эта территория была отгорожена отвесными каменистыми склонами-чинками… В общем, места были словно специально выбранные для смерти… Но вот что интересно – Назар Чагатаев, найдя Джан, который к тому времени не мог уже добраться даже до Саракамышской впадины и просто блуждал где-то около, уже, вероятно, в агонии, привел его на Усть-Урт. Он обнаружил там рядом с более менее сносной для земледелия и овцеводства долиной и водоемом какие-то пригодные для жилья пещеры и они построили там сначала один, а потом еще несколько общих домов, куда Советская власть стала вскоре подвозить на грузовиках продукты и предметы первой необходимости.. При этом Саракамышская впадина, куда можно было спускаться, никуда не делась, а тоже оставалась тут же, буквально под боком. Но у народа что-то не сраслось в сознании и в первой редакции повести он просто, после того как Назар, пробудив, накормил его, разбежался… А точнее – разбрелся жить в разные стороны, фактически, улизнув и от новой жизни, подразумевавшей оседлый социалистический уклад. Потом Платонову пришлось из цензурных соображений затушевать этот факт, изменив концовку на более благополучную. Но это уже не имеет большого значения.

– Ничего не понимаю. Такое чувство, будто Назар тоже основательно поморочил им головы, приведя еще и на какой-то мертвый Усть-Урт! Кстати, а что означает слово «Джан»?

– Джан – это душа или милая жизнь. Кроме души у них там от вечного голода и тоски уже ничего не осталось, даже тела. И вот тогда-то обнаруживалось перед теми, кто рисковал посмотреть прямо на эти полумертвые, обнаженные до последнего, уже практически призрачные существа, что душа человека – пустынна. Видимо, когда ее покидает истинный Джа, душа высыхает.

– А-а-а… Поняла!.. Вот оно как!

– Насколько я помню, Назар говорил про тех, из кого состоял Джан, буквально следующее: «Беглецы и сироты отовсюду и старые, изнемогшие рабы, которых прогнали. Потом были женщины, изменившие мужьям и попавшие туда от страха, приходили навсегда девушки, полюбившие тех, кто вдруг умер, а они не захотели никого другого в мужья. И еще там жили люди, не знающие бога, насмешники над миром, преступники… Но я не помню всех – я был маленький».

– Панки! – вскричала Рита, решительно вскочив на ноги и, загадочно сощурив глаза и слегка усмехаясь, заглянула к нему в глаза.

Не отрывая не мигающего, мягкого и лучистого, и, одновременно, затаенно-восторженного, сосредоточенного на чем-то своем взгляда, она присела на корточки, заглядывая теперь ему в лицо немного снизу и даже слегка подперла щеку рукой, как сущий ребенок. Ей все было чрезвычайно интересно. Годар немного смутился, но не отвел взгляда и продолжал говорить углубившимся глуховатым голосом:

– А между тем прямо за Усть-Уртом начинался полуостров Манглышак. Усть-Урт считается его восточной границей. В некоторых источниках Манглышак даже называют Усть-Уртом Манглышаг. А там уже, среди заливов Каспийского моря, проживали в некие не такие уж и давние по историческим меркам времена другие безумцы – но уже святые… Здесь по верованиям бежавших сюда русских христан-бегунов, должно было начаться Тысячелетнее Царство Христа. Во всяком случае, здесь в разные времена, как говорят, жили и проповедовали 360 святых.

– Бедный народ Джан – он так и не узнал, что за горькой соленой горой, на которую поднял его тоже не ведающий этого Назар – вход в Рай. – Про этот вход и никто бы не узнал, даже спустившись непосредственно к Каспию. Потому что живший там народ растерял былые преимущества из-за междоусобных войн и окончательно рассеялся после монгольско-татарского нашествия. Сейчас эту территорию делят между собой Туркменистан, Узбекистан и Казахстан. Манглышакская область Казахстана – одна из самых развитых в Средней Азии в промышленном и туристических смыслах. Кроме традиционного кремня, здесь добывают уран и множество других полезных ископаемых. А археологи раскопали древний Храм Солнца с обсерваторией. И множество подземных мечетей. И еще – много, много чего. Куда приезжают теперь туристы. А на самом Усть-Урте в 1983 году нашли гигантские каменные изваяния воинов неизвестной культуры. Одна их рука…

– Безумно интересно!.. Я готова присоединиться к какой-нибудь археологической экспедиции, только бы туда попасть! – сказала с чувством Рита. – Годар, может мы с вами поищем какое-нибудь сообщество вольных археологов? Или хотя бы подневольных? Я умею аккуратно работать с кисточкой!

– Но там есть одно препятствие… – возразил Годар, внимательно всматриваясь в глаза Риты, как бы переступая потемневшим взглядом через невидимую границу, отчего на самом их дне промелькнула опаска. – В семидесятые годы Саракамышская впадина опять стала озером – за счет стоков вод с ядохимикатами и пестицидами, которые сбрасывают сюда со всей округи после промывки хлопчатника по специальным отводным каналам. Говорят, что весь этот яд может когда-нибудь вернуться к людям… Но дело не только в мертвом озере с отравленными водами, а в кое-чем другом… В семидесятые годы проезжающие через Усть-Урт туристы стали сталкиваться с неведомыми существами-мутантами, которые вдруг появлялись перед машиной и окружали ее, заставляя испытывать панический ужас. Внешне эти существа были похожи на варанов… – И держали в лапках трезубец Шивы, – быстро добавила Рита. Опаска в глубине ее глаз исчезла, а сами они стали необыкновенно светлыми, прозрачными. Рита торжественно поправила кофту, смахнула челку со лба. Щеки ее пылали. А на губах – играла тонкая добродушная усмешка.

– Что-то типа того!.. – рассмеялся Годар. – Правда, большинство этих существ истребила во время военных учений наша доблестная Советская Армия. Военные получили приказ прочесать Уст-Урт и под видом учебных стрельб – провести массовый отстрел всех хвостатых-полосатых. С тех пор все неизвестное и странное опять затаилось. Но, конечно, никуда не исчезло…

– А если вообще не заезжать на Саракамышское озеро и Усть-Урт? Фу – на эти гиблые места!.. Мы вроде с вами собирались на Манглышак?.. Или я чего-то не понимаю? – А как же народ Джан? Вдруг и он, как те вараны, бродит призраком где-то у своего озера, куда самодовольные жители оазисов окончательно закрыли ему дорогу? У вас будет полуостров Манглышак на берегу Каспия, а у вашего черного брата за Усть-Уртом – не осталось даже пустого места в впадине, которую он считает своей Родиной. – Нда… Дилемма. Надо что-то делать с народом. Или с его землей… Вот что, Годар – я к вам в Грузию приеду!.. А там будет видно – как помочь Джан!

Взгляды их – взволнованные и в то же время безмятежные – таким, наверное, бывает на глубине море – словно соединились в пенящийся водный мост с ласковыми солеными брызгами.

Все прежнее, что, быть может, огорчало, смешалось и разделилось. Все доброе поднялось на поверхность, а злое – ушло на дно.

– На Манглышаке добывают уран, – мечтательно протянула Рита. – А на Усть-Урте – помяните мое слово – обязательно когда-нибудь откроют плутон! А может, его уже открыли! – добавил он радостно, словно поставив, наконец, точку в нужном месте некого небесного диктанта.

После чего они, как водится, разлетелись любопытными до всего птицами в разные стороны Радуги.

Потом была еще встреча на концерте Леоны.

Однажды Годара зацепил бьющий как электричеством в грозу, как бы падающий в разверзшееся в груди простанство и затем мятущийся там в поисках выхода гитарный бой. В него вплетался змеящейся молнией словно бьющийся с невидимым спрутом глубокий, жесткий и в то же время на что-то жалующийся, призывный, как бы молящий о помощи женский голос. Он пошел на звук и вышел к стоянке, где сидела в окружении пяти-шести слушателей суровая с виду исполнительница в крепких мужских джинсах и безрукавке, с черной косынкой на голове. Эту молодую женщину он не раз видел на Кругу – она любила разливать еду по мискам и кружкам, присоединившись к дежурным кашеварам. Как оказалось, исполнительницу звали Леона – она пела панк-рок и уже только этим одним напомнила ему Янку Дягилеву, которую он в ранней юности очень любил. Хотя на самом деле, как он узнал позже, в ее стиле проскальзывал скорее рок-бард Александр Непомнящий, которого любила она, но еще не слышал он. Годар выразил свое восхищение и предложил Леоне выступить с концертом. На что певица, взглянув на него пронзительным испытующим взглядом, резко сказала: – А вы организуйте мой концерт! Найдите время, не пожалейте сил. Сделайте, никого не стесняясь, объявление на кругу. Тогда, быть может, я и приду и спою уже всем. А пока, кроме как от вас, мне предложений не поступало… Вероятно, я здесь никому не нужна. Годар сразу же принял предложение. Он решил, что молодой исполнительнице просто не хватает веры в свое дарование и в этот же вечер, к немалому удивлению чему-то втайне омрачившейся певицы, собрал людей на концерт прямо на ее стоянке. – Приходите на концерт, – сказал он на бегу и Рите.

И Рита, конечно же, пришла, хоть и почему-то нехотя. Но вскоре, после того, как Леона два раза прервала пение, говоря поскучневшим голосом, что слышит какие-то шорохи и перешептывания, а значит, вероятно, ее тут слушать не хотят, встала и отправилась восвояси.

Годар тоже поднялся и ушел.

Догнав Риту, он взволнованно спросил:

– Вам не понравилось, как поет Леона?

– Отчего же, понравилось, – ответила Рита с усталой грустью. – Мне хотелось послушать песню про одинокий трамвай, которую я слышала в ее репертуаре, когда проходила мимо их стоянки. Но кто ж мне это дал… Эх, Годар-Годар… Как вы еще не поняли – здесь вообще-то все музыканты-художники. Глупо ставить себя над другими – просто глупо. – Да, я заметил, что Леона несколько высокомерна. Но это, я уверен, пройдет. А огонь, от которого так и сыпятся искры, станет со временем чище. – Не все так просто и на Радуге, Годар. Вот вы рассказывали про свои впечатления… А вы знаете, что Снежка запущенная наркоманка и что у нее уже цирроз печени?.. А почему убегает от Чумы Умка вы тоже не в курсе?.. Да потому, что у Чумы уже вырезали почку и половину желудка, а она по-прежнему тянется к бутылке. Умка, как рассказывают, увидев, как та потянулась к бутылке сразу после операции, выхватила у нее ту бутылку и грохнула о земь, а саму Чуму выставила из друзей – чтоб промыть тем самым мозги что ли, если они там еще остались… Я приезжаю на Радугу уже третий год и знаю о чем говорю.

– Я не думал, что все так грустно, – подавленно протянул Годар. – Но хорошего тоже немало. Просто не надо идеализировать Радугу – здесь люди такие же, как и везде. Просто многие здесь как бы меняют на время конститенцию. Дай Бог, чтобы разъехавшись по домам, они не шибко быстро возвращались в свое более, так сказать, привычное состояние.

– А мне бы хотелось жить без разрывов в конденсатах. – Мне тоже, Годар… В этом мы с вами похожи!.. Кстати, утром я уезжаю. К сожалению, отпуск подходит к концу и меня ждет нелюбимая работа… Автобус в Москву отправляется из Чебоксар в девять утра и мы договорились с двумя товарищами, у которых тоже билеты на этот рейс, выйти в путь на рассвете – пока еще тихо и большинство в лагере спит. Вы, пожалуйста, не приходите меня провожать… Вы тоже спите, а я – буду вспоминать вас по дороге и, может быть, приснюсь!.. Ну все!.. Вот мой адрес и телефон. И пишите скорее свой… А я, пожалуй, пойду. Что-то разболелась голова. Непременно вам приснюсь – это решено!..

Но Годару в то утро приснилась не Рита, а – Шри Шрила Прабхупада. Этот уже ушедший с Земли главный учитель общества Сознания Кришны просто шел куда-то вместе с несколькими учениками своей неторопливой походкой, с немного усталым, постоянно сосредоточенным на чем-то внутри и в то же время сдержанно-приветливым лицом. Во всем его облике не было никакого стремления к величию. Чувство личной важности этого человека растворялось в какой-то неотступно сопровождающей его внутренней озабоченности, на чем он был постоянно сосредоточен, как бы глядя внутрь себя.

Так, глядя внутрь себя, но не забывая быть внимательным и предупредительным с людьми, он на секунду приостановился возле стоявшего у толпе у дороги Годара, который, видимо, проходил тут случайно. Приветливо улыбнувшись, Прабхупада слегка дотронулся до его плеча маленьким ключом, который держал в ладони, а после безмолвно указал на огромный храм на взгорьи, куда двигалось множества народа – но не только кришнаиты, но и самые разные люди, среди которых Годар узнал несколько своих знакомых из числа христиан и простых невоцерковленных, а то и вовсе не верующих людей.

Прабхупада, похлопав его таким образом по плечу, тут же ушел дальше, а Годар – тут же проснулся.

У кришнаитов в этот день был какой-то большой праздник и они уже с рассвета нагнали к палаткам еще спящих, а точнее, только недавно прилегших после ночных посиделок людей Радуги – свои цветочные мантры.

Эти тихие в ранний час песнопения проникали в его развевающуюся под березой бело-оранжевым парашютом палатку вместе с тонко огибающим каждый лист, чтобы донести свой рассеянный свет, вечно утренним солнцем.

А еще они как бы осыпали своими лепестками еще теплые следы недавно ушедшей с Радуги Риты.

– Я люблю вас!

– Я люблю вас!

– Я люблю вас!

– Народ, я вас люблю!..

Эти вдохновенные выкрики вплетались цветочными гирляндами в каждое Собрание на Кругу. Всякий раз находились люди, которые выбегали на Круг и делились созревшей в груди за ночь маленькой росистой искоркой, что так и переливалась, играя своими потерявшими ясные очертания гранями, на никогда не бывавшим в этом краю жарким солнце. Некоторые из них, широко раскинув руки, посылали воздушные поцелуи, а иногда от избытка эмоций принимались танцевать.

С каждым днем Радуга все больше превращалась в Звучание.

Пение, музыка и танцы стали преобладающей формой общения. Вместо простого бытового разговора шли непрерывные концерты, причем, один другого краше и трогательней. При этом появлялось все больше людей, которые старались больше слушать, чем говорить. Хотя вообще-то люди Радуги за словом в карман лезть не привыкли.

Наконец настал день, когда Илу, послав воздушный поцелуй, широко раскинул руки и, выждав паузу, дожидаясь, когда прекратиться невероятно воодушевленный гул, во время которого все обменивались аналогичными приветствиями, с чувством произнес:

– Братья и сестры!.. Увы, скоро наш Слет заканчивается. Нам придется нести пылинки земли, которую мы собрали здесь на свои подошвы, так плодотворно трудясь, туда, где все отдыхают. Но давайте мы будем почаще напоминать им, страждущим, истекающим потом и кровью в сражениях друг с другом: «Граждане отдыхающие от Любви! Добро пожаловать Домой – на нашу Радугу!.. Только снимите, пожалуйста, ремни безопасности – с ними у вас ничего не получиться!». И обязательно приезжайте сами, когда там у вас получится, на один из следующих ежегодных Слетов. Да каждый год приезжайте!… Через три дня у нас состоится последнее Собрание, во время которого мы спустим Знамя Радуги и задуем Его Сердце. Но прежде прямо на Кругу мы проведем большой прощальный концерт. Я предлагаю подготовиться… Подходите потом к моему типи – записываться в участники. А пока, для разогрева, послушаем нашу Аню!..

Все так и грохнули со смеху, услышав слово «разогрев» в применении к Умке, которая была профессионалом своего дела.

Глаза маленькой, худощавой, похожей на мальчишку Умки, которые были как угольки и пронзительно-настороженно, порой с опаской, а порой с угрозой направляли на подходивших к ней людей свою непроницаемую черноту, раскрылись как лепестки черной розы и оттуда полился чистейший белый огонь.

Глядя внутрь себя, Умка запела, все больше просветляясь лицом и выпуская все свое необычайное нежное, трепетное, легкое:

Я иду раслабленной походкой,

Чувствую себя ужасно кроткой,

Чувствую себя ужасно хрупкой,

Чувствую себя стеклянной трубкой.

Я иду по тоненькой дорожке,

У меня есть маленькие рожки,

У меня в ботиночках копытца,

Пусть меня милиция боится.

О-о-о! по тоненькой дорожке

О-о-о! качаясь от ветра!

Я иду качаясь от ветра,

Все меня обходят за три метра,

Бедные усталые уродцы

Видимо боятся уколоться.

Я иду с блуждающей улыбкой,

Чувствую себя стеклянной рыбкой,

Чувствую себя стеклянной птичкой,

Чувствую себя зажженной спичкой.

Потом черная роза опять сомкнула лепестки и обозначила шипы и далее пошли уже более жесткие песни.

После чего на Круг вышел с блуждающей улыбкой глядевший себе под ноги, как бы не разбирающий дороги, тот самый парень-исполнитель из Шуи, который пропел тогда на берегу всю ночь, и, прижав к груди гитару, как ребенка, запел песню, которая принадлежала перу Сергея Калугина:

Звезды и годы,

Лица и тени,

Снов хороводы,

Хитросплетенья.

С каждой минутой

Бегства из рая

Я забываю –

Мы забываем! –

Что наш Великий Господь –

Это маленький мальчик.

Всемогущий Господь –

Просто маленький мальчик.

Совершенный Господь –

Это маленький мальчик.

Беззащитный Господь…

Пьяные споры,

Волчьи метанья,

Блудные взоры,

Страх воздаянья.

А в поле над пропастью

В метре от края –

Маленький мальчик:

С ним не играют.

И он – наш Великий Господь –

Этот маленький мальчик.

Всемогущий Господь –

Этот плачущий мальчик.

Совершенный Господь –

Потерявшийся мальчик.

Беззащитный Господь…

Немного помолчав в наступившей непроницаемой тишине, тот же исполнитель спел песню, написанную, как он сказал, одним бардом по впечатлениям от повести Владислава Крапивина «Самолет по имени Сережка». Стихи были – самого Крапивина. Там были такие слова:

Сказка стала сильнее слёз,

И теперь ничего не страшно мне:

Где-то взмыл над водой самолёт,

Где-то грохнула цепь на брашпиле…

Якорь брошен в усталую глубь,

Но дорога еще не окончена:

Самолёт межзвёздную мглу

Рассекает крылом отточенным.

Он, быть может, напрасно спешит,

И летит он совсем не ко мне…

Только я в глубине души

Очень верю в хороший конец.

Годар не стал дожидаться когда Радуга свернет свои паруса.

На следующий день он переправился через Кокшагу с забавной парой молодоженов, которых все в лагере величали Кисой Алисой и Котом Базилио. Все трое договорились за небольшую плату с водителем торгового грузовика, что тот, закончив свою работу, вывезет их из леса.

– До свидания, Радуга! – прокричали, взявшись за руки, Кот Базилио и Киса Алиса через летящие воды реки и многозначительно посмотрели друг другу в глаза. А Киса Алиса даже торопливо перекрестилась.

Сдерживая усилием воли подступивший к горлу трепет, Годар машинально повторил про себя слова, которых на самом деле не слышал, оглушенный минутой отрыва:

– Радуга, до свидания!

И уже минут через пять кузов грузовика, где их отчаянно трясло и болтало и, вероятно, расшибло бы в лепешки или выкинуло за борт с остатками катающихся с грохотом продуктов, если бы хитроватый шофер не велел вцепиться в поручни, заволокло песочной пылью.

Песчаное облако рассеялось лишь тогда, когда грузовик выехал на трассу и остановился. Кот Базилио ловко спрыгнул вниз и тотчас, протянув руку, спустил стоически опершуюся на нее, по-прежнему любезную Кису Алису.

Они перебежали на другую сторону трассы и принялись высматривать транспорт до Казани, а Годар, отойдя из деликатности метров на двадцать, остался на этой стороне – ему был нужен автобус, следующий в Чебоксары.

Часть вторая. СКАЗКА О ГАЙДАРЕ

– А жизнь, товарищи, была… совсем хорошая, – сказал Гайдар и резко встал.

Замредактора киностудии, смотревший до того в рукопись, разделявшую их разливистой, певучей, гудящей, кипящей водной стихией, которую надо огранивать, непрерывно вводить в берега, подтыкать с боков дамбами, бросая вдогонку поперек ее русла – строгие и величественные турбины, – словом, увлеченно, умеючи скручивать, или, лучше сказать, окучивать, как вольного буйного скакуна, дабы переориентировать сию страшную силу на полезные цели, – этот редактор вдруг с удивлением отметил, что видит перед собой великана – ведь сидевший до того молодой человек в гимнастерке с накинутой на плечи шинелью не просто встал и надел на голову, заломив ее на затылок, папаху, – это сочетание военной строгости и некой художественной вольности, некого анархизма во внешнем облике, особенно проявляющихся через взгляд, стало уже привычным и воспринималось знакомыми как отметина на крыле странной большой птицы, – но и, пошатнувшись, как огромный дуб на краю вдруг разверзшейся пропасти, стал падать назад…

– Аркадий Петрович!.. – беспомощно сказал замредактора, приподнявшись. Он неловко протянул автору, которого мягко направлял до того как бы отеческой рукой, подчеркивая что-то карандашиком в его рукописи, эту самую отеческую руку, хотя был младше того, наверное, лет на десять. Но Аркадий Петрович уже ощутил спиной холод бездны с ужасной темнотой, которая просачивалась в мозг, заволакивая его, в самые неподходящие моменты. Вместо руки редактора он схватил граненый стакан рядом с симпатичным граненым графином – и в сердцах швырнул его в стену. Разлетелись брызги осколков.

И тотчас влетела стрекочущей сорокой секретарша. Захлопала глазами.

– Как это? Что это?.. Всеволод Михайлович, надо вызвать охранника. Может, сразу милицию? Cтыдно, товарищ!..

– Доктора! – сказал Гайдар, глядя ей в лицо своими большими ясными – слишком ясными – синими глазами, в которых росла из ясной точки – лавина. Эта лавина – она сейчас может все. Страшно стоять у нее на пути. Вот что поняла секретарша. И благоразумно согласилась:

–Доктора!

«Да скажи, чтобы к маузеру мне патронов привезли, – добавил он, опять срываясь на

прежнюю мысль, – побольше патронов, мне очень нужны хорошие патроны. –

Потом он помолчал и, точно принимая окончательно какое-то решение, добавил:

– И хорошие ребята тоже нужны. Только такие, которым бы на все наплевать.

– Как наплевать? – не понял его Федор.

– А так, в смысле жизни.

…………………………………………………………………………….

Их было четверо, четыре человека без имен.

Демон – черный и тонкий, с лицом художника, Гром – невысокий, молчаливый и задумчивый, Змей – с бесцветными волосами, бесцветным лицом и медленно-осторожным поворотом головы, и Фома – низкий, полный, с подслеповатыми, добродушными глазами, над которыми крепко засели круги очков. И в первую минуту все промолчали – посмотрели друг на друга, а на вторую – крепко пожали друг другу руки, и в третью – Змей повернул голову и спросил так, как будто продолжал давно прерванный разговор:

– Итак, с чего мы начинать будем?

– Найдем, с чего, – ответил Лбов. – Садитесь здесь, – он неопределенно показал рукой вокруг, – садитесь и слушайте. Я все наперед скажу. Я рад, что вы приехали, но только при условии, чтобы никакого вихлянья, никакого шатанья, чтобы что сказано – то сделано, а что сделано – о том не заплакано, и, в общем… Револьверы у вас есть?» И потом, нужны винтовки, и потом мы скоро разобьем Хохловскую винную лавку, а потом – надо убить пристава Косовского и надо больше бить полицию и наводить на нее террор, чтобы они боялись и дрожали, собаки… Он остановился, переводя дух, внимательно посмотрел на окружающих и начал снова, но уже другим, каким-то отчеканенно-металлическим голосом: – А кто на все это по разным причинам, в смысле партийных убеждений или в смысле чего другого, не согласен, так пусть он ничего не отвечает, а встанет сейчас и уйдет, чтобы потом не было поздно».

Гайдар обладал феноменальной памятью – помнил в деталях местность, географические карты, даты и факты, обычно ускользающие от среднестатистического человека. И, конечно же, помнил однажды прочитанные стихи и собственные тексты. Впрочем, он не верил в этого среднестатистического человека и считал, что миф о нем создал человек в футляре. А революция – выбила того, черного и глупого, трусливого, а по сути – несчастного человека из его футляра.

И теперь белому человеку настала свобода – рабство белого человека закончилось, бери вещи и – выходи!..

Но не тут-то было – белые люди по-прежнему пугливо жались к стенке и искали себе в пастухи человека в футляре.

Когда замредактора киностудии – типичный статист – как называл про себя Гайдар таких среднестатистических людей со стадным инстинктом – пытался в очередной раз запрудить текст его сценария, незаметно, быть может, и для самого себя, превращая его в болото из широкой реки жизни – он вспомнил свою раннюю повесть «Жизнь ни во что». Слово в слово, как читал наизусть друзьям и коллегам в редакции свои новые вещи – он прочитал про себя – сам себе – ибо сейчас это позарез было нужно – мгновенно предоставленные четкой памятью нужные слова из речей скупого на них Александра Лбова.

Они, как и многие другие, написанные Гайдаром тексты, помогали ему, как и всем настоящим пионерам, держаться – держаться, даже когда ты на самом краю, вместе с одной только своей правдой, один на один со статистами. Так держался Тимур Гараев – тот самый мальчик-командир, по примеру которого мальчишки и девчонки их большой страны стихийно включились в игру, из-за которой партия поначалу чуть было не арестовала автора «Тимура и его команды» за создание подпольной детской анархической организации. Но книге о Тимуре повезло – ее за полчаса прочитал и – будучи в тот день в хорошем расположении духа – тем более, что книгу любила дочь Светлана, а ее он обижать не хотел – самый главный человек в футляре. И – не нашел в ней крамолы. После чего анархическую игру прибрали к рукам, назвав его тимуровским движением и влив в пионерскую организацию. С тех пор она стала, как это водилось в стране, запруживаться. Поэтому Гайдар старался без особого приглашения – не принимать в движении активного воспитательного участия, оставаясь как бы из скромности немного в стороне. Тем более, что все изменилось так неожиданно. Поначалу на читательски-писательских конференциях обыкновенные взрослые люди доказывали ему, что таких честных и благородных Тимуров, таких совсем уж заоблачно-нереальных, в Стране Советов еще нет, ведь коммунизм еще не построен! И лишь однажды нашлась необыкновенная девочка, которая вдруг встала и негромко сказала: – А у нас в классе есть такой мальчик.

Гайдар тогда, расчувствовавшись, даже бросился ее целовать. Теперь же – Тимуров видели повсюду, разыскивали их среди ударников и отличников, обязывали идти «все выше и выше», направляли и пестовали. Но Тимуры в стране, вопреки этой в чем-то оправданной и очень правильной, а в чем-то – глупой, как газонная косилка, компании – все-таки оставались. И это про них он увлеченно писал сценарий, наводя каждым новым поворотом страх на вроде молодых сотрудников киностудии.

Замредактора полагал, что Тимур – а он и был главным героем сценария «Комендант снежной крепости», задуманного Гайдаром в продолжение «Тимура и его команды», – сделал шаг в сторону индивидуализма. И Гайдару приходилось, скрепив зубы, все время выправлять поступки мальчишки, делая их, что называется – «правильными». Ведь у замредактора было свое руководство, тоже работавшее с ним над рукописью. А у того руководства – еще одно руководство. И где кончалась и начиналась эта лестница, никто по – настоящему не знал.

Такой правильный – никогда не сомневающийся в себе и том, что видят его глаза, Тимур – уже, право, рассмешил бы любого нормального пионера. Гайдар попытался донести это до многоступенчатой команды цензоров с помощью введенной в сценарий линии с картиной начинающей художницы Нины, на которой люди разных национальностей – взрослые и дети – красивые, нарядно одетые, дружно и подозрительно легко идут по хорошей дороге в симпатичную гору, которая символизирует не слишком далекий коммунизм. А капитан Максимов и его шофер-красноармеец – только посмеиваются над этой женской мечтой о легком счастье. Но там, наверху, не уловили иронии.

И Гайдар понял, что – проигрывает это сражение.

Как он не крепился, пытаясь в очередной раз привыкнуть к тому, что страной завладели статисты, – а их он порой приравнивал в глубине души к фашистам, не видя между ними разницы, – сдача своих позиций, пусть и вынужденная, повергала его в гнев и печаль. – Нет, доктор необходим не мне. Вам необходим доктор!.. – сказал он в сердцах, как-то устояв на ногах и, пристально глядя в глаза секретарши, которая, видимо, была сейчас главной, добавил: – Всем!..

Он сгреб со стола папку с бумагами, поправил папаху, и, бросив стушевавшемуся у стены замредактору: «Я еще вернусь!… Когда внесу поправки в «Коменданта»… Но предупреждаю – эта правка будет последняя!» – направился коридорами к выходу. Толпящиеся в коридорах сотрудники разлетались, как бильярдные шары, а в спину дул шепот: «Это писатель Гайдар!.. Он немного того… Сказались ранения, контузия, ранний опыт войны…Куда?… Вероятно, в Сокольники».

«И это знают», – горько отметил он царапнувшую душу фразу. Санаторием «Сокольники» Гайдар просто и с достоинством называл в своих скупых, местами зашифрованных дневниковых записях – ведя их, как разведчик, для себя одного – городскую психбольницу.

И ведь правы, правы были эти в общем-то, по средним человеческим меркам, добрые к нему люди – сказались ранения, контузия, ранний опыт войны. Плюс сыпной тиф и цинга. Нехорошо получилось – он опять вышел из колеи, то есть распустился. Он уже клял себя за происшедшее.

Морозный воздух – это был январь 1941 года – был чист и свеж, на снегу прыгала сорока и клевали, незлобно толкаясь, корку сизари. Валялся дымящийся окурок. Гайдар затоптал его и задумчиво зашагал по тротуару, стараясь не допускать никакой несбалансированности, в том числе в походке.

Он думал о том, как бы поступил на его месте Комендант снежной крепости – такая теперь была должность у Тимура.

Гайдар так живо представлял себе этого серьезного темноволосого мальчика – серьезного в деле и простого и сдержанно-сердечного на досуге, среди своих, не допускающего в потаенную глубь души нецеломудренные взгляды и в то же время способного на лихость и озорство. Он хотел назвать его Дунканом – в честь знаменитого судна из жюльверновских «Детей капитана Гранта». Но цензоры поднапряглись из-за иностранного имени, усмотрев в нем намек на дореволюционное движение бойскаутов, – про то, что с бойскаутов, которые считались порослью буржуазии, была скопирована пионерия, все предпочитали забыть. И тогда его осенило – его идеальный мальчишка-командир будет, как и его подрастающий сын – Тимуром! Так как бы поступил Тимур?..

Ну, его Тимур, так похожий на Альку из «Военной Тайны» – навеки маленького и вечно живого – наверное, для того, по какому-то неведомому закону, и так рано погибшего, чтобы все увидели, кого они теряют и навсегда запомнили и сохранили его в себе – просто подбежал бы сейчас к нему и, взглянув в глаза, звонко сказал бы: «Папа!..». И, что-то быстро сообразив, пряча мелькнувшую в глубине широко открытых глаз боль – потянул бы его за рукав на пригорок с по-весеннему журчащей и гомонящей детворой, откуда слетали снежки и гордые люди на санках или кусках фанеры – и сделал бы шутливо на льду ласточку… А потом отступил в сторону, пропуская обступающих его со всех сторон ребят и галдящих, свободно заглядывая ему в глаза: «Аркадий Петрович!..». Где бы не появлялся Гайдар, дети со всей округи выходили на него, как солдаты из окружения и наперебой стремились о чем-то поведать ему, предлагали свои услуги и охотно выполняли их. Охотно слушались. Более того – ждали указаний и распоряжений. А он обычно не давал их… Хитровато улыбаясь, он среди них, как ему думалось, жил на равных – просто жил-не-тужил, отвлекаясь от забот иного рода, как, наверное, и жил бы, если б не было войны. И непринужденно принимал на себя командование, когда необходимы были собранность, четкость и быстрота. Все запомнили, как эта невидимая армия нашла в одной из аптек Москвы дефицитное лекарство для тяжело заболевшего сына его друга-писателя, – лекарства не удавалось найти ни родителям, ни их друзьям. Но Гайдар догадался созвать маленьких дворовых командиров и, написав на бумажке название препарата, приказал разбежаться по аптекам… Несколько часов прибегали на квартиру болеющего ребенка к Гайдару посыльные всех мастей и возрастов, – зачастую дальние, совсем не знакомые – и сурово рапортовали: «В такой-то аптеке указанного лекарства не обнаружено! Продолжаем поиски!» И лекарство – все-таки не нашлось!..

Гайдар чуть не прослезился, вспомнив про это.

Он поскорей свернул в переулок, чтобы дети не узнали его – сейчас в висках стучали молоточки, в правой стороне головы полыхала нарастающей огненной атакой почти уже невыносимая боль и это, как он знал по опыту, было только начало. Но самым печальным было другое – он словно тонул в полынье… Как тогда, в детстве, когда он с однокашниками катался в Арзамасе на льду Волги и, уже уходя, услышал за спиной крик: «Коля, выбирайся!». Обернувшись, он увидел провалившегося под лед Колю Киселева, который безуспешно ломал руками, пытаясь выбраться, тонкий край стремительно разрастающейся полыньи. А все, отбежав подальше, с ужасом давали нестройными, срывающимися голосами – технические советы.

Не раздумывая, Гайдар подобрался к полынье и спрыгнул в нее. Он и сам не знал, как будет действовать дальше.

Но ноги, к счастью, сразу нащупали дно, и, взяв Колю за руку, он просто пошел по воде и они вышли вместе на берег.

Может это с тех времен появилось это ощущение полыньи? И черной воды? И льда кругом? И – грядущего жара если и не утонувшего, то жестоко простудившегося человека. Алька, Алька!.. Милый, добрый, славный, даже в озорстве деликатный, не стесняющийся своей ласковости и какой-то еще не по-детски проницательный – знающий Военную Тайну – ставший живой искоркой – самой главной искоркой одного потока в пионерском лагере «Артек», про жизнь которого среди суровых и в то же время прекрасных реалий их молодой, широкой, еще не во всем правой и правильной страны, и была написана повесть. Это ведь не он, Гайдар, был его создателем и отцом. Это Алька воссоздавал Гайдара – вытаскивая его каждый раз из полыньи, выводил за руку на берег и передавал в руки стоящего перед ним с застенчивой улыбкой повзрослевшего Тимура. А перед Тимуром – невозможно было стоять, не подтянувшись. И Гайдар, скрепя размытое в хлябь сердце, сцепив зубы и разжав кулаки, выпрямлялся. Как почему-то подтягивался перед Алькой – встречающий его на своих повсюду проложенных тропах бунтарь Владик, вечно вляпывающийся на ровном месте в истории, на которого Гайдар в жизни был похож более всего.

Зайдя в какой-то пустующий двор, Гайдар достал из кармана пузырек с солдатским спиртом и судорожно отхлебнул из него. Так ему удавалось на какое-то время задерживаться на белом свете, прежде чем равносильная головной боли чернота не выключит его. И тогда – его отвезут в Сокольники незнакомые люди, быть может, наслушавшись кой-чего по дороге. Больше всего Гайдар опасался, когда был в полубессознательном состоянии или забытьи, своего языка. Это про опасения такого рода он однажды написал Рувиму Фраерману: «Образовалась привычка врать от начала до конца, и борьба с этой привычкой у меня идёт упорная и тяжёлая, но победить я её не могу… Иногда хожу совсем близко от правды, иногда вот-вот – и, весёлая, простая, она готова сорваться с языка, но как будто какой-то голос резко предостерегает меня: берегись! Не говори! А то пропадёшь! И сразу незаметно свернёшь, закружишь… и долго потом рябит у самого в глазах – эк, мол, куда ты, подлец, заехал!..». Спирт накрыл пульсирующие лавой сосуды, немного прижал их и, поверх этих виляющих, издерганных сосудов с огненной кровью – рванула, как из бочки, мутная накипь. Сейчас он готов был разорвать всякого, кто сунется к нему.

Из серого тумана, в фуражке и шинели с развевающимися на ветру фалдами полами, вышел Тимур Гараев. Он, быстро посмотрев по сторонам, с сочувствием, без всякого страха подошел к Гайдару и попытался поддержать его за локоть. Но Гайдар – попятившись, сделал шаг назад, отстранился. И, тем не менее, они стояли очень близко, на расстоянии вытянутой руки, друг против друга.

– Товарищ комполка в запасе!– сказал Тимур негромко, но твердо. – Я хоть и всего лишь комендант снежной крепости, но хочу сказать вам, что на спирте вы долго не продержитесь. Вам в больницу надо!..

– Опять больница… – тоскливо протянул Гайдар. – Знал бы ты, что это за санаторий. – Но ведь, в Хабаровске, например, в сквернейшей из больниц, хоть они и все были скверными, была написана Сказка о Мальчише-Кибальчише и его Военной Тайне, как записали вы тогда в дневнике.

– Ну да – и хотел потом шарахнуть по этой больнице фельетоном – про подлецов в белых халатах, эксплуатирующих больных – обворовывающих их, сознательно попускающих равнодушие. Да только у главврача была хорошая спина – фельетон зарезали. – А вы, товарищ комполка в запасе, действуйте через меня. – Это как?..

– Нам в школе давеча историк рассказал легенду о Моисее. Ну, Моисей – он был настоящий боец, он рос среди свободной природы благодаря спущенной по течению Нила ослушавшейся фараона матерью корзине, в которой спасся младенцем. Тогда в Египте истребляли, за немногими исключениями, всех младенцев мужского пола – чтобы они, возмужав, не стали сознательными и не сбросили своих эксплуататоров. Но Моисею повезло вдвойне – корзину выловила, подобрав его, сама дочь того противного фараона – эксплуататора – она была хорошей – и воспитала его, как собственное дитя. Так Моисей стал сыном двух народов – свободного и пребывающего в рабстве. И даже проглотил пылающий угль вместо злата, схватив его с подноса, когда ему однажды лукаво предложили, желая узнать его потенциал, хитрые фараоновы учителя – злато или меч? – на выбор. В обоих случаях ему пришлось бы туго – прислужники фараона умертвили бы его ,и не помогло бы даже заступничество любимой фараоновой дочери. А он подобрал уголек. Но обжег при этом язык и с тех пор стал косноязычным… Ну, я думаю, это он на самом деле притворился – он, наверное, был прирожденным разведчиком. Понятное дело, что он уже в детстве задумал вывести свой народ из рабства. А тут, после этого детского выбора, все махнули на него рукой, решив, что он кто-то типа нашего Иванушки-дурачка– ни удали, ни смекалки. И уже без боязни обучили его воинскому искусству, полагая что он станет послушным командиром полка послушного фараонова войска… Но не тут-то было!

– Гм… Своеобразное у тебя воображение… Только скажи, пожалуйста, ты так уверен, что Моисей только притворился косноязычным? Я, например, не уверен. Но – что там было дальше?..

– А дальше, будучи свободным комполка, видя, как гнут спину обращенные в рабство израильтяне, он стал подбивать их к восстанию. Но ему не хватило выдержанности и организованности, а также дальновидности. И фараон тогда легко одолел его руками своих же рабов – они оттолкнули его, когда он попытался остановить их какую-то глупую междоусобную распрю, закричав: «Отойди! Не хочешь ли ты убить нас, как ты убил вчера Египтянина?». А он действительно убил и тайно похоронил одного особенно измывающегося над людьми начальника-стражника. Но нет пророка в своем отечестве. И после этих слов Моисей убежал от своего народа из страны его рабства, не находя себе земли под ногами, разуверившийся в людях, Боге и себе – в Аравию, в пустыню Мадианскую. И женился, вопреки расовым предрассудкам, на чернокожей женщине, имя которой переводилось с языка тамошних жителей как «Птица». И сорок лет о нем не было никаких вестей. И верховный главнокомандующий Вселенной – Господь Бог – расслабьтесь, Аркадий Петрович, это всего лишь легенда! – тоже не подавал ему никаких вестей… Легенда не сохранила сведений о том, о чем Моисей при этом думал… Но, по прошествии сорока лет случилось чудо – Верховный Главнокомандующий обратился в куст и предстал в пустыне Мадианской в виде ослепительного огненного растения. Представляете, какой шок испытал Моисей, – он даже боязливо поежился, когда из этого внезапно образовавшегося не то оазиса, не то миража вдруг раздался голос!.. Этот голос сообщил ему, что земля, которую он так искал, у него под ногами. Но теперь предстоит привести на нее и свой народ, сорок лет водя его по пустыне, ибо только тот, кто прошел пустыню, знает ее карту и сможет провести через опасности и искушения, радости и злоключения также и других. Но тяжко рабство фараона и много предстоит потерять пота и крови, прежде чем народ выдавит его из себя… А когда Моисей скромно и даже испуганно возразил, что он, дескать, не речист и потому не готов взять на себя руководство такой массой людей, Бог не принял самоотвода, повелев ему идти сквозь пески навстречу его брату Аарону, которому также повелел выйти в пустыню. И там же они вскоре встретились и крепко обнялись. После чего красноречивый и деятельный

Аарон – стал устами Моисея. Это он, слушая Моисея, который слушал Бога – передавал потом народу – как по телеграфу – приказы и указания. Так они и выбрались из окружения.

– И что – Аарон правда понимал Моисея? А он случайно не своевольничал? Не пописывал ли иногда втихаря – свои собственные приказы?

– Случалось… Однажды, он, например, пока Моисей отсутствовал, научил народ профессионально поклоняться золотому тельцу, расплодив всяких нэпманов… Моисей, узнав про это, так рассердился, что даже разбил в сердцах данные ему Богом скрижали. Но Бог был талантливым военачальником и не прогневался на Моисея, а дал ему взамен скрижалей – свой Завет. Да только тот Завет тоже был временным. Его потом разбил, когда на него тоже стали молиться как на истукана, другой Моисей – некий Иисус из Назареи… И вот, Аркадий Петрович, я вам и предлагаю – сделайте меня своим Аароном! Я буду говорить со страниц ваших книг только то, что вы держите в уме. А вы в это время – просто покуривайте свою любимую трубку и хитровато помалкивайте. Не лезьте вы уже в эти кулачные битвы с опричниками! Поберегите голову на плечах – ведь она у вас золотая!.. А с меня, мальчишки-командира, спрос маленький… Тем более что я – всего лишь бумажный.

Ветер дует в тающий в полынье лед и в грудь стоящего в ней по пояс человека. Жжет морозом раскрасневшиеся, но уже пошедшими пятнами бледности щеки, тело как дубовое. Кто этот не знающий как ему быть человек с словно выброшенным на лед золотой рыбкой сердцем – упрямо, бешено бьющимся между льдом и водой? Победа в любом случае – обернется поражением и – ни льда тебе, ни покрышки. Неужели это в самом деле происходит с ним?!..

Но рядом мальчишка-командир и он не должен ничего заподозрить и тоже шагнуть в полынью.

– Спасибо, комендант, – немного сухо говорит Гайдар, изо всех сил сдерживая гримасу боли. Но глаза его улыбаются, а если в них сейчас недостает живой теплоты, то мальчик поймет – в бою ее ценят на вес золота и отхлебывают, как из походной фляги, скупыми глотками. – Я подумаю над вашим предложением. А теперь – кругом, шагом марш! И – по хатам. Вы – домой, а я – в санаторий. Поеду и в самом деле на несколько дней, подлечусь. Спасибо тебе, Тимур, за легенду. А теперь иди… – Аркадий Петрович, а можно вопрос?

– Конечно.

– А за что расстреляли Блюхера?

– Что?!

Вскрикнув, Гайдар рванулся грудью на лед, но только разломал его тонкие края и еще больше расширил прорубь. Нащупав какой-то камень и встав на него одной ногой, он гневно подумал, что – не только Блюхера, под командованием которого он воевал на Дальнем Востоке, но и умнейшего, культурного, талантливого Михаила Николаевича Тухачевского, который сумел прислушаться к совету Гайдара – тогда безвестного командира-мальчишки, – когда тот осмелился подать легендарному командарму свой план амнистии для восставших от перегибов продотрядов крестьян в Тамбовскую компанию – и шесть тысяч крестьян из десяти вышли из леса и сложили оружие, а потом – разошлись по хатам.

Не говоря уже о многих других советских офицерах и простых граждан, в число которых попали и пять директоров «Детиздата», был арестован и расстрелян и муж его сестры Талки – боевой, действующий генерал. И сестра теперь пряталась, то есть жила как простая, ничего не видящая и не слышащая обывательница, перебравшись из Арзамаса, где арестовали мужа, в Москве, на квартире, которую он оплачивал для нее из своих никогда не задерживающихся в карманах гонораров. И бывшую его жену, Лию Соломянскую, мать Тимура – статисты-фашисты тоже кинули в застенки, словно Марицу из «Военной Тайны», когда расстреляли второго ее мужа.

Гневно рассказывал другу-мальчишке, клянясь никогда не быть успокоенным, такой сидящий у многих в печенках – от такого не отмахнуться! – Владик, про то как томилась в Румынии в застенках у буржуинов – его сестра-коммунистка. И как он все равно пойдет ее выручать, переплыв даже Черное море.

«Военная Тайна» была написана еще в 1935 году, но пророчества ее, к сожалению, сбывались.

Это своих ответов на такие вопросы – а они никогда не выходили у него из головы – и боялся Гайдар, когда лаконично написал Рувиму – а тот понимал о чем речь – про готовую сорваться с языка простую и якобы веселую правду, которую давишь, давишь, словно запихивая ее под полы шинели и под лед, чтобы не выдать. И так изоврешься, что уже от начала и до конца живешь в липкой паутине транслируемого наружу образа. И порой уже и не можешь вымолвить простого и ясного слова. Своих ответов, брошенных в лицо фашистам – вслух! Этого он, как бывалый разведчик, боялся больше всего. Ведь от этого зависели жизни других людей.

А в заложниках у главного человека в футляре была практически вся страна, не исключая его ближайших родственников и соратников, а также их жен, мужей и детей. И даже – страшно даже подумать – мужей и жен своих подрастающих собственных детей, как догадывался Гайдар, когда придет время, главному человеку в футляре тоже ничего не стоит отправить в застенки.

Точно такой же вопрос – про Блюхера – задал ему однажды подрастающий сын Тимур. Но персонажа «Тимура и его команды» Гайдар назвал не только в честь сына… Книги его были двусмысленны или, лучше сказать – многослойны. Первый их слой был как маскировочная трава-мурава под затаившимся в поле полком, ожидающим команды: «В атаку!..». Полк нервно, но терпеливо выжидал момент, когда подтянуться все резервы и – они перейдут в контрнаступление по всему фронту! И некоторые имена – тоже были многослойными, отдавшись связанным с ними ассоциациям, многое можно было понять об их носителях и связанных с ними реальных ситуациях. Под прикрытием имени собственного сына – хотя он и правда назвал своего героя в честь сына и был несказанно рад этой удачной находке – Гайдар запечатлел и память о дорогом ему человеке – Михаиле Васильевиче Фрунзе. Тот принял участие в его судьбе и можно даже сказать жизнь спас, влив в него новые силы и надежду, когда он чуть руки на себя не наложил после того как его окончательно комиссовали из армии. Фрунзе тогда посоветовал двадцатилетнему командиру-пенсионеру обратиться к писательству и поделиться тем, что видели его глаза на заре революции, с такими же молодыми людьми – кому не довелось понюхать пороха.

А потом Михаила Васильевича зарезали на операционном столе хирурги-cтатисты, уговорившие его силами чуть ли не всего ЦК немедленно заняться здоровьем. С теми, кого в народе очень любили, выгодней было расправляться без большого шума. Ну не мог он ответить тезке Тимура Фрунзе – известного в стране военного летчика, выбравшего вслед за своим легендарным отцом военную карьеру – как ответил когда-то собственному сыну – что Блюхер, наверное, допустил какие-то просчеты в командовании, когда служил на Дальнем Востоке.

И Гайдар, посмотрев своему легендарному литературному Тимуру в глаза долгим и даже каким-то настойчивым взглядом, отрывисто обронил: – За что был арестован Блюхер?.. Неправильная постановка вопроса. Надо бы спрашивать – почему он был арестован? Потому что у нас в стране еще слишком много негодяев и трусов, мой мальчик… А теперь иди… И, пожалуйста, не оглядывайся.

Гайдар почти уже заворачивал за угол дома к трамвайной остановке, когда в спину ему донеслось: – Аркадий Петрович, вы тоже там – держите язык за зубами… Не выдавайте военную тайну!.. Они вас пытать будут – шоковой инсулиновой терапией. Говоря, что вы как настоящий офицер-коммунист должны испробовать все способы лечения – а это сейчас самое новое – и даже одним из первых испытать на себе внедряемый в советскую психиатрию метод. Я знаю, что люди с волей послабее теряют от него сознание, но вы ни разу не теряли. И все-таки…

Гайдар резко оглянулся.

Но за Тимуром уже и след простыл.

– Вот хитрец, – усмехнулся он, поднимая воротник, – хотел еще убедить меня, что это он, а не я – Аарон…

«Я знаю, что я буду делать, чтобы не сойти здесь с ума. Я буду плыть», – подумал Гайдар прежде чем постучать во второе отделение Первой Московской психиатрической больницы. Это ее он, чтобы не пугать самого себя, как и все другие пациенты и жители Москвы, называл в дневниках – «санаторий в Сокольниках». И предпочитал приезжать сюда из года в год сам – как только появлялись первые предвестники сумеречного состояния. Редко когда доводилось привозить его уже в полубессознательном или буйном состоянии – все это наступало уже здесь, в отдельной палате, под присмотром уже порядком постаревшего неизменного доктора Абрама Моисеевича.

Минуя охранников, тоже знавших его в лицо и зачем-то приставлявших к козырьку руки, а также приемное отделение, откуда высыпали поглядеть в след по-военному одетому писателю-психу молоденькие медсестры, он сразу направлялся к массивной красно-коричневой двери у одного из двухэтажных корпусов и, содрогаясь от неизбежности, стучал в грохочущее железо.

Охранник, тоже узнав его, молча отодвигался вместе с хорошо смазанной задвижкой замка, и за спиной вошедшего Гайдара что-то сухо защелкивалось.

Теперь уже отсюда даже писателю и бывшему комполка было не выйти без особого разрешения, разве что на небольшую прогулку в сопровождении медсестры, на что тоже требовалось распоряжение.

Он обратил внимание, что в помещении неспешно наводят косметику – стены припорошила свежая побелка и стоял боком на полу, прислоненный к одному наполовину отштукатуренному полуразвалившемуся углу – красный стенд с выведенной белой краской надписью, содержание которой он нарочно пропустил.

Здесь, прямо у входа, и был кабинет Абрама Моисеевича – он был заведующим Вторым отделением.

Слева от порога сидел на корточках какой-то старик в трусах и чистил большим изогнутым ножом паркет. Гайдар сначала подумал, что это рабочий, но тот поднял голову и, не отрываясь от дела, быстренько рассказал ему с большущей простодушной улыбкой на гладко выбритом лице, что у них сегодня был банный день и он славно попарился, а теперь хотел бы, чтобы кто-нибудь плюнул ему в глаз.

«Плюньте, пожалуйста, мне в глаз», – сердечно попросил человек, поднявшись со своим ножом и встал напротив с немигающим взором – и глядя на вновь вошедшего, и в то же время – как не глядя.

Гайдар дунул ему в глаз.

Человек блаженно осел на пол и опять принялся водить по паркету заплававшим в дрогнувшей руке лезвием. Теперь было видно, что это не старик, а человек лет пятидесяти.

Гайдар толкнул дверь в кабинет.

Моисей Абрамович сидел за своим массивным столом и быстро писал. – А-а-а!… Аркадий Петрович! – проговорил он, широко улыбаясь, и сразу встав, крепко пожал ему через этот стол руку, слегка задержав ее в своей мягкой, влажной ладони. – Опять к нам!.. Что-то вы зачастили – мы, вроде, виделись в последний раз месяца два назад. Ну ничего-ничего, вы же знаете – пройдет каких-нибудь два-три дня, ну, от силы неделя-другая и мы вас от этой напасти ос-во-бо-дим!.. Ну что у вас там опять случилось? Опять пили, пикировались с женой?.. Хотя, насколько я помню, жена у вас, наконец, теперь подходящая – она с вас пылинки сдувает, и вы ее тоже не огорчаете своими неожиданными поступками, разве что здоровье ее ваше огорчает. Сегодня, я думаю, она уже начнет звонить, справляться.

– Да какие там неожиданные поступки, – проворчал Гайдар. – Я сейчас даже практически не выезжаю из Клина – разве что в Москву. Война на носу.

Он осекся. Хорошо, что Абрам Моисеевич, который лечил его еще с двадцатых годов, был сейчас один, без своего нового зама, который носил под халатом всегда отутюженную и накрахмаленную гимнастерку. Первый зам профессора был не военным медиком в отставке, а действующим сотрудником ОГПУ. Гайдар это знал наверняка, а все остальные могли и не догадываться.

О надвигающейся войне говорить было запрещено – в лучшем случае за это могли обвинить в распространении панических настроений. Поэтому Гайдар, кашлянув, добавил со смешком:

– Что-то я и правда совсем раскис. Видимо, скоро отправлюсь в паническую атаку!..

Моисей Абрамович умел пропускать мимо ушей то, что слышал иногда от Аркадия Петровича. Проворно выскочив из-за стола, он схватил молоточек и, не теряя дружелюбия, вкрадчиво предложил:

–Может поднимете гимнастерочку?

Вздохнув, Гайдар расстался с папахой и шинелью, которые были тут же помещены рукой профессора в шкаф рядом с собственной шубой, и обнажил покрытую шрамами грудь, где виделись несколько запекшейся свежих порезов.

Это произошло с ним утром, когда Дора ушла на базар, а он готовился к встрече с редактором. Приемная дочь Женя, в честь которой он назвал подругу своего литературного Тимура, еще спала и он, бреясь, не выдержал, и провел несколько раз бритвой по коже – это почему-то помогало пересиливать боль и темноту в голове, останавливать скопившуюся черной копотью ярость.

– Нда… – произнес Моисей Абрамович тоном знатока и ценителя той живописной картины, которая существовала под гимнастеркой известного детского писателя. – Вы бы, дорогой наш человек, хоть бы йод с собой носили. Стыдно, товарищ!.. А болевой синдром облегчается смоченным в растворе соли полотенцем… Кстати, а вы знаете, что птицы выщипывают себе перья, когда их жизненное пространство оказывается уже, чем это необходимо их природе?.. Вот и думайте теперь… Ну, так что, будем лечиться?.. Ваша палата свободна. Там у нас три дня лежал настоятель одного из московских храмов, но Сергей Иванович перевел его в общую палату, чтобы был, светоч тьмы, поближе к народу. Так что – милости просим… Ступайте уже, Аркадий Петрович. Мы сделаем для вас все, что можем. Постучите там непосредственно в отделение – дежурная сестра вам откроет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.