Александр Тамоников
Человек в прицеле

Иллюстрация на обложке Владимира Нартова

© Тамоников А. А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Глава 1

За этими стенами уже не шумели станки, не кипела жизнь производства. Суровая необходимость заставила тогда, в суровом 1941 году, эвакуировать важные предприятия из европейской части СССР на Урал. Опустели цеха и этого электромеханического завода на окраине столицы. Завод вернется, возродится снова, когда закончится война. А сейчас только высокий забор, за которым стоят молчаливые, темные, безлюдные здания цехов и тишина.

Оглянувшись по сторонам, мужчина переложил небольшой саквояж из руки в руку и отступил к стене дома, где его не было видно. Поздний вечер, но он успеет дойти до станции метро «Сокольники». Режим светомаскировки еще действовал в Москве, и это сейчас было очень кстати. Мужчина сунул руку в карман военной шинели, нащупал пачку папирос, но закуривать не стал. Не время и не место. Привлекать к себе внимание нельзя. Услышав быстрые шаги и скрип первого снега на тротуаре под ногами, он повернул голову. Невысокий мужчина в сапогах, в которые были заправлены брюки, в рабочем ватнике, подошел и встал рядом.

– Опаздываешь, – упрекнул своего знакомого мужчина в шинели.

– Милиционер на углу, – ответил второй. – Обойти его не было никакой возможности, пришлось ждать, когда уйдет.

– На, держи. – Мужчина в шинели протянул саквояж. – Здесь все. Подробная инструкция внутри. Ты уверен, что проберешься на территорию завода? Там безопасно?

– Там же никого нет, цеха и все помещения закрыты, только на проходной вахтер с наганом сидит, чай пьет, – криво усмехнулся мужчина в ватнике и тряхнул саквояжем. – Есть у меня туда лазейка надежная, а уж там я…

– Тише тряси, дурак! – с негодованием оборвал собеседника мужчина в шинели.

– Я что, не понимаю, – начал оправдываться второй мужчина. – Все будет в лучшем виде, не впервой же.

– Ладно, все, иди! И смотри, чтобы через два дня все было готово.

Человек в ватнике пригнулся, пошел вдоль дома и тут же исчез в темноте. Скрип снега под его ногами затих. Человек в шинели постоял немного, прислушиваясь, а потом посмотрел на наручные часы. Пора. Повернувшись, он двинулся дворами на соседнюю улицу. Прежде чем выйти под арку, ведущую на улицу, еще постоял, медленно пошел вперед и снова остановился уже в арке – по улице проходил милицейский патруль. Здесь снег смели дворники, разнесли ногами многочисленные прохожие еще днем. Да и проезжая часть тоже осталась почти без снега.

– Это по какой же надобности, мил человек, вы тут стоите? – вдруг раздался за его спиной чей-то голос.

Мужчина обернулся и увидел дворника в старом пальто и сером брезентовом фартуке. Посмотрев на мужчину, дворник одобрительно кивнул:

– Вроде солидный человек, не станете безобразничать. А то ведь частенько повадятся ходить сюда по мелкой надобности, а жильцы дома потом жалуются. Непорядок.

– Да ты что, отец! – тихо рассмеялся раздосадованный мужчина. – Как же можно такое. Ты лучше, это… огоньком угости. А то спички кончились, а прикурить не у кого…

В рабочем кабинете Платова за плотно занавешенными окнами было холодно. Комиссар госбезопасности сидел за столом, накинув на плечи шинель. Свет от большой настольной лампы освещал только стол, на котором лежал бланк радиограммы. В темном углу кабинета мерно постукивали шестеренки напольных часов. Платов, покашливая в кулак, сравнивал цифры последней радиограммы с той, которую ему принесли час назад.

– Разрешите? – На пороге кабинета возникла фигура офицера.

– Да! – Платов поднял глаза на капитана. – Ну, что у вас там с расшифровкой?

– Пока только обрывки понятий и слов, товарищ комиссар. Судя по всему, подписывается он словом «Феникс». По некоторым косвенным признакам, это резидентура разведки. Упоминание слов «сведения», «контакт», «указанные цифры» говорит, скорее всего, именно об этом. Видимо, агент просит свежие батареи для рации, бланки документов и деньги.

– Географическая привязка ведомственная? – спросил Платов, протягивая руку и забирая у капитана листок с данными по радиоперехвату.

– Пока трудно сказать с полной уверенностью, но упоминание некоторых факторов дает возможность утверждать, что агент действует все же в Москве.

Отпустив офицера, Платов посидел еще некоторое время над бумагами, потом аккуратно сложил все в папку для докладов. Продолжая размышлять о сложившейся ситуации и о том, как он будет докладывать Берии, Петр Анатольевич поднялся и аккуратно повесил шинель на вешалку, оправил складки. Во всем должен быть порядок, и никакой спешки. От спешки только вред и необдуманность поступков. Это давно впиталось в сущность комиссара госбезопасности. Обдуманность, анализ, расчет.

Когда Платов вошел в кабинет Берии, тот громко разносил кого-то по телефону. Глянув на комиссара, он ткнул пальцем в стул и продолжил разговор с кем-то из сотрудников наркомата. Интересно, что могло случиться такого, что вывело из себя Берию, подумал Платов. Нарком мог быть резок, эмоционален, но вот такие разносы для него совсем не свойственны. Да, тяжело нам всем даются эти годы войны. Люди работают на износ. Те, кто остается в живых. И кто сказал, что здесь, в Москве, работается легче. Сколько сотрудников центрального аппарата с самого начала войны просились на фронт! Бывало, и отпускали, но чаще отправляли на еще более серьезные задания. Полковник Медведев тоже просился, а в результате больше года назад его отправили во главе разведывательно-диверсионного отряда НКВД за линию фронта. Платов лично провожал его. А потом с Фитиным они отправляли Кузнецова. Оба отдела разрабатывали эту операцию вместе.

– Ну что, есть что-нибудь конкретное? – бросив трубку на рычаг, спросил Берия.

– Третий перехват за месяц, – ответил Платов, понимая, что сейчас больше всего беспокоит наркома. – Все радиограммы подписаны Феникс.

– Это тот, который возрождается из пепла? Птица феникс… Только пепла нам и не хватает.

– Не думаю, – возразил Платов, опять догадавшись, в каком направлении работают мысли наркома.

– Не думаешь? – Берия сурово посмотрел на комиссара госбезопасности. – А то, что уже год мы не фиксируем попыток покушения на членов правительства, старших офицеров армии, НКВД здесь, в Москве? Что, немцы отказались от диверсионной работы? Отчаялись, сдались? Может, СД скоро пришлет нам капитуляцию?

– Нет, у меня другое мнение, Лаврентий Павлович, – спокойно возразил Платов. – Диверсионную работу в Москве немецкая разведка приостановила по другой причине. Они не хотят, чтобы вместе с диверсионной сетью мы зацепили и их резидента с позывным Феникс. Это разведка, Лаврентий Павлович. Он сидит где-то у нас очень крепко и, черпая информацию, активно действует, судя по запросам.

– Есть расшифровка? – оживился Берия.

– Наши шифровальщики бьются день и ночь, к сожалению, пока продвинулись мало, Лаврентий Павлович. Но уже ясно, что это стратегическая разведка, а не диверсионная группа.

Берия внимательно посмотрел на Платова, потом подошел к столу для совещаний и уселся напротив него, сложив руки на столе. Платов открыл папку, стал доставать листок за листком и обосновывать свою точку зрения. Берия слушал молча, даже не прикоснулся ни к одному документу. Он знал, что Платов уже все продумал, проанализировал, сделал выводы и даже продумал план действий. И в самом конце комиссар госбезопасности добавил:

– Я решил оставить пока группу Шелестова в Москве. Их задание я перепоручу другой группе, а Шелестова оставлю на «Фениксе». Сейчас у нас будет очень много работы в Москве, даже когда мы его возьмем. Немцы понимают, что война проиграна. Но самое главное, что это понимают и наши союзники. Они начнут насаждать свою резидентуру в нашей стране и после окончания войны будут использовать все силы немецкой разведки, которую быстро приберут к своим рукам после капитуляции Германии.

– Хм, – покачал головой Берия. – И я бы на их месте сделал так же. Хорошо, действуй, Петр Анатольевич! И не тяни. Фениксу надо заткнуть рот очень быстро. Слишком много планов у нашего военного командования, о которых Гитлер хотел бы узнать. На фронтах одна активная фаза сменяется другой, части Красной армии громят врага и рвутся в Европу. Никто не хочет, чтобы мы взяли Берлин, а мы должны сделать это быстрее союзников, даже если немецкие части весной начнут капитулировать одна за другой на Западном фронте. Англо-американское командование имеет приказ принять капитуляцию Германии раньше нас.

Шелестов уже ждал Платова в приемной. Увидев комиссара госбезопасности, Максим Андреевич вскочил со стула, одернул гимнастерку и коротко доложил, что группа оповещена и прибудет в течение часа. Платов уже привык к этой манере командира группы прилетать намного раньше своих подчиненных, чтобы успеть понять, какого рода предстоит задание. Успеть оценить и обдумать его сложность, возможные риски.

– Заходите, раз вы уже здесь, – кивнул Платов и первым вошел в кабинет, включил верхний свет и бросил на стол папку.

Шелестов плотно прикрыл за собой дверь и подошел к столу, пытаясь понять по внешнему виду, по лицу своего начальника его настроение, мысли. Но кроме того, что комиссар госбезопасности сильно устал и спал, наверное, всего пару-тройку часов, он ничего понять не сумел. Платов часто переигрывал своего талантливого подчиненного и раньше времени не сообщал ему вообще никакой информации о предстоящей операции. Вот и сегодня Петр Анатольевич сел за свой рабочий стол, положил руку на папку, с которой вернулся от Берии, но заговорил совершенно о другом:

– А Москва сильно изменилась за это время с начала войны, не так ли, Максим Андреевич?

– Да, – кивнул Шелестов – он тоже отмечал эти положительные изменения к зиме 1944 года. – Нет в людях напряжения, которое охватывало буквально каждого в июне 41-го, и потом, когда немцы прорвались к самым окраинам, когда шла эвакуация. А теперь салюты в честь побед, празднование Нового года, Первомая, 7 ноября! Наш народ не сломить! И наши враги должны это знать!

– Да, враги, – как-то странно произнес Платов, и его лицо сразу сделалось смертельно усталым. – Вот и день Великого Октября отпраздновали … А на душе как будто сорок дней по русскому обычаю – поминаем своих товарищей. 5 ноября, 7 ноября, сорок дней назад одному нашему товарищу, погибшему еще весной за линией фронта, было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. А другого нашего товарища казнили в недружественной нам стране. Он погиб на своем боевом посту как разведчик, который сделал все, что было в его силах и даже выше его сил, для нашей страны! Мы теряем товарищей, и это неизбежно, через это приходится проходить.

– Наше задание будет за линией фронта, за кордоном? – спросил Шелестов.

– Нет, я всего лишь хотел предложить вам помянуть наших товарищей. – Платов поднялся, подошел к шкафу, достал оттуда бутылку коньяка и две рюмки…

Группа прибыла через двадцать минут, и Платов сразу перешел к информации по делу Феникса. Оперативники слушали молча. Все вопросы, которые могли возникнуть, Платов задавал себе сам и тут же давал на них исчерпывающие ответы. В том числе и о том, что группа Феникса, скорее всего, разведывательная. Сам резидент имеет доступ к информации на очень высоком уровне, и поэтому вряд ли это целевая резидентура. Наверняка сеть разветвленная, которая работает на собственное обеспечение. Перебрасывать через линию фронта, а тем более в Москву, все необходимое для работы сети сложно, практически невозможно. Пришлось бы тогда вагонами гнать все необходимое. Значит, группа имеет возможность подпитки на местном материале.

– Я не думаю, что они получают доходы еще и от банальных ночных грабежей, – усмехнулся Шелестов. – Но все же легальных доходов у них не может быть, значит, следует искать нелегальные. На что-то ведь надо жить, давать на лапу, спаивать нужных людей и все такое прочее.

– И не забывать, что для отвлечения внимания они могут пойти и на незамысловатые диверсии, – вставил Буторин. – Они же тоже понимают, что разведка должна прикидываться травинкой и никак не привлекать к себе внимание. А любая, пусть самая маленькая или даже не совсем удавшаяся диверсия – это отвлечение, перенацеливание наших оперативных сил. Разумеется, они не станут размениваться и рисковать, чтобы готовить покушение на первых лиц страны или армии.

– Согласен, – кивнул Коган. – Нужно будет внимательно присматриваться и тщательно анализировать все нестандартные агрессивные акции, плотно работать с московской милицией, а особенно с уголовным розыском, возможно, и проверять уже задержанных ими свидетелей, когда возникнут подозрения.

– Позвольте спросить, – нарушил наконец молчание Сосновский, разглядывая с ленивым видом ногти на своей правой руке. – А что дает радиоперехват? Есть расшифровка?

– Нет, Михаил Юрьевич, – чуть поморщился Платов. – Будь у нас расшифровка, разговор бы шел от текстов.

– Ну да, – охотно согласился Сосновский и посмотрел на Платова, а потом на Шелестова самым невинным взглядом. – Значит, придется связываться с подмосковными частями ПВО, постами ВНОС и анализировать пролет каждого прорвавшегося в район Москвы вражеского самолета. Не поездом же будут переправлять им батареи для рации, бланки документов, деньги. Кстати, мы можем получить свежие изменения требований к заполнению воинских документов сопровождения, командировочных, хозяйственных и иных документов? Они могут и не успеть с внесением изменений в свои бланки, которые будут пересылать сюда.

– Обязательно получите, – пообещал Платов, и тут на его столе зазвонил телефон.

Комиссар госбезопасности слушал, чуть приподняв густую бровь. Потом задал несколько уточняющих вопросов о том, где произошло, кто сообщил, наличие свидетелей, кто выехал. И, положив трубку, внимательно посмотрел в глаза каждому из оперативников.

– Говорите, придется интересоваться всякими странными мелочами из сводок уголовного розыска? Пожалуйста: взрыв на территории радиотехнического завода. Это в районе станции метро «Сокольники». Цеха стоят пустые, производство было эвакуировано на Урал еще в 1941 году, и большая часть территории пустует. Берите мою машину и выезжайте.

Группа Шелестова прибыла к проходной завода, когда там уже стоял автобус с оперативной группой из МУРа и два грузовика с солдатами из состава московского гарнизона. У проходной дежурил боец с автоматом на груди, возле машин курили два милиционера. Один из них бросил окурок и бегом кинулся навстречу подъехавшей машине. Шелестов сунул старшине под нос свое служебное удостоверение и спросил:

– Кто тут старший, кто командует?

– Майор Кондратьев из городского управления, – отрапортовал старшина. – Он и солдат вызвал для оцепления. Сейчас там кинологи работают и саперы. Есть опасения, что остались еще взрывоопасные предметы.

– Проводите нас, старшина, – приказал Шелестов.

Место, где произошел взрыв, было видно издалека – в узких окнах старого цеха, расположенных под самой крышей, мелькали отблески огня. Там что-то продолжало гореть, и пахло горелой мокрой древесиной. Вокруг цеха ходили солдаты и люди в гражданской одежде с фонарями, осматривая землю под ногами. К воротам цеха вели рельсы от самого кирпичного заводского забора. Один из мужчин, одетый в кожаную куртку и меховую коричневую кубанку, подошел и коротко представился:

– Майор милиции Кондратьев, МУР.

– Подполковник госбезопасности Шелестов, – протянул руку Максим и пожал крепкую ладонь оперативника. – Кто сообщил о происшествии? Что удалось установить?

– Сообщил вахтер охраны, – кивнул в сторону проходной Кондратьев. – Он не видел вспышки, а услышал взрыв в этой части территории. Цех от проходной не видно.

– Он сразу вам позвонил в ГУВД? – спросил Буторин, глядя, как работают кинологи.

– Нет, в пожарную охрану, но те стали расспрашивать и быстро выяснили, что признаков возгорания не наблюдается. Сообщили нам, ну а мы действовали по инструкции военного времени. Если звук взрыва, значит, надо привлекать подразделения московского гарнизона. В цех пока не заходили, вас ждали, ну и обследовали территорию вокруг на предмет возможных взрывоопасных предметов и следов преступников.

– Боря, займись вахтером, – тихо сказал Когану Шелестов, а потом повернулся к Буторину: – Витя, посмотри заводской забор.

Саперы доложили, что взрывчатых веществ не обнаружено, и собаки, натасканные на взрывчатые вещества, ведут себя спокойно. Рельсы подходили к воротам, ведущим в цех. Шелестов остановился вместе с Сосновским и подождал, когда прибежит лейтенант-сапер.

– Товарищ подполковник, все двери, которые ведут в склады и в раздевалки для рабочих, заперты на замок. Следов взлома мы не обнаружили. Осматривали вместе с милицией. В эту кирпичную пристройку ангара доступа нет. Только вот через эти ворота, точнее, через дверь в воротах. Видите, она немного приоткрыта.

Сапер навел луч фонаря на железную дверь. Она действительно оказалась неплотно закрытой. Горелый запах доносился из цеха, но признаки горения уже исчезли. Сапер предложил самый простой и эффективный способ, чтобы проверить, не опасен ли вход в цех через эту дверь. Кондратьев только пожал плечами, показывая этим, что он все понимает, дело теперь ведет НКВД, и с него спроса нет. Шелестов кивнул, и все отошли на безопасное расстояние. Лейтенант с усатым сержантом осмотрели с фонариком дверь, потом привязали прочный шнур к ручке и отошли, разматывая шнур за пустую емкость из толстого металла.

Все присели на корточки, ожидая взрыва. Заскрипели ржавые петли, дверь поддалась и стала приоткрываться. Ничего не произошло. Сержант-сапер бегом сменил позицию, чтобы продолжить открывать дверь. Снова напрягся шнур, снова заскрипели петли, и дверь открылась почти полностью. К дверному проему подошли саперы, потом кинолог с собакой. Неожиданно спокойный пес вдруг залаял на что-то внутри, подняв дыбом шерсть на загривке.

– Что там? – спросил Шелестов. – Почуял взрывчатку?

– Нет, – покачал кинолог головой и навел луч фонаря на что-то темнеющее на полу. – Это не взрывчатка, но тоже неприятно…

Уже совсем рассвело, и можно было обойтись без фонарей. Буторин, сидя на заднем сиденье за спиной милиционера, медленно ехал вдоль заводского забора. Несколько раз он просил остановиться, подходил к стене, осматривая подозрительные места. Но каждый раз это была или старая трещина в кирпичной кладке, или прошлогодняя куча листьев, которую намело к забору, а потом запорошило снегом. А когда они подъехали к железнодорожным рельсам, которые уходили на территорию завода, исчезая за железными воротами, Буторин похлопал милиционера по плечу, чтобы тот остановился, и, присвистнув, сказал:

– Возвращайся, браток, назад и позови на территории завода своего начальника. Пусть с той стороны подойдет к этим воротам.

Сделано все было кустарно, но, учитывая, что с этой стороны забор завода выходил на пустырь, через который была проложена железнодорожная ветка от ближайшей станции, стараться более тщательно скрывать этот лаз, наверное, смысла не имело. Первое, на что Буторин обратил внимание, как только бросил взгляд на ворота, сидя на мотоцикле, это то, что деревянный щит, грубо сбитый из обрезков досок, не покрыт снегом, хотя к воротам и к кирпичному забору снега намело во время последнего снегопада достаточно, а железный лист одной из створок сильно помят.

Присев на корточки, он понял, что не ошибся. Осторожно наклонил на себя деревянный щит, убедившись, что тот собран из тонких досок и совсем не тяжелый. А вот под щитом его ждал сюрприз, на который он и надеялся. Угол листа был отогнут, очевидно, ломом. Когда-то, еще несколько лет назад, ворота помяли чем-то тяжелым. Может, машина задела, может, маневровый паровоз или товарный вагон. Но во время удара сварка отлетела, и лист оказался отделенным от рамы ворот. Его подправили, а вот снова приварить не успели. И вот кто-то воспользовался этим, отогнув лист и устроив себе лаз на территорию завода. А чтобы он не бросался в глаза, на всякий случай его прикрыли щитом.

– Ого! – раздался за воротами голос Кондратьева. – Вот так он и пробрался на завод!

– Он? – задумчиво переспросил Буторин. – А может, и они. А может, и не пробрался, а регулярно пробирался и этим же путем возвращался в город.

– А что там с той стороны? – снова спросил майор.

– Вот этот деревянный щит. Ну-ка, попробуй, сможешь его, находясь по ту сторону ворот, сдвинуть, чтобы прикрыть лаз?

Буторин сдвинул щит в сторону, а лаз оставил свободным, чтобы через него можно было проникнуть внутрь. Кондратьев встал на колени и двумя руками легко сдвинул щит изнутри, закрывая проход. Он даже поставил его немного под наклоном, чтобы его не уронило порывом ветра. Получалось, что кто-то устроил себе надежное место для каких-то дел на территории эвакуированного завода. Надежно! Никто посторонний не придет, можно в безопасности есть, спать и заниматься любым делом, для которого нужно вот такое укромное местечко. Можно и хранить что-то. Целый склад устроить можно, постепенно перетащив на территорию завода любое количество вещей или… оружия, взрывчатки. Ведь взрыв же был, его слышали. И произошел он внутри цеха, в который ведут вот эти самые рельсы.

Коган стоял у окна и задумчиво курил в форточку, слушая, как оперативник из МУРа допрашивает вахтера. Как и следовало ожидать, старик никого и ничего не видел. Обзор из окна невелик, дверь проходной закрыта. Только иногда вахтер выходит, чтобы очистить от снега ступени, на случай если приедет какое-то начальство, да и самим чтобы ноги не переломать на утоптанном снегу.

– Ты, товарищ, не сумневайся, – горделиво приглаживая пальцами густые седые усы, заявлял вахтер. – Если б что заметил, как на духу выложил бы. Я же в молодости тоже в милиции служил. Награду имею от советской власти за отличную службу. Я бы и сейчас готов, да только вот в те годы пулю поймал. Комиссовали меня, но я всегда на страже закона и порядка, дорогой товарищ.

– Ну, вот так, товарищ майор, – развел руками молодой оперативник, а потом принялся складывать в папку листки бумаги с объяснениями вахтера. – Что и следовало ожидать.

– М-да, – кивнул Коган, – так всегда и бывает, когда с самого начала чего-то ожидаешь.

Оперативник недоуменно посмотрел на него, пожал плечами и, не дождавшись пояснений, что же этот майор хотел сказать, ушел докладывать Кондратьеву о результатах допроса свидетеля. А Коган подошел к столу, подвинул стул и уселся на него верхом напротив вахтера. Молодой оперативник не понял его слов, и в этом его беда. Понимание придет с опытом, с возрастом. Если ты сразу, только начиная допрос, уверен, что допрашиваемый тебе ничего не расскажет, мол, ничего не знаю, ничего не видел, то и получишь такой результат. Ты как бы заранее себя настроил на него. А ведь допрос – это не просто вопросы одного человека и ответы второго. Это диалог, это система взаимодействия, не словесного, а умственного. Допрашивая, ты должен заставить человека активизировать воспоминания, убедить его вспомнить, стимулировать его желание вспомнить то, о чем он и не задумывался, что вообще мог упустить в нужный момент. Он видел, но не помнит этого, пропустил его мозг этот факт. Работа следователя во время допроса сродни работе археолога на раскопках. Ты знаешь, в каком направлении искать, в каком месте, но не знаешь наверняка, что именно найдешь. Иногда даже то, что не относится к данному преступлению, а к другому, похожему. Да мало ли вариантов развития допроса, если ты умеешь задавать вопросы, заставлять задумываться, вспоминать.

– Милиционером, значит, служил, Василий Кузьмич? – покивал Коган. – Да, времена были тяжелые для милиции. Только начинала она учиться работать, опыт приобретала. А преступность тогда ох как свирепствовала!

– И не говорите, товарищ, – солидно кивнул вахтер. – Ведь в те годы что ни ночь – убийство, ограбление, налет. А у нас что же, в основном мальчишки-комсомольцы. Азарта много, а умения нет. Это хорошо, что я уже взрослый был, с завода по призыву направили. Я и в гражданскую воевал, и в германской успел повоевать.

– Скажите, Василий Кузьмич, а район у вас рядом с заводом тихий, поди?

– Ой, это и не скажи! – добродушно улыбнулся вахтер. – До войны-то, когда только появился поселок рядом с заводом, тут и гармони играли, и патефоны, и девушки по вечерам прогуливались. Заводская молодежь, одно слово! А как война пришла, так много мужиков в военкоматы направились. Оно, конечно, завод важный, многим отказывали, бронь от завода на многих была. А уж потом, как завод эвакуировали в 41-м, так и рабочие многие уехали с ним на Урал. Целыми эшелонами ехали. Кто вместе с оборудованием, с материалами, а кто и теплушками, по двадцать человек в вагоне. Как завод остановился здесь, так и поселок как будто весь вымер. Как темнеет на улице, так в поселке ни одной живой души на улице не увидишь. Да и кому быть-то? Кто-то на предприятиях сутками работает, часто там и ночуют. А кто возвращается по вечерам домой, тому куда ходить-то. Запираются по квартирам, печки топят. Котельная-то встала давно уже. Дома всегда от заводской котельной отапливались. Все обнадеживают, что снова ее запустят, да вот руки, видать, не доходят. Буржуйками и спасаемся. Я ведь тоже здесь в поселке живу.

Коган внимательно слушал вахтера, кивая согласно головой. Старик словоохотливый, скучает без общения. И навел он на очень хорошую мысль: в поселке осталось мало жителей, на улицах почти никого, и все друг друга знают. А это значит, что каждого незнакомого человека могут заметить, незнакомец здесь сразу бросится в глаза.

После того как рассвело, осмотр закончили быстро. Запыленные окна цеха все же пропускали достаточно света, и в большом помещении можно было без труда осмотреться. Картина была, конечно, впечатляющая: мужчина в ватнике и сапогах лежал у стены, куда его, видимо, отбросило взрывом. Лица, можно сказать, не было – только кровавая, обожженная маска, из которой жутко желтели зубы. Одна рука обожжена до черноты, второй кисти не было. Ватник на груди обгорел и насквозь был пропитан кровью.

Остатки деревянного монтажного стола разбросаны по всему цеху. Догорели и теперь слабо дымились деревянные отходы и тряпье, оставшиеся после переезда производства. Но больше всего оперативников заинтересовал валявшийся открытый саквояж. После того как его осмотрели саперы, их командир подошел к Шелестову и сказал:

– Ну, тут сомнений быть не может, товарищ подполковник. Здесь пытались собрать взрывное устройство. Некоторые характерные компоненты остались в саквояже.

– Почему же «пытались», – пожал плечами Сосновский. – По-моему, очень даже удачно бомбу собрали. Только она взорвалась не вовремя.

– Ну можно сказать и так, – согласился лейтенант. – Человек, который собирал взрывное устройство, видимо, обладал низкой квалификацией. Одно неосторожное движение – и вот результат.

– Что вы можете сказать о компонентах? – спросил Шелестов.

– По составу компонентов сейчас ничего уже не скажешь. Это могут сделать только химики в специализированной лаборатории. А что касается технических моментов, то, судя по содержимому саквояжа, его собирали профессионально. Провода, зажимы, дозаторы, ну и все такое.

– Я предлагаю обратиться в институт химии МГУ, – предложил Кондратьев. – Мы всегда в особо сложных случаях пользуемся их помощью. Оснащение у них вполне современное. Невыполнимых задач до сих пор для их лаборатории не было.

– Хорошо, собирайте образцы и передавайте в лабораторию, – обрадовался Шелестов. – Будем пользоваться вашими связями в научном мире. А что касается этого взрыва, пока не стоит афишировать истинную причину. Официальную версию пока будем подавать как взрыв баллона с пропаном. Я свяжусь с вашим начальством по этому поводу.

Когда появились Коган и Буторин, а криминалисты принялись собирать образцы, пригодные для проведения экспертизы, Шелестов отозвал своих оперативников в сторону.

– Охрана пустующей территории осуществляется формально, – вполголоса заметил Буторин. – Да и не могли они заметить проникновения, если этот человек вел себя тихо: не дымил, не разжигал огня, не включал свет. Да и корпуса, я думаю, обесточены на заводской трансформаторной подстанции. Забор везде цел – добротное кирпичное строение. А вот с воротами не все в порядке. Наверняка, когда из-за торопливости вывозили по железной дороге оборудование, кто-то зацепил тяжелой техникой угол створки ворот, перекрывающих железнодорожный въезд. Кто-то чуть поработал – ломом отогнул лист, и образовался лаз. Снаружи, чтобы не было так заметно, его прикрыли легким деревянным щитом. Так что входить и выходить он мог в любое время дня и ночи. Если только не боялся, что его увидят в этот момент с улицы.

– Не боялся он этого, – возразил Коган. – Поселок наполовину пустой. Здесь в основном живут рабочие, и многие эвакуировались еще в 41-м на Урал вместе с заводом. Сейчас остались только старики, женщины и дети. По вечерам улицы вымирают. А железнодорожная ветка со станции идет через пустырь. Так что можно через ворота входить с песнями и плясками, и никто не услышит. Вахтер рассказал, он живет в этом поселке.

– Вот как? – Шелестов задумчиво потер щеку. – Ну тогда у нас есть чем заняться, пока химики анализируют пробы, а медики исследуют тело. Кроме жильцов, которые с заходом солнца закрываются в квартирах и ложатся спать, есть еще постовые милиционеры, дворники.

Снег валил густо и беззвучно, словно небо решило закутать город в белоснежное одеяло, скрывая шрамы войны. На окраине Москвы, где дома рабочего поселка стояли, припорошенные инеем, декабрьский ветер шелестел в голых ветвях берез, сгибая их под тяжестью снежных шапок. Улицы, занесенные сугробами, казались безлюдными – лишь изредка мелькали силуэты прохожих, торопливо пробирающихся сквозь метель. Их фигуры, укутанные в потрепанные шинели и платки, сливались с белизной, словно призраки, возникающие и растворяющиеся в пелене снега.

Светомаскировка нависала над городом как тень былой угрозы. Окна домов, заклеенные крест-накрест бумажными полосами, едва пропускали тусклые отсветы керосиновых ламп. Жильцы торопливо занавешивали окна плотной тканью, чтобы не пропускать свет из квартир. Улицы тонули в полумраке: фонари не горели, и только белесый сумрак наползал на улицы. Даже в этой темноте чувствовалась привычка к осторожности – словно сама Москва помнила гул вражеских бомбардировщиков, хотя фронт уже катился на запад, в сердце Европы.

На лицах прохожих читалась усталость, сплетенная с тревогой. Женщина, прижимающая к груди узел с пайком, всматривалась в даль пустым взглядом – может, туда, где под Варшавой или под Будапештом сражался ее муж. Старик, пробирающийся к колонке с ведром, замедлял шаг, услышав гул грузовика: невольно вздрагивал, вспоминая рев «юнкерсов». Даже смех ребятишек, лепивших снеговика у забора, звучал приглушенно – будто их учили не шуметь, как в те годы, когда бомбы падали с неба.

Война отступила, но не отпустила. Она жила в дрожи рук почтальона, разносившего похоронки и треугольники солдатских писем с фронта, в нервных взглядах на часы ждущих у репродукторов сводок Совинформбюро, в тихом плаче за занавешенными окнами. Снегопад, такой мирный и щедрый, не мог стереть следы голода, страха, долгих ночей в бомбоубежищах. Каждый шаг по хрустящему насту напоминал: где-то там, за тысячи верст, грохочут орудия, и чей-то сын, муж, брат вмерзает в окопную грязь, пока здесь, в Москве, метель пытается замести память…

Но в этой тревоге теплилась надежда, как огонек в печке-буржуйке. Женщины перешептывались в очереди за хлебом: «Слышала? Наши уже в Восточной Пруссии!» Старики, покуривая самокрутки, кивали: «Дойдем, обязательно дойдем!» Даже в затемненных окнах угадывалось ожидание: вот закончится зима, растает снег, и с ним, может, растает война. А пока декабрь кружил в танце снежинок, прикрывая своим белым плащом и раны земли, и немую молитву москвичей: «Родные, вернитесь живыми!»

Глава 2

– Товарищ подполковник! – Кондратьев побежал к машине и чуть не упал, проехав сапогами по доске, скрытой свежим снегом. – Подождите!

Шелестов велел водителю остановиться и, открыв дверь, вышел из машины. Выражение лица майора и то, что он бежал за машиной, вместо того чтобы послать милиционера или вообще позвонить потом по телефону, Шелестова насторожило. Значит, что-то еще вскрылось? Что еще нашли криминалисты?

– Товарищ подполковник. – Кондратьев чертыхнулся и снова чуть не упал. – Я сейчас звонил к нам в управление, и мне сообщили, что в поселке этой ночью убит дворник. Я подумал, что многовато совпадений для одной ночи.

– Согласен, Степан Федорович, – кивнул Шелестов. – Адрес есть?

– Меня вон машина догоняет, – обернулся на звук мотора Кондратьев. – Езжайте за мной. Тут недалеко.

– Дворник? – сразу же спросил Коган, когда Шелестов сел в машину. – А майор молодец, правильно увязал фактики. Если еще и недалеко от завода, то подозрения просто сами просятся.

– Спешить надо, Максим Андреевич, – добавил Буторин. – Прямо сейчас же прочесать поселок в поисках свидетелей, пока след еще горячий.

Шелестов и сам понимал, что убийство – дело не случайное. Просто так не убивают, тем более дворника. Дворник в Советском Союзе, да еще в Москве, – это явление особенное. Это старики старой закалки, которые сами себя считают ответственными за многое на участке, включая и отопление, и чистоту территории, и помощь жильцам в мелких проблемах бытового характера. И что немаловажно, они были первыми помощниками милиции в области охраны правопорядка. При хорошем дворнике, да еще старой закалки, посторонний человек в дом или просто во двор не попадет, чтобы его не заметили.

– Ребята, сейчас разделимся, – повернув с переднего сиденья голову к своим оперативникам, сказал Шелестов. – Время еще не позднее. Мы с Борисом посмотрим, что это за убийство такое, а вы пройдитесь по поселку. Поищите людей, кто мог вчера вечером или ночью видеть кого-то постороннего. Или не постороннего, но чье поведение удивило бы, показалось бы неестественным. Мало ли что там стоит за этим убийством. Но главное для нас все же – взрыв на территории завода и диверсанты, которые за этим стоят. Вряд ли это бомбист-одиночка, как в царские времена.

Увидев Кондратьева и еще двух милиционеров с ручными фонарями, Шелестов подошел к ним.

– Ну, что здесь произошло? – спросил он, оглянувшись на Когана, который методично обходил двор между домами.

– Вон, смотрите, – кивнул майор на открытую дверь небольшого сарая. – Здесь уголь хранится для котельной. Дворник отвечал за отопление, присматривал за котельной. Тут его и нашли.

Шелестов посмотрел на лежащего на боку старика в черном фартуке. Присев рядом с телом, посветил фонариком: крови на трупе не было, внешних повреждений тоже.

– А почему вы решили, что его убили? – спросил он. – Может, зашел, а тут у него вдруг сердце прихватило.

– И он, предварительно плотно прикрыв за собой дверь и закрыв ее снаружи на задвижку, тихо умер, – кивнул оперативник. – А вообще-то, сейчас судебный медик приедет, он нам что-то и прояснит.

– Закрыта, значит, была… – поднявшись на ноги, покачал головой Шелестов. – Вы правы, покойники за собой двери не закрывают. Кто-то его сюда положил. И сделал это до начала снегопада. Кто нашел тело? Я, когда подошел, увидел только следы взрослого человека и маленькие – ребенок?

– Да, его внук нашел, когда дед вышел на пару минут и не возвращался целый час. А взрослые следы – мои. Ну что? Пойдемте, поговорим с мальчишкой. А то я так, в двух словах его опросил. Там еще мать мальчугана. Естественно, с ней трудно будет побеседовать.

Оставив милиционеров у сарая встречать криминалистов, Шелестов, Коган и Кондратьев вошли в маленькую квартиру с отдельным входом на первом этаже. Небольшая комната была разделена пополам занавеской, сдвинутой сейчас в сторону и открывающей взгляду кровать и лежавшую на ней рыдавшую в подушку женщину. Мальчонка лет восьми в шерстяном свитере не по размеру сидел рядом и, поглаживая по плечу женщину, монотонно твердил: «Ну не плачь, мама, ну не надо…»

– Зоя Васильевна, – позвал Кондратьев, снимая свою кубанку и приглаживая волосы.

Женщина все же собралась с силами. Попросила подождать и, умывшись у умывальника в углу, присела на табурет у круглого стола под абажуром. Припухшее от слез лицо, растрепанные волосы, которые никак не слушались и не хотели ложиться, все же не скрывали, что женщина еще молода, моложе сорока лет. И мальчишка очень похож на нее. Коган взял разговор в свои руки, помог хозяйке успокоиться, и та стала понемногу рассказывать. Оказывается, дворник Степан Захарович был не отцом ее, а свекром. Муж Зои Васильевны погиб еще в 42-м под Ржевом. А теперь вот она осталась совсем одна с ребенком на руках. Степан Захарович хоть и получал мизерную зарплату за свой труд, но все же его уважали, да и мужские руки в доме были. Но больше всего женщина переживала из-за того, как понял Шелестов, что умер последний человек, который хоть как-то напоминал о муже. Рассказ мальчишки ничего нового или важного не дал. Выскочил мальчуган раз, выскочил второй во двор, чтобы позвать деда, а тот не отзывается. Подумал, может, дед со стороны улицы снег убирает. В сарай заглянул просто так, по привычке, увидел деда, испугался и к матери побежал. Та сразу все и поняла. А милицию вызвала уж соседка.

– Ты, Матвейка, не видел, может, сегодня или вчера твой дед Степан с кем-то незнакомым разговаривал на улице или во дворе? Или, может, видел незнакомого человека, кто во двор к вам заходил?

– Не, я тут всех знаю, к нам никто и не ходит. Только почтальонша тетя Таня, но она по утрам приходит.

Первые выводы после осмотра тела пожилой судмедэксперт уже сделал.

– Ну, что я вам могу сказать, товарищи, – покашливая, как заядлый курильщик, заявил он. – Я было подумал, что старик скончался от сердечной недостаточности или еще по какой причине, связанной с возрастом, с возможными хроническими заболеваниями. Но выглядит он неплохо для своего возраста, да и характерных изменений кожного покрова, как бывает при инфарктах, сердечных приступах, нет. Холодно на улице, но, думаю, дело не в этом. Другая причина смерти. Точнее скажу после вскрытия, но для этого надо тело как можно скорее отвезти в морг, оно слишком быстро остывает.

– Так что вы предположили? – напомнил Шелестов. – Вы начали говорить, что заподозрили другую причину.

– Ну да, – кивнул врач. – У старика на шее стало пятно посмертное проявляться, как будто ему передавили сонную артерию. Если все верно, значит, убийство это.

Когда тело увезли, Коган подошел к Шелестову, взял его за пуговицу шинели и задумчиво произнес:

– Кто умеет вот так, надавив на сонную артерию, убить человека? Кто-то с хорошей подготовкой и довольно хладнокровный. Старик слаб, чтобы сопротивляться. А душить или пользоваться финкой – слишком откровенно оставлять следы. А тут, глядишь, милиция подумает, что сам помер.

– Ты же видел, что сарай был закрыт снаружи? Ничего себе подготовка! Если убийца хотел имитировать смерть от естественных причин, он бы не стал запирать сарай, а все оставил бы как есть.

– А я тебе отвечу, Максим! Этот человек хотел, чтобы старика нашли как можно позже. Он мог не знать, что дворник живет с невесткой и внуком. Не местный он, случайный человек в этом районе.

– Хм, логично, – согласился Шелестов. – Осмотр цеха показал, что у погибшего агента там не было долговременной лежки, я думаю, что таких мест, как этот завод, у них несколько. И они используют то одно укромное место, то другое.

– Вот ты и согласился, что мы имеем дело с немецкой агентурой, – удовлетворенно заметил Коган и отпустил пуговицу.

Снег уже почти перестал идти. Буторин остановился на перекрестке и задумчиво посмотрел на широкую улицу перед ним и небольшую улочку, уходящую вправо. Этой улочкой вполне можно пройти к территории завода, решил он. И какой путь выберет человек, который хочет, чтобы его заметили как можно меньше людей? И Буторин свернул направо и сразу увидел то, что искал, – магазин «Хлеб». У входа в магазин пожилой мужчина, странно прихрамывая, чистил деревянной лопатой снег. При появлении идущего в его сторону военного мужчина оставил лопату, вытер рукавом фуфайки лоб и стал ждать.

– Здравствуйте, – кивнул Буторин и протянул удостоверение.

– Да ты, мил человек, мне словами скажи, кто ты есть. Я же без очков все равно ничего не разберу. Вдаль вижу, разглядел, что ты военный, при погонах. А вот вблизи только с очками, а они в магазине на столике лежат.

Оперативник сначала решил, что зря подошел к подслеповатому человеку, но, услышав, что тот как раз вдаль видит хорошо, улыбнулся и представился:

– Майор госбезопасности Буторин. Хотел с вами посоветоваться, папаша. Как мне вас звать-величать?

– Звать меня Иваном Михайловичем, а величать особо нечем, – рассмеялся словоохотливый старик. – Заслуг у меня мало перед отечеством. Шестьдесят пять лет топчу землю, когда с пользой, а когда и без нее.

– Э, нет, Иван Михалыч, – шутливо погрозил старику пальцем Буторин, – не может человек без пользы жить, невозможно такое по самой природе человеческой. Коль скоро есть дети и внуки, коль хоть одно доброе дело в жизни сделал человек, уже не зря жизнь прожил. След оставил после себя добрый! У вас есть дети, внуки?

– Есть, как же без этого, – охотно ответил старик. – И сын есть, как положено, на фронте он. И внуков двое. Да и сам в молодости еще при царях служил отечеству. Состоял младшим вахмистром 2-й Заамурской бригады Отдельного корпуса пограничной стражи.

– Заслуженный вы человек! – одобрительно кивнул Буторин.

– Заслуженный, да не очень. Контрабандистская пуля инвалидом вот сделала на всю жизнь. Да ничего, хромаю потихоньку, чем могу, живу. А вы, стало быть, по какой части ко мне обратились? Видать, что-то случилось в столице?

– И в столице, и в других городах и весях все время что-то случается, Иван Михалыч, – философски ответил оперативник. – Расспросить хотел вас, вы ведь человек по службе наблюдательный. Да и сейчас, судя по всему, ночным сторожем-приемщиком в магазине работаете? Прошлой ночью вы дежурили или сменщик ваш?

– Я, товарищ майор. Сменщик у меня один, работаем с ним по очереди по два дня. Тут и дворник, и сторож, и приемщик. С молокозавода да с хлебокомбината продукты для магазина привозят ночью или рано утром. А в остальное время – где гвоздь забить, где улицу подмести да снег вот зимой убрать, чтобы люди не падали. Песочком посыпать.

– Не спится по ночам? – с улыбкой спросил Буторин.

– Эх, сынок. – Старик вдруг стал серьезным и немного печальным. – Доживешь до моих лет, тогда поймешь, что старики плохо спят по ночам. Им слишком много приходится таскать на душе. Ну, ведь не за этим вы ко мне пришли?

– Спросить хотел, не видели ли вы той ночью незнакомца или нескольких, которые вам показались бы подозрительными или просто привлекли внимание?

– Оно, конечно, вы верно спросили, – солидно кивнул сторож. – Примелькался народ, одни и те же покупатели приходят, одной и той же дорогой на работу и с работы ходят. А насчет подозрительных. Нет, не припомню. Да и как относиться с подозрением к своим советским людям? Не на границе же с Маньчжурией живем, Москва!

– И все-таки, Иван Михайлович! – Буторин полез в карман и достал пачку «Казбека».

Старик с удовольствием угостился папиросой, затянулся, одобрительно покивал головой. И стал перечислять по памяти, кого видел в ту ночь на улице. Из рассказа словоохотливого старика следовало, что по этой улочке народу в позднее время ходит мало. Кто с работы, кто на метро пытается успеть добежать. Милицейский наряд, женщина с фабрики. Бывает, и военные появляются. Как для себя определил старик, те, кто на квартирах останавливаются, командировочные. И совершенно неожиданно в его памяти всплыла фигура высокого человека в шинели. Старик хлопнул себя по лбу и рассмеялся, показывая желтые прокуренные зубы.

– Ну вот теперь сообразил, чего я его запомнил. А то все понять не мог. Вы-то вот в шинели с погонами, а у него не было погон на плечах. Это я и заметил, да потом запамятовал. Не было погон. Фронтовик, наверное, вернулся после демобилизации, по здоровью, я думаю. А вообще-то, по сторонам смотреть некогда. Приходят машины, я принимаю лотки с хлебом, пересчитываю. У нас строго! Хлеб – дело серьезное!

Младший сержант милиции Горохов прибежал через полчаса, когда его вызвали после смены в отделение милиции. Шелестов сидел на лавке в дежурной части, откинувшись затылком на стену и прикрыв глаза. Шли вторые сутки, как вся группа на ногах. Очень хотелось есть, но оперативник понимал, что если сейчас поесть, сон навалится так, что с ним невозможно будет бороться. Значит, с завтраком подождем, как и с ужином, и обедом тоже.

– Товарищ подполковник, вот тот самый постовой милиционер!

Шелестов открыл глаза и увидел перед собой оперативного дежурного и молодого сержанта с напряженным взглядом и припухшим от сна лицом. Да, тебе хоть немного удалось поспать, подумал Шелестов и поднялся. Отпустив дежурного, они с сержантом уселись за небольшой стол в углу дежурной части. Оперативник попросил милиционера показать на карте границы его поста и стал расспрашивать, что особенного тот заметил во время дежурства.

– Ничего такого особенного, товарищ подполковник, – ответил молодой человек, сводя брови. – Обычное дежурство. Как водится, присматривался к прохожим, заглядывал в места, которые у нас называются криминально опасными. Ну и вообще, темные такие, где может человеку плохо стать или пьяный какой упадет в снег и уснет. Замерзнуть ведь может насмерть. Я, вообще-то, на фронт просился, хотя бы в нестроевую часть, а меня вот в постовую службу. У меня плоскостопие, а я пытался убедить комиссию, что мне это не мешает. Когда ты рвешься Родину защищать, тут про все болячки забываешь. Правильно же, товарищ подполковник?

– Как тебя зовут, Горохов? – устало спросил Шелестов.

– Меня? – растерялся молодой человек. – Петя, то есть младший сержант милиции Горохов.

– Так вот, Петя! Родину защищают везде, Родина сама знает, куда тебя послать. И если тебя оставили в Москве, значит, так и надо. Ты что же, не видишь, сколько девушек мобилизовано для работы в милиции, сколько их выходит на посты в городе и днем, и ночью? Плоскостопие у тебя, думаешь, это мелочь? А это не мелочь, это, дружок, тебе не по силам будут длинные марши, марш-броски, да и просто в атаку на двухкилометровой дистанции пройти. Ты же знаешь, как у тебя ноги болят. И в нестроевой части несладко, там тоже нагрузки могут быть очень высокие. Но там фронт, там боль в ногах может помешать тебе выполнить задание, а из-за этого погибнет кто-то из твоих товарищей. Ты же понимаешь, насколько это важно. Так что неси службу, где тебя поставили командиры, неси ее серьезно, это твой боевой пост сегодня!

Горохов слушал, то опуская голову, то глядя подполковнику в глаза. Шелестов говорил и чувствовал, что его слова доходят до парня. Может быть, с ним никто еще так не разговаривал, не приводил таких доводов, может быть, он воспринял эти слова серьезно, потому что их произнес подполковник из НКВД. Неважно, главное, чтобы дошло наконец. И когда Максим перешел к своим вопросам, милиционер стал вспоминать свое прошлое ночное дежурство достаточно серьезно. И все же ничего необычного не всплывало, а спрашивать про высокого мужчину в военной шинели без погон не хотелось. Это называется – навязывать воспоминания.

– А бывает у тебя такое, Петя, чтобы запоминалось что-то необычное, – начал импровизировать оперативник. – Что-то бросающееся в глаза.

– Это в каком смысле? – не понял Горохов.

– Да в любом! – рассмеялся Шелестов. – Такие вещи, которые, ну, не совсем правильные, что ли. Ну, какие примеры тебе привести? Например, идет гражданин и за веревочку везет санки по снегу, а в санках ребенка нет. Или гражданин в ботинках разного цвета: на одной ноге коричневый, а на другой черный. Или человек с большим барабаном, или зимой без шапки, или вообще босиком!

– Ну нет, такого я, конечно, не видел, – рассмеялся милиционер. – Да я бы в такой ситуации обязательно к гражданину обратился. Не потерял ли он ребенка, может, задумался, а ребенок из санок выпал на предыдущем перекрестке. Да и без шапки тоже… Вдруг человека ограбили. Надо выяснить на всякий случай. Нас всегда учили обращать внимание на такие вещи. А в прошлую ночь… Ну, например, видел я человека в шинели без погон. Офицерская добротная шинель, а погон нет.

– Во сколько ты его видел?

– Вечером, поздно. Он явно домой спешил, Не помню точно, может, в десять вечера, а может, в половине одиннадцатого.

– А где ты его видел, по какой улице он шел? Показать на схеме поселка сможешь?

– Да, конечно, – кивнул сержант, провел пальцем по карте района, висевшей на стене в дежурной части, и остановился. – Вот здесь. Я шел по четной стороне, а он навстречу по нечетной, со стороны перекрестка. Там еще возле хлебного магазина хлеб разгружали, и этот гражданин воротник поднял. Ветер был.

– А в руках что-то было у гражданина? Или он шел, сунув руки в карманы?

– В руках? – Горохов на пару секунд замешкался, а потом уверенно ответил: – Саквояж в руках у него был. Я еще подумал, что он врач.

– Саквояж? А на нем был красный крест? Почему ты решил, что саквояж медицинский и что гражданин врач? – продолжал настаивать Шелестов.

– Нет, креста не было. Обычный, коричневый такой. Я даже не знаю, почему подумал о враче. Может, просто совпало с чем-то в голове.

Шелестов дождался в отделении милиции своих оперативников. У стены с картой района они разговаривали тихо, чтобы не мешать дежурному.

Максим коротко рассказал о том, что узнал от постового милиционера, а Буторин – о показаниях сторожа в хлебном магазине.

– Саквояж, – сразу же отметил Коган. – Коричневый саквояж, который очутился потом на заводе и в котором нашлась всякая мелочь для самодельной бомбы. Жалко, что мы уже не узнаем у мертвого дворника, был человек, его убивший, с саквояжем или нет. А по времени совпадает: сторож, милиционер…

– Не факт, конечно, что это тот самый саквояж и что этот человек в шинели имеет отношение к нашему делу, но все же! Время и маршрут, – оживился Сосновский. – Смотрите, и в 22 часа, и примерно в 22:30 его видели с саквояжем двигающимся в сторону завода. Потом убитый дворник – уже на другом маршруте. Он не стал возвращаться тем же путем, которым шел на встречу со своим помощником и которому передал саквояж. Если от завода провести линию к дому, где во дворе был убит дворник, то получается направление к станции метро «Сокольники». К «Электрозаводской» он не пошел.

– И я бы не пошел, – поддержал Сосновского Коган. – Там в это время суток мало пассажиров, ты как на ладони будешь.

– Правильно, – согласился Шелестов, – поэтому нам с вами надо прочесать вот это направление: от места убийства дворника до станции метро «Сокольники». Но я бы хотел высказать свое мнение, ребята. Никаких доказательств, что человек, погибший на территории завода от взрыва, является агентом немецкой разведки, диверсантом, засланным в наш тыл. Нет доказательств, что он имеет отношение к Фениксу. Нет доказательств, что человек в офицерской шинели без погон, с саквояжем имеет отношение к взрыву на территории завода. Пока это всего лишь наши с вами предположения. И мы занимаемся этим за неимением других версий и других ниточек, которе могли бы привести к Фениксу.

– Ну вот, всегда так, – рассмеялся Сосновский, застегивая шинель. – А какая красивая версия была, какая изящная схема нарисовалась!

Дворник выглядел так, как будто сошел с лубочной картинки, описывающей жизнь городского мещанства второй половины XIX века. Помимо овчинного тулупа и валенок, подшитых кожей, на нем красовался большой передник из плотной ткани, а в руке дворник держал деревянную лопату. Двор был убран, две снежные кучи аккуратно собраны и не мешали жителям двора проходить на улицу и обратно. Зато детворе сплошное раздолье покататься с этих куч. Надо полагать, дворник безропотно или с добродушным ворчанием пять раз на дню снова восстанавливает эти разворошенные ребятней кучи. И у забора обязательная большая бочка на кирпичах, в которой дворник обычно топит снег. Но порядок был не только в этом большом дворе на четыре дома, он был даже в опрятной, ровно остриженной бороде дворника. И еще больше его было в строгом взгляде. В нем можно было разглядеть и недоверие к чужому человеку, и доверие с уважением, если ты не местный пропойца и не воришка. Надо полагать, их дворник по привычке отличал с одного взгляда. И появление у ворот в арке двух военных в форме нисколько не смутило и не озадачило дворника. Если пришли люди при чинах, значит, так нужно для порядка. А кто тут отвечает за порядок, было ясно сразу.

– Здравствуйте, почтеннейший! – вежливо произнес Буторин и для солидности поднес руку к шапке, козыряя дворнику.

– Здравия желаю, – бодро отозвался старик и немного вытянулся, пытаясь встать по стойке смирно, насколько позволял тулуп.

Однако попыток отворить железную калитку дворник не сделал и продолжал выжидающе смотреть на двух командиров. Буторин и Коган многозначительно переглянулись. Знает старик службу, ох знает! Значит, надо вести себя и разговаривать так, чтобы этот процесс вписывался в привычки и понимание старого дворника. Буторин церемонно предъявил документы и не замедлил сообщить, что их сюда привело важное дело и что им нужна помощь дворника, который все обо всех знает, все видит и отвечает за порядок во дворе, причем не только в плане мусора. Это даже нельзя было назвать неприкрытой лестью. Просто с человеком надо разговаривать на понятном для него языке, если хочешь расположить его к себе, заручиться его помощью и получить результат.

– Нет, сейчас как-то спокойнее стало, – отвечая на вопрос Буторина, заговорил дворник, впуская визитеров во двор. – Раньше и шпаны больше было, да и вообще. А сейчас, как врага от стен Москвы отогнали, намного спокойнее. Кто еще из эвакуации не вернулся, кто на фронтах да на фабриках. Народ пока по улицам не гуляет, не празднует. Понимает народ, что война еще идет, что половину страны разрушили, сколько народа поубивали. А посторонние бывают, это вы верно говорите, товарищ начальник. Да и как не быть, когда и в гости ходят, и по делам опять же. Кто из милиции, военкомата, а кто и из коммунального отдела. Без меня никак, я должен знать, чтобы порядок блюсти.

– А вчера? – уточнил Коган, внимательно слушавший дворника. – Вчера, Иван Кузьмич, видели посторонних? Может, проходил кто ночью или поздно вечером? Улочка у вас не самая многолюдная.

– Бывает, не без этого, – солидно кивнул дворник, польщенный тем, что к нему обращаются уважительно да по имени-отчеству величают. – Своих-то мы всех знаем и почтальоншу – Веронику Андреевну. Очень уважительная женщина.

– Но это днем или по утрам, – кивнул Буторин. – А вечером, ночью?

– Тоже бывает. Вчера вот товарищ проходил ночью. Но к нашим домам он отношения не имел, не стучался, значит, ни к кому, так чего я его окликать буду? Я посмотрел, да и все. Человек по делам спешил, а может, на метро боялся опоздать.

– На метро, – повторил Коган и улыбнулся, явно почувствовав след, как охотничья собака. – А что за человек? К примеру, как он выглядел?

– Ну, как вы и выглядел. Военный в шинели, в шапке…

– Ремни такие же, – расправляя шинель под ремнями портупеи, – добавил Буторин.

– Нет, ремней не было, – удивленно посмотрев на Буторина и помедлив, ответил дворник, а потом добавил: – И погон у него тоже не было.

Оперативники снова переглянулись. Не слишком ли много совпадений? Но если учесть, что они сейчас шли предполагаемым маршрутом этого подозреваемого в шинели, то факт уже не является совпадением. Коган достал коробку папирос «Три богатыря» и, открыв ее, предложил дворнику закурить. Тот взял двумя руками коробку, закрыл ее, покрутил и сказал:

– Да разглядывать его мне было не с руки. Я там стоял – он здесь, за калиткой. То ли прятался от кого, то ли от ветра. Воротник поднял и прикуривал здесь. Мне даже показалось, что и папиросы у него были такие же, как у вас.

– Вы разглядели рисунок на коробке? – ухватился за эту информацию Коган.

– Ну, разглядеть я, можно сказать, и не разглядел, а вот бумажка, такая, как в вашей коробке, которая папиросы прикрывает под крышкой, у него тоже была. Видать, папиросы кончались, ее ветром вырвало из его руки, и она отлетела во двор.

– Дорогой товарищ Митрофанов! – Буторин чуть ли не обнимать дворника бросился. – Иван Кузьмич! Где эта бумажка? Ветром ее унесло или как? Может, по улице полетела?

У Когана тоже загорелись глаза. Такую улику найти – это дорогого стоит. Старик несколько опешил от такого нажима, но отнесся с пониманием и заявил, даже с некоторой гордостью, что мусору непозволительно летать по двору. Ту бумажку он подобрал, конечно, и в мусорный бак, как и полагается, бросил. К счастью, мусор из этого бака еще не забирали, но за время, прошедшее с прошлой ночи, мусора в нем добавилось все же немало. Наверное, зрелище для жильцов, которые могли наблюдать за ними из окон, было занятным. Старый дворник, сбросив тулуп, а с ним два командира Красной армии, сняв шинели, принялись рыться в мусорном баке.

Все основательно замерзли, и радовало хоть то, что перестал идти снег.

Рылись молча и очень осторожно. Старательно разворачивали смятые бумажки, перебирали другой мусор, в который нужная бумажка могла попасть. Но прошло всего минут двадцать, когда Митрофанов торжественно поднял руку с найденной уликой. Оперативники подошли к старику, предварительно снегом смыв с пальцев грязь, осторожно взяли бумажку за уголки. Сомнений не было – это вкладыш от папирос «Три богатыря». Вот и характерное тиснение на листке. Папиросы дорогие, и вряд ли в каком-то доме здесь нашелся бы человек, который курил такие.

– Иван Кузьмич, а может, кто из ваших жильцов такие папиросы курит? – на всякий случай спросил Коган, зябко ежась и надевая шинель.

– Самые дорогие, которые курят в моих домах, – это «Беломорканал», – возразил дворник. – У нас тут наркомов нет, и в генеральских чинах тоже никого не бывает. Те в центре живут, а не в рабочем поселке.

Убедившись, что дворник прекрасно все понял и со всей сознательностью пообещал, что визит двух товарищей из НКВД сохранит в тайне и никому про бумажку не расскажет, оперативники ушли, еще раз горячо пожав руку Митрофанову.

Шелестов, когда ему вручили эту улику, принялся разглядывать бумажку и так, и на просвет, даже к носу поднес, чтобы понюхать. Коган с Буториным вспомнили бак, в котором недавно им пришлось рыться, и поморщились.

– Ну, еще раз, – попросил Шелестов, – самое основное – что рассказал вам об этом человеке дворник?

– Если сжато, то выглядит примерно так, – ответил Коган. – В начале двенадцатого ночи в подворотне у самой решетки остановился мужчина в военной шинели без погон. Он поднял воротник шинели и некоторое время стоял там. То ли прячась от ветра, то ли выглядывая на улицу и кого-то ожидая. Дворник за мужчиной некоторое время наблюдал и собрался уже подойти и спросить, что ему тут нужно, но мужчина в это время достал папиросы, открыл коробку, и из нее ветром унесло вот эту самую бумажную прокладку. Закурив, мужчина почти сразу ушел. Дворник Митрофанов бумажку поднял и бросил в мусорный бак. По его словам, таких дорогих папирос его жильцы никогда не курили, а гости с таким достатком и в таких чинах в дом ни к кому не приезжают. Вот так, если коротко.

– Вы уверены, что это та самая бумажка и там не было других? – спросил Шелестов.

– Уверен дворник, а он человек основательный, порядок вознес до самого высокого уровня этого понятия. Он ее сразу узнал, – сказал Коган.

– Ну тогда нас можно поздравить, – усмехнулся Сосновский. – У нас есть описание человека, подозреваемого в причастности к подготовке диверсии. А может, и организатора. Шинель-то на нем была, как говорят, офицерского сукна, шинель старшего офицера. Высокий, курит папиросы «Три богатыря».

– Шинель он мог надеть для той ночи единственный раз и больше никогда не наденет, – начал загибать пальцы Коган. – В следующий раз у агента, а то и немецкого резидента, может быть подготовлен другой образ. Например, человека в кожаной куртке и шляпе. В круглых очках или пенсне. И прихрамывающего на одну ногу…

– И с палочкой, – рассмеявшись, добавил Сосновский.

– И с палочкой, – серьезно ответил Коган.

– Но это в том случае, если он почувствует опасность, если предположит, что за ним может вестись наблюдение, – покачал Буторин головой. – Нет, Боря, ты послушай старого разведчика. Такие переодевания для смены образа часто добавляют риска, а не спасают от него. Не станет разведчик с серьезной подготовкой без нужды так преображаться. Ведь всегда есть шанс нарваться на того, кто тебя хорошо знает, настолько хорошо, что его не смутит твой наряд в эту ночь. А подозрения – штука опасная. Они как минимум вызывают много вопросов у окружающих.

– Оба правы, – махнул рукой Шелестов, словно прекращая схватку двух боксеров. – Будем считать, что у нас не на все сто процентов, а пятьдесят на пятьдесят есть улики. А это уже неплохо. Единственное, мы до сих пор ни на шаг не приблизились к Фениксу, вот что нас не оправдывает.

Майор Кондратьев из МУРа позвонил в девять утра, сообщив, что лаборатория МГУ получила первые результаты после работы с образцами с места взрыва. Шелестов тут же выехал на Воробьевы горы. Кондратьев ждал у входа, покуривая и притопывая ногами на морозе.

– Здравия желаю, – пожимая руку Шелестову, – заговорил майор. – Я, конечно, не удержался от вопросов, когда они мне позвонили сегодня, но вы уж лучше все из первых уст услышите, чем я вам буду пересказывать. Одно скажу – результаты интересные.

В лаборатории с оперативников сняли верхнюю одежду, выдали белые халаты и проводили в дальний конец между столами с оборудованием, химической посудой, вытяжными шкафами. Из-за стола, стоявшего у окна, навстречу гостям поднялась немолодая хрупкая женщина с седыми волосами, забранными на затылке в тугой пучок.

– Здравствуйте, товарищи, – протянула она руку, и Шелестов с удивлением ощутил, какая она теплая и мягкая, а ведь в лаборатории было прохладно. – Профессор Горжевская Елизавета Дмитриевна. Со Степаном Федоровичем я знакома, а вы…

– Подполковник госбезопасности Шелестов Максим Андреевич, – представился оперативник.

– Даже так, – нисколько не удивилась женщина, – ну тем лучше. Я думаю, что наши выводы будут интересны и вашему наркомату. Прошу вас!

Усевшись возле стола на удобные мягкие стулья, Шелестов и Кондратьев приготовились слушать, а Горжевская извлекла из нагрудного кармана белого халата очки, принялась долго и старательно протирать стекла мягкой тряпочкой и, только водрузив очки на нос, повернулась к сейфу у себя за спиной и достала оттуда картонную папку.

– Ну что же, вот что мы имеем по факту изучения образцов, которые нам предоставили. Насколько я понимаю, вы, Максим Андреевич, тоже не химик, как и майор Кондратьев? Ну тогда я опущу формулы и терминологию. Все это будет в нашем акте, а вас интересуют в основном выводы, ведь так? А выводы такие: компоненты взрывчатого вещества имеют местное происхождение. И селитра, и все остальное. Огнепроводящий шнур не самодельный, а используемый в советской горнодобывающей промышленности. Но самое важное, насколько я понимаю, это выделенный компонент, который мы назвали «компонент Ф16». Кстати, сотрудники Наркомата внутренних дел несколько раз обращались к нам за консультацией, и у вас должны знать об этом компоненте. Его формула в акте присутствует. Далее, из-за чего произошел взрыв. Это, думаю, понятно и нам, и взрывотехникам, если вы к ним обратитесь. Нарушение дозировки, которое сделало смесь неустойчивой. Скорее всего, просто халатность или низкая квалификация взрывника. Так бывает, когда пытаются усилить компоненты состава и сделать взрыв более мощным. Я до войны сталкивалась с таким подходом еще на Дальнем Востоке. А вот еще один образец ткани, который нам передали для анализа. Кусок ткани многослойный, с пропиткой, защищающей от влаги. Это часть десантного контейнера, которые используют немцы, то есть материал немецкого происхождения. Мы с таким уже сталкивались за годы войны, когда к нам обращались. Выводы на основании технологии производства материала, технологии сборки и тому подобное. Вот, собственно, и все, что я хотела вам пояснить, прежде чем передам акт лабораторного исследования.

– Елизавета Дмитриевна, вы просто бог, точнее, богиня химической науки! – поднявшись со стула, воскликнул Шелестов.

– Ну, не все моя заслуга, я просто руководила работами, а благодарить нужно моих девочек, и я им ваши похвалы обязательно передам, им будет приятно узнать, что они так помогли органам. Война еще не закончена, и враг коварен. Так что мы все помогаем приближать победу как можем.

Шелестов вышел на улицу и предложил Кондратьеву подвезти его до Петровки. Тот кивнул и с улыбкой добавил:

– Я на это рассчитывал, потому что вчера получил еще и результаты вскрытия погибшего при взрыве человека. Пойдемте, я вам в машине покажу.

Результатов почти не было, и не за что было ухватиться. Лицо и руки обезображены, обожжены. Во рту на нижней челюсти отсутствует один коренной зуб, и еще один коренной имеет следы лечения. Пломба советская, очевидно, поставлена год назад. Никаких шрамов, наколок на теле не имеется. Следов ранних переломов и других травм, как и следов характерных или особенных заболеваний, тоже установить не удалось из-за сильного повреждения мягких тканей тела.

– Так вот, Максим Андреевич, – сказал Кондратьев, перевернув лист акта, – есть небольшая зацепочка, не знаю пока, полезная или нет. Погибший одет в нормальную повседневную одежду, по которой трудно определить его профессиональную принадлежность. Одежда опрятная. Но есть один моментик! Он давно не мыл ноги: грязные ногти и грязь между пальцами. Я так понимаю, что у этого человека в последнее время не было возможности комфортного проживания. Это первое. И второе: на правой брючине у него плохо застиранное пятно от бензина.

– На правой? – переспросил Шелестов.

– «Эмка»! У нее горловина бензобака так расположена, что можно себя облить бензином, особенно если переливаешь его в бак из канистры. И именно правую брючину!

Группа собралась в кабинете Платова, рассевшись на стульях у стены. Комиссар госбезопасности молча читал акт, который получили из химической лаборатории. Оперативники ждали, пытаясь угадать реакцию начальника. Пока что по лицу Платова ничего прочитать не удавалось. Наконец Петр Анатольевич отложил акт химиков в сторону и принялся изучать акт вскрытия тела погибшего при взрыве человека. Но его он отложил в сторону довольно быстро.

– Значит, кусок ткани немецкого десантного контейнера, – задумчиво проговорил Платов и перевел взгляд на своих оперативников. – Это уже может говорить о том, что агентура получает часть необходимого путем заброски через линию фронта. Значит, они пользуются этим каналом. Хорошо. Но это половина дела. Вы знаете, что это за «компонент Ф16»?

– Нет, – ответил Шелестов и посмотрел на своих товарищей. – В лаборатории нам сказали, что сведения о компоненте уже передавали в органы.

– Этот компонент стал появляться во взрывчатке, которую абвер поставлял с 1940 года своим агентам за границей для проведения специальных актов. Это своего рода усилитель.

– Значит, абвер, – кивнул Сосновский. – Я сразу по шифровке понял, что это не рядовой боевик-агент, а резидентура СД. Когда СД поглотила абвер, от старой военной разведки почти ничего не осталось, разве только глубоко законспирированные агенты из «спящих» списков, да вот, видимо, некоторые разработки абвера, которые СД все еще использует в своей работе.

– Да, вы правы, Михаил Юрьевич, – согласился Платов. – Очень похоже, что вам удалось-таки выйти на Феникса. Если мы не ошибаемся, то ближайший эфир это подтвердит. Они запросят взрывчатку. В этом ключе надо иметь в виду, что помощники у Феникса есть и из среды водителей. Я имею в виду пятно бензина на брюках убитого. Машина, десантный контейнер…

– Нам нужен список мест, где за последние полгода или год совершались выброски с самолетов в ближайшем Подмосковье, – предложил Буторин. – Именно гипотетические, но недоказанные, где ничего не было найдено нашими оперативными группами.

– Интересная мысль, – прищурился Платов, глядя на Буторина. – Вам придется отработать и варианты, когда немецкие агенты не успели вывезти «посылку», а спрятали ее неподалеку у завербованного человека либо в тайнике. Кстати, вербовать могли и втемную. Я бы выделил пять таких мест в пределах 100–150 километров от Москвы. Имея машину и надежные документы – это 2–3 часа в одну сторону.

– Кроме груза в контейнере, немцы могут выбросить и парашютиста, – добавил Шелестов. – Им сейчас надо спешить и отвлекать нашу контрразведку, если они имеют здесь в Москве надежный источник разведывательной информации.

Глава 3

Снега намело прилично, и Коган стал всерьез подумывать о том, чтобы встать на лыжи. Машина, которую им с Буториным выделили в управлении, застревала на дороге уже два раза, а до места, куда он хотел добраться и начать расспросы, ехать еще километров тридцать. Он стоял возле машины и с сомнением рассматривал дорогу, уходящую между двумя лесными массивами. Здесь мело не так сильно, как в открытом поле, но все же снег был и здесь. Бросив окурок, Коган снова сел за руль.

«Эмка» уверенно пробиралась по снежной колее. Правда, ее таскало из стороны в сторону, но на пустой дороге это было не так страшно. Однако еще через несколько километров дорога перестала быть пустой. На небольшом повороте на опушке леса оперативник увидел сани с запряженными в них лошадьми, бородатого мужика и милиционера. Рядом красовался мотоцикл с коляской, что выглядело на заснеженной опушке леса несколько неуместно. Может, что-то случилось, подумал Коган и, свернув с дороги, остановился возле саней.

– Здравствуйте! – заглушив мотор, сказал он, выбираясь из машины, и подошел к мужчинам.

– Слушаю вас, – несколько неприязненно ответил немолодой старший лейтенант.

Бородатый мужчина лет пятидесяти стоял рядом и, хмурясь, теребил кнут.

– Да я думал, что случилось, может, помощь нужна, – улыбнулся Коган.

– А предъявите-ка ваши документы, гражданин, – сурово потребовал милиционер и чуть сдвинул кобру с наганом ближе к животу.

Ну, милиционер не так уж и неправ, подумал Борис. Лес, пустая дорога, мужик этот, которого он явно задержал. А тут еще незнакомец какой-то подъехал. Для него вполне все это может быть подозрительно. Коган не спеша сунул руку под пальто, достал удостоверение и, развернув его, показал старшему лейтенанту. Тот сразу вытянулся, козырнул, вскинув руку к форменной шапке.

– Виноват, товарищ майор. Служба!

Бородач при виде военного сник еще больше. Интересно, за что его этот старший лейтенант задержал? А ведь в лес-то дорожка накатанная, как раз санями, и следы лошадиных копыт. Убирая удостоверение, Коган все же повторил свой вопрос, но теперь уже без улыбок и демонстрации доброжелательности:

– Так что тут случилось?

– Тут такое дело, товарищ майор… – милиционер кивнул на мужика, – гражданин Васильев задержан за самовольную рубку леса.

Коган с удивлением посмотрел на пустые сани, потом на милиционера. Бородач, кажется, уловил настроение неизвестного майора, который подъехал на машине, и тут же шепеляво стал оправдываться:

– Так нет же дров, не рубил я. Хотел только присмотреть, может, какое сухое дерево упало. Это же вроде как польза. Я бы в лесничество сообщил, они бы разрешение выдали. Нешто я живое дерево рубить стану?! Оно же гореть не будет, только дым один в печи.

– Ты не оправдывайся, Васильев, что по дрова приехал, – строго остановил бородача старший лейтенант. – А вдруг тебе именно живое дерево понадобилось, на столбы, например. Может, к тебе подъехать да посмотреть, что у тебя там – ворота падают или ты баньку замыслил себе поставить. А?

Судя по всему, тут имел место какой-то застарелый конфликт. Возможно, гражданин Васильев уже неоднократно был замечен в порубке леса. А может, старшему лейтенанту нужен был хоть какой-то нарушитель. В любом случае, сейчас предъявлять что-то мужичку на санях было нелепо и не совсем законно.

– Я думаю, что вы в этой ситуации все же разберетесь, – примирительно произнес Коган. – И если вы подозреваете гражданина Васильева в порубке, но дров при нем не нашли, может быть, ограничиться профилактической беседой? Я не хотел бы вмешиваться, но мне нужно задать вам пару вопросов. Вы ведь, товарищ старший лейтенант, местный участковый, как я понимаю?

– Так точно, участковый уполномоченный…

– Вопрос и к вам, и к гражданину Васильеву, который здешние леса знает хорошо. Находили вы за последние месяцы в этих лесах что-то постороннее, в виде парашютов, каких-то контейнеров, которые на парашютах сбрасывают с самолетов, может, видели парашютистов?

– Никак нет, товарищ майор, – уверенно заявил участковый. – Мы службу знаем, про диверсантов-парашютистов предупреждены. За этим делом следим постоянно.

– А осенью как же? – вдруг вставил бородач. – Осенью же приезжали из города, местность прочесывали с солдатами. Было ведь дело?

– Так про то сообщалось в район и область, раз приезжали. Я про новые факты говорю, которых не было.

– Так, стоп! – поднял руку Коган. – Еще раз, товарищ участковый, что за случай, когда произошел?

– В ноябре произошел, двенадцатого числа! – сказал участковый. – Мальчишки сообщили, что видели парашют в небе на рассвете. Я выехал, допросил как положено и сообщил районному начальству.

– Где и что нашли после прочесывания?

– Так меня не привлекали для этого, – замялся милиционер. – Приехали, проверили и уехали. Нас в известность не ставили.

– Парашют нашли там, на дереве, – добавил Васильев. – Я вызвался провести через лес. Места знакомые сызмальства, вот меня вроде как проводником и взяли. Сымали с дерева парашют, при мне сымали. А ничего вроде больше и не нашли.

– Далеко отсюда место, где в ноябре нашли парашют?

– Километра два будет точно, – кивнул бородач.

– Ну вот что, товарищ участковый, – строго посмотрел на милиционера Коган. – Надо нам добраться до этого места. Кроме гражданина Васильева, нам помочь никто не сможет. Так что решайте!

Васильев с большой охотой согласился на профилактическую беседу и устное предупреждение об ответственности за самовольную вырубку леса. Стегнув лошаденку, он принялся править по накатанным следам саней, обещая, что так будет быстрее, а потом он свернет. Местность мужик действительно знал хорошо. Часто крутил головой, привставая с саней, сверялся с известными только ему приметами. Не прошло и часа, как лошадь по нетронутому снегу вывезла их к сосняку. Деревья стояли не очень плотно, но высота их была внушительная. Видать, почва здесь оказалась подходящей для сосен.

– Вона! – ткнул кнутовищем в небо Васильев. – Еще осталось.

Коган стоял, задрав голову вверх, где на ветвях сосны мотался обрывок парашютного полотна. «Значит, тоже 17 ноября, – думал оперативник. – Это уже третье место приземления, а мне в этом районе называли зафиксированных два. Почему так близко к дороге? Ветра в ту ночь не было, я уточнял. Погода была ясная. Не мог немецкий штурман так сильно ошибиться. И приземление рядом с дорогой могло означать только одно – отсюда до дороги недалеко, а на дороге ждала машина. Надо уточнить, какого рода был парашют: с креплением для человека или контейнера? 15 ноября взяли только парашюты и ни одного диверсанта».

Вернувшись к дороге, Коган с помощью участкового отметил на карте место приземления. «Мистика какая-то, – подумал оперативник. – За последние четыре месяца были три выброса в Подмосковье, и ни одного взятого диверсанта. До этого взяли двоих. Точнее, одного живым, а второй погиб в перестрелке. А последний выброс был днем 30 ноября. Тогда на обратном пути сбили немецкий самолет, а вот парашютистов не взяли. Нашли только два купола».

Через три часа они встретились с Буториным в селе Юрьево. На улице уже смеркалось, когда Коган подрулил к зданию сельсовета. В окнах кое-где горел свет керосиновых ламп. Электричество в районе еще не полностью восстановили, и на таком расстоянии от Москвы требования о ночном затемнении не было. В высоком здании сельсовета с двухскатной крышей в некоторых окнах горел свет. Выйдя из машины, он увидел, как в одном окне отодвинули занавеску, кто-то выглянул, посмотрев на подъехавшую машину. И когда Коган поднялся по ступеням к входу, дверь открылась и на пороге появился Буторин в накинутом на плечи полушубке.

– Здорово, Борис! – пожал руку Когану оперативник. – Я уж беспокоиться начал, что тебя где-то занесло в снегах. Как машина? Не подводила?

– Бегает, что ей сделается, – пожал плечами Коган. – Знаешь, как на флоте говорят, когда судно садится на мель? Не название судна при этом называют, а только фамилию капитана. Он сел на мель! Так и с машинами. По шоссе хорошо бежит машина, а вот забуксовал на ней уже именно водитель. Так-то, Витя!

– Оценил, оценил! – рассмеялся Буторин, пропуская товарища в коридор и закрывая дверь.

Он проводил Когана в комнату, где на столе стоял горячий чайник, на тарелке лежал уже нарезанный хлеб, несколько соленых бочковых помидоров и огурцов, небольшой шмат сала, банка рыбных консервов. В самом центре красовалась бутылка водки и три граненых стакана. Этот факт сразу заинтересовал Когана, и, раздеваясь у двери, вешая на гвоздь свое пальто, он спросил:

– А с кем-то это мы на троих соображать будем?

– Правильно оцениваешь ситуацию, – снова рассмеялся Буторин. – Не для сугреву, как тут говорят, а исключительно соображать будем.

И тут в коридоре послышались шаги. Уверенные, сильные. Как и ожидал Коган, в комнату вошел плечистый мужчина высокого роста с пышными буденновскими усами и пронзительными голубыми глазами. Стоило только посмотреть в глаза этому человеку, и сразу пропадало впечатление, что этот силач может свернуть в бараний рог любого, только слово неугодное скажи. Добродушный весельчак, работяга, который не умеет унывать, грустить и всегда находит выход из любого сложного положения, причем с улыбкой на губах.

– Вот, Селиваныч, – представил друга Буторин. – Это и есть мой напарник Борис!

– Егор, – добродушно прогудел мужчина, и ладонь Когана утонула в его лапище. – Замерз, наверное, давайте уж выпьем, а то водка греется. Когда еще я ее из сеней принес.

В первую очередь выпили, как и водится, «За победу!» Захрустели крепенькими огурцами, с наслаждением стали вгрызаться в душистое, с запахом чеснока, сало, заедая еще теплым ржаным хлебом. И сразу отошли дневные заботы на задний план, и сразу на душе стало теплее и радостнее. Усталость и напряжение отпустили, отошли деликатно в сторону.

– Отдохнете сегодня, отоспитесь, а то неизвестно, как завтра день сложится, – наливая по второй, заговорил Селиваныч. – Может, метель и улеглась совсем, а может, под утро снова разыграется. Декабрь, он такой. То оттепель и снова осенью пахнет, а то закружит, и уж кажется, что зима не первый месяц вьюжит и морозит и до января снег не растает.

– А давайте за наших баб, – неожиданно предложил Буторин. – За наших русских баб, на которых этот мир держится. Они тут в тылу за мужиков и пахали, и косили, и детей кормили, растили. А когда надо было, и окопы рыли.

– Ну что, – хрустя огурцом, продолжил он, – давайте теперь о делах. Мы тут с Селиванычем пообщались, а он человек в районе не последний: фронтовик, председатель сельсовета, а до этого за два года два колхоза поднял, причем одновременно! Башковитый мужик и все здесь знает. И всех!

– Ну, это ты, Виктор Алексеевич, перебарщиваешь маленько, – пробурчал мужчина, – но что воевал, это точно, и здесь всех знаю, и места эти мне с детства знакомы. Когда революция произошла, мне тринадцать лет было. Навидались всякого. А уж банд в округе в те времена было – ужас! Но мы, пацаны, ничего тогда не боялись. И сейчас подрастает у нас такое же беспокойное племя. Я к чему завел разговор-то. Вот Виктор Алексеевич мне сегодня задавал вопросы о парашютистах. Про то, как три недели назад они с самолета в наши леса прыгали. И не нашли никого. Как и положено, сразу в район сообщили, доложились, что собираем охотников своих, активистов. Оружие, какое есть, в основном охотничье, и в лес, значит. Старшими меня назначили и участкового, капитана Жилина. Я не к тому, что хвалюсь, но народ за мной идет, верит в меня!

– Селиваныч, не отвлекайся, – рассмеялся Коган. – Ты тут командир заслуженный, и народ тебя уважает. Это же и так понятно.

– Ну это да! – немного смутился мужчина. – Вроде как напросился на похвалы. Ну так вот! В лес нам сказали не соваться, а перекрыть все дороги и проверять все машины – кто едет, куда и зачем. Чего или кого везет. Повязки красные мы смастерили для солидности – все как положено. Да только, видишь ли, никого не поймали. Как сквозь землю провалились диверсанты немецкие. Вроде и красноармейцы прибыли вовремя, два раза вдоль и поперек леса наши прочесали, парашюты нашли, а диверсанты как в воду канули.

– И что же, – покачал Коган головой, – все машины проверили, которые по дорогам в этом районе проезжали, и никаких даже подозрений не возникло? Все с документами были?

– Ты слушай, слушай, – тихо засмеялся Буторин, наливая еще водки в стаканы.

– Так вот пацаны вперед нас сунулись в лес, хотя про строгий приказ из района знали: в лес – ни ногой.

– Неужели они видели диверсантов? – оживился Коган, чувствуя, что от выпитой водки внутри растекается блаженное тепло.

– А? Диверсантов? Да нет, не видели! Пытались, конечно, но не успели сунуться в лес. Они на двух санях поехали к скирдам. Сено, значит, привезти домой для скота.

– Погоди, Селиваныч, – остановил рассказчика Буторин, – я немного ясности внесу. Тут ведь вопрос в чем, Борис, – почему диверсантам удалось так быстро лес покинуть, хотя местность для них вроде незнакомая и населенных пунктов, кроме этих двух сел, поблизости нет? Мальчишки вездесущие их не видели, но они видели другое: три автомашины, которые проезжали по дороге в районе этого лесного массива, где приземлялись парашютисты. Три машины! Вот тебе и ответ, почему наши оперативные группы, да еще при поддержке местного гарнизона, за пять месяцев не смогли взять ни одного диверсанта и ни одного десантного контейнера. По шапке за такое получили все начальники, кто отвечал за эту сферу. Но дело сейчас не в этом. Во-первых, в трех случаях диверсанты отстреливались до последнего и погибали в перестрелке с солдатами. А в тех случаях, когда им удавалось покинуть место приземления, причина может быть одна – каждый раз их ждала машина, и они хорошо знали, где она ждет, и успевали добраться до нее и покинуть район. Вот и все.

– Вот, значит, как это могло быть, – задумчиво произнес Коган, вращая между ладонями стакан с водкой. – А я думал, что в который раз ошибается немецкий штурман, не там выбрасывает группу, что-то уж слишком близко к дороге, к населенному пункту. Мне же казалось, что надо, наоборот, в глухомань сбрасывать диверсанта и груз. Машина… А что, это свежо, хорошая профессиональная наглость. А мы несколько месяцев не можем понять. Так что с машинами? Есть приметы?

– Есть! – ответил Селиваныч, явно гордясь пацанами из своего села. – Вот, Виктор все записал с их слов, все уточнили. Полный расклад, так сказать.

Буторин отодвинул стакан, достал из кармана сложенный листок бумаги, разгладил на столе ладонью и стал рассказывать, поглядывая в него:

– Получается такая вот картина маслом, Боря! Парашютистов заметили в небе в 14:30. А в 15:00 со стороны Юрьево в сторону Богородского проехала «эмка». В это же время со стороны Еланки на Богородское прошла санитарная машина с приметным красным крестом. Обрати внимание, что обе дороги выводят на междугороднюю трассу, ведущую на Москву. А еще примерно в это же время со стороны Липовки проезжал в сторону Богородского бортовой «Студебеккер». Ну как, красиво сработали парни?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.