Михаил Мень
Александр Мень. Пастырь. Свет во тьме: повесть о жизни и мученической смерти

Серия «Александр Мень. Священник, пастырь и пророк»

В книге использованы фотографии из личного архива автора.

© Мень М.А., текст, иллюстрации, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие к повести Михаила Меня «Пастырь. Свет во тьме»

«9 сентября 1990 г. в поселке Семхоз Московской области, по дороге в храм, был убит священник Русской Православной Церкви, отец Александр Мень», – так сообщали многие крупные СМИ Советского Союза, Европы и Америки. Это страшное известие быстро облетело мир в тот сентябрьский день.

Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, митр. Сурожский Антоний, кардинал Франции Жан-Мари Люстиже, папа римский Иоанн Павел II и другие церковные иерархи и члены правительств были потрясены этим чудовищным злодеянием, о чем свидетельствовали многочисленные выступления, заявления для прессы. Президент СССР Михаил Горбачев распорядился, чтобы ему лично докладывали о расследовании этого преступления.

В заявлении архиепископа Парижа кардинала Люстиже в частности говорится: «…Убийство человека, отдавшего жизнь Богу – это бунт против Бога и рана, нанесенная собственному народу. Я молюсь за отца Александра Меня, за его близких, за его приход и за всю Православную Церковь, которой нанесен страшный удар».

А вот слова митр. Антония (Блума): «…Теперь отец Александр лицом к Лицу созерцает Спасителя. Мы не смеем говорить о своей оставленности, об одиночестве, о сиротстве! Отец Александр не умер, а приобщился к Жизни Божественной, остался для всех своих Пастырем добрым молитвенником, ходатаем, заступником! И зовет он каждого, кто его любил, кто в нем видел образ истинного христианина, на Путь Крестный и к славе Воскресения! “Будьте мне последователями, как и я последователь Христов!”».

Александр Мень родился 90 лет тому назад, в 1935 г., в Москве, столице огромной страны – Советского Союза. К 1935 году общество было уже окончательно порабощено. И «официальная» Церковь Московского патриархата была почти задушена, обезглавлена после смерти патриарха Тихона в 1925 году (осталась без патриарха на долгие годы; за исключением нескольких епископов, остававшихся на воле, – все архиереи были убиты или арестованы; обновленческий раскол, организованный ГПУ-НКВД, разрушал Церковь изнутри). Сталин уже развязал в СССР «большой террор», шли массовые аресты, в ГУЛАГ уже были брошены миллионы людей.

В то тяжелое время жестоких гонений на верующих, на «врагов народа», религиозное воспитание можно было получить только в подполье, в «катакомбах». Многие из тех, кто являлись духовными учителями Алика Меня, были репрессированы за участие в «антисоветском церковном подполье». Все они были членами Катакомбной церкви – церкви, казалось бы, слабой и гонимой, но на самом деле – непобедимой. Гонимую Церковь основали святые исповедники и мученики, духовенство тех страшных лет. В то время полной беспросветной тьмы эта община святых спасала основы христианства, чистоту православия ценой своей жизни.

Для человека, родившегося в Москве в разгар сталинских репрессий, биография Александра Меня не просто необычна, она выглядит как чудо, как легенда – он с детства участвовал в тайных богослужениях, вырос и сформировался в условиях подпольной Церкви, когда литургии служились в лесу, на поляне, или в комнате незаметного деревенского дома, – поэтому он знал цену подлинной христианской жизни, знал, что Дух дышит, где хочет, и там, «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я среди них».

А ведь, обладая разносторонними и значительными дарованиями, он мог бы сделать успешную карьеру в самых разных областях! Александр Мень с детства интересовался миром природы, миром животных, изучал биологию в институте и, имея незаурядный научный склад мышления, мог стать, например, ученым-биологом. Мог также стать музыкантом, ведь у него были прекрасные музыкальные способности, или художником – с детства он рисовал, брал уроки живописи, иконописи, в юности писал акварели, пейзажи, портреты; его иллюстрации к книге «Сын Человеческий» очень выразительны; есть несколько икон его письма. Он мог бы стать прекрасным писателем, о чем свидетельствуют его книги по истории религии, – они написаны с великолепным художественным мастерством и читаются с огромным интересом, как романы. Отец Александр очень любил кино, в его планах было снять фильм о жизни и смерти. Из него мог бы выйти замечательный кинорежиссер: в домашних условиях, используя слайды, он делал великолепные диафильмы на библейские сюжеты.

Но он решил все свои таланты принести в дар Господу. И стал пастырем, священником. Почему же Александр Мень, блестяще образованный, отказался от возможности сделать прекрасную карьеру (на том или другом поприще), реализуя свои богатые дарования, а выбрал не просто трудный, но полный испытаний и риска путь сельского священника, обрекая себя и свою семью на жизнь в провинции, среди темной, суеверной, в основном невежественной паствы?.. (И так и прослужил в деревнях с 1960 до 1990 гг.) Прежде всего потому, что видел в детстве пример жертвенного служения, непоколебимой и светлой веры в катакомбной церковной общине, а позже сам обрел опыт личной Встречи с Христом. Когда был еще подростком, «тогда же я услышал зов, призывающий на служение, и дал обет верности этому призванию. С тех пор оно определяло все мои интересы, контакты и занятия. Вместе с этим пришло решение стать священником», – пишет о. Александр в очерке «О духовном опыте».

Уже в 12 лет Александр принял твердое решение стать священником и целеустремленно шел к этому из года в год.

Александр Мень окончил Ленинградскую духовную семинарию, Московскую духовную академию, аспирантуру, защитил богословскую диссертацию по теме «Элементы монотеизма в дохристианской религии и философии».

Промыслительно и то, что христианство Александра Меня, родившегося в интеллигентной еврейской семье, берет свое начало задолго до его рождения. Вот слова самого о. Александра из письма 1971 г.: «Я был рожден в православии не только формально, но и по существу. Семья наша издавна считала себя живущей под благословением о. Иоанна Кронштадтского. Он вошел в ее жизнь не из книг. Мамина бабушка, которая еще нянчила меня, бывала у о. Иоанна, и он исцелил ее от тяжкой болезни. При этом он отметил ее глубокую веру, хотя знал, что она не была христианкой, а исповедовала иудейскую религию. Думается, что благословение о. Иоанна не осталось втуне: мать моя с раннего детства прониклась верой во Христа и передала мне ее в те годы, когда вокруг эта вера была гонимой и казалась угасающей, когда многие люди, прежде бывшие церковными, отходили от нее. Это была трагическая эпоха, требовавшая большого мужества и верности. Поколебались многие столпы… И мне остается только быть вечно благодарным матери, ее сестре и еще одному близкому нам человеку за то, что в такое время они сохранили светильник веры и раскрыли передо мной Евангелие. Наш с матерью крестный, архимандрит Серафим, ученик Оптинских старцев и друг о. А. Мечева, в течение многих лет осуществлял старческое руководство над всей нашей семьей, а после его смерти это делали его преемники, люди большой духовной силы, старческой умудренности и просветленности. Мое детство и отрочество прошли в близости с ними и под сенью преподобного Сергия. Там я часто жил у покойной схиигуменьи Марии, которая во многом определила мой жизненный путь и духовное устроение. Подвижница и молитвенница, она была совершенно лишена черт ханжества, староверства и узости, которые нередко встречаются среди лиц ее звания. Всегда полная пасхальной радости, глубокой преданности воле Божией, ощущения близости духовного мира, она напоминала чем-то преподобного Серафима или Франциска Ассизского. Я тогда <…> считал (да и сейчас считаю) ее подлинной святой. Она благословила меня в конце 50-х годов на церковное служение и на занятия Священным Писанием. У матери Марии была черта, роднящая ее с Оптинскими старцами и которая так дорога мне в них. Эта черта – открытость к людям, их проблемам, их поискам, открытость миру. Именно это и приводило в Оптину лучших представителей русской культуры. Оптина, в сущности, начала после длительного перерыва диалог Церкви с обществом. Это было начинание исключительной важности, хотя со стороны начальства оно встретило недоверие и противодействие. Живое продолжение этого диалога я видел в лице о. Серафима и матушки Марии. Поэтому на всю жизнь мне запала мысль о необходимости не прекращать этот диалог, участвуя в нем своими слабыми силами. […] Со студенческих лет особенное значение имели для меня пример и установки моего духовника (благословившего меня в 1960 г. принять священнический сан) о. Николая Голубцова (1900–1963), который до самой своей смерти не оставлял меня своим попечением и дал мне еще один высокий образец «открытости» к миру, служения в духе диалога.

Под знаком этого диалога проходило и проходит мое служение в Церкви»[1].

За 35 лет, прошедших со дня мученической кончины протоиерея Александра Меня, о нем многое написано и сказано. Выдающийся богослов, ученый-энциклопедист, писатель, автор многих книг, библеист, несравненный проповедник, миссионер – и все это составляло цельный образ доброго пастыря.

К отцу Александру с полным правом можно отнести слова архиепископа Иоанна (Шаховского) из его книги «Философия православного пастырства»: «Добрый пастырь есть воин и начальник воинов… Рулевой и капитан… Отец, мать, брат, сын, друг, слуга.

Плотник, шлифовщик драгоценных камней, Искатель золота. Писатель, пишущий Книгу Жизни…»

Отец Александр принес все свои дары, труды, все, наработанное им с детства, отрочества – своей пастве. Он сам говорил: «Все мною написанное, все книги – часть пастырского служения». Не будь Александр Мень священником, он написал бы другие книги. А он все положил на алтарь пастырского служения.

Чем отличается пастырь добрый от наемника?

Иисус в Евангелии от Иоанна в главе 10 (1-18) обличает тех, кто не печется об овцах, кто равнодушен и не будет рисковать своей жизнью ради овец, которые ему «не свои».

Наемник не имеет личной связи, родства с овцами, не берет на себя ответственность, не отвечает за их судьбы.

Пастырь не может быть теплохладным. Истинный пастырь следует за Христом, за Тем, Кто сказал о Себе: «Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец» (Ин 10:11). И жизнь его тоже постепенно становится жертвоприношением (это не всегда такая жертва, как у о. Александра – бывает ведь и бескровное мученичество).

У Александра Меня было абсолютное призвание к священству, по призыву Христа, услышанному Аликом в раннем отрочестве среди грозной реальности сталинской империи, о чем свидетельствуют его стихи – даже самые ранние, детские, а затем и отроческие, юношеские. А суть священства для него раскрывалась через Иисуса Христа, пожелавшего быть тем «страдающим рабом», о котором возвестил пророк Исаия. Христос говорит в Евангелии, что пришел «послужить», и Он Сам дает пример священнического служения и того, в чем, главным образом, должно быть предназначение священника. Христос в Сионской горнице перед Тайной Вечерей умывает ноги ученикам.

И пастырское служение не бывает истинным и плодотворным, если священник, подобно своему Учителю, не преклонит колен перед людьми в духе смирения и служения, если не умоет их ног. Священник принадлежит каждому человеку – потому что принадлежит Христу. Таким священником был Александр Мень. «Наша задача быть не жрецом, но – пастырем», – говорил о. Александр.

Существует немало книг-биографий А. Меня, последняя из которых вышла в знаменитой серии ЖЗЛ («Отец Александр Мень». Михаил Кунин.)

Но ни в одной из них читателю не предоставляется возможность пережить вместе с героем тепло и радость атмосферы дома в Семхозе, где вместе жили три поколения и где никогда не было конфликтов, ссор, выяснения отношений, потому что все любили друг друга и берегли мир. А также повесть дает нам почувствовать напряжение, страх от резкого вторжения в этот счастливый дом темной силы – КГБ приходит с обыском, в течение пяти часов переворачивая все вверх дном.

Автор дает нам узнать, увидеть, на фоне какой действительности формировалась уникальная личность этого человека с детства, отрочества: с одной стороны – гармоничный внутренний мир семьи Меней, а с другой – убогая коммуналка с ее бытовыми условиями и атмосферой страха и доносов; советская послевоенная школа с темными забитыми необразованными учителями. Ту реальность, среди которой прошли все зрелые годы жизни и служения Александра Меня, тоже можно воспринять достаточно конкретно. «Острые ощущения» читателю обеспечены описаниями допросов, разработками методов борьбы с «Миссионером» (так метко обозначили в органах А. Меня) в кабинетах 5-го управления, или обсуждения подготовки «устранения» ставшего слишком опасным для номенклатуры КГБ – Александра Меня. От сцены с генералом в отставке, который, помешивая ложкой чай, доказывает своему бывшему подчиненному, полковнику КГБ, почему сейчас тот должен «закрыть вопрос» с А. Менем, который своим возрастающим авторитетом мешает этим хозяевам жизни, привыкшим править страной и распоряжаться судьбами миллионов, продолжать «свое дело» с еще большей прибылью и цинизмом в новых условиях, – впечатление столь сильное, что пробирает дрожь…

В своей повести автор предлагает нам ознакомиться с одной из версий убийства отца Александра. Кто-то может принять ее, а кто-то нет. Это право читателя.

Но хочу напомнить, что Михаил долгое время, начиная с 1993 года, работал в органах государственной власти на очень высоких должностях и, безусловно, имел возможность получать информацию в правоохранительных органах в гораздо большем объеме, чем все мы видели в открытых источниках. Поэтому думаю, что эта версия – самая реалистичная.

В документальном повествовании, говоря об исторических событиях, рисуя почву той эпохи, в которой проходит жизнь героя, невозможно достичь такого эффекта проникновения в обстоятельства, такого воплощения всех оттенков взаимоотношений между действующими лицами, как это реально сделать средствами прозы в художественном произведении.

Михаил Мень пишет повесть и погружает нас вместе с героями туда, где разворачиваются события не только внешние, но и внутренние, – в мысли, переживания, настроения как положительных персонажей, так и отрицательных. Мы можем видеть, что происходит в каждом из них в процессе их противостояния.

В отце Александре, благодаря все большему упованию на Бога, укрепляется решимость успеть как можно больше написать, сказать, влить силу и энергию в нуждающихся, помочь страждущим, – будь то в приходе или в Детской клинической больнице, где страдают и умирают дети и сиротеют в горе их родители…

И как накапливается злость, переходящая в ярость в умном, на протяжении многих лет последовательно борющемся с отцом Александром майоре, а потом полковнике Селиверстове. От бессилия прекратить вредоносную деятельность своего противника, подловить его на чем-нибудь, нарушающем закон, поймать, так сказать, «с поличным»…

А ведь как старался майор-полковник: и по заданию от начальства, и по личному призванию души! И обыск в доме проводили, и на допросы вызывали, и в приход агентуру внедряли, и телефоны прихожан прослушивали, и беседы проводили, и через церковное начальство нажимать пытались, и клеветой, и ложью действовали – и публично через СМИ, и по церковным каналам распространяли всякого рода фальшивку. А он, этот «Миссионер», ошибок не совершает, не отвечает борьбой на все эти мероприятия, не срывается, нигде не жалуется, – он просто продолжает делать то, что делал, не боясь и не оглядываясь на Селиверстова и К°.

Что же с ним можно сделать?! Автор повести «Пастырь. Свет во тьме» – сын отца Александра. Многое из того, о чем он пишет, он знает изнутри, многое пережито им. Зная о записках с угрозами, он не представлял себе, что отца могут убить. Жизнь для Михаила Меня после 9 сентября 1990 года разделилась на «до» и «после»…

Быть сыном Александра Меня – не только дар, но и испытание.

Но в чем же все-таки «Свет во тьме»?.. А в том, что он – неуничтожим, в чем была одна из важнейших интуиций отца Александра. И повесть, как ни парадоксально это может показаться, подтверждает неуничтожимость Света.

В конце повести есть такой неожиданный поворот, такая интрига – не хуже какого-нибудь детектива! Но не будем предвосхищать события сюжета и раскрывать интригу, хочется, чтобы читатель сам увидел, каков смысл всех лет борьбы и кто в ней побеждает. И в чем она, эта победа…

Наталия Большакова-Минченко —

главный редактор литературно-богословского альманаха «ХРИСТИАНОС»

От автора

Посвящается

светлой памяти

моих родителей

Долгое время я вынашивал идею написать книгу о своем отце – протоиерее Александре Мене. Мысль об этом возникала вновь и вновь, но всякий раз что-то останавливало: казалось, что уже сказано много, что воспоминаний его духовных чад более чем достаточно. А я в своих интервью, статьях и беседах много рассказывал о том, какой была наша семья, как воспитывались мы с сестрой, о внутренней жизни нашего дома, о педагогическом таланте отца, его мягкости, строгости, вере и любви. Но мысль эта все равно не покидала меня, и я долгие годы искал формат будущей книги.

Первые наброски прообраза этого произведения появились еще в 2011 году. Тогда я замышлял сценарий для художественного сериала о жизни и служении отца. Тогда мы с журналистом Сергеем Клюхиным, имеющим опыт в написании сценариев, собирались по выходным на берегу Волги, в старинном городе Плесе. Эти встречи стали для меня особым временем – мы обсуждали будущий сценарий, делали зарисовки, воссоздавали эпизоды, а заодно делились воспоминаниями об ушедшей эпохе. Это был своего рода «мозговой штурм» – попытка собраться духом и словом, чтобы зафиксировать главное. Так нас учили на режиссерском факультете МГИКа.

В те годы в России как раз стали появляться сериалы о выдающихся людях XX века, и я надеялся, что и отец заслуживает того, чтобы о нем рассказали широко, популярным языком кино. Но со временем я понял, что сценарий – это формат будущего. А настоящее пока требует другого – живого художественного слова. Так возник замысел этой книги – не мемуаров и не воспоминаний, а повести или романа, в котором факты, атмосфера эпохи и вымысел переплетаются, чтобы приблизиться к раскрытию личности отца.

Мне кажется, именно такой художественный подход поможет привлечь к наследию протоиерея Александра Меня новое поколение – тех, кто раньше не знал о нем, не читал его книг, не слышал его голос. И, может быть, кто-то впервые откроет для себя, что вера – это не догма, не просто традиция и обряд, а путь и выбор сердца. Что Евангелие – это не просто древняя книга, а живое слово, обращенное к каждому.

Для того чтобы показать внутреннюю борьбу, которую вел отец, мне пришлось ввести в повествование собирательный образ высокопоставленного сотрудника Пятого управления КГБ СССР. Этот персонаж – вымышленный, но у него был свой прообраз. Как-то раз, в начале двухтысячных, когда я уже работал в органах государственной власти, ко мне на чашку чая зашел один коллега, с которым мы часто пересекались по службе. Он был значительно старше меня и неожиданно признался: в 1970-1980-х годах он служил в КГБ и занимался разработкой моего отца. Этот разговор потряс меня, но стал драгоценным источником деталей, настроений, логики мышления того времени. Так собирательный образ получил реальные черты – и стал не просто художественным приемом, а частью подлинной истории.

Почему я решил написать эту книгу именно сейчас?

• Потому что в эпоху информационного шума, идеологического разобщения и духовной амнезии нам как никогда нужны ориентиры.

• Потому что история отца Александра Меня – это не просто биография. Это мост между эпохами: от серого безбожия к жажде смысла, от страха к свободе, от догмы к вере.

• Потому что его личность вновь становится актуальной – как пример несгибаемой духовной воли, открытости миру и любви к человеку.

Я не исключаю, что когда-нибудь эта книга станет основой для художественного фильма или сериала, что привлечет к наследию отца еще больше людей. Будем считать эти мои слова предложением к кинопродюсерам. Возможно, благодаря этому кто-то впервые заинтересуется его трудами, а кто-то – впервые возьмет в руки Евангелие.

Хочу выразить глубокую благодарность всем, кто поддержал меня на этом пути:

Сергею Клюхину,

Елене Мень,

Наталии Большаковой-Минченко,

Анне Клятис,

Дарье Маслениковой,

Павлу Меню,

Марине Драпкиной,

Сергею Бычкову,

Юрию Пастернаку —

и многим другим, кто словом, делом, добрым советом и молитвой помогал этой книге родиться.

С благодарностью,

Михаил Мень

Пролог

В немецком Гамбурге, среди аккуратных улиц и краснокирпичных домов, стоит храм. Необычный – не только по архитектуре, но и по своей судьбе. Начинался он как армянская церковь, потом стал лютеранской кирхой, а теперь – русским православным храмом. Посвятили его святому праведнику Иоанну Кронштадтскому.

В храме тихо, пахнет ладаном. Взгляд любого заглянувшего в храм человека сам собой притягивается к иконостасу. Справа от Царских врат – храмовая икона Иоанна Кронштадтского. На образе – он, в белых одеждах, с ясными глазами, а вокруг – сцены из его жития. В нижнем левом углу изображено одно из чудес: святой благословляет молодую женщину семитской внешности с заметно раздутым животом. Подпись гласит: «Святой Иоанн исцелил иноверную жену от недуга чрева».

Эта история произошла в Харькове в 1890 году. Улица, по которой шла Нюра, была пыльной и шумной. Нюра, в своем стареньком платке, шагала быстро, лицо ее выражало решимость. Она распахнула дверь дома, поднялась по лестнице и постучала в дверь.

Комната, в которую она вошла, была скромной, но очень ухоженной и чистой. На кровати лежала женщина – Анна Осиповна. Живот у нее был раздут, лицо – землистого цвета. Нюра опустилась на стул рядом с Анной.

– Ну, как вы, Анна Осиповна? – спросила она, взяв больную за руку.

– Плохо, Нюра. Профессор Красновский приходил, говорит – водянка печени. Медицина бессильна.

– Нашли кого слушать, – фыркнула Нюра. – Эти профессора только деньги брать горазды.

– Нет, Нюра, Красновский – известный врач, ему верю. Умираю я.

Нюра отвернулась, зажала рот рукой. Потом резко сказала:

– Бросьте вы, Анна Осиповна, это свое «умираю». Жить надо! Детей у вас – семь душ. На кого их оставите? Поднимайтесь. Батюшка Иоанн приехал из Кронштадта, молебен будет на площади. Попросите – он за вас помолится. Он не только за православных, за иноверцев тоже молится. Говорят, татарин один приходил: «Жена, – мол, – больна, никто помочь не может. Говорят, твой Бог выше Аллаха». А батюшка ему: «Становись на колени, будем вместе молиться». Только закончили – жена татарина живая-здоровая бежит.

Анна с трудом приподнялась, вздохнула:

– Не поможет он мне, Нюра. Я же еврейка, а поговаривают, что отец Иоанн к евреям не очень расположен.

– Не верьте слухам, он и за иудеев молится! – сказала Нюра твердо.

Соборная площадь в тот день гудела, как улей. Люди стекались со всех концов города – старики, женщины с детьми, рабочие в замасленных телогрейках, гимназисты. Нюра пробиралась сквозь толпу, волоча за собой Анну, укутанную в теплый платок. Анна еле держалась на ногах, в ее глазах были страх и отчаяние, в глазах Нюры – упрямство и вера.

– Что я ему скажу? – спросила Анна вполголоса, оглядывая толпу.

– Ничего не скажете. Он сам все знает, – отрезала Нюра. – Он людей насквозь видит.

Толпа бурлила разговорами. Все ждали батюшку отца Иоанна. Двое прилично одетых господ обменивались впечатлениями.

– Жена моя, – говорил один, – при смерти была. Доктора махнули рукой. Я телеграмму отцу Иоанну послал. А он: «Молитесь. Я тоже молюсь». И – представьте! – болезнь вдруг повернула вспять. Теперь – здорова. Врачи только плечами пожимают…

Рядом две торговки делились своими историями.

– Подвели бесноватую к причастию, шесть мужиков держат – не справляются! А батюшка: «Именем Иисуса Христа приказываю – выйди!» Три раза сказал. А потом – пф-ф! – пар изо рта у нее клубами. Упала. Батюшка: «Перекрестись». И перекрестилась, вот как!

Нюра все решительнее пробивалась вперед, расталкивая людей локтями. Анна, изможденная болезнью, плелась за ней как на суд.

Толпа вдруг зашумела, волнение прокатилось по рядам. Из здания, окруженный важными фигурами, – генерал-губернатором, полицмейстером, военными, – вышел сам отец Иоанн. Толпа двинулась к нему, и полицейские с трудом удерживали ее. Воздух звенел от напряжения.

– Батюшка! Благословите! – кричали отовсюду.

Анна опустила глаза. Нюра прорвалась вперед и закричала:

– Батюшка! Благословите больную!

Словно расслышав в гуле тысяч голосов ее страстный призыв, Иоанн повернулся. Его взгляд сразу остановился на двух женщинах – на Нюре и Анне. Он пошел к ним, толпа расступалась, пропуская его.

Нюре он не сказал ни слова и сразу обратился к Анне. Она хотела что-то произнести, но губы дрожали, язык не повиновался, она молча склонила голову.

Священник положил ей на голову свою ладонь – просто и мягко, как отец ребенку.

– Вижу боль твою, – сказал он. – Не бойся. Молись и верь. Господь поможет – как помогает всем верующим.

Анна подняла на него глаза:

– Я ведь еврейка…

– И что? – сказал отец Иоанн, и в голосе его не было ни удивления, ни укора. – Апостол Павел писал: нет ни еллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного – есть только Христос и вера в Него. Я помолюсь за тебя, и ты молись, а я чувствую, что вера твоя сильна. Господь пошлет исцеление. Через месяц – все пройдет. Вот увидишь. Храни Господь!

Через неделю Анна была совершенно здорова.

* * *

В Москве, осенью 1935 года в старом дореволюционном доме с облупившимся фасадом на Серпуховской улице, в просторной, но скромно обставленной комнате сидела пожилая женщина в кресле-качалке. На руках у нее младенец спал и улыбался во сне. На стене среди старых черно-белых фотографий выделялась одна, молодая женщина в красивом длинном платье, в шляпе с вуалью и выразительным взглядом – она самая, Анна Осиповна.

– Какой же все-таки у тебя светлый мальчик, Лена, – сказала она, покачивая младенца. – Как возьму его на руки – покой в душе, будто все на своих местах.

Лена, ее внучка, улыбнулась. Она сидела рядом за столом, перебирая письма и бумаги.

– Может, устали, бабушка? Давайте я заберу.

– Ну что ты, Лена. Он такой смирный. Никакого беспокойства от него.

В комнату, легко ступая, вошла Вера – двоюродная сестра Лены. С виду спокойная, но с тем внутренним напряжением, которое бывает у людей, привыкших держать многое в себе. С ней подруга, Маруся. Вера подошла к ребенку, улыбнулась.

– Здравствуй, Алик. Нарядный сегодня, не иначе как в гости собрался.

– В гости, так и есть! – откликнулась Маруся.

– Не поверите, кого я сегодня встретила! – продолжала Вера. – Нашу харьковскую соседку Нюру.

Анна подняла голову.

– Нюру?.. Как же она здесь оказалась?

– К дочке приехала внука нянчить. Внук у нее – ровесник нашего Алика.

– Ну и как она, сильно изменилась?

– Постарела, конечно. Но все такая же бойкая, ругается с зятем. Он – комсомолец, ребенка крестить не дает. Октябрины, говорит, устроим.

– Октябрины? – переспросила Анна.

– Это такие «красные крестины», – пояснила Маруся. – Без креста и без батюшки.

– Чего только не выдумают, – тихо сказала Анна и замолчала.

Маруся встала, и Лена взглянула на часы.

– Пора?

Маруся кивнула. Ее движения были быстрыми и уверенными, но без суеты, словно она всегда точно знала, что делает и зачем. Она наклонилась к Вере, что-то тихо прошептала ей, они вместе вышли из комнаты.

Лена подошла к бабушке.

– Давайте я его возьму.

Анна поцеловала Алика в лоб и аккуратно, как священный сосуд, передала на руки внучке.

– Знаешь, Лена… У меня какое-то радостное предчувствие. Будто должно случиться что-то хорошее.

– Ну и слава Богу! До воскресенья, бабушка.

Лена поцеловала ее на прощанье.

Двойные крестины

Поезд, отправившийся с Ярославского вокзала в сторону подмосковного Загорска, мерно стучал колесами, за окнами мелькали привычные подмосковные пейзажи. В вагоне сидели Маруся и Лена, прижимавшая к груди маленького Алика, завернутого в светлое одеяльце.

– Жалко, что Вера с нами не поехала, – сказала она.

– Уговаривала ее, но ни в какую. Видно, еще не готова.

– Мне и самой страшновато…

– Посмотри на Алика, – сказала Маруся. – Он ведь уже все понимает и чувствует, а спокоен. Значит, все будет хорошо.

– Расскажи мне… – Лена помолчала. – Как он выглядит?

– Обычный – невысокий, седой. Но глаза у него! Голубые-голубые, и будто насквозь тебя видят.

Вечерело. Через полтора часа поезд добрался до Загорска. Женщины перешли через железнодорожное полотно на пустынную улицу и через двадцать минут были у небольшого домика с плотно закрытыми ставнями, Маруся постучала в дверь условным стуком, известным только катакомбникам – так называли членов Катакомбной православной церкви[2].

Дверь приоткрылась. Из темноты раздался женский голос:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мень Александр, прот. Письмо к Е. Н. // Aequinox. Сборник памяти о. Александра Меня. М., 1991. С. 184, 185, 186.

Вернуться

2

Катакомбная церковь – собирательное именование тех представителей российского православного духовенства, мирян, общин, монастырей, братств и т. д., которые начиная с 1920-х годов в силу различных причин перешли на нелегальное положение. В узком смысле под понятием «катакомбная церковь» понимают не просто нелегальные общины, а общины, отвергшие после 1927 года подчинение Заместителю Патриаршего Местоблюстителя митрополиту Сергию (Страгородскому) и находившиеся на антисоветских позициях.

Вернуться