Оливия Кросс
Попытка быть трезвой, семнадцать дней ада

Глава 1. День первый. Шум в голове

Я проснулась не от будильника, а от собственного сердца, которое колотилось так громко, что казалось, оно бьёт прямо в виски, отбивая неровный, нервный ритм, и каждый удар отзывался гулким эхом внутри черепа. Не было привычного утреннего тумана от похмелья – и в этом было что-то неестественное, почти пугающее. Вместо тяжёлого, вязкого сна в голове раздался тонкий, пронзительный звон, как будто кто-то включил старый телевизор на пустом канале, и я стала этим белым шумом, сплошным и бесконечным.

Я лежала и слушала, как во мне звучит этот внутренний гул, и первое, что пришло в голову, – это мысль о том, что он не пройдёт, пока я не выпью. Она была не просьбой, не соблазном, а как будто медицинским диагнозом: «Тебе нужно. Без этого не будет тишины». И тут же в груди подкатил липкий страх – а если я не выпью? Если я попробую пережить это? Что будет тогда?

Комната казалась чужой, углы острыми, свет из окна – слишком ярким, почти режущим глаза. Мир будто снял с себя все мягкие фильтры, которые я столько лет накладывала на него алкоголем, и теперь показывал мне своё настоящее лицо – холодное, прямое, безжалостное. Я заметила каждую пылинку на подоконнике, каждую трещинку на краске, каждую складку на простыне – и от этого становилось не легче, а тяжелее, потому что я поняла: я больше не в коконе, я голая перед этим миром.

Внутри было ощущение, что меня лишили кожи. Всё раздражало. Даже собственное дыхание. Воздух был каким-то неправильным – слишком сухим, слишком холодным, слишком реальным. Я тянулась рукой к телефону, чтобы отвлечься, но пальцы дрожали так, что я чуть не уронила его. Лента соцсетей, где всегда находилось что-то для тупого, бесцельного прокручивания, казалась раздражающей, фальшивой. Все эти чужие улыбки, ровные лица, вдохновляющие цитаты – они вызывали во мне злость.

В животе было пусто, но это была не та пустота, которую можно заполнить едой. Это была пустота, в которую падали мысли, как в колодец. Они крутились по кругу: «Ты не выдержишь… Зачем ты это делаешь… Одно утро ничего не изменит…» И всё это сопровождалось картинками, слишком яркими, слишком подробными – бокал с золотистыми каплями на стенках, звон стекла, первый глоток, который всегда был как возвращение домой.

Я встала, ноги едва слушались. На кухне было тихо, слишком тихо. Даже холодильник, казалось, перестал жужжать, как будто и он ждал, когда я сделаю выбор. На столе стояла пустая бутылка из-под вина, которую я вчера забыла выбросить. Я смотрела на неё так, будто она могла заговорить. И в каком-то смысле она говорила – напоминала о том, что вчера вечером я обещала себе, что сегодня начну новую жизнь. Но вчера это было легко – я была пьяная. Сегодня это был другой мир, в котором не было тепла, не было привычного тумана, не было способа заткнуть этот ужасный шум в голове.

Вода из-под крана казалась ледяной и бесполезной. Я пила большими глотками, но она не давала того мгновенного облегчения, к которому я привыкла. Руки дрожали сильнее. Пальцы сводило. Плечи сжимало так, будто кто-то положил на них невидимый груз. И в этом состоянии каждая секунда растягивалась до минуты. Время больше не бежало, как раньше, сквозь алкогольный туман, оно тянулось, вязло, мучило своей медленностью.

Я пыталась найти что-то, что займёт меня, что отвлечёт. Включила телевизор – новости, которые всегда казались мне шумом, вдруг стали почти агрессивными. Ведущие говорили быстро, перебивая друг друга, картинки мелькали, и всё это било по нервам, как молотком. Я выключила его и осталась наедине с тишиной, в которой шум в моей голове стал ещё громче.

Я начала ходить по квартире, трогать предметы, как будто проверяла, существуют ли они на самом деле. Я открыла шкаф, посмотрела на платье, которое давно не надевала, провела рукой по ткани, и вдруг нахлынуло воспоминание – вечер, вино, смех, чувство лёгкости, которого я сейчас не могла даже представить. Это было похоже на издевательство.

Я поймала себя на том, что просто стою у окна и смотрю на улицу, где люди куда-то идут, кто-то несёт кофе, кто-то разговаривает по телефону. Им всем, казалось, не нужно бороться за каждый вдох, за каждую минуту. И я почувствовала зависть – острую, горькую, разъедающую.

День тянулся. Каждая мелочь – поход в ванную, попытка приготовить еду, проверка почты – требовала усилий, как будто я поднимала тяжести. И всё это время внутри жило одно желание: просто выпить, чтобы всё стало, как раньше. Чтобы шум стих, чтобы тело перестало дрожать, чтобы мир снова смягчился. Но где-то глубоко внутри жила крошечная, почти незаметная искра – я знала, что если сейчас сорвусь, завтра будет хуже.

Вечером я сидела в темноте, не включая свет. Город за окном шумел своим обычным шумом, а я прислушивалась к собственному. Он стал глухим, но не ушёл. И я поняла: первый день – это только начало. Это не победа. Это даже не бой. Это просто момент, когда ты впервые за долгое время встречаешься с самим собой лицом к лицу. И понимаешь, что это – самое страшное.

Глава 2. День второй. Тело предаёт

Я проснулась от того, что моё собственное тело стало чужим. Оно не просто болело – оно разговаривало со мной на своём, незнакомом языке, который был построен из толчков, ломоты, жжения и этого бесконечного внутреннего дрожания. Сначала я подумала, что это снова сон, потому что всё было как в кошмаре: слишком резкие звуки, слишком плотный воздух, слишком яркий свет. Но потом до меня дошло – это не сон, это утро, и я трезвая.

Сон был прерывистым, и я помню, как ночью несколько раз просыпалась в холодном поту, чувствуя, как под ногтями зудит кожа, как мышцы ног дёргаются сами собой, будто кто-то дёргает за невидимые нити. Я вставала, шла в кухню, пила воду, возвращалась, ложилась, но засыпала только в тот момент, когда усталость перевешивала тревогу. И всё это время в голове сидела одна мысль: «Выпей, и всё пройдёт».

Я встала с кровати, и ноги меня не слушались. Казалось, что между мной и землёй есть тонкий слой ватной реальности, который мешает идти прямо. Пальцы были холодными, кончики – почти синими. Я пошла в ванную, посмотрела в зеркало и вздрогнула. Лицо было осунувшимся, под глазами – тени, которые раньше я списывала на усталость, а теперь видела, что они живут там постоянно. Глаза – мутные, как стекло, за которым что-то бьётся и не может выбраться наружу.

Я пыталась умыться холодной водой, но это не помогало. Внутри был жар, который не совпадал с температурой кожи. Как будто всё тело горело, но внешне оставалось ледяным. Я дрожала даже под толстым халатом, но если снять его, то в тот же момент становилось душно и липко. Всё тело не могло найти себе место.

Я пошла на кухню. Руки автоматически потянулись к шкафчику, где раньше стояли бутылки. Но там было пусто. Этот момент был как пощёчина – почти физическая боль от того, что привычного выхода нет. Я стояла, держа дверцу, и чувствовала, как внутри нарастает паника.

Я пыталась приготовить себе завтрак, но запах еды казался отвратительным. Запах масла, хлеба, даже кофе – всё казалось слишком насыщенным, слишком тяжёлым. Я отпила пару глотков воды, но желудок тут же сжался. В груди появилась тошнота, но не та, что приводит к облегчению, а липкая, вязкая, которая просто сидит и давит изнутри.

День тянулся, и с каждым часом тело становилось всё более беспокойным. Пальцы не могли лежать спокойно – я то сжимала их в кулаки, то теребила ткань халата, то стучала по столу. Ноги хотели идти, но куда? Я пыталась читать, включала телевизор, но слова сливались, и я ловила себя на том, что смотрю в экран, не понимая ни одной фразы.

В голове появился шум, но другой, не как вчера. Это был не звон, а что-то вроде тяжёлого гула, как будто я нахожусь рядом с работающим двигателем. Он был везде – в ушах, в груди, даже в животе. И чем больше я пыталась отвлечься, тем громче он становился.

К обеду я поняла, что больше всего хочу просто перестать ощущать. Не радость, не печаль, не боль – просто ничего. Я хотела выключить всё это. И я знала, что могу – стоит только сделать один глоток. И тут же в голове включилось второе «я», которое говорило: «Это проверка. Это просто ломка. Ты выдержишь». Но второе «я» было слабым, оно говорило шёпотом, а первое кричало.

Я решила выйти на улицу. Холодный воздух был как спасение. Он бодрил, бил по лицу, заставлял кровь бежать быстрее. Я шла и пыталась сосредоточиться на мелочах – на скрипе снега, на том, как ветер задевает волосы, на звуках шагов прохожих. Но даже в этом была тревога – всё казалось слишком громким, слишком близким.

Мимо проходили люди, кто-то смеялся, кто-то держал в руках бумажный стакан с кофе. Я поймала себя на том, что смотрю на них с завистью и злостью. Они могут просто жить, а я сейчас веду войну за каждый свой шаг. И самое страшное – эта война была добровольной. Никто не заставлял меня бросать. Я сама решила. И теперь я сама должна была нести эту ношу.

К вечеру тело стало предавать ещё сильнее. Появилась ломота в спине, тянущее ощущение в мышцах, как будто я весь день таскала мешки. Голова наливалась свинцом, и в глазах темнело, когда я вставала резко. Я лежала на диване и чувствовала, как сердце бьётся неровно – то быстро, то медленно. И с каждым таким скачком в груди поднималась паника: а вдруг я умру вот так, трезвой, и всё это мучение окажется бессмысленным?

Но я прожила этот день. Не потому, что была сильной, а потому, что просто не дошла до магазина. Иногда победа – это не поступок, а его отсутствие. И сегодня я не сделала того, что хотела больше всего.

Глава 3. День третий. Тишина, которая орёт

Я проснулась в четыре утра. Не потому, что выспалась, а потому что сон оборвался, как будто кто-то дёрнул за верёвку, привязанную к моему сознанию. В комнате было темно, но не тихо. Тишина была наполнена каким-то вязким давлением, будто стены сжимаются. Это не было звуком в привычном смысле, но я чувствовала его кожей – ровный, глухой, бесконечный гул.

Я лежала и понимала, что не могу снова заснуть. Тело уже не просто ныло – оно требовало. Внутри всё вибрировало, мышцы подёргивались сами по себе, ладони были мокрыми, дыхание неглубокое. Казалось, что в груди сидит зверёк, который мечется, царапает изнутри и ищет выход.

Я попыталась встать. Голова закружилась так резко, что я схватилась за стену. Этот мир казался слишком шатким, как будто подо мной не пол, а тонкий лед, готовый треснуть. Я медленно дошла до кухни, налив себе воды. Глоток – и желудок взбунтовался, выдав острую волну тошноты. Я согнулась над раковиной и стояла так, вцепившись в металл, пока это чувство не отпустило.

В голове снова зашевелилась мысль: «Один глоток – и станет легче». И я знала, что это правда. В этом и была дьявольская логика зависимости – она никогда не лжёт в первой половине фразы. Да, станет легче. Но только на час. А потом – снова ад, только глубже.

Я села за стол и уставилась в пустоту. Время тянулось, как холодный мёд. В такие моменты ты понимаешь, что зависимость – это не про бутылки или порошки, это про пустоты между твоими вдохами, которые нужно чем-то заполнить. И если раньше их заполнял алкоголь, то теперь их ничто не заполняло. Эта пустота жгла, и от неё хотелось выть.

Когда рассвело, я вышла на улицу. Мороз был резким, он хлестал по щекам, обжигал дыхание. И в этом было что-то почти приятное – физическая боль отвлекала от внутренней. Но улица была опасна. Каждый магазин, каждый киоск был как ловушка. Я знала, где в каждом дворе можно купить, даже если утро. Я знала, кто откроет дверь, не задавая вопросов.

Я шла быстро, почти бегом, стараясь не смотреть по сторонам. В голове было только одно: дойти до парка. В парке я села на скамейку и долго просто сидела, слушая скрип снега под шагами прохожих. Иногда мимо проходили люди с кофе в руках, и этот запах ударял в память. Мозг выхватывал ассоциации: вечер, бар, звон бокалов, горьковатое тепло в горле. Я отводила взгляд, но память не отводила.

Возвращаться домой было тяжелее. Дом – это место, где я одна, и никто не увидит, если я сорвусь. Никто не остановит. Никто не скажет «подожди». Я понимала, что эти стены – свидетели всех моих прошлых падений, и они будто ждут, когда я повторю всё снова.

К обеду тело начало откровенно издеваться. Мышцы рук и ног начали сокращаться сами, как будто меня били мелкими разрядами тока. В висках стучало, и этот стук отдавался в зубах. Я ходила по квартире кругами, то садилась, то вставала, то снова шла. Лечь было невозможно – сердце начинало биться так громко, что я слышала его ушами.

Я пыталась есть, но еда казалась чужой. Вкус был металлическим, как будто я жевала алюминий. Я выпила немного бульона, но даже он отдавал горечью. Всё тело жило в режиме отторжения – как будто оно объявило забастовку, требуя только одного: верни то, что отняла.

Вечером я попыталась включить фильм, но это было похоже на пытку. Диалоги казались ненатуральными, музыка – слишком громкой, свет экрана – режущим глаза. Я выключила всё и осталась в полумраке. И вот тогда пришла настоящая пытка – тишина.

Тишина в трезвости – это не покой. Это пространство, где ты слышишь каждую свою мысль, каждую мелкую тревогу, каждое воспоминание, которое ты столько лет топила в алкоголе. Они приходят, садятся рядом, смотрят на тебя и молчат. И от этого молчания хочется бежать.

Я сидела, обхватив колени, и чувствовала, как внутри растёт злость. На себя – за то, что довела до этого. На всех вокруг – за то, что, как мне казалось, живут проще. На Бога – если он есть, то почему дал мне жажду, но не дал способа её утолить без разрушения?

Часы тянулись. Я считала минуты до того, как наступит ночь, хотя знала, что ночь не принесёт сна. Я просто доживу до утра, как вчера. И это будет называться победой.

Третий день закончился не тем, что я чувствовала себя лучше, а тем, что я просто всё ещё была жива.

Глава 4. День четвёртый. Миллиметр до падения

Утро началось с предательского ощущения, что я стала чуть-чуть лучше спать. Это был обман. Сон был неглубоким, как плёнка воды над бездной. Стоило шевельнуться, как всё внутри вспыхивало тревогой, и я выныривала обратно в реальность. И эта реальность не стала мягче.

Я заметила, что мои руки перестали дрожать так сильно, но вместе с этим исчезла и та тупая, глухая усталость, которая хотя бы притупляла остроту чувств. Теперь каждое ощущение стало резким, как стекло. Звуки с улицы будто усилили громкость: лай собак рвал воздух, голоса прохожих казались криком, даже капли воды из крана ударяли в виски.

Внутри поселилось странное чувство – будто всё вокруг медленно подталкивает меня к тому, чтобы сорваться. Это были не конкретные люди, не чьи-то слова. Это были детали: запах сигарет от соседа на лестнице, бутылка вина в витрине магазина, яркая реклама на билборде, обещающая «отдохнуть вечером». Мир знал, что я сижу на краю, и подбрасывал мне маленькие толчки.

Ближе к полудню я пошла в магазин за хлебом. Это был глупый, обыденный поход, но в нём пряталась ловушка. Когда я вошла, мои ноги сами повернули в сторону алкогольного отдела. Я не думала – это было как инстинкт. Пальцы почти коснулись холодного стекла холодильника, за которым стояли банки пива, и в этот момент сердце ухнуло вниз. Это было мгновение, когда реальность сжалась в одну точку: вот оно, сейчас.

Всё моё тело закричало: «Возьми». И только тонкий, почти прозрачный голос где-то внутри прошептал: «Ты же знаешь, чем это кончится». Я стояла там, глядя на отражение своего лица в стекле холодильника, и это было ужасно – видеть себя в такой момент. Глаза, в которых нет ни ярости, ни решимости, только выжженная усталость.

Я отдёрнула руку. Почти физически почувствовала, как этот жест отдался в животе – как будто я перерезала тонкую нить, на которой висела пропасть. И пошла к кассе, стараясь не смотреть назад.

Но даже когда я вернулась домой, этот момент не отпустил. Он крутился в голове, как заевшая плёнка. Я понимала, что это была не победа, а всего лишь отсрочка. Миллиметр – вот что отделяло меня от того, чтобы снова упасть. И этот миллиметр слишком легко можно потерять.

Вечером пришёл звонок. Голос старого знакомого, с которым мы когда-то часто «отдыхали». Он говорил легко, с привычной ухмылкой, и предлагал «встретиться, посидеть, вспомнить». Я слышала между строк: это значит выпить, как в старые времена. Я пыталась вежливо отказаться, но он настаивал. И чем дольше он говорил, тем сильнее внутри поднималось желание согласиться.

Я вцепилась в телефон, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. И вдруг поняла, что если сейчас не оборву разговор, то соглашусь. Я сказала короткое «нет» и выключила. Сидела, глядя на чёрный экран, и понимала, что сегодня я уже дважды балансировала на грани.

Ночь была тяжёлой. Мысли метались, как птицы в клетке. Казалось, что этот день выжег во мне ещё один кусок сил. Но я всё ещё была трезвой. И это было единственное, что имело значение.

Глава 5. День пятый. Ложь под видом надежды

Проснулась я в состоянии, которое многие могли бы назвать терпимым. Голова не болела, руки не дрожали, сердце стучало ровно. На мгновение мне показалось, что я почти обычный человек. И именно в этом таилась опасность. Потому что вместе с этим состоянием пришла мысль, тихая, как кошка, крадущаяся в темноте: «А может, я смогу? Может, я смогу, как все – немного, по праздникам, без перегибов?»

Эта мысль не пришла как угроза. Она была обёрнута в нежную ткань иллюзии. Она шептала: «Ты же видишь, тебе уже легче. Ты уже не та, что была неделю назад. Ты справляешься. А значит, можно позволить себе немного». Это был голос не врага, а якобы союзника, который обещал, что всё будет под контролем.

Я пошла на кухню, налила себе кофе, но вкус его был странным – горечь слишком напоминала мне вкус вина, которое я когда-то запивала крепким чаем, чтобы сбить запах. И эта память, как заноза, вонзилась в утреннее спокойствие.

К обеду мысль разрослась. Она уже не была тихой. Она уверенно обосновывалась в голове, приводя «аргументы»: «Смотри, ты ведь не сорвалась, когда шла мимо магазина. Ты отказала тому знакомому. Значит, у тебя есть сила воли. Значит, ты сможешь поставить себе предел». И где-то глубоко я понимала – это ложь. Но эта ложь была сладкой, как запретный фрукт.

Я начала прокручивать в голове сценарии. Не так, чтобы пойти и напиться – нет. А так, чтобы это выглядело прилично: бокал вина за ужином, кружка пива на встрече с друзьями. «Культурно», «по-европейски», «как взрослые люди». Мне даже стало казаться, что это будет доказательством того, что я победила зависимость.

Ближе к вечеру я почувствовала, что сердце стало биться чаще. Не от страха, а от предвкушения. Как будто я заранее согласилась, но всё ещё притворялась перед собой, что решение не принято. Я пыталась отвлечься: включала музыку, мыла посуду, листала ленту новостей. Но в каждой песне слышался намёк, каждое фото друзей с бокалами казалось приглашением.

Когда стемнело, я поняла, что нахожусь на грани. И что эта грань не выглядит страшной. Она выглядела уютной. И именно поэтому я боялась. Потому что страшное проще распознать и оттолкнуть, а вот то, что приходит под видом тепла, легко впустить.

Я легла в кровать, но сон не приходил. Мысли вертелись вокруг одного и того же круга: «Один раз – это же не конец». Я даже не заметила, как стала считать в уме ближайшие даты, к которым можно было бы «приурочить» этот один раз: день рождения знакомой, праздник, встреча одноклассников. Всё это казалось разумным.

Но в какой-то момент я вспомнила один вечер, когда всё тоже начиналось с «одного бокала». И как он закончился – пустыми глазами в зеркале, дрожью в руках и утренним стыдом. Это воспоминание было холодным ведром воды.

Я не знаю, что спасло меня в ту ночь – усталость или остатки здравого смысла. Но я проснулась на следующий день всё ещё трезвой. Хотя внутри я понимала: если такие мысли будут приходить, однажды я соглашусь.

Глава 6. День шестой. Злость как побочный эффект трезвости

Утро началось с раздражения, которое я не успела даже заметить, а оно уже разрослось во мне, как сорняк на заброшенном участке. Всё было не так: шум за окном, стук кастрюли на кухне, медленный интернет, даже собственное отражение в зеркале, в котором мне почудился не только усталый взгляд, но и что-то злобное, заострённое.

Я всегда считала, что злость – это не моё. Что я умею сдерживаться, что могу сгладить, обойти острые углы, что даже если меня что-то задевает, я способна «проглотить» это. Алкоголь помогал в этом: он притуплял реакцию, смазывал края эмоций, делал меня мягкой и медлительной в ответах. Но теперь все фильтры были сняты, и внутри оказалось слишком много накопленного, что рвалось наружу.

Я резко ответила матери на её обычный утренний вопрос о том, как я спала. Я с раздражением закрыла браузер, когда друг написал что-то шутливое, что в другой день показалось бы безобидным. Я чувствовала, что внутри будто скапливается давление, и любое слово, любое движение может стать спичкой.

Половину дня я пыталась отвлечься: убиралась, перебирала шкаф, мыла полы. Но всё это делалось с таким внутренним надрывом, что даже движения становились резкими, почти агрессивными. Тряпка падала с глухим стуком, дверь хлопала чуть сильнее, чем нужно. И в каждом таком звуке я слышала не просто бытовой шум, а собственный гнев, выплеснувшийся в предметы.

К обеду я поняла, что злюсь на всех. На тех, кто пьёт и может позволить себе не думать о последствиях. На тех, кто даёт мне советы, не имея ни малейшего представления о том, что значит трезвый день, когда твой мозг работает без привычного допинга. На тех, кто вообще живёт своей жизнью и не замечает, что я воюю каждый час.

Я попыталась выйти на улицу, надеясь, что смена обстановки разрядит это состояние. Но всё только усилилось. Люди казались слишком громкими, ветер слишком холодным, машины слишком быстрыми. Даже запахи раздражали – кто-то ел шаурму, и мне показалось, что аромат забил всё вокруг.

В какой-то момент я поймала себя на том, что иду, стиснув кулаки. Не от страха, а от злости, которая уже не помещалась во мне. Я вспомнила, как раньше подобные дни заканчивались бутылкой – и всё утихало. Сейчас такого выхода не было, и от этого злость становилась ещё острее, почти невыносимой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.