Ричард Пауэрс
Создатель эха

Чтобы обрести душу, надо потерять ее.

А. Р. Лурия[1]

Richard Powers

THE ECHO MAKER

Copyright © 2006 by Richard Powers

© Анастасия Колесова, перевод, 2025

© Василий Половцев, иллюстрация, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Часть I
Я никто

По правде сказать, все мы потенциальные ископаемые, несущие в своих телах незавершенность прежних состояний – следы мира, в котором живые существа проплывают по небосклону с не меньшим постоянством, чем облака из века в век.

Лорен Айзли.[2] Необъятный путь: Щель

Вечереет, а журавли все продолжают прибывать, струящимися лентами падая с неба. Вереницами стягиваясь со всех сторон, догоняя угасающую вечернюю зарю. Десятки канадских журавлей опускаются к тающей реке. Собираются группами на островках суши, пасутся, хлопают крыльями, перекликаются: извещают о прибытии волны массовой эвакуации. Пернатых все больше с каждой минутой, воздух рдеет криками.

Изогнутая шея, ноги в струнку позади. Загнутые вперед крылья, длиной в человеческий рост. Растопыренные, словно пальцы, первостепенные маховые направляют птицу по ветру. Голова цвета крови поникает, крылья складываются, – облаченный в рясу священник, склоненный в молитве благословения. Земля все ближе, и хвост изгибается в чашечку, выпячивается брюшко. Ноги вытягиваются вперед, вывернутые колени болтаются как сломанные шасси. Очередная птица падает следом и, спотыкаясь, ищет себе место на переполненном перевалочном пункте, широкой, чистой и надежной полосе земли, растянувшейся на километры вдоль реки.

Темнеет рано, и так будет еще пару недель. Небо, пробивающееся светло-голубым меж зарослями ив и тополей, вспыхивает на мгновение розовым и гаснет в индиго. Река Платт в объятиях позднего февраля, над водами висит ночная холодная дымка, от которой покрывается инеем прошлогодняя осенняя жнива, все еще растущая на полях рядом с берегом. Взвинченные птицы ростом с детей толпятся, крыло к крылу, на участке реки, который научились находить по памяти.

Из века в век они слетаются сюда к концу зимы, устилая болотистые земли. В свете сумерек проглядывает в них что-то от ящеров: древнейшие летающие существа на земле, недалеко ушедшие от птеродактилей. Стоит ночи опуститься на землю, и мир будто снова только что рожден – та же ночь, что и шестьдесят миллионов лет назад, когда зародилась миграция.

Полмиллиона птиц – четыре пятых всех канадских журавлей на земле – устремляются к этой реке. Находят центральный пролетный путь, вырисовывающий песочные часы по континенту. Выдвигаются из Нью-Мексико, Техаса и Мексики, преодолевают сотни километров за день, чтобы пролететь еще тысячи в последующие, прежде чем наконец достигнут сохраненных в памяти гнезд. На несколько недель этот участок реки становится пристанищем для многокилометровой стаи. Затем, к началу весны, они взмоют в небо и улетят прочь, на север, к Саскачевану, на Аляску или еще дальше.

Так было всегда, так будет и в этом году. Пернатые невероятным образом могут найти маршрут, проложенный за столетия до того, как они узнали о нем от родителей. И каждый журавль помнит о пути, который ему еще предстоит пролететь.

Журавли настоящего снова толкутся по извивающимся протокам. Хор криков весь следующий час звенит в пустеющем воздухе. Они хлопают крыльями и переминаются с ноги на ногу, взбудораженные долгим перелетом. Одни ломают заледеневшие веточки и бросают их в воздух. Другие выплескивают беспокойство, ввязываясь в драки. Наконец, птицы замирают на ногах-ходулях и погружаются в чуткий сон; большая часть – в воде, остальные – неподалеку, на обкромсанных полях.

Визг тормозов, скрежет металла по асфальту, пронзительный вскрик, потом еще один вспугивают стаю. Пикап описывает в воздухе дугу, входит штопором в землю. Шлейф дыма задевает журавлей. Они взвиваются в небо, хлопая крыльями. Охваченное паникой полотно поднимается с земли, кружит и снова опускается. Крики, издаваемые существом вдвое крупнее их, раздаются на километры, а потом затихают.

К утру криков как не было. Снова есть только здесь и сейчас, речные протоки, нивы ненужного зерна, что поторопят стаи на север, за Полярный круг. С первыми лучами солнца ископаемые оживают, разминают ноги, пробуют морозный воздух, вольно скачут, распахивая клювы к небу. А затем, словно ночь ничего не отнимала, рассветные журавли, забыв обо всем, кроме настоящего, начинают танцевать. Так, как танцевали еще тогда, когда появилась река.

Она нужна брату. Эта мысль несла Карин сквозь чужую ночь. Словно в трансе, она вела машину, следуя на юг по изгибающейся от Сиуксленда трассе Небраска 77, а затем на запад по тридцатой, вдоль Платт. На проселочные дороги в ее состоянии соваться не стоило. Она все еще не отошла от звонка в два часа ночи. «Вы – Карин Шлютер? Это „Больница Доброго самаритянина“» в Карни. Ваш брат попал в аварию».

Раскрывать подробности по телефону ей отказались. Только сообщили, что пикап Марка слетел на обочину Норт-лайн и его сдавило в кабине. Он чуть не замерз, но спасатели вовремя нашли и вытащили его. Еще долго после того как повесила трубку, она не чувствовала пальцев, пока не поняла, что прижала их к щекам. Лицо онемело, словно она сама лежала на обочине в морозной февральской ночи.

Вцепившись в руль замерзшими, посиневшими пальцами, она пролетала резервации, одну за другой. Сначала Уиннебейго, затем холмистую Омаху. Низкорослые деревья вдоль покрытой заплатами дороги клонились под тяжестью снега. Перекресток Уиннебейго, места собраний индейцев, племенной суд и здание добровольной пожарной дружины, заправка, где она покупала бензин, не облагаемый налогом, расписанная вручную деревянная плашка с надписью «Магазин национальных сувениров», средняя школа – «Дом индейцев», где она работала учителем-волонтером, пока не бросила, не в силах вынести безысходности, – все отвернулось от нее, как от недруга. На длинном, пустынном участке к востоку от Розали ей встретился одинокий мужчина примерно одного возраста с братом – в пальто не по погоде и шляпе с логотипом команды «Небраска Корнхаскерс», – он пробирался по придорожным сугробам. Стоило ей пронестись мимо, как он обернулся и сердито заворчал, словно отгоняя ее подальше.

Стежки центральной линии увлекали Карин все глубже в снежную тьму. В голове не укладывалось, как Марк, опытный водитель, мог съехать с прямой как стрела дороги, которую знал как свои пять пальцев. Слететь с дороги в центральной части Небраски – все равно что упасть с деревянной лошади. Она задумалась о дате: 20.02.02. Может, в этом все дело? Ладони вжались в руль, и машина затряслась. «Ваш брат попал в аварию». По правде говоря, на каждом перекрестке жизни он постоянно сворачивал не с той полосы и не туда куда нужно. И к звонкам посреди ночи она давно привыкла. Но таких, как этот, прежде не бывало.

Она включила радио, чтобы не заснуть. Нашла какое-то странное радио-шоу, на котором обсуждали, как лучше всего защитить домашних питомцев при заражении воды террористами. Спутанные статические голоса прорезали темноту, просачивались в нее и шептали, напоминая об одиночестве и пустынной дороге, ведущей к личной трагедии.

Ребенком Марк был чувствительным: набирал персонал в собственную больницу для дождевых червей, продавал свои игрушки, чтобы предотвратить закрытие фермы, а еще со всей храбростью восьмилетки бросился разнимать родителей в ту ужасную ночь девятнадцать лет назад, когда Кэппи затянул на шее Джоан петлю кабеля питания. Вот каким рисовала она брата в воображении, без оглядки падая в темноту. Корень всех его несчастий – чрезмерное, излишнее сочувствие.

За Гранд-Айлендом, в трехстах с хвостиком километрах от Су, когда рассвет окрасил небо в персиковые тона, она мельком увидела реку Платт. Первый луч солнца отразился от бурой глади, и Карин ощутила спокойствие. Краем глаза заметила движение: меж сверкающих волн покачивались красные точки. Сначала она решила, что ей только привиделось от усталости. Сплошное полотно метровых птиц простиралось до самого леса вдалеке. За последние тридцать с лишним лет она привыкла к появлению этого колыхающегося множества в начале весны и все равно от неожиданности чуть не повторила судьбу Марка.

Он дождался птиц, потом разбился. Раскис еще в октябре, когда она ехала этим же маршрутом на похороны матери. Собирался с друзьями с завода и доставал приставку; вместо обеда – блоки пива, и к утру, когда надо было выходить на дежурные смены, Марк знатно хмелел. «Сохраняю традиции, Кролик. Семейная честь, все дела». Тогда ей не хватило воли вразумить его. А если бы и попыталась, вряд ли бы достучалась. Но зиму он все-таки пережил, даже немного взял себя в руки. И вот как все обернулось.

Из-за горизонта показался Карни: рассредоточенные окраины, недавно выстроенный ряд супермаркетов, забегаловки вдоль Второй улицы, старая главная авеню. Весь город внезапно показался ей чуть улучшенным съездом с восьмидесятой трассы. Знакомые виды наполняли душу странным, неуместным покоем. Дом.

Она нашла больницу так же, как птицы нашли Платт. Поговорила с травматологом, но мало что поняла из сказаного. Он все повторял, что состояние «средней тяжести», «стабильное» и «Марку очень повезло». Выглядел он молодо – с легкостью бы вписался в вечеринку, на которой брат был незадолго до аварии. Хотелось попросить взглянуть на его диплом о медицинском образовании. Вместо этого Карин уточнила, что значит «средней тяжести», и вежливо кивнула на невнятный ответ. Осведомилась, в чем же Марку «повезло», и доктор пояснил: «Повезло, что остался жив».

Пожарным пришлось вырезать его из кабины ацетиленовой горелкой. Марк мог бы до сих пор лежать на обочине, пригвожденным к ветровому стеклу, замерзая и истекая кровью, если бы не анонимный звонок с заправочной станции на окраине города.

Ее пустили в отделение, чтобы с ним повидаться. Медсестра старалась морально ее подготовить, но Карин ничего не слышала. Смотрела на ворох кабелей и мониторов. На кровати лежал комок в белых повязках. Опухшее, покрытое разноцветными ссадинами лицо обрамляли путающиеся трубки. Испещренные гравием окровавленные губы и щеки. Спутанные волосы обрывались полоской голой кожи, из которой торчали провода. Лоб словно поджарили на гриле. Брат, одетый в больничное платье цвета яйца малиновки, с трудом дышал.

Словно издалека она услышала, как зовет:

– Марк?

Глаза в ответ распахнулись, словно у пластмассовой куклы, которых у Карин полно было в детстве. Больше ничего не двинулось, даже веки. Ничего, пока вдруг беззвучно не зашевелились губы. Она наклонилась ближе к трубкам. Изо рта с шипением вырвался воздух, заглушая жужжание мониторов – словно ветер пронесся по полю готовой к сбору пшеницы.

По лицу стало ясно: он узнал ее. Но больше ничего не сказал, только слюна закапала с губ. В глазах отразились мольба и ужас. Он просил ее о чем-то; то ли о жизни, то ли о смерти.

– Все в порядке, я рядом, – сказала Карин.

Но от слов утешения ему сделалось лишь хуже. Она его взволновала, а ведь медсестра четко сказала этого не делать. Карин отвела глаза, лишь бы не встречаться с диким взглядом. Комната врезалась в память: задернутая занавеска, две стойки с грозным на вид электронным оборудованием, стена цвета лаймового шербета, столик на колесиках рядом с кроватью.

Она предприняла вторую попытку.

– Марки, это я, Карин. С тобой все будет хорошо.

Стоило произнести слова, как она почти поверила, что это – чистая правда. Из заклеенного рта вырвался стон. Рука с поставленной капельницей потянулась вверх и схватила ее за запястье. Карин удивилась его меткости. Хватка была слабой, но смертельной, тянула вниз, в паутину трубок. Марк судорожно цеплялся за ее кожу, будто в эту секунду она все еще могла предотвратить аварию.

Медсестра попросила ее выйти. Карин Шлютер сидела в комнате ожидания в отделении травматологии – стеклянном террариуме в конце длинного коридора, пропахшего антисептиками, отчаянием и древними медицинскими журналами. Рядом на прямоугольных мягких стульях абрикосового цвета сидели склонившие головы фермеры и их жены в темных толстовках и комбинезонах. Карин пошла определять: сердечный приступ у отца; несчастный случай на охоте у мужа; передозировка у ребенка. По телевизору в углу со сбавленной громкостью крутили пейзажи горной пустоши, усеянной партизанскими отрядами: Афганистан, зима, 2002. Чуть позже она заметила струйку крови, стекающую по указательному пальцу правой руки из прокушенной кутикулы. Встав, направилась в уборную. Там ее стошнило.

Позже она запихнула в себя что-то теплое и липкое из больничной столовой. В какой-то момент Карин оказалась на одной из недостроенных бетонных лестничных площадок, на которые выходят только в случае эвакуации, и набрала номер крупной компании по производству компьютеров и бытовой электроники в Су-Сити, где работала в отделе по связям с потребителями. Суетливо разглаживая мятую юбку из букле, будто начальник мог видеть ее через телефон, она рассказала ему о случившемся, не вдаваясь в детали. Объяснение получилось на удивление спокойным – сказались тридцать лет сокрытия семейных тайн. Она попросила два выходных. Он дал три. Она хотела возразить, но сразу же согласилась, поблагодарив его.

В комнате ожидания ее встретила необычная картина: восемь мужчин средних лет во фланелевых рубашках встали кольцом и уставились в пол. Раздалось тихое бормотание; ветер, дразнящий одинокие шторы фермерского дома. Шепот накатывал волнами: то прибывал, то стихал. Вскоре пришло понимание: молитвенный круг для несчастного, которого привезли сразу после Марка. Импровизированная служба пятидесятников, призванная помочь там, где были бессильны скальпели, лекарства и лазеры. На мужчин снизошел дар языков, и говорили они легко, словно вели светскую беседу. От дома не скрыться. Даже в кошмаре.

Состояние стабильное. Повезло. Слова помогли Карин продержаться до полудня. Но когда травматолог подошел к ней в следующий раз, прозвучало «отек головного мозга». По непонятной причине внутричерепное давление Марка повысилось. Медсестры пытались понизить температуру тела. Доктор также упомянул аппарат искусственной вентиляции легких и пункцию желудочков мозга. О стабильности и удаче в этот раз не было ни слова.

Когда ей снова позволили зайти к Марку, она его не узнала. Человек, к которому ее привели во второй раз, был без сознания, лицо стало чужим. Он не открыл глаза, когда она позвала его по имени. Его руки неподвижно покоились, даже когда она их стиснула.

К ней подошел больничный персонал. И начали говорить с ней, как с умственно отсталой. Карин старалась вытрясти их них хоть какую-то информацию. Содержание алкоголя в крови Марка – чуть ниже допустимого в штате Небраска, – то есть он выпил три-четыре кружки пива за пару часов до того, как сел за руль. Никаких других веществ анализы не показали. Машина ремонту не подлежит.

Двое полицейских вывели ее в коридор, отвели в сторонку и начали задавать вопросы. Она рассказала, что знала, – то есть, по сути, ничего. Час спустя уже казалось, что полицейские ей вовсе привиделись. Ближе к вечеру, когда она сидела в зале ожидания, к ней подсел мужчина лет пятидесяти в синей рабочей рубашке. Она уставилась на него, моргая. Вряд ли кому придет в голову искать подружку в отделении травматологии. Даже в этом городе.

– Тебе следует нанять адвоката, – сказал мужчина.

Карин моргнула и покачала головой. Сказывалась бессонная ночь.

– Тот малый, что перевернулся в машине, – твой? Читал о нем в «Телеграфе». Обязательно найми адвоката.

Она снова покачала головой:

– Свои услуги предлагаете?

Мужчина отпрянул.

– Боже упаси, нет. Просто решил дать дружеский совет.

Карин отыскала газету и стала перечитывать сжатый репортаж об аварии, пока не задвоилось в глазах. Устав сидеть в стеклянном террариуме, она прошлась по отделению, потом снова села. Каждый час молила пустить ее к брату. Каждый раз ей отказывали. Она дремала по пять минут за раз, откинувшись на спинку кресла абрикосового цвета. Стоило прикрыть веки, как перед глазами вырастал, словно бизонова трава после степного пожара, Марк. Ребенок, из жалости всегда выбиравший худших игроков в свою команду. Взрослый, звонивший только тогда, когда напивался до слез. В глазах защипало, на языке стало горько. Зеркало в уборной отделения отразило покачивающуюся фигуру, неровную кожу, ниспадающие спутанной занавесью рыжие волосы. Но в целом, учитывая происходящее, выглядела она прилично.

– Кое-что изменилось, – заявил доктор.

На нее посыпались слова про бета-волны, миллимет-

ры ртутного столба, доли, желудочки мозга и гематомы. В итоге до Карин дошло: Марку нужна операция.

Они сделали ему надрез в горле и вставили стержень в череп. Медсестры перестали отвечать на вопросы. Несколько часов спустя она снова попросила увидеть брата, стараясь говорить голосом, которым обычно обращалась к клиентам. В ответ ей сообщили, что Марк слишком слаб после процедур. Медсестры осведомились, не нужно ли ей что-нибудь, и Карин не сразу поняла, что они имеют в виду таблетки.

– Нет-нет, спасибо. Я в порядке.

– Поезжайте домой, – посоветовал травматолог. – Настоятельно советую как врач. Вам нужно отдохнуть.

– Люди спят на полу в зале ожидания. Я могу съездить за спальным мешком.

– Сейчас вы вряд ли что-то можете сделать.

Карин так не считала. В ее мире это было попросту невозможно.

Она пообещала отдохнуть, если ей позволят увидеть Марка хотя бы на минуту. Ей разрешили. Глаза он не открыл и ни на что не реагировал.

Но тут она увидела записку, дожидающуюся чего-то на прикроватной тумбочке. Никто не знал, когда она появилась. Кто-то незаметно проскользнул в палату, когда входить запрещали даже Карин. Тонким, изысканным, как у иммигрантов прошлого столетия, почерком было выведено:

Я никто

но сегодня вечером на дороге Норт-лайн

Нас свел БОГ

чтобы подарить тебе еще один шанс

и тоже кого-нибудь спасти

Стая птиц, каждая в огне. Звезды летят пулями. Алые пятна обрастают плотью, вот гнездо, часть туловища, конечности.

Непрерывное и вечное: всегда неизменное.

Стая огненных угольков. Там, где иссякает серость, вечная вода. Плоская ширь движется медленно, будто жидкость. В итоге есть только поток. Бесцельный поток, самое низшее, что выше знания. Он есть холод, а потому не может мерзнуть.

Тело – плоская вода, снижающаяся на миллиметр за километр. Торс длиною в мир. Оледенелое течение от начала и до конца. Огромные островки, изгибы лет, ленивая, медленная кривая, предельно обездвиженное движение, один растянутый порог.

Совсем не река, не мокрая, не бурая, не медленная, не на запад, нет ничего, только волнение, тут и там. Лицо вытягивается в беззвучном крике. Белая колонна, освещенная потоком света. Затем безграничный ужас, подъем в воздух, переворот и падение – что угодно, лишь бы не попасть.

Изданный звук не становится словом, но говорит «пойдем». Пойдем. Навстречу смерти.

Наконец, есть лишь вода. Ровная вода, растекающаяся до своего уровня. Вода – ничто, но утекает в никуда.

Карин заселилась в гостиницу для туристов, приехавших смотреть на журавлей. Та находилась неподалеку от федеральной магистрали. Номера походили на грузовые контейнеры. Цену запросили грабительскую. Но главное – недалеко от больницы. Всего на один день, а назавтра предстояло искать постоянный ночлег. Как ближайшая родственница она имела право проживать в квартале от больницы, в общежитии, субсидируемом за счет подачек крупнейшего в мире глобального картеля быстрого питания. «Дом клоуна» – так они с Марком его назвали, когда отец умирал от смертельной бессонницы четыре года назад. Умирал целых сорок дней, и когда все-таки согласился лечь в больницу, мать иногда оставалась на ночь в «Доме клоуна», чтобы быть рядом. Карин подавила воспоминание: на него сейчас не было сил. Вместо этого она поехала к дому Марка в получасе езды от больницы.

Через несколько месяцев после смерти отца Марк купил в Фэрвью дом из каталога на свою часть скудного наследства. По пути Карин заблудилась, и пришлось остановиться на заправке и спросить дорогу до Ривер-Ран-Эстейтс у подражателя Уолтера Бреннана. Символично. Ей не нравилось, что Марк осел в этом городке. Но брат после смерти Кэппи никого не слушал.

Наконец она нашла модульный дом «Хоумстар», гордость Марка и главное достижение его взрослой жизни. Купил он его незадолго до того, как устроился слесарем по техническому и ремонтному обслуживанию второго разряда на мясокомбинате в Лексингтоне. В день выписки чека на первоначальный взнос Марк шатался по городу и веселился, словно праздновал не покупку дома, а помолвку.

За входной дверью Карин встретило свежее собачье дерьмо. Блэки озадаченно съежилась в углу гостиной, виновато скуля. Карин выпустила бедняжку погулять, насыпала корма. На лужайке, словно сошедшей с почтовой марки, бордер-колли принялась пасти все подряд – белок, снежинки, столбики забора, – лишь бы убедить людей в том, что она по-прежнему достойна любви.

Отопление было отключено. Трубы не взорвались лишь благодаря давней привычке Марка: он никогда не закручивал кран до конца. Карин собрала собачью кучу и выбросила ее на оледеневшую лужайку. Собака подкралась ближе: она явно хотела познакомиться, но прежде всего желала узнать, где же хозяин. Карин опустилась на крыльцо и прижалась лицом к замерзшим перилам.

Вскоре она продрогла и вернулась в дом. Как минимум стоило подготовить жилище к возвращению Марка и разобраться с беспорядком, накопившимся за месяцы. В комнате, которую Марк называл гостиной, она разложила по стопкам журналы про тюнинг машин и чизкейки. Собрала разбросанные повсюду диски и сложила их за обшитой панелями стойкой бара, которую Марк кое-как соорудил сам. На стене спальни висел плакат с девушкой в черном кожаном бикини, прижавшейся к капоту винтажного пикапа. Не сдержав отвращения, Карин начала сдирать плакат со стены. И только когда увидела глянцевые обрывки в руках, то поняла, что натворила. Отыскав молоток в кладовке, она принялась прибивать изображение обратно, но его было уже не спасти. Она выбросила ошметки в мусорное ведро, проклиная себя.

Ванная выглядела как школьный проект по культивации бактерий. Из бытовой химии у Марка были только средство для прочистки труб и черное мыло для кожаных изделий. В поисках уксуса или нашатыря Карин направилась на кухню, но никаких хоть сколько-нибудь растворяющих средств, кроме пива, там не было. Под раковиной нашлось набитое тряпками ведро с банкой порошка, звякнувшей, стоило взять ее в руки. Карин повернула крышку и заглянула внутрь. Там лежал пакетик с таблетками.

Она сползла на пол и заплакала. В голову пришла мысль: обойтись малой кровью, вернуться в Су-Сити и продолжить жить своей жизнью. Она играла с таблетками, переворачивая их пальцами. Прямо аксессуары или спортивный инвентарь для кукольного домика: белые – это тарелки, красные – гантели, маленькие фиолетовые – блюдца с нечитаемыми монограммами. От кого он их прятал под раковиной, кроме самого себя? Она решила, что это экстази. Местные любят его больше всего. Пару лет назад, в Боулдер-Сити, она попробовала дозу и весь вечер сливалась разумом с друзьями и обнимала незнакомцев. В полном оцепенении она взяла таблетку, высунула язык, лизнула. В ту же секунду одумалась и спустила всю заначку в раковину. Впустила заливающуюся лаем Блэки в дом. Собака принялась назойливо обнюхивать ее ноги.

– Все хорошо, – пообещала Карин. – Скоро все вернется на круги своя.

Затем она двинулась в спальню – музей коровьих зубов, цветных минералов и сотен экзотических крышек от бутылок, расставленных на самодельных витринах. Она осмотрела шкаф. На крючке над засаленными ботинками, в которых Марк каждый день ходил на работу, в веренице темной джинсы и вельвета висели три заляпанных жиром комбинезона с логотипом завода АМК. В голове пронеслась мысль: «Надо было еще вчера с этим разобраться». Она позвонила на завод. «Айовская мясная компания» – крупнейший в мире поставщик говядины премиум-класса, свинины и сопутствующих товаров. Ее сразу бросило на автоответчик с голосовым меню. Потом на другой. Затем раздалась веселая мелодия, далее ей ответил веселый человек, потом человек с хриплым голосом, постоянно обращающийся к ней «мэм». Мэм. Неужели она стала совсем как мать? Работник кадров объяснил, как оформить Марку инвалидность. На исходе часа, который ушел на заполнение всех бумаг, Карин снова чувствовала себя полезной. Облегчение и радость обжигали все внутри.

Она позвонила своему работодателю в Су. Крупная компания, третья среди поставщиков компьютеров в стране. Много лет назад, в первые дни бума персональных компьютеров, когда все поставщики запустили доставку товаров по почте, компании удалось выделиться с помощью маркетингового хода: в своей рекламе они использовали стадо голштинских коров. Марк только посмеялся, когда она вернулась в Небраску из Колорадо, чтобы устроиться в новую компанию. «Будешь работать с недовольными покупателями в той коровьей компании?» Ответить ей было нечего. Карин годами жила с уверенностью, что медленно, но верно движется к вершине карьерной лестницы: начала секретаршей в Чикаго, затем доросла до менеджера по продаже рекламных текстов для модных журналов в Лос-Анджелесе, стала правой рукой начальника и в конце концов – лицом компании двух интернет-предпринимателей из Боулдер-Сити, которые планировали заработать миллионы, создав виртуальный мир, где люди смогли бы развивать свои богатые альтер-эго. Но вскоре реальность обухом ударила по голове: партнеры рассорились и погрязли в судах друг против друга. Ей пошел третий десяток, и больше у нее не было ни времени, ни гордости, чтобы гнаться за амбициями. Честная неквалифицированная работа на надежную компанию, лишенную всякой претенциозности, – тоже неплохой вариант. Если Карин суждено выслушивать жалобы потребителей, она будет выслушивать их максимально компетентно. Тут и раскрылся ее талант к работе с конфликтными клиентами. Всего два электронных письма и пятнадцать минут по телефону – и любой позвонивший, угрожающий сжечь компьютер, начинал верить, что огромной фирме с многотысячным штатом сотрудников очень дороги его лояльность и уважение.

Как объяснить это брату или другим людям, она не знала. Престиж и удовлетворенность работой для нее больше ничего не значили. На первом месте теперь стояла компетентность. Карин отбросила старые жизненные заблуждения. У нее были работа, хорошие отзывы руководителей, новая двухкомнатная квартира у реки в Южном Су и даже взаимная неловкая симпатия с дружелюбным млекопитающим из службы технической поддержки, которая грозила перерасти в настоящие отношения. А потом ночью раздался звонок. Один звонок – и реальность снова ее настигла.

Ну и что же? Все равно в Су она никому не нужна. А вот тот, кто действительно в ней нуждался, сейчас лежал в темноте на больничной койке, и кроме Карин у него больше нет родных на свете.

Она позвонила офис-менеджеру и пригладила волосы, когда тот взял трубку. Он проверил ее отпускные дни и сообщил, что может предоставить неделю со следующего понедельника. Максимально сглаженным тоном Карин отметила, что, скорее всего, одной недели окажется недостаточно. А надо, чтобы было достаточно, отрезал менеджер. Она поблагодарила его, еще раз извинилась, повесила трубку и продолжила яростно прибираться.

С помощью средства для мытья посуды и бумажных полотенец привела жилище Марка в божеский вид. Оттирая зеркало в ванной, разглядывала себя: тридцатиоднолетняя профессиональная утешальщица с полутора килограммами лишнего веса, рыжими волосами, которые в таком возрасте стоит подрезать на три сантиметра короче. Женщина, отчаянно желающая все исправить. Она справится. У нее получится. Марк скоро вернется и с радостью снова заляпает зеркало. Она вернется в коровью компанию, где ее уважают коллеги и незнакомые люди обращаются за помощью. Карин пальцами потянула сухие щеки к ушам и выровняла дыхание. Покончив с раковиной и ванной, вышла на улицу к машине и проверила сумку: два свитера, пара саржевых штанов и три смены нижнего белья. Она съездила на торговую улицу Карни и купила еще свитер, две пары джинсов и увлажняющий крем. Немного, но достаточно, чтобы испытать судьбу.

«Я никто, но сегодня вечером на дороге Норт-лайн…» Она поспрашивала персонал о записке. Судя по всему, та внезапно появилась на прикроватной тумбочке вскоре после поступления Марка в отделение. Медсестра-латиноамериканка с замысловатым ожерельем в виде распятия, усыпанного бирюзовыми камнями, настойчиво повторяла, что никому, кроме Карин и персонала больницы, не разрешалось заходить к нему в течение первых тридцати шести часов. Даже предоставила документы в подтверждение. Затем потянулась забрать записку, но Карин не отдала. Ее следовало отдать Марку, когда тот придет в себя.

Его перевели в палату и разрешили с ним сидеть. Он растянулся на кровати, как упавший манекен. Два дня спустя открыл глаза на полминуты, но потом снова крепко их сомкнул. Позже, вечером, после заката, снова открыл. За следующий день она шесть раз ловила его взгляд. Каждый раз в нем отражался неподдельный ужас.

Лицо искажалось, как резиновая маска, будто он видел перед собой фильм ужасов. Каждый раз его отстраненный взгляд искал Карин. Она сидела у постели, и чувствовала, будто соскальзывает с посыпавшегося края глубокого карьера.

– В чем дело, Марк? Скажи. Я рядом.

Она умоляла медсестер как-то помочь ему, сделать хоть что-нибудь. Ей вручили специальные нейлоновые носки и баскетбольные кеды: их следовало снимать и надевать на Марка каждые несколько часов. Что она и делала каждые сорок минут, попутно массируя ноги. Улучшала таким образом циркуляцию крови и предотвратщала образование тромбов. Карин сидела у кровати, надавливая и разминая мышцы. В какой-то момент поймала себя на том, что вполголоса произносит клятву своей бывшей молодежной организации: «В голове моей – только ясные мысли, в сердце – беззаветная преданность, руки мои служат высшему благу, и я слежу за здоровьем для лучшей жизни…»

Будто она снова стала школьницей, а Марк – ее проектом для окружной ярмарки.

Высшее благо: она стремилась к нему всю жизнь, имея в арсенале только степень бакалавра социологии университета Небраски в Карни. Помощница учителя в резервации Уиннебейго, волонтер на пунктах кормления бездомных в центре Лос-Анджелеса, неоплачиваемая офисная работница в юридической фирме в Чикаго. Одно время она даже участвовала в антиглобалистских маршах в Боулдер-Сити, дабы впечатлить потенциального парня, и яростно скандировала протесты, чувствуя себя до безобразия глупой. Можно было бы остаться дома и попробовать сохранить семью, если бы не эта самая семья. Теперь последний оставшийся член семьи лежал ничком, недвижимый, неспособный отвергнуть заботу.

Доктор вставил металлический дренаж в мозг Марка, чтобы откачать жидкость. Выглядело приспособление чудовищно, но главное – работало. Давление в черепе снижалось. Мешочек кисты уменьшался. Теперь мозгу было достаточно места. Так она Марку и сказала.

– Тебе осталось только поправиться.

Часы пролетали в мгновение ока. Но дни тянулись без конца. Карин сидела у кровати, понижая температуру тела брата специальными охлаждающими одеялами, снимала и снова надевала обувь. И постоянно говорила. Он ни разу не подал виду, что слышит, но она упорно продолжала. Барабанные перепонки у него были в порядке, нервные окончания продолжали работать.

– Купила тебе роз. Прелестные, правда? А пахнут как! Медсестре нужно поменять капельницу, Марки. Не волнуйся, я рядом. Ты обязан поправиться до того, как улетят журавли. Они бесподобны. Так много журавлей к нам еще не прилетало. Косяками прибывают. Парочка даже на крышу «Макдональдса» села. Точно что-то замышляют. Боже, Марк. Ноги у тебя, конечно… Воняют, как испорченный рокфор.

«Нюхай мои ноги», – так она наказывала его за любой проступок, когда стала уступать в силе. Она вдохнула запах его застойного тела, впервые с детства. Рокфор и творожистая рвота. Как и у котенка, которого они нашли под крыльцом, когда ей было девять. Кисло-сладкий, как пятно плесени на ломтике влажного хлеба, который Марк в пятом классе оставил в контейнере на вентиляции духовки – научный эксперимент для школьной научной ярмарки – и о котором после напрочь забыл.

– После выписки первым делом искупаешься.

Она рассказала о веренице посетителей соседа по палате, который находился в коматозном состоянии: женщины в платьях-халатах, мужчины в белых рубашках и черных брюках. Стиль мормонов шестидесятых. Он слушал ее истории, камнем лежа на кровати, не двигая ни одним мускулом лица.

На второй неделе в палату зашел пожилой мужчина в пуховике; он был похож на блестящего синего маскота Мишлена. Встав у кровати коматозного соседа Марка, он закричал:

– Гилберт. Парень! Слышишь меня? Просыпайся, сейчас же! Хватит дурачиться. Прекращай, слышишь? Пора домой.

На шум явилась медсестра и утащила буйного посетителя. После этого Карин перестала разговаривать с Марком. Но он, казалось, перемены даже не заметил.

Доктор Хейз заявил, что все решит пятнадцатый день. Девять из десяти пострадавших с закрытой черепно-мозговой травмой приходят в себя в течение двух недель.

– Зрачки реагируют – это хорошо, – сказал он. – Рептильный мозг проявляет активность.

– У него мозг рептилии?

Доктор Хейз улыбнулся, как врач из старого медицинского ролика:

– Как и у всех нас. В нем записан наш долгий путь эволюции.

Стало ясно, что доктор не местный. Эволюционный путь жителей Карни был не таким уж и длинным. Оба родителя Шлютеров верили, что происхождение видов – это коммунистическая пропаганда. Марк тоже сомневался в правдоподобии научного объяснения. «Если миллионы видов постоянно эволюционируют, то как получилось, что поумнели только люди?»

Доктор прояснил:

– Наш мозг претерпел множество удивительных преобразований. Но полностью измениться не в силах. Только добавлять новые структуры поверх существующих.

Карин представила исковерканные особняки в Карни – великолепные деревянные викторианские дома с кирпичными пристройками тридцатых годов прошлого века и террасами из прессованного картона и алюминия из семидесятых.

– И что же такого хорошего делает его, эм, рептильный мозг?

Доктор Хейз начал перечислять: продолговатый мозг, Варолиев мост, средний мозг, мозжечок. Карин добавила слова в крошечный блокнот на спирали, куда записывала все неизвестные термины, чтобы позже навести справки. Со слов доктора выходило, что человеческий мозг такой же хрупкий, как игрушечные пикапы, которые Марк собирал из выброшенных сломанных шкафов и разрезанных бутылок моющего средства.

– А что насчет добавленных?.. Какой мозг над рептильным? Птичий?

– Следующий – млекопитающий мозг.

Она губами повторяла за ним, не в силах сдержать привычку.

– И какие проблемы с этим мозгом у моего брата?

Доктор Хейз напрягся.

– Сложно сказать. Мы не нашли явных повреждений. Видим активность. Саморегуляцию. Гиппокамп и миндалевидное тело не повреждены, но происходят всплески в миндалевидном теле. Оно отвечает за формирование таких негативных эмоций, как, например, страх.

– Хотите сказать, мой брат чего-то боится? – От волнения она даже не стала слушать последующие заверения доктора. Марк чувствовал. Пусть страх, но уже хоть что-то. – А как его… человеческий мозг? Та часть, что над млекопитающей?

– Он пытается собрать себя по кусочкам. Есть сложности с синхронизацией работы нейронов в префронтальной коре.

Она попросила доктора Хейза предоставить ей все имеющиеся в больнице брошюры о черепно-мозговых травмах. При прочтении она подчеркивала зеленым маркером любую обнадеживающую информацию. «Мозг – наш последний рубеж. Чем больше его изучаем, тем больше понимаем, сколь многого мы о нем не знаем». К следующей встрече она была во всеоружии.

– Доктор, вы рассматривали новые методы лечения черепно-мозговых травм? – Карин выудила из сумки через плечо блокнотик на спирали. – Нейропротекторы? Церестат, например? Полиэтиленгликоль супероксиддисмутаза?

– Ого. Я впечатлен. Вы подготовились.

Карин старалась показать себя компетентной, донести до него, какой уровень лечения ждет.

Доктор Хейз свел пальцы рук и приложил их к губам.

– В этой области все быстро меняется. В повторной третьей фазе клинических исследований полиэтиленгликоль супероксиддисмутаза показал неудовлетворительные результаты, и его исследование прекратили. И поверьте, церестат лучше не использовать.

– Доктор, – заговорила Карин рабочим голосом. – У моего брата едва хватает сил открыть глаза. А еще вы сказали, что он чем-то напуган. Я готова пробовать все.

– Все исследования церестата – аптиганеля – также были приостановлены. Пятая часть принимавших его скончалась.

– Но есть и другие лекарства, правда?

Дрожа, она опустила взгляд на блокнот. Казалось, руки в любой момент превратятся в голубей и упорхнут прочь.

– Да, но большая часть все еще на ранних стадиях тестирования. Доступ к ним есть только у участников исследования.

– А Марк разве не подходящий кандидат? Он ведь… – Она указала на его палату. Из глубин сознания всплыл радиоголос: «„Больница Доброго самаритянина“… крупнейшее медицинское учреждение между Линкольном и Денвером».

– Его нужно будет перевести в другую больницу. В ту, где проводят клинические исследования.

Она уставилась на мужчину. Чуть добавить лоска – и он запросто смог бы стать медицинским консультантом на местной утренней программе. На Карин он вряд ли засматривался – скорее, считал занозой. И просто жалким существом. Рептильный мозг Карин его просто ненавидел.

Прилив в затопленных полях. Волна, покачивание камышей. Боль, а затем пустота.

Когда возвращаются чувства, он тонет. Отец учит его плавать. Течение воды в конечностях. Ему четыре, руки отца держат на плаву. Полет, отчаянные взмахи, падение. Пальцы вокруг щиколотки, утягивающие под воду, удерживающие под самой поверхностью; рука на макушке, давящая, пока не иссякнут пузыри. «Река кусачая, малец. Будь готов».

Но нет ни укуса, ни готовности. Только все ближе дно.

Перед глазами – пирамида света, горящие бриллианты, поля искрящихся звезд. Тело пронизывают неоновые треугольники, туннель поднимается вверх. Над головой – толща воды, огонь в легких, а затем – раз! – и он взмывает навстречу воздуху.

Там, где был рот, теперь только гладкая кожа. Заделанная дыра. Отремонтированный дом, заклеенные обоями окна. Дверь – больше не дверь. Мышцы тянут губы, но открываться нечему. Там, где были слова, остались одни провода. Лицо искажено, вкривь и вкось, западает в глазницы. Прикован к металлической доске. Сущий ад. Малейшее движение приносит боль хуже смерти. Возможно, смерть уже позади. Прошлась катком по жизни от начала до конца. И кому захочется жить после такого падения?

Комната с аппаратами – не достать. Что-то от него отщепляется. Люди появляются и отдаляются слишком быстро. К безгубому лицу приближаются другие лица, заваливая словами. Он пережевывает их и на шумном выдохе выталкивает обратно. Раздается «Проявите терпение», – но обращаются не к нему. Должно быть, терпеть надо его самого.

Сколько дней прошло? Неясно. Время мечется туда-сюда, взмахивая поломанными крыльями. Голоса затихают, иногда возвращаются, но один всегда есть рядом, просто есть. Лицо – похоже на его, очень близко, ждет чего-то, хотя бы слов. Это лицо – она, на ее лице – сочащаяся вода. Неважно, кто она: понять, что произошло, это не поможет.

Изнутри прорывается желание. Желание сказать – сильнее, чем желание жить. Был бы рот, и все бы получилось. Тогда эта женщина узнает, что случилось, поймет, что его смерть была не такой, какой кажется.

Растет давление, словно под толщами воды. В голове, уже похороненной, нескончаемое давление. Из внутреннего уха вытекает жидкость. Кровь хлещет из вывалившихся глаз. Смертоносное давление, даже после всего, что из него вытекло. Еще миллион стай мыслей, пытающихся втиснуться в мозг.

Лицо парит рядом, издавая огненные слова. Говорит: «Марк, держись», – и он готов умереть, лишь бы она прекратила бороться за его жизнь. Он дает отпор навалившейся силе. Мышцы напрягаются, но кожа не двигается. Слабость. На то, чтобы двинуть сухожилиями шеи, уходит вечность. Наконец, голова клонится в бок. Чуть позже – пару жизней спустя – приподнимается часть верхней губы.

Три слова несут спасение. Но мышцы не в силах высвободить ни звука.

В венах бьются мысли. Глаза пульсируют багровым, снова тот белый луч, прорезающий тьму, сквозь которую он несется. Нечто на дороге, до чего теперь никак не добраться. Крик совсем рядом, и жизнь катится кувырком. Кто-то рядом, в комнате, умрет вместе с ним.

Приходит первое слово. Всплывает, несмотря на синяк, что шире горла. Кожа, сросшаяся на губах, разрывается, и сквозь окровавленное отверстие вырывается слово. «Я». Шипит, тянется так долго, что она никогда его не услышит. «Я не хотел».

Но только слетев с губ, слова растворяются в воздухе.

Через две недели Марк сел и застонал. Карин была рядом, в метре от кровати. Он согнулся в талии, и она закричала. Его взгляд запрыгал, пока не нашел ее. Крик сменился смехом, потом слезами, и все это время его взгляд прыгал по ней, осматривая. Она позвала брата, и лицо под трубками и шрамами дрогнуло. Через мгновение толпа медперсонала хлынула в комнату.

Многое произошло под землей за те дни, что он пролежал замерзшим. И вот взошел, как озимая пшеница сквозь снег. Повернул голову, вытягивая шею. Руки неуклюже упали вперед. Пальцы начали выдирать вторгнувшиеся в тело аппараты. Больше всего ему мешал желудочный зонд. Как только пальцы добрались до него, медсестры принесли мягкие фиксаторы.

Временами его что-то сильно пугало, и он извивался, чтобы спастись. Ночью все становилось хуже. Однажды, когда Карин собралась уходить, Марка захлестнул импульс, и он резко вскочил с кровати, оказавшись почти на коленях. Ей пришлось силой укладывать его обратно, чтобы он случайно не выдернул ни одной трубки.

Карин наблюдала, как он потихоньку, час за часом, становился собой, словно в каком-то мрачном скандинавском фильме. Иногда пристально глядел на Карин, оценивая: стоит ее опасаться или съесть. Однажды – всплеск животной сексуальности, забытый через мгновение. Временами она казалась ему коркой, засохшей на глазах, и он пытался ее смахнуть. Иногда он бросал тот же мягкий, насмешливый взгляд, что и раньше, когда они оба, будучи подростками, тайком пробирались в дом после пьяных гулянок. «Так ты тоже развлекаться умеешь? Вот это новости».

Он начал издавать звуки: стоны, приглушенные трахеотомической трубкой, тайный язык без гласных. Каждый свист резал Карин по сердцу. Она обратилась к врачам за помощью. Те обследовали рубцовую ткань, проверили спинномозговую жидкость, слушали все, кроме неистового булькания. Заменили эндотрахеальную трубку на фенестрированную, с крошечными отверстиями, создав тем самым окошко в горле Марка, в которое могли протиснуться звуки. Каждым криком Марк молил ее, но Карин не понимала о чем.

Каждый взгляд на брата возвращал ее в прошлое, когда ей было всего четыре и она взирала со второго этажа дома на сверток из голубого одеяла, с которым родители только что приехали домой. Самое раннее воспоминание: она стоит наверху лестницы, недоумевая, с чего это предки воркуют над созданием, что гораздо глупее уличной кошки. Но вскоре прониклась любовью к малышу, ведь он был лучшей игрушкой, о которой только могла мечтать девочка. Целый год она таскала его, как куклу, пока он, наконец, не сделал пару первых неуверенных шагов самостоятельно. Она разговаривала с ним, прибегая к поощрениям и уловкам: поднимала цветные карандаши и кусочки еды над головой так, чтобы он не мог до них дотянуться, и не отдавала, пока он не называл предметы своими именами. Она растила брата, пока мать собирала сокровища на небе. Когда-то Карин научила Марка ходить и говорить. И у нее обязательно получится сделать это снова с помощью персонала больницы. Карин считала, что получила шанс перевоспитать Марка и все исправить.

Она снова начала разговаривать с братом, когда медсестры уходили и оставаляли их наедине. Быть может, речь поможет его мозгу поправиться. Ни в одной прочитанной ею книге по нейробиологии не было доказательств обратного. Мозг оставался для научного мира загадкой, и никто не мог с точностью сказать, слышал ее брат или нет. Карин охватило знакомое чувство, то же, что и в детстве, когда она укладывала Марка спать, пока родители распевали гимны поселенцев под соседский орган Хаммонда – это было еще до их первого банкротства и натянутых отношений с соседями. С ранних лет она нанялась брату в няньки, оберегая его за два доллара за ночь. От передозировки молочными коктейлями и вишневой колы энергия Марки просто зашкаливала, он требовал то посчитать до бесконечности, то провести телепатический эксперимент, то придумать больше сказочных историй про Анималию, выдуманную им страну, куда людям не было прохода и в которой жили герои, жулики, обманщики и жертвы, образы которых списывались с животных на их ферме.

Всегда только животные. Добрые и злые, те, кого нужно защищать, и те, кого нужно побеждать.

– Помнишь сосновую змею в сарае? – спросила Карин. Глаза блеснули; наверное, он представил существо. – Тебе лет девять было. Ты забил ее палкой. Чтобы нас всех защитить. Еще и Кэппи похвастался, а он тебя выволок. «Ты лишил нас зерна на восемьсот долларов! Ты хоть знаешь, чем питаются эти змеи? Хоть мозги бы включил!» Больше ты змей никогда не трогал.

Он смотрел на нее, дергая уголками рта. Казалось, он слушает.

– А Горация помнишь?

Раненый журавль, которого они выхаживали, когда Марку было десять, а Карин четырнадцать. Во время весенней миграции птица зацепилась крылом за линию электропередачи и упала недалеко от дома. Как только завидела людей, в панике заскакала по земле. Они постепенно приближались к бедняге, потратили целый день, дали ей время свыкнуться с поимкой.

– Мы его помыли, начали сушить, а он отобрал клювом у тебя полотенце и стал вытираться сам. Помнишь? Сейчас понятно, это заложенный инстинкт: журавли ведь обмазываются грязью, чтобы затемнить перья. Но тогда… Боже, мы решили, что тот журавль умнее всех нас. Помнишь, как учили его отряхиваться?

Внезапно Марк начал скулить. Одна рука вскинулась томагавком, другая упала в сторону. Туловище взметнулось вверх, а голова упала вперед. Трубки и провода оторвались от тела, завизжали сигналы предупреждения

аппаратов. Карин позвала санитарку, а Марк все метался на простынях, всем телом стремясь к ней. Когда в палату прибыла помощь, Карин утопала в слезах.

– Я не понимаю, что его спровоцировало. Что с ним такое?

– Смотрите-ка, – сказала санитарка. – Он пытается вас обнять!

Она съездила в Су, разобраться с неотложными делами. На работу вовремя она так и не вышла, а по телефону выпросить чего-то большего уже не получалось. Поэтому назначила личную встречу с менеджером. Он все выслушал, сочувственно кивая. Как-то раз его двоюродного брата ударили по голове утюгом. Повредили какую-то «тевенную» долю, если Карин все правильно услышала. Родственник так и не оправился. Менеджер выразил надежду, что с братом Карин подобного не случится.

Она поблагодарила его и спросила, можно ли еще ненадолго продлить отпуск.

На сколько конкретно?

Сложно сказать.

Разве брат не в больнице? Ему оказывают профессиональную помощь.

Карин пыталась торговаться: она возьмет отпуск за свой счет. Всего на месяц.

Менеджер объяснил, что работникам, ухаживающим за братом или сестрой, отпуск по уходу юридически не предусмотрен. С точки зрения закона Марк не считался семьей.

А что, если она уволится, а когда брату станет лучше, они примут ее обратно?

Менеджер счел это неплохим вариантом. Но гарантировать ничего не мог.

Карин ощутила досаду.

– Я ведь хорошая сотрудница. Не хуже других в отделе.

– Вы – лучшая сотрудница, – признал менеджер, и Карин это польстило. – Но мне не нужны лучшие. Мне нужны те, кто работает.

Карин в трансе собирала вещи с рабочего места. Пара коллег смущенно выразила соболезнования и пожелала всего наилучшего. Новая карьера завершилась, не успев как следует начаться. Год назад она представляла, как поднимется в фирме, добьется успеха, начнет новую жизнь, окружит себя людьми, которые знают ее дружелюбный, отзывчивый характер и не в курсе ее грязного прошлого. Глупо было полагать, что Карни – точнее проклятье Шлютеров – не постучит в дверь и не напомнит о себе. Она колебалась, стоит ли спускаться в отдел технической поддержки и рассказывать об увольнении своему новому увлечению по имени Крис. Но в итоге набрала его со стоянки. Услышав ее голос, он ушел в молчанку. За две недели – ни звонка, ни письма. Она сыпала извинениями, пока он не сдался. Вскоре обида прошла, и Крис искренне распереживался. Спросил, что случилось. Бездонный наследственный стыд не дал ей ничем поделиться. Она натянула маску остроумия, отвечала легко и добродушно, даже изящно по местным стандартам. Хотя на деле являлась обычной деревенщиной, воспитанной религиозными фанатиками и получившей на руки непутевого брата, который умудрился регрессировать до младенца. «Семейные проблемы», – все повторяла она.

– Когда вернешься?

Она ответила, что эти самые проблемы только что стоили ей работы. Крис великодушно обругал компанию. Даже собрался сходить к начальству и разобраться. Карин поблагодарила его, но попросила не лезть на рожон. Не рисковать ради нее работой. В сущности, они друг другу никто. И все же, когда он не стал спорить, она ощутила укол предательства.

– Где ты сейчас? – спросил Крис.

Запаниковав, она ответила:

– Дома.

– Я могу заехать. В выходные или на следующей неделе. Помогу, чем смогу. Сделаю все, что в моих силах.

Она скривила лицо и на секунду отстранилась от телефона. Затем сказала, что это очень мило с его стороны, но не стоит так беспокоиться. Крис снова обиделся.

– Ладно, понял. Рад был познакомиться. Береги себя. Всего тебе хорошего.

Выругавшись, она повесила трубку. Жизнь в Су ей никогда по-настоящему не принадлежала. Она стала не более чем мигом легкости, от которого теперь предстояло оправиться. Карин направилась в квартиру, чтобы проверить, все ли в порядке, и взять еще одежды. Мусор пролежал больше недели, так что вонь стояла ужасная. Мыши прогрызли пластиковые контейнеры и разнесли чечевицу по столешницам и недавно положенному красивому полу. Филодендроны, шеффлера и спатифиллум завяли с концами.

Она прибралась, перекрыла воду, оплатила просроченные счета. Скоро придут новые, а зарплаты, с которой можно их оплатить, уже не будет. Запирая дверь, Карин спрашивала себя, от чего ей еще придется отказаться ради Марка. По дороге обратно она практиковала все техники управления гневом, которым обучилась на работе. Представляла, что перелистывает их, подобно слайдам презентации, на лобовом стекле. Первый слайд: «Не принимай на личный счет». Второй: «Миру все равно на твои планы». Третий: «Разум способен превратить рай в ад и сделать рай из ада».

Забота о брате привила Карин ответственность и компетентность. Она проведет на нем психологический эксперимент. И узнает, сможет ли кровный родственник вырасти достойным человеком, если все будет, а воспитание изменится. Ведь в первый раз ее бескорыстная опека взрастила в нем в лучшем случае полную праздность и потерянность в жизни. «Меня любят животные», – заявил одиннадцатилетний Марк. И это правда, живые существа ему доверяли. Вся живность на ферме к нему тянулась. Даже божьи коровки без страха ползали по его лицу и гнездились в бровях. «Кем хочешь стать, когда вырастешь?» – однажды спросила она и тут же пожалела, потому что Марк восторженно просиял и заявил: «Самым лучшим утешителем цыплят!»

А вот с людьми у него не ладилось: мало кто мог его понять. В детстве Марк пару раз сплоховал: поджег кукурузный сарай, когда запускал ракеты из обернутых в фольгу спичек, игрался с собой за покосившимся курятником, убил двухсоткилограммового новорожденного теленка, подсыпав ему в корм горсть таблеток, поскольку считал, что животное болеет. Хуже того, лет до шести он шепелявил, и это стало последней каплей: родители решили, что он одержим. Мать неделями изгоняла из него нечистую силу: намазывала маслом крест и вешала его на стену над кроватью Марка, чтобы всю ночь капли падали мальчику на лоб.

В семь лет он стал часами гулять после обеда на лугу в километре от дома. Когда мать осведомилась, чем он там столько времени занимается, он ответил: «Просто играю». Она спросила с кем, и сначала Марк сказал «Ни с кем», а потом – «С другом». Мать запретила ему выходить из дома, пока он не назовет имя этого нового друга. Застенчиво улыбнувшись, Марк пролепетал: «Его зовут мистер Турман», – и принялся взахлеб рассказывать шокированной матери о веселых совместных приключениях. Джоан Шлютер вызвала весь полицейский состав Карни. После долгого наблюдения за лугом и тщательного перекрестного допроса Марка, полиция сообщила обезумевшим родителям, что мистера Турмана не просто нет в базах полиции, он вообще не существует, кроме как в воображении мальчика.

Подростковый период Марк пережил только благодаря Карин. Когда ему исполнилось тринадцать, она пыталась научить его выживать. «Это легко», – утверждала она. В старших классах Карин, к своему удивлению, поняла, что может понравиться даже школьной элите: нужно всего-то носить только ту одежду и слушать только ту музыку, которые они одобряют. «Людям нравятся те, кто дарит им чувство надежности». Но Марк не понимал, что значит это слово. «Тебе надо создать свой бренд, – сказала Карин. – Добиться признания». Она записала его в шахматный клуб, команду по бегу по пересеченной местности, в организацию «Будущие фермеры» и даже в драматический кружок. Нигде ему не удалось задержаться, и в итоге он прошел лишь в одну компанию – группу таких же не сумевших никуда вписаться неудачников, которая к тому же помогла избавиться от опеки сестры.

После того, как Марк нашел своих, Карин мало чем могла ему помочь. С этого момента она спасала только себя. Получила степень по социологии и стала первой Шлютер с высшим образованием. Остальные члены семьи считали колледж обителью темной магии. Она заставила Марка поступить следом. Он продержался год и, на радость многочисленных университетских советников, даже не успел выбрать профилирующий предмет. Она переехала в Чикаго, чтобы отвечать на звонки в одной из крупнейших бухгалтерских фирм на восемьдесят шестом этаже небоскреба Аон-центра. Мать постоянно звонила по межгороду, чтобы услышать голос своей родной секретарши. «Как это ты так говорить научилась? Жуть какая! Все связки голосовые повредишь». Из Чикаго переехала в Лос-Анджелес, величайший город на Земле. И втолковывала Марку: «Здесь ты можешь стать кем угодно. Работать, кем хочешь. Тут добродушных людей с руками отрывают. Ты не виноват, что у нас такие родители. Здесь никто не будет знать о твоем прошлом». Даже когда траектория жизни начала клониться вниз, Карин все еще верила: людям нравятся те, кто дарит им чувство надежности.

Когда Марк снова станет собой, они оба начнут жизнь заново. Она поставит его на ноги, выслушает, поможет разобраться, чего он хочет от жизни. И на этот раз увезет с собой в какой-нибудь нормальный город.

Карин бережно хранила записку и перечитывала ее каждый день. Словно волшебное заклинание: сегодня вечером на дороге Норт-лайн нас свел БОГ… Марк очнулся, так что автор записки – святой, сообщивший об аварии и навестивший Марка в больнице после, – точно должен вернуться, чтобы познакомиться со спасенным лицом к лицу. Карин терпеливо ждала, когда же это произойдет, когда она получит долгожданное объяснение. Но никто так и не заявил о своем участии и ничего не объяснил.

С завода прислали букет весенних цветов. Две дюжины коллег Марка подписались в открытке с пожеланиями скорейшего выздоровления, кто-то добавил шутливые и нестандартные пожелания, которые у Карин не получилось расшифровать. Весь округ был в курсе происшествия: если в районе Биг-Бенда срабатывала полицейская сирена, то в один миг все от Гранд-Айленда и до Норт-Платта в подробностях знали, кто, как и где напортачил.

Через несколько дней после замены эндотрахеальной трубки Марка наконец навестили лучшие друзья. Карин услышала голоса из коридора.

– Черт, какой же дубак снаружи.

– И не говори. Яйца аж до глаз поджались.

Они ввалились в комнату: Томми Рупп в черной бронекуртке и Дуэйн Кейн в утепленной камуфляжной форме. Три Мышкетера воссоединились впервые после аварии. Парочка завалила Карин восторженными приветствиями. Она едва сдержалась, чтобы не спросить, где их все это время носило. Рупп подошел к скулящему на кровати Марку и протянул ладонь. Марк инстинктивно дал ему пять.

– Боже, Гас. Да ты тут как подопытный. – Рупп махнул рукой в сторону мониторов. – Не верится, а? Вся эта техника – для тебя одного.

Дуэйн мялся позади, обхватив шею рукой.

– Скоро будет в строю, а?

Он повернулся к Карин за спиной. Из-под воротника термобелья выглядывали татуировки – нарисованные мускулы, выколотые на безволосой груди; несмотря на мультяшный стиль, в детализации и реалистичности рисунки могли сравниться с учебником по анатомии. Казалось, с него заживо содрали кожу. Он зашептал Карин, медленно и громко, будто она тоже только выходила из комы:

– Охренеть, просто не верится. Марк не заслужил такого, только не он.

Рупп тронул ее за локоть.

– Выглядит он совсем худо.

Кожу выше запястья словно опалило огнем. Проклятие «рыжего» гена. Карин краснела в мгновение ока, быстрее, чем фазан, взлетающий из кустов при приближении охотника. Она отстранилась от Руппа и потянула пальцами щеки.

– Видели бы вы его на прошлой неделе.

Сдержать эмоции у нее не получилось.

Кейн и Рупп переглянулись, словно хотели сказать: «Чувак, ей тяжело. Хоть и ведет она себя, как тиранша». Выражение Кейна сделалось твердым, серьезным, он повернулся к ней.

– Мы звонили. Знаем, что он накануне в себя пришел.

Рупп просматривал медицинскую карту Марка в изножье кровати, качая головой.

– Они вообще что-нибудь полезное делают? – Как будто заявлял, что миру нужны были новые управленцы, и это настолько очевидно, что понимают это только избранные.

– Врачи первым делом пытались сбить высокое давление в черепе. Он ни на что не реагировал.

– Но сейчас-то ему лучше, – возразил Рупп. Он повернулся к Марку и пихнул друга в плечо кулаком. – Правда, Гас? Ты вернулся. Теперь все по-прежнему.

Марк неподвижно лежал и таращил глаза.

Карин выпалила:

– Сейчас он в лучшем состоянии по сравнению с тем, что было, когда…

– Мы в курсе, – настаивал Дуэйн и почесал вытатуированные мышцы. – Спрашивали, как он.

С кровати хлынул поток фонем. Руки Марка вытянулись в стороны. Из губ вырвалось:

– А… а! Кхе! Кхе.

– Вы его расстраиваете, – сказала Карин. – Ему нельзя нервничать.

Она хотела выгнать парочку вон, но активность Марка ее обрадовала.

– Шутишь, что ли? – Рупп пододвинул к кровати стул. – Ему сейчас как раз нужна компания. Любой адекватный врач это подтвердит.

– С друзьями ему будет лучше, – вторил Дуэйн. – Мы повысим ему уровень серотонина. Знаешь, что такое серотонин?

Карин едва сдержалась, чтобы не всплеснуть руками. Вместо этого только кивнула, сложила руки, чтобы не расклеиться, и вышла из палаты. На пороге услышала скрежет сдвинутых стульев, а потом голос Томми Руппа: «Притормози, братишка. Успокойся. Что ты хочешь сказать? Один стук пальцем – это да, два – нет…»

Если кто и знал, что произошло той ночью, то явно эта парочка. Но Карин не стала устраивать допрос в присутствии Марка. Она вышла из больницы и направилась в Вудленд-парк. Дело шло к ночи, небо окрасилось пурпурно-коричневым. Март решил немного подразнить жителей: ослабить бдительность людей легким потеплением, чтобы потом обрушить очередную арктическую бурю. От грязных куч снега поднимались витки пара. Карин прошла через современный центр Карни – современный по провинциальным меркам. Падение цен на сырье, рост безработицы, старение населения, отток молодежи, обмен семейных ферм с крупными компаниями на загрязнение и перемены – этот город определил судьбу Марка задолго до его рождения. Только обреченные остались пожинать его плоды.

Она шагала мимо массивных А-образных домов, которые вскоре сменились лачугами из толя. Прошла от авеню Е до авеню I, между Тридцать первой и Двадцать пятой улицами, и попала прямо в прошлое, в фотокарточку в натуральную величину. Вот дом ее первой любви; а вон дом того, с кем у нее не получилось в первый раз заняться сексом. Дом девочки, с которой она дружила двадцать лет. После свадьбы та резко оборвала все контакты – видимо, надоумил муж. Карин трижды пыталась сбежать из родного города, и каждый раз он напоминал ей о порочном семейном прошлом. Карни давно подготовил для нее надгробие, и ей оставалось лишь бродить по кладбищенским улицам в поисках именного камня.

Перед смертью Джоан Шлютер подарила дочери жесткую картонную фотографию: прадед Свенсон стоял перед покосившимся домом, часовней запустения, в сорока километрах к северо-западу от того, что впоследствии станет Карни. Человек на снимке держал в руках половину своей библиотеки: то ли книгу «Путь пилигрима», то ли Библию, точно сказать было нельзя – слишком уж нечеткий кадр. Позади на оленьих рогах, приколоченных на глинобитную стену дома из дерна, висела позолоченная птичья клетка, купленная где-то на востоке за большие деньги; она проехала полторы тысячи километров в запряженной волами повозке, занимая драгоценное место, в которое могли влезть нужные инструменты или лекарства. Птичья клетка с питомцем имела большую ценность. Тело может пережить любые лишения. А вот разум – другое дело.

Теперь у жителей городка имелась еще более позолоченная клетка: дешевый широкополосный доступ к всемирной сети. Интернет взбудоражил Небраску, как спиртное, – племя каменного века; он стал настоящей божьей благодатью, которую ждал каждый потомок поселенцев журавлиных земель, и единственным способом выжить в простирающейся пустоте. Карин тоже ежедневно злоупотребляла глобальной сетью в Су: туристические сайты, аукционы уцененной, но очень удобной одежды, модные подарки, призванные завоевать расположение коллег, и даже – всего пару раз – сервисы онлайн-знакомств. Интернет – последний шанс спастись от степной слепоты. Однако ее чрезмерное увлечение не шло ни в какое сравнение с зависимостью Марка. Вместе с друзьями он создавал онлайн-аватары, чтобы разговаривать на поросячьей латыни с домохозяйками в приватных чатах, писать объемные комментарии в блогах о теориях заговора и загружать сомнительные изображения на сайт «Безумные фотки». Большую часть времени после смен на заводе он проводил, набирая очки опыта для фентезийных персонажей в альтернативных мирах. Количество часов, которые он тратил на виртуальное пространство, приводило ее в ужас. А теперь он застрял в еще более далеком от реальности месте, куда не доходили мгновенные сообщения. Раньше длительная онлайн-жизнь вызывала у нее опасения, а теперь казалась меньшим из зол.

Карин долго бродила по городу. Друзьям Марка, имеющим проблемы с концентрацией внимания после бездумного кликанья мышкой, и не снилось, что можно так долго заниматься одним делом. На электрифицированных улицах вспыхнули фонари. Кварталы сменялись и повторялись, улицы стали похожи на еще более предсказуемую, чем в онлайн-играх Марка, симуляцию. На центральной улице она повернула обратно в сторону больницы, к брату.

Но Рупп и Кейн все еще были в палате, откинувшись на спинки больничных стульев. Марк сидел на кровати. Они перебрасывались мячом из скомканной бумаги. Марк кидал кое-как. Пару раз мяч отлетал назад, ударяясь в стену. Бросал он мяч с грацией шимпанзе в тельняшке, катающегося на трехколесном велосипеде. И все же – бросал! От увиденного Карин оцепенела: впервые после аварии случился такой резкий прогресс. Марк словно воскрес. Кейн и Рупп кидали мяч то резко, то специально криво, – и Марк реагировал, хоть и с опозданием на полсекунды. Бумажный комок отскакивал от груди, лица, машущих рук, и на каждый позорный промах он издавал звуки, которые Карен ни с чем не могла перепутать. Искренний смех. Карен готова была закричать. И захлопать от счастья.

Позже, прощаясь с друзьями Марка в коридоре, она от всей души их поблагодарила. Они заслужили. Да и гордости в ней к тому моменту уже не осталось.

Рупп отмахнулся:

– Не волнуйся. Он глубоко ушел, но мы его вытащим.

Карин хотела спросить, виделись ли они с Марком в ночь аварии, но побоялась разрушить хрупкое взаимопонимание. Она показала им записку.

– Не знаете, откуда она?

Оба парня пожали плечами.

– Без понятия.

– Это важно, – надавила Карин. Но они повторили, что не в курсе.

Попятившись боком, словно краб, Дуэйн спросил:

– Не знаешь, случаем, что с «Бараном»?

Карин озадаченно уставилась на него. Ветхозаветные жертвоприношения. Ритуалы скотного двора.

– Пикап живой или как? А то можем… Ну глянуть, вдруг спасти можно. Если хочешь.

Полиция допросила ее второй раз. О прошлой беседе, состоявшейся в первый день пребывания в больнице, она уже не помнила. На этот раз, понимая, что она успела оклематься, офицеры спрашивали обо всем в деталях. Продержали ее сорок минут в конференц-зале больницы. Интересовались, в курсе ли она, чем занимался Марк вечером, перед аварией. С какой компанией был? Жаловался ли на личные проблемы? Может, на работе не все гладко шло? Или трудный период переживал? Часто ли Марк бывал в подавленном настроении?

Карин поняла, к чему они клонят, но не знала, как отвечать на вопросы. Марк не пытался покончить с собой. Такое просто в голове не укладывалось. Они с братом большую часть жизни прожили бок о бок. Она знала его оценки по обществознанию в средней школе, бренд нижнего белья, любимый цвет мармелада, второе имя и духи всех девушек, по которым он сох. Знала, как он мыслит, заканчивала за ним предложения. Марк никогда не говорил, что желает смерти. Даже в шутку.

Офицеры спросили, проявлял ли он сильную агрессию в последнее время. Может, часто злился? «Не больше обычного», – ответила Карин. Они сказали, что до аварии он находился в «Серебряной пуле», захудалом баре на Сто восемьдесят третьем шоссе. Она ответила, что Марк часто проводил там время после работы. Водитель он ответственный. За руль никогда не садится пьяным. Пикап для него как ребенок.

Тогда они спросили, не принимал ли он еще что-нибудь. Что-то кроме алкоголя. Она сказала твердое «нет». Получилось почти убедительно. Повторить ответ она согласилась бы даже перед судом.

Не получал ли Марк в последнее время угроз? Принимал участие в жестоких или опасных действиях? Все-таки погода еще зимняя. Дороги еще скользкие. Чуть ли не каждую неделю происшествия. Намек, что авария Марка – не несчастный случай.

Полиция определила скорость пикапа по следам заноса. На момент, когда Марк слетел с дороги, он ехал со скоростью примерно сто тридцать километров в час.

Цифра повергла Карин в шок. Но она сдержала эмоции. И еще раз уточнила: получается, Марк ехал ночью, по скользкой дороге, превысил скорость, потерял управление и его вынесло на обочину.

Офицеры сообщили, что он был не один. На участке аварии обнаружены и другие следы шин. Машин было три. Реконструкция событий показала, что по дороге Норт-лайн двигался еще один пикап; он резко выехал навстречу Марку, но потом вернулся на свою полосу и скрылся с места происшествия. Марк резко ушел вправо, чтобы объехать автомобиль, но его развернуло поперек дороги, и он улетел в левый кювет, где и перевернулся. Третья машина – седан среднего размера – шла за Марком; благо расстояние между машинами было достаточно, и водитель сумел избежать столкновения и съехать на правую обочину.

Описанные события разыгрывались у Карин в голове в виде разрозненных кадров из снятого на портативную видеокамеру реалити-шоу. Водитель пикапа потерял управление и выехал прямо Марку в лоб. Марк не мог вдарить по тормозам, поскольку за ним шла машина.

Следователи отметили, что вероятность случайного столкновения мала: авария произошла за полночь в будний день, участок дороги пустынный, и скорость как минимум одного из автомобилей составляла сто тридцать километров в час. Полицейские добавили, что Марк находится в группе высокого риска: ему меньше тридцати, и он живет в небольшом городе. Ее спросили, участвовал ли брат когда-нибудь в гонках. Других развлечений у жителей было не так уж и много, так что многие по ночам гоняли на пустом шоссе.

Карин возразила: если то была гонка, то почему машины двигались в разных направлениях?

Офицеры намекнули, что кроме гонок существуют и другие опасные игры на дорогах. Что она может рассказать о его друзьях?

Карин ответила, что он общается с коллегами с завода. С парочкой так точно. И они часто собираются. С ее слов получалось, что Марк – душа компании. Внутри зародилось странное желание выставить Марка перед полицией в лучшем свете. Перед мужчинами, которые старались ее убедить, что брата кто-то столкнул с дороги. Им все равно, что будет с Марком. Для них он – пара отметин на асфальте. Весь допрос она мяла записку, спрятанную в тканевой сумке через плечо. Записка от того, кто обнаружил и спас Марка. «Я никто…» Ее могут обвинить в сокрытии улик. Но если показать полиции записку, ее конфискуют; а прощаться с талисманом Карин не желала.

Она спросила, кто сообщил о несчастном случае. Звонок поступил из телефона-автомата на заправке «Мобил», которая расположена на съезде с межштатной автомагистрали на Карни; говорил мужчина, имя назвать он отказался.

Возможно, водитель одной из машин?

Полицейские не могли – или не хотели – подтвердить эту информацию. Они поблагодарили ее за сотрудничество и отпустили. Сказали, что она очень им помогла. Посочувствовали брату и пожелали ему скорейшего выздоровления.

«Так его могут еще и арестовать», – думала она, лучезарно улыбаясь и махая офицерам рукой на прощание.

Взлет не всегда приводит к смерти. Полет не всегда оканчивается падением. Он лежит, как истукан, под бесчисленными лучами света, пронизывающими тело насквозь, как воду. Затвердевает, но не весь разом. Постепенно, как соль при испарении морской воды. Схватывается, но разделяется на гранулы.

Ритмичный накат воды, вверх-вниз. Течение пронзает искореженное тело. Уходя вниз, падает в аварию. Но изредка река возносит его над низкими серыми холмами, в иное пространство.

Клетки отправляют и принимают импульсы, но не к и не от друг друга. Слова каплями заливают череп. Не слова, набор звуков. Рог. Рога. Рогатый. Сердце как часы: тик-так. Звуки во все стороны, как брызги масла. Рог. Рога. Рога в рога. Занос. Труби. Призрак впереди. В призрак влети. Снова в рог труби. Конец. Обрыв. Падение. Дальше вниз, дна все нет. В голове снуют слова. Бремя без конца. Порой он равняется с ними, заглядывает внутрь. Другой раз они находят его, выглядывая наружу.

Если он не в сознании, то точно где-то рядом. Тело то облекается в плоть, то растворяется. Возможно, он здесь. Но еще не знает этого, ведь разум то и дело утягивает в небытие.

В голову залетают идеи – или же он залетает к ним. Вечная игра, на турнирной таблице добавляются очки. Вокруг полно людей, просто море – огромная толпа, непостоянная мысль. Он никогда не знал себя. Каждый человек – реплика в пьесе такой долгой и вялотекущей, что никто ее не слышит.

Время – мерило боли. И времени у него навалом. Иной раз он вспоминает и вздрагивает, отчаянно желая встать, исправить, вернуть. Но в остальном лежит неподвижно. Вокруг жужжит бессвязный мир, словно рой комаров, которых хочется прихлопнуть, но стоит потянуться – они разлетаются.

Удивительно: можно что угодно подсчитать, даже существ в этом рое, – а всего-то надо прибавить единицу. А еще покрыть долги, сделать ставку. Воспарить к наибольшему числу. Как забраться на смотровую башню на холме. Для людей нет ничего невозможного. Они не сознают своей божественности, неподвластности смерти. Почему бы человечеству не построить больницу, чтобы поддерживать все возможные формы жизни? И, быть может, однажды жизнь отблагодарит человечество в ответ.

Давным-давно он был хорошим мальчиком, жил в его теле.

Тихо, не спеша, в обратном нет нужды. Он не падает и не возносится. Он просто есть.

У людей нет идей. У идей есть все.

Он смотрит вниз и – раз! – видит себя, свою руку, в руке – мяч. Значит, у него есть рука и рука умеет ловить. Тело, порожденное брошенным мячом. Знание приходит снова. Без всяких усилий, никто о нем не задумывается.

Он должен что-то вспомнить. Спасти кого-то. Отчаянное послание. А может, есть только оно.

Медики вплотную занялись Марком. Карин только мешала: пользы от физиотерапевтов было всяко больше. Она отступила, осталась на подхвате, всеми силами помогая врачам вывести двадцатисемилетнего брата из младенчества. Надеяться она не смела, позволяла себе думать только о возможном выздоровлении и о том, что со временем сможет вздохнуть с облегчением.

Она записывала все изнуряющие упражнения физиотерапевтов, их порядок. Пропустив одну чистую, белую страницу, документировала прогресс Марка. Отмечала, во сколько он сел в кровати и опустил ноги на пол. Описала первую неудачную попытку встать, как он хватался за край кровати. Малейший спазм на его неподвижном лице был подобен маленькому чуду. Блокнот служил и наказанием, и благословением. Каждое слово несло воскрешение. Только неимоверные усилия Марка держали ее на плаву. Позже, через пару месяцев, кто-то должен будет ему рассказать о днях в больнице. И у нее будут все ответы.

От монотонных, повторяющихся изо дня в день упражнений хотелось лезть на стену. С такими пытками даже обезьяна научится говорить. Когда Марк окреп и мог стоять самостоятельно, Карин начала ходить с ним кругами: сначала по палате, потом до поста медсестер, затем по всему этажу. С него сняли трубки, так что ограничения исчезли. Вот так, вместе, они создали собственную солнечную систему и медленно, осторожно двигались по орбите, шаг за шагом. Карин уже и не думала, что когда-нибудь сможет пройтись на пару с братом, и испытывала безмерную радость.

Вскоре из трахеи Марка вытащили трубку с отверстиями, и он мог беспрепятственно говорить. Но не издавал ни слова. Подражая приходившему к Марку логопеду, Карин бесконечно выговаривала: «А-а-а. О-о-о. У-у-у. Му-му-му. Та-та-та». Марк глазел на ее двигающиеся губы, но не повторял. Только лежал и бессвязно бормотал, как накрытое ведром животное, одержимое страхом, что говорящие существа заставят его замолчать навсегда.

Из покорности его бросало в ярость. Понаблюдав за терапевтами, она научилась справляться с перепадами настроения. Попробовала включить ему телевизор. Еще пару недель назад он бы с радостью уставился в ящик. Но от резких кадров, мелькающего света и громких звуков ему стало плохо, и он продолжал стонать, пока не погас экран.

В один из вечеров она предложила ему почитать. Он проскулил в ответ, и звук совсем не походил на «нет». Карин принялась за старый выпуск журнала «Пипл»; Марк, судя по всему, не возражал. На следующее утро она зашла во «Вторую историю», букинистический магазин на Двадцать пятой улице, и покопалась на полках, пока не нашла нужную книгу. Серия «Дети из товарного вагона». «Остров сюрпризов», «Загадочное ранчо» и «Тайна товарного вагона» – первые три из девятнадцати книг, кочующих от скупщика к скупщику так же, как и описанные в них осиротевшие дети по жестокому миру взрослых. Стоя меж заплесневелых стеллажей магазина, она перебирала затертые форзацы, пока не нашла нужный, с выведенными дрожащим, размашистым почерком инициалами: «М. Ш.». Издержки жизни в маленьком городе на мелководной реке: дорогие сердцу вещи никогда не исчезают, а попадают в цикл бесконечных перепродаж.

Карин часами читала Марку. Читала вслух, пока родные второго пациента, скрытые шторкой, не разразились недовольными протестами. Голос успокаивал Марка, особенно по ночам, когда он срывался обратно в момент аварии. Каждая новая страница напоминала о забытом, и на лице отражалось замешательство. Марк спокойно слушал повествование, но иногда вздрагивал посреди предложения, словно его цепляло слово – пуговица, подушка, Вайолет, – и поднимался, пытаясь заговорить. Медсестер Карин больше не звала. Они только и умели что накачивать успокоительным.

Карин уже много лет не читала ничего вслух. Предложения рассыпались на фразы, слова считывались не сразу. Но Марк внимал им, словно те были новой формой жизни; таращил глаза, и они походили на полудолларовые монеты. Мать наверняка читала им в детстве. Но Джоан Шлютер в воспоминаниях Карин цитировала только предостережения о конце света, даже тогда, когда начала слабеть телом.

Восемнадцать месяцев назад Джоан, наконец, встретилась с концом. Тогда Карин тоже круглыми сутками сидела у постели, но ситуация была совсем иной. В последние мгновения жизни мать как прорвало, и она решила высказать все, о чем умалчивала годы, прошедшие за воспитанием детей.

– Дорогая, если начну заговариваться, обещай, что прекратишь мои мучения. Болиголов в сливовый сок, – попросила она, смотря дочери в глаза и сжимая ее запястье. – Если вдруг поймешь, что я не останавливаюсь, продолжаю тараторить ни о чем… Даже если решишь, что это случайность… Обещай, Карин. Пакет на голову. Не желаю задерживаться до последнего.

– Ма, так ведь это против слова Божьего…

– А где это в Библии сказано? Где, покажи?

– Самоубийство?

– В том-то и дело, Карин. Не я себя убью!

– Понятно. Хочешь свой грех на меня повесить. Не убий.

– Так это и не убийство. А христианское милосердие. Разве мы не были милосердны к животным на ферме? Обещай, Карин. Пообещай.

– Ма, хватит. Начинаешь повторяться. Мне и так сейчас нелегко.

– О чем я и говорила. Совсем не весело.

Вот о чем, а о веселье Джоан Шлютер раньше никогда не переживала. И все же на закате жизни в ней проснулась нежность, и она выдала несколько жутких, полных любви извинений за все совершенные ошибки. В самом конце она спросила: «Карин, помолимся вместе?» – и Карин, поклявшаяся ни за что не обращаться к Богу, даже если Он первым обратится к ней, склонила голову и вторила молитве матери одними губами.

– Вам положены страховые выплаты, – сказала Джоан. – Немного, но все же. Вам двоим. Пусти их на благое дело, хорошо?

– В смысле, ма? Какое, например?

Но мать уже забыла, что есть благо. Только то, что его надо совершать.

Оторвавшись от строчек главы «Тайны Вудшеда», Карин произнесла:

– А знаешь, Марк, у нас с тобой такое детство было… Нам повезло, что от нас вообще что-то осталось.

– Осталось, – согласился Марк. – Что-то.

Карин вскочила, прижимая ладони к губам, словно заталкивала вырвавшийся крик обратно. Вытаращилась на брата. А он осел, прижался к простыням, будто хотел спрятаться, пока не минует опасность.

– Господи, Марк. Ты заговорил. Ты можешь говорить.

– Господи, господи. Марк. Господи, – сказал он и замолчал.

– Эхолалия, – заключил доктор Хейз. – Навязчивое повторение. Имитация услышанного.

Карин не сдавалась:

– Стал бы он говорить без причины? Его слова что-то значат, я уверена.

– Что же, на этот вопрос нейробиология пока ответить не в силах.

Речь Марка ходила кругами – так же, как и он сам. Однажды днем его заело на целый час, и он все повторял: «Цыпленок, цыпленок, цыпленок, цыпленок». Для Карин слова звучали симфонией. Перед очередной прогулкой по отделению она сказала: «А теперь давай-ка завяжем шнурки». В ответ прилетело: «Шнурки, поводки, одни дураки». Поток бессмыслицы продолжался, и вскоре Карин чувствовала, будто у нее тоже повредился мозг. Но в груди трепетало воодушевление: в завораживающем повторении ей послышалось «тесные башмаки». Спустя пару абсурдных цепочек он выдал: «Брысь, не тяни».

В словах Марка наверняка прятался какой-то смысл. С мыслями у них было мало общего, но в том, как он их произносил, угадывалась некая значимость. Когда они шли по переполненному больничному коридору, Марк брякнул: «Столько всего свалилось разом».

От радости она крепко его обняла. Он все понимал. И говорил! Другой награды ей и не нужно.

Марк высвободился из объятий и повернулся в сторону.

– Теперь надо из этой грязи сделать глину.

Она проследила за его взглядом и не сразу различила источник в гуле коридора. Чутким, как у животного, слухом, который Карин давно утратила, он улавливал обрывки разговоров окружающих, а затем сплетал их воедино. На такое хватило бы интеллекта и попугаю. Она прижалась лбом к его груди и зарыдала.

– Мы справимся, – сказал он; руки безвольно повисли по бокам.

Она отстранилась и вгляделась в его выражение. В глазах сквозила пустота.

Карин без устали кормила Марка, гуляла с ним и читала ему, ни на секунду не сомневаясь, что однажды он вернется. За реабилитацию брата она взялась с диким рвением, которого не проявляла ни на одной работе.

Следующим утром Марк и Карин проводили время в палате, как вдруг раздался мультяшный голос.

– Утречка! Как у вас делишки?

Карин с криком вскочила и бросилась обнимать незваную гостью.

– Бонни Трэвис! Где была? Почему раньше не пришла?

– Виновата, – ответила девочка-мультяшка. – Я не знала, стоит ли…

Она опустила глаза и прикусила губу. В порыве страха она схватила Карин за плечо. Поражение мозга. Болезнь похуже заразы. Невиновных она превращает в лжецов, а в яро верующих сеет сомнения.

Марк сидел на краю кровати, уложив ладони на колени и высоко подняв голову; на нем были джинсы и зеленая рабочая рубашка. Словно притворялся статуей Линкольна из мемориала. Бонни обняла его. Он не подал и виду, что ощутил прикосновение. Она отскочила, стараясь замять неловкий момент.

– Ох, Маркер! Я и представить боялась, что с тобой стало. А на деле выглядишь славно.

На побритом черепе два огромных русла реки пересекали неровный водораздел. Лицо, испещренное еще не зажившими ранками, напоминало персиковую косточку длиной в двадцать пять сантиметров.

– Славно, – повторил Марк. – Боялась, но на деле на теле на пределе славно.

Бонни рассмеялась, и ее модельное личико приняло цвет вишневого лимонада.

– Ух, вот ты выдал! Дуэйн вроде сказал, ты не можешь разговаривать, а ты вон как четко и ясно выражаешься.

– Ты разговаривала с ними? – спросила Карин. – Что они всем рассказывают?

– Выглядишь славно, – сказал Марк. – Красиво красиво красиво.

Рептильный мозг выползал на солнце.

Бонни хихикнула:

– Да, я специально переоделась перед визитом.

Она продолжала глупо болтать о всякой бессмыслице и чепухе и стала настоящим спасением. Скоростной словесный поток девушки долгие годы сводил Карин с ума, но теперь казался апрельским ливнем, что поднимает уровень грунтовых вод и подпитывает почву. Без устали бормоча, Бонни теребила то шерстяную юбку сливового цвета, то мешковатый свитер ручной вязки, на котором оттенки оливковой пряжи сливались в цвет Платт в августе. На шее висела подвеска с богом Кокопелли: он танцевал и играл на флейте.

Годом ранее, после похорон матери, Карин спросила Марка: «Вы встречаетесь? Она – твоя женщина?» Ей хотелось, чтобы у него в жизни была хоть какая-то поддержка.

Марк в ответ хмыкнул: «Да будь она и моей, все равно бы этого не поняла».

Бонни рассказывала окаменевшему Марку о новой работе – той, на которую устроилась после того, как уволилась с забегаловки.

– О такой профессии мечтает каждая. Ни за что не догадаешься. Я даже не знала, что такая работа существует. Я – экскурсовод в новой арке через трассу Грейт Платт Ривер Роуд. Вы знали, что наша новая арка – единственная в своем роде? Нигде больше нет памятника, который пересекает межштатную автомагистраль. Странно, что о ней нигде не трубят.

Марк слушал, разинув рот. Карин прикрыла глаза и погрузилась в прекрасный, пустой, бессмысленный шум.

– Мне костюм выдали, в стиле американских пионеров. Хожу в хлопковом платье в пол. И такой милой шляпке с кепочкой! В общем, полный набор. И мне надо отвечать на все вопросы посетителей так, словно я женщина из прошлого. Ну, как будто жила сто пятьдесят лет назад. Иногда люди такое спрашивают…

Карин и забыла, насколько упоительно бессмысленным бывает существование. Марк восседал на краю кровати, словно статуя фараона из песчаника, и, не мигая, смотрел на замысловато двигающиеся губы подруги. Страшась тишины, Бонни все болтала и лепетала о вигвамах, выстроенных вдоль съезда с Восьмидесятой трассы, о шествии буйволов, устраиваемом для туристов, о выстроенном в натуральную величину почтовом отделении девятнадцатого века и о великом строительстве шоссе Линкольна.

– И стоит это все восемь долларов и двадцать пять центов. Люди считают, что это дорого, представляете?

– Это ж почти даром, – произнесла Карин.

– Откуда к нам только не приезжают, вы бы знали!

Чехия. Бомбей. Неаполь – тот, что во Флориде. Большинство, конечно, птиц посмотреть хотят. Все популярнее они становятся. Начальник говорит, что за последние шесть лет туристов аж в десять раз больше стало. Благодаря журавлям о нас весь мир узнает.

Марк захохотал. Точнее, медленно закряхтел. Бонни вздрогнула. На секунду замялась, но потом тоже прыснула. Только больше не знала, что добавить, и мяла губы; щеки ее вспыхнули, а глаза заблестели.

Марку пора было снимать обувь и носки. Карин принялась исполнять ритуал, выученный за недели, проведенные у прикованного к постели брата. Продолжала она лишь по одной причине: другого занятия попросту не было. Марк послушно сидел, пока она снимала с него кеды. Бонни опомнилась и занялась второй ногой. Схватив Марка за босую ступню, она спросила:

– Хочешь, сделаю ногти?

Марк, судя по всему, задумался.

– Хочешь педикюр сделать? Вряд ли ему понравится.

– Да нет, мы уже делали. Марк в такой восторг пришел. Он называет свои ногти на ногах «задними когтями». Только ты не думай, это не извращение. А так, для прикола. Правда, Маркер?

Марк в ответ не двинул головой и даже не моргнул.

– В восторг, – сказал он хриплым и печальным голосом.

Бонни захлопала в ладоши и взглянула на Карин. Та пожала плечами. Порывшись в бахромчатой сумочке, Бонни выудила коллекцию лаков для ногтей, припрятанных на всякий случай. Она уложила Марка обратно на постель и повелела не дрыгать ногами.

– Как тебе «ледяная вишня»? Или лучше «синяк»? Нет. «Обморожение»? Отлично, оттенок выбран.

Карин наблюдала за процессом. Помогать Марку надо было раньше. Она опоздала на шесть лет. Сколько бы она с ним теперь ни занималась, как бы упорно ни лечила, вот таким он навсегда и останется.

– Я сейчас вернусь, – пообещала она и вышла из палаты.

Выбежав на улице без пальто, она направилась прямиком к заправке «Шелл», которая уже как неделю занимала все ее мысли. Бросила деньги на прилавок и попросила «Мальборо». Кассирша посмеялась: не хватало двух долларов. Шесть лет без сигарет, и цена взлетела в два раза. Глупо было завязывать. Добавив недостающую сумму, Карин получила заветную пачку. Она зажала в губах сигарету, и от одного вкуса фильтра тело затрепетало. Дрожащей рукой щелкнула зажигалкой и затянулась. Клубы неописуемого облегчения наполнили легкие и расползлись по всему телу. Закрыв глаза, она выкурила половину сигареты, затем аккуратно затушила ее и положила обратно в пачку. Вернувшись на территорию больницы, опустилась на холодную скамейку у входа, прямо перед раздвижными стеклянными дверями, и докурила половинку. Карин надеялась проконтролировать срыв, чтобы разом не кануть обратно в яму, в которую всеми силами старалась не скатиться последние шесть лет. И в то же время наслаждалась каждым крохотным шагом навстречу табачному рабству.

Сеанс педикюра в палате подходил к концу. Марк сидел на кровати, рассматривая пальцы на ногах, словно ленивец, разглядывающий ветку дерева или кадры фильма. Бонни все щебетала и суетилась.

– Ты как раз вовремя. Сфотографируешь нас?

Снова нырнув в волшебную сумочку, она достала одноразовый фотоаппарат. Затем присела к ногам Марка, и ее глаза цвета известняка удачно подчеркивали фиолетовые ногти.

Когда Карин поднесла пластиковый видоискатель к глазу, Марк улыбнулся. Что у него в голове, кто знает? Даже Бонни вряд ли догадывается.

Та радостно забрала у Карин камеру.

– Я потом принесу вам копии. – Она сжала плечо Марка. – Когда ты на сто процентов оклемаешься, мы оттянемся по полной.

Он ухмыльнулся и внимательно посмотрел на нее. Затем одной рукой потянулся к обтянутой свитером груди, а другой схватил себя за пах. С губ слетал поток слов:

– Трахнуть, бахнуть, попроси, отсоси, мне…

Взвизгнув, Бонни шлепнула его по руке и отскочила назад. Она прикрыла грудь и, дрожа, затаила дыхание. Затем дрожь сменилась нервным смешком.

– Я, э-э, не это имела в виду. – Но на прощание поцеловала его в заживающую макушку. – Люблю тебя, Маркер!

Он было ринулся за ней вслед, но Карин удержала его, поглаживая и успокаивая, пока он не оттолкнул ее руки и не откинулся на кровать, выгибаясь дугой, со взглядом, полным боли. Карин вышла за Бонни в коридор. Девушка стояла прямо у двери, прижавшись к стене, и плакала.

– Карин, прости. Я держалась как могла. Не представляла, что все так… Меня предупредили. Но его состояние…

– Все в порядке, – солгала Карин. – Пока имеем, что имеем.

Бонни настояла на долгом объятии, и Карин согласилась. Но только ради брата.

Выпутавшись, наконец, из рук девушки, Карин спросила:

– Ты знаешь, что случилось, той?.. Парни тебе что-нибудь?..

Бонни уставилась на нее выжидающим взглядом. Но Карин отвернулась и попрощалась. Когда она вернулась в палату, Марк лежал, откинувшись на предплечья, и разглядывал потолок, будто задумался во время упражнения.

– Марк? Я вернулась. Только ты и я. С тобой все в порядке?

– На сто процентов, – ответил он. – Оклемаешься. – Затем глубокомысленно покачал головой и повернулся к ней. – Я не это имела в виду.

Сначала, он нигде, а потом – нет. Перемена подбирается незаметно: одна жизнь сменяет другую. Вернувшись, он видит ничто, из которого вышел. То было даже не место, а потом нахлынули чувства. И все его ничто теряется.

Вот кровать, его жилище. Размером больше, чем город. Он простирается по всей длине ложа, словно кит по улице. Выброшенное на берег существо длиной в несколько кварталов. Океанская тварь, что явно здесь не к месту, приходит в себя и чувствует невыносимую, смертельную тяжесть гравитации.

Нет больше силы, что принесла его сюда и что может унести обратно. По всей дороге тянется расплющенное брюхо. Хвостовые плавники наколоты на заборы и деревья. По бокам – белые деревянные коробочки со скатными крышами, из нарисованных карандашом дымоходов вьется дымок. Дом с рисунка ребенка.

Киту больно и жутко холодно. Об это ему мощными сигналами говорит кожа. Брошенный, оставленный в одночасье исчезнувшей волной в плоской прерии. Мощные челюсти разверзаются, являя пасть-грот размером больше, чем гаражный въезд, и выпускают звук. Каждый крик из глотки сотрясает стены и разбивает окна. Вдалеке, через несколько кварталов, машет хвост. Выброшенная на берег тварь, стиснутая домами, пригвожденная к месту сиюминутным отливом.

Километры воздушной массы давят и спирают дыхание. Кит не в силах поднять даже легкие. Смерть в высохшем океане, удушение кислородом. Крупнейшее из ныне живущих существ, без малого бог, распластано, мышцы ослабли. Только сердце, размером со здание суда, продолжает биться.

Если кит чего и жаждет, так это смерти. Но смерть отступает вместе с убывающей водой. Дыхание его подобно землетрясению. Воздух все давит, кит раскрывает пасть и ворочается, подминая под себя жизни. В голове бушует буря. Копья и тросы свисают с боков. Подкожный жир отслаивается от тела пластами.

Идут недели, месяцы, и стоны гниющего холма стихают. Разбежавшиеся жители возвращаются. Крошечные сухопутные тычут монстра булавками и иглами, кромсают тушу, восстанавливают разрушенные дома. Птицы клюют разлагающуюся плоть. Белки отрывают от него куски и делают запасы на зиму. Койоты обгладывают кости до блеска. Машины снуют под громадными, сводчатыми ребрами. На отделах позвоночника висят светофоры.

Вскоре из костей прорастают ветки и листья. Жители ползают по его нутру, и для них он – просто улица, камни, деревья.

Части тела возвращаются, но так медленно, что сложно осознать. Он лежит на уменьшающейся кровати, проводит инвентаризацию. Ребра – да. Живот – на месте. Руки – две. Ног – тоже. Пальцев – много. Пальцев ног – вроде тоже. Пересчетом он занимается постоянно, но результат всегда разный. Проверяет все составляющие, как старый пересобранный механизм. Удалить. Очистить. Заменить. Перечислить снова.

Теперь его настойчиво тянет туда, откуда выбросило. Люди всучивают ему звуки, бесконечную череду бесплатных пробников. Судя по произношению, это слова. Как как как ты ты ты? Похожее можно услышать ночью в поле, если прислушаться. Марк, марк, марк, заставляют они его. Меняются говорящие, но галдеж все тот же. Бесполезно. Тишине его не укрыть. Его зачитывают по бумажкам, высказывают вслух. Собирают воедино, толкают вперед, создают с нуля. Слова без языка. А он – язык без слов.

Марк Шлютер. Шлюпка, шторка, штукатурка. Он цикличен. Шаг, два, три. Круг, по кругу и снова. Повторение необходимо. Форма обретает очертания, и в ней достаточно для него места. Он прячется глубоко внутри от шума и суеты. Иногда к нему обращаются щелкающие стебли с поля кукурузы. Он и не знал, что все умеет говорить. Приходится замедлиться, чтобы расслышать. В другой раз – илистая отмель, сантиметр воды. Его тело – суденышко. Волоски на руках и ногах – весла, сопротивляющиеся течению. Тело – объединенная нуждой группа бесчисленных микроскопических существ.

Наконец из горла выползают мысли. Извергаясь, рождаются слова. Паучата-волки, разбегающиеся с брюшка матери-звука. Каждый изгиб мира подает голос. Стучащие по окну ветки. Следы на снегу. «Повезло» кружит рядом. «Красиво» – на выдохе, от счастья встречи. «Хорошо» – пурпурный цветок, всходящий на лужайке.

Последний сломленный миг, и он, возможно, почувствует: меня погубило что-то на дороге. Но за этим следует лечение и возврат к путанице из мыслей и слов.

Иногда Марка так захватывала ярость, что бесился он даже от необходимости лежать на кровати. Тогда врачи просили ее выйти. Помочь им, исчезнув. Она ночевала в Фэрвью, в модульном доме брата. Кормила его собаку, оплачивала его счета, ела с его тарелок, смотрела его телевизор, спала в его постели. Курила Карин только на веранде, в отсыревшем складном парусиновом кресле с надписью «Урожденный Шлютер», на промозглом мартовском ветру, чтобы к возвращению Марка гостиная не пропахла дымом. Установила себе лимит: сигарета в час. Старалась не выкуривать одним махом, а смаковала табак, закрывала глаза и прислушивалась ко всему вокруг. На рассвете и в сумерках, когда слух обострялся, она улавливала раскатистую трескотню журавлей, то и дело перебиваемую видеотренировками соседей и грохотом пятиостных фур, снующих туда-сюда по федеральной магистрали. До фильтра она доходила за семь минут, а еще через пятнадцать уже снова смотрела на часы.

Наверное, стоило обзвонить старых друзей, но она не стала. Каждый раз, выходя в город за покупками, пряталась от бывших одноклассников. Но избегать встречи не всегда получалось. Казалось, она проживает киноверсию прошлого: люди играли прежние роли, но стали намного приятнее, чем раньше. За их сочувствием пряталась жажда подробностей. Как там Марк? Сможет вернуться к нормальной жизни? Она заверяла, что он почти поправился.

Но был номер, который ее так и подмывало набрать. В дни, когда бороться с Марком становилось невозможно, она бежала из больницы, покупала два литра полюбившегося ей еще в университете пива «Галло», приезжала к Марку домой, напивалась за просмотром канала «Классика кино», а затем принималась набирать номер, просто чтобы ощутить трепет запретного предвкушения. На четвертой цифре вспоминала, что еще не умерла. Что угодно может случиться. Она бросила его, как сигареты, но забыла не сразу. Карш. Холеный, проворный, не знающий сожалений Роберт Карш, выпускник старшей школы Карни восемьдесят девятого года. Расчетливый парень, которого ей однажды пришлось вытурить из машины в глуши, и единственный, кроме Марка, кто всегда видел ее насквозь. Но стоило вспомнить его голос – манерой напоминавший то ли проповедника, то ли порнографа, – как наваждение рассеивалось, и пальцы застывали, не успев ввести последние три цифры.

Набирать Карша стало рефлексом, но стоило Карин ему поддаться, как ее захлестывало смесью эмоций десятилетней выдержки – гневом и страстным желанием, виной и горечью, ностальгией и усталостью. До конца она дело никогда и не доводила. По правде говоря, ей нужен был не Карш, а хоть какая-то гарантия, что Марк не утянет ее за собой в кошмарное царство поврежденного мозга.

Ритуал пьяного самоуничижения под «Галло» и все чаще выкуриваемые сигареты разжигали внутри огонь, возвращали краски жизни. Она включала диски Марка – пиратские копии альбомов его любимых трэш-групп, – и слушала нарастающие, исступленные аккорды. Затем валилась на его кровать и проваливалась в бесконечную мягкость матраса, чувствуя, будто совершает затяжной прыжок. Ласкала себя так, как ласкал ее Роберт, и оживала, пока собака Марка озадаченно наблюдала за происходящим из дверного проема. Легкие и простые прикосновения распаляли тело, и пока она не задумывалась о движениях рук, наслаждение только нарастало.

Маленький повод для гордости: целиком номер она набрала лишь раз. В конце марта, когда дни стали длиннее, она впервые вывела Марка прогулку. Они прошлись по территории больницы; Марк так сосредоточился на ходьбе, что Карин не удалось его ни разу отвлечь. Воздух полнился жужжанием первых весенних насекомых. Жухли зимние акониты, и пробивались сквозь снежные покровы крокусы и нарциссы. В небе пролетел белолобый гусь. Марк вскинул голову. Птицу он не увидел, но когда опустил взгляд, на лице вспыхнуло воспоминание. Он расплылся в улыбке – так широко не улыбался со смерти отца. Рот приоткрылся, губы готовились произнести слово «гусь». Она побуждала его выговорить слово, торопя прикосновениями и взглядом.

– Г-г-господи Исусе. Черт бы его побрал. Черт твою мать сука. Пошел ты на большую задницу, – выдал он с торжествующей улыбкой.

Карин ахнула и отстранилась; и Марк поник. Поборов подступающие к глазам слезы, она взяла его за руку с напускным спокойствием и повела обратно к зданию больницы.

– Это был гусь, Марк. Ты же помнишь их. Ты и сам как глупый гусеныш.

– Черт, дерьмо, моча, – говорил он нараспев, уставившись на свои шаркающие по дорожке ноги.

Все это говорил не он; за него говорил поврежденный мозг. Это просто набор звуков, все бессмысленное и подавленное, выуженное на поверхность травмой. Он не специально ее обругал. Так она твердила себе всю обратную дорогу в Фэрвью. Но в заверения верилось с трудом. Все надежды, что придавали силы в последние недели, растворились в потоке бранных издевок. В кромешной тьме она на ощупь дошла до «Хоумстара». Переступив порог, первым делом шагнула к телефону и набрала номер Роберта Карша. Оступилась и сошла со стабильной дорожки к независимости, по который следовала уже много лет.

Трубку взяла девочка. Лучше уж она, чем ее старший брат. Девочка выдала протяжное «А-а-алло-о-о». Ей же семь лет. Почему семилетняя девочка отвечает так поздно на звонки? Как такое родители позволяют?

Карин выудила из недр памяти имя.

– Эшли?

– Да-а-а! – ответил тоненький голосок доверчивым, мультяшным тоном.

Остин и Эшли – такие имена детей на всю жизнь травмировать могут. Карин повесила трубку и безотчетно набрала другой номер – тот, по которому намеревалась позвонить уже несколько недель.

Когда он поднял трубку, она сказала:

– Дэниел.

После затянувшейся паузы Дэниел Ригель ответил:

– Это ты.

Карин затопило неимоверным облегчением, и она сразу пожалела, что не позвонила раньше. Может, он помог бы ей сразу, прямо в ночь аварии. Он знал Марка. Настоящего, доброго Марка. С ним можно было поговорить как о прошлом, так и будущем.

– Где ты сейчас? – спросил Дэниел.

Карин, к своему ужасу, хихикнула и тут же постаралась взять себя в руки.

– Здесь. В смысле, в Фэрвью.

– Ради брата, – сказал Дэниел голосом биолога. Тем же, что рассказывал о живности, которую легко спугнуть.

Словно прочитал ее мысли. Но потом Карин вспомнила: городок-то маленький. Она поддалась заданным мягким голосом вопросам и почувствовала ни с чем несравнимое освобождение, давая ответы. Ее бросало из крайности в крайность: Марку с каждым часом все лучше – он совсем худ, абсолютно беспомощен. Мышление у него в порядке, он опознает предметы и даже говорит – мысленно он еще в перевернутой машине, ходит, как дрессированный медведь, и болтает, как попугай-извращенец. Дэниел спросил, как она сама. В норме, учитывая все обстоятельства. Устала, конечно, но все образуется. «Но без помощи долго не протяну», – сквозило в ее тоне.

Она подумывала, не попросить ли Дэниела о встрече, но побоялась. Поэтому продолжила беседу раскатистым, как прибой, голосом. Старалась доказать, что является самостоятельной и независимой женщиной. Звонить ему она не имела никакого права. Но Марк чуть не умер. Несчастье перекрыло прошлое и даровало временное перемирие.

Марк и Дэниел до тринадцати лет были не разлей вода: повсюду ходили вместе, гуляли на природе, переворачивали коробчатых черепах с узорчатыми панцирями, искали гнезда американских куропаток, жили в палатках у нор, в которых мечтали однажды поселиться. Но в старших классах все изменилось. В один прекрасный день между уроками они поссорились, и началась долгая, холодная война. Дэнни остался с животными, а Марк променял их на людей. «Я повзрослел», – объяснил Марк, будто решил, что любовь к природе – подростковая забава. C Дэниелом он больше никогда не водился. Годы спустя Карин стала встречаться с Дэниелом и заметила, что ни один, ни второй при ней никогда друг друга не упоминал.

С Дэниелом у нее все закончилось, не успев начаться. Она сбежала в Чикаго, затем в Лос-Анджелес, а потом вернулась домой, изрядно побитая жизнью. Неутомимый идеалист Дэниел принял ее обратно без лишних вопросов. Выгнал лишь тогда, когда услышал, как она смеется над ним по телефону на пару с Каршем. Она обратилась к Марку за поддержкой. Но когда тот, приняв ее сторону, начал поносить Дэниела, намекая на темные секреты в прошлом, Карин гневно взвилась на брата в ответ, и в итоге они не разговаривали несколько недель.

Сейчас же голос Дэниела утешал: она изменилась к лучшему. Он всегда это повторял, и выпавшее на ее долю тяжелое испытание докажет его правоту. Трудно было не поверить тону Дэниела. Все люди совершают глупости и почему-то придают каждой слишком уж большое значение. От глупостей стоит просто отмахиваться, как от насекомого, кружащего у лица. Непреднамеренные обиды прошлого больше ничего не значат. Важнее всего на данный момент – ее брат. Дэниел расспрашивал, как лечат Марка, задавал интересные вопросы, которые ей давно следовало задать врачам. Она слушала его, как забытую любимую песню, уместившую в три минуты целую жизнь.

– Я могу приехать в больницу, – сказал он.

– Марк пока мало кого узнает.

По какой-то причине ей не хотелось, чтобы Дэниел видел Марка в текущем состоянии. А вот чего ей хотелось от Дэниела, так это историй о Марке, о прошлом Марке. Том Марке, о котором она начала забывать, проведя у кровати больного целые недели.

Но тут же опомнилась и спросила, как у Дэниела дела. Отвлекающий маневр сработал, однако внимательно выслушать ответ не получилось.

– Как там заповедник?

Он ушел из заповедника. Прогибаться и идти на компромиссы – недопустимо. Теперь работал с заказником округа Буффало. Людей в команде на порядок меньше, но готовы они ко всему и на все. В заповеднике предлагали стабильность и борьбу за правое дело, но радикальных действий не одобряли. У заказника позиция более жесткая: если действовать вполсилы, птиц, живущих на земле миллионы лет, спасти не удастся.

За глумление Карин заслуживала презрения. Может, на первый взгляд Дэниел и кажется кротким, но внутри у него стальной стержень. Он стоит десятка таких, как она и Карш вместе взятых. Карин считала, что он не станет с ней даже говорить. Но авария все изменила. На короткое время все изменились к лучшему. Забыли о прошлом ради настоящего. Как будто она брела сквозь снежную бурю, изнемогая от холода, и вдруг наткнулась на навес с костром. Совершенно не хотелось, чтобы разговор заканчивался, пусть бы неспешно продолжался, шел ни о чем. Впервые после полуночного звонка из больницы Карин ощутила уверенность, осознала, что готова к любой экстренной ситуации. Лишь бы иногда можно было позвонить этому мужчине.

Дэниел спросил, как она жила до аварии. Спросил тихим голосом, будто неподвижно лежал в поле и высматривал кого-то в бинокль.

– Потихоньку. Познавала себя. Оказывается, у меня талант помогать недовольным людям. – Она перечислила обязанности на работе, с которой недавно уволилась. – Сказали, когда все устаканится, попробуют взять меня обратно.

– А как на личном фронте?

Карин снова хихикнула. С ней явно что-то не так. Пора взять себя в руки.

– Сейчас в моей жизни есть только Марк. Встреча-

юсь с ним по девять-десять часов в день. – Делиться даже таким минимумом информации было страшно. Но бояться – в стократ лучше, чем быть мертвой. – Дэниел? Будет здорово, если у тебя найдется минутка встретиться. Повидаться со мной. Не хочу тебя сильно напрягать. Просто… время нелегкое сейчас. Знаю, я не вправе тебя просить, и вообще, я – последний человек, с кем бы тебе хотелось встретиться… Но я не знаю, что мне делать.

Еще долго после того, как они закончили разговор, она слышала его слова: «Конечно. Разумеется. Тоже буду рад».

Она научится, заверяла себя Карин, засыпая. Научится подавлять импульсивность и не считать всех и вся угрозой. Хватит во всем видеть оскорбление и постоянно быть настороже. Авария все изменила, дала шанс исправить старые ошибки. Недели, проведенные подле лежащего пластом Марком, оставили внутри пустоту. И как легко теперь было воспарить над собой, взглянуть со стороны на отчаянные желания, которые ею управляли, и понять, что те – лишь призрачные фантазии и ничего более. Больше ничто не причинит ей боль. Она не позволит. Все преграды, которые до этого виделись непреодолимым рубежом, оказались не более чем китайской ловушкой для пальцев, выбраться из которой проще простого: надо всего-то оставить попытки высвободиться. Отступить, понаблюдать за новым Марком и слушать Дэниела, хоть и не всегда понятно, о чем он ведет речь. Другие люди в первую очередь думают о себе, а не о ней. Все боятся, не только она. Вот и все, что надо уяснить, и тогда в сердце будет место для любви к другому.

Эко кака. Кака бяка. Кака лала. Живые существа, все говорят и говорят. О том, что живут. То «смотри», то «послушай», то «понимаешь, что это значит?». Какое еще значение может быть у вещей помимо того, которым они обладают? Живые существа издают звуки, чтобы сказать то, что лучше выразит тишина. Мертвые существа – мертвы и могут спокойно заткнуться.

Люди ужасны. Заливают его словами. Хуже, чем цикады теплой ночью. Или куча лягушек. Слушай кваканье. Слушай птиц. Птицы могут быть громче. Мама как-то сказала. Чем меньше собака, тем больше лает. Взять хотя бы ветер – просто шум, возникает из ниоткуда без причины и уходит в никуда, и меньше ветра на земле ничего нет.

Кто-то говорит, что он пропустит птиц. Как так? Птицы всегда прилетают. Как он их пропустит, если они всегда здесь? Наверное, животные больше схожи с камнями. Говорят только о том, чем являются. Здесь он уже дольше, чем был там, откуда пришел.

Он знает, что там было за место, но теперь – то просто слова.

Они – люди – то и дело заставляют его что-то говорить. Дергают из цикла. Настоящее убийство. Вещий ад, бампер к бамперу, хуже, чем на магистрали, люди пролетают мимо так быстро – не рассмотреть. Но продолжают говорить без продыху, даже во время движения. Как будто говорить – не безумство. Но когда заканчивают над ним работу, дают прилечь. Старый спящий пес, новые трюки. Ему нравится. Нравится, когда возвращают тело, и ничего не нужно. Нравится неподвижно лежать в гвалте мира, пока все каналы разом пронзают кожу.

Нужно поработать, когда вернется время. Встать с ноги, туда и обратно. Пусть теперь живет в товарном вагоне. Старый поезд с сиротами, вроде него. Бывали дома и похуже. Трудно сказать, что за место вокруг. Поэтому он ничего не говорит. Но иногда что-то говорит за него. Вылезает то, что на уме. Приходят мысли, но он их не знает и не узнает. Никто всегда не знает, что значит. Ему на это плевать. Да и значит он всего ничего.

Приходит девушка, он хочет с ней переспать. А может, уже. Так даже лучше. Может, так и будет. Всегда, друг с другом. Занавес. Одна машина, двое, близость. Птицы-то пару на всю жизнь выбирают. Птицы, которых он пропустил. Чем люди лучше? Чем отличаются? Находят пару навсегда. Учат детей всходить на вершину земли, показывают дорогу назад, ту обратную дорогу, что он нашел.

Птицы – умные создания. Отец всегда повторял. Отец хорошо знал птиц, он их убивал.

Его тоже кто-то убивает за воспоминание, вот прямо сейчас, но уже ушло.

Пустая болтовня, и болтовня пустая. Повтори, потвори, отвори. Повтори, что три. Эко. Лала.

Конец, раз и все, сейчас. Но нет, еще здесь. Потому и заставляют его говорить. Надо доказать, что он ближе к живым, чем к камням.

Неясно, как он здесь и почему. С ним был ненастный мучай. Что-то мучает в голове, но многословные молчат. Обо всем говорят, о миллионе движущихся вещей, а об этой – никто и никогда. Когда они болтают, ничего не происходит и не появляется. Ничего, кроме того, что уже есть. А то, что произошло с ним, не смеют произнести даже живые.

Она продолжила читать вслух – ничего другого не оставалось. Марк слушал книгу с безмятежным выражением. Послушно ехал в ритме предложений, покачиваясь на рельсах. Но стоило Карин дойти до запомнившейся с детства сцены, как у нее по спине поползли мурашки. Той сцены, где двенадцатилетнего мальчика, пробравшегося в заброшенный дом, бьют по черепу, связывают, вставляют кляп и закрывают в погребе. Карин, не в силах читать дальше, закрыла книгу. С этих пор спокойно думать о черепно-мозговых травмах не получится. Даже детские книжки задевали за живое.

Как назло вернулись Мышкетеры.

– Мы же обещали, – заявил Томми Рупп, – что поможем вернуть его.

На пару с Кейном он приготовил вытянутые мячи из пенопласта, портативные игровые приставки и даже радиоуправляемые автомобили. Первые секунды Марк с равнодушным недоумением глядел на подарки, а затем расплылся в заученной улыбке. За полчаса друзья расшевелили его так, как не смог физиотерапевт за несколько дней.

Дуэйн сыпал советами.

– Ты как манжетой плеча работаешь, Марк? Следи за плечом. От него бросок должен идти.

Рупп не давал отвлекаться:

– Слушай, хватит в доктора играть, а? Отстань от Гаса, дай ему мяч бросить. Верно, Гас?

– Верно, Гас, – отозвался Марк, словно видел мгновенный повтор диалога.

Каждые пару дней приходила с визитами Бонни. Марк чуть ли не плясал от радости, завидя ее. Она всегда приносила «приколюшки»: резиновых зверьков, завернутых в фольгу, стирающиеся татуировки, предсказания в декоративных конвертах – «Уже скоро вас ждет невероятное приключение…». Бонни вызывала больше энтузиазма, чем книги. Она без передышки рассказывала забавные истории о жизни в крытом фургоне у федеральной трассы, нескончаемых дорожных приключениях. Однажды даже явилась в рабочем костюме. Марк вытаращился на нее, словно мальчишка, которому преподнесли желанный подарок на день рождения; или же растлитель, завидевший жертву. Бонни раздобыла проигрыватель и наушники, а Карин об этом даже не подумала. Принесла коробку дисков – девчачья музыка, слезливые песни о том, как слепы мальчишки. Марк бы под пытками не признался, что такое слушает. Но вставил диск, нацепил наушники, закрыл глаза и, расплывшись в улыбке, начал отбивать ритм по бедру.

Бонни тоже нравилось, когда Карин читала.

– Он внимательно слушает, – настаивала девушка.

– Думаешь? – с сомнение спрашивала Карин, но на деле слова вселяли в нее надежду.

– По глазам видно.

Оптимизм Бонни был подобен опиуму. У Карин развилась зависимость – сильнее, чем от сигарет.

– Можно я кое-что попробую? – Бонни тронула ее за плечо. Она часто касалась Карин, и отказать было невозможно. Бонни присела к Марку, одной ладонью поглаживая его, другой удерживая. – Готов, Маркер? Покажи, на что способен. Давай. Раз, два, пряжку?..

Он сверлил ее восхищенным взглядом, разинув рот.

– Ну, давай же. Сосредоточься! – затем Бонни снова пропела, – Раз, два, пряжку?..

– …застегни, – вылетел пронзительный стон.

Карин ахнула: вот оно, явно доказательство того, что Марк не несет чепуху. Еще несколько недель назад он чинил сложное оборудование на скотобойне, а теперь мог закончить первую строчку детского стишка. Она сжала зубы и одними губами прошептала: «Да!»

Бонни продолжала, ее смех звучал как звонкий ручеек.

– Три, четыре, дверку за…

– …твори!

– Пять, шесть, ветки под…

– …насри.

Карин разразилась сдавленным смехом. Бонни ободрила поникшего Марка.

– Два предложения из трех. Уже хорошо! Отлично справляешься.

Дальше они попробовали с ним вспомнить песенку «Тик-так, тик-так, пи-пи, мышка влезла на часы». Марк сильно напрягся, сосредоточился и в итоге правильно закончил строчки. Бонни принялась за следующую пестушку: «Дождь льется и льется. Храп деда раздается», – но забыла слова и забормотала извинения.

Карин взяла инициативу. Она зачитала Марку стишок, который Бонни никогда не слышала. Но детей Шлютер эти четыре строки обдали холодком детства.

– Лежу, смотрю я на луну, – начала Карин, подражая голосу матери из детства, когда ее присказки еще не походили дьявольские заклинания. – А на меня луна…

Марка выпучил глаза: он явно вспомнил. Сжатые губы вселяли надежду.

– Глядит!

– Боже, благослови луну, – подхватила Карин нараспев. – Пусть Бог меня благосло…

Но Марк замер, вжавшись в спинку стула, и уставился перед собой, словно видел неизвестное науке существо, внезапно явившееся силуэтом на темнеющем горизонте.

Однажды днем Карин сидела с Марком и объясняла правила игры в шашки, когда на доску упала тень. За ней стояла знакомая фигура в темно-синем пальто. Дэниел потянул к ней руку, но не коснулся. Он мягко поздоровался с Марком, будто они не игнорировали друг друга последние десять лет. Как будто Марк не сидел истуканом на больничном стуле.

Брат резко поднял голову. Вскочил на стул – так быстро он не еще двигался с момента аварии – и, указав на Дэниела пальцем, завопил:

– Боже, о Боже! Помоги. Видишь, видишь, видишь?

Дэниел шагнул к Марку, чтобы успокоить, но тот соскочил за спинку стула и продолжал кричать:

– Мимо, мимо!

В палату вбежала медсестра, и Карин вывела Дэниела в коридор.

– Я позвоню тебе, – сказала она. Первая встреча лицом к лицу за последние три года. Она виновато сжала его руку и бросилась обратно к брату.

Приступ Марка продолжался. Карин утешала его, как могла, хоть и не понимала, что конкретно он увидел в длинной тени, упавшей из ниоткуда. Он лежал в постели и дрожал.

– Видишь?

Она солгала, что видит.

Карин решила навестить Дэниела после неудачного визита. Он вызывал те же чувства, что и раньше, казался таким же уравновешенным, знакомым млекопитающим. И ничуть не изменился со старшей школы: длинные волосы песочного цвета, козлиная бородка, узкое, вытянутое лицо, – нежный вьюрок. Теперь, когда в ее жизни произошли значительные перемены, его неизменность приносила утешение. Сидя за кухонным столом лицом к лицу, они завели неловкий разговор, то и дело уверяя друг друга, что все в порядке. Через пятнадцать минут Карин обратилась в бегство, дабы не успеть ничего испортить, но прежде договорилась о повторной встрече.

Разница в возрасте успела затереться. Дэниела она всегда воспринимала ребенком: одноклассником Марки, другом брата. А теперь из них троих он ощущался самым зрелым, в то время как Марк стал младенцем. Карин стала бегать к Дэниелу днем и ночью, чтобы тот помогал разобраться с нескончаемым, тягостным ворохом документов: бланками страхования, заявлением о временной нетрудоспособности, документами на перевод Марка в отделение реабилитации. Она доверяла Дэниелу так, как должна была доверять много лет назад. Он на все найдет ответ. Более того, он знал Марка и его предпочтения.

Дэниел открылся не сразу. Не стал повторять ошибки. От наивного мальчишки не осталось и следа – виной тому прошлые поступки Карин. Сложно было принять, что он вовсе уделяет ей время, и Карин испытывала благодарность вперемешку со стыдом. Правда, каков статус их отношений и какая от них выгода Дэниелу, оставалось непонятным. Для Карин все было однозначно: без Дэниела она неминуемо пойдет ко дну. С каждым днем, проведенным в сумасшедшем мире Марка, причин связаться с Дэниелом набиралось все больше. С ним она могла обсуждать что угодно: от небывалых ожиданий, вызванных последним улучшением Марка, до страха того, что брату, наоборот, хуже. Дэниел сдержанно слушал тирады и не давал бросаться из крайности в крайность.

У них не могло быть будущего. Не получилось бы выстроить что-то новое на предательстве. Но они могли создать еще одно прошлое – лучше того, поломанного. Тяготы Марка их сплотили. Они работали бок о бок, забывая старые мелкие обиды, отмечали каждые подвижки Марка и обсуждали, сколько всего ему еще предстоит освоить.

Дэниел приносил книги из библиотек в округе, один раз принес экземпляр аж из Линкольна; он тщательно отбирал те, в которых рассказывалось о повреждениях головного мозга, надеясь подпитать огонек ее надежды. Распечатывал статьи о новейших нейробиологических исследованиях и помогал разбираться в запутанной научной терминологии. Звонил, чтобы спросить, как дела, подсказывал, какие вопросы задать врачам. Карин позволила себе на него положиться – и снова почувствовала себя живой. В какой-то момент ее настолько переполнила благодарность, что она не сдержалась и на секунду заключила Дэниела в объятия.

Вся ситуация заставила ее по-новому взглянуть на Дэниела. Раньше она считала его отталкивающим: этакий праведный нео-хиппи, ратующий за органику, не такой как все. А сейчас понимала, что суждение это несправедливое. Он просто хотел, чтобы люди вспомнили о своей бескорыстной природе, о том, что наши жизни тесно связаны с миром и не могут существовать в вакууме и что нам стоит поучиться великодушию у природы. И даже несмотря на то, как она с ним поступила, он снова был рядом. Потому что она попросила. И что давали ему эти новые отношения? Шанс все наконец-то исправить. Минимизировать, переделать, проработать, восстановить, искупить.

Они много гуляли. Карин таскала его на аукцион Фондела – известную во всем округе забаву, проходившую каждую среду. Каждую секунду, проведенную за пределами палаты, она ощущала себя последней грешницей. Дэниел никогда не делал ставок, но с одобрением относился к перепродаже вещей. «Лишь бы не на свалку». А Карин увлеклась процессом: в детстве она верила, что в старых вещах живут призраки прежних владельцев, и былой энтузиазм вспыхнул с новой силой. Она ходила вдоль длинных складных столов, ощупывая каждую подпорченную сковороду и потертый коврик, и придумывала истории о том, какая судьба привела их на аукцион. Вместе они купили лампу с ножкой в виде статуи Будды. Оставалось только гадать, как такая штука вообще попала в округ Буффало и почему ее решили продать.

Во время седьмой совместной вылазки, когда они покупали овощи на ужин в магазине «Сан Март», он впервые за много лет назвал ее Кей Си. Она обожала это прозвище. Когда ее так называли, ей казалось, что она становилась другим человеком, ключевым сотрудником в успешной организации. «Ты изменишь мир», – как-то сказал Дэниел. Тогда они еще не знали, что мир не терпит изменений. «Ты оставишь после себя след, Кей Си, я уверен». И вот, копаясь в замороженных грибах, Дэниел снова вспомнил кличку, будто ничего не изменилось, будто не миновала целая жизнь.

– Если кто и способен его вернуть, так это ты, Кей Си.

Мир она, может, и не изменит, но брату – поможет.

Она выдумывала, куда им сходить, какие поручения выполнить. Когда выдался теплый выходной, предложила прогуляться вдоль реки. Ноги сами принесли их на старый мост Килгор. С мостом у них было связано много важных воспоминаний, но оба не подали виду. Кромку воды все еще покрывала корка льда. Последние журавли отправлялись в дальний путь на север, к местам летнего обитания. Их крики долетали до Карин с неба.

Дэниел набрал мелких камешков и бросал их в реку.

– Наша Платт. Люблю ее. Шириной с милю, глубиной с дюйм.

Ухмыльнувшись, Карин кивнула:

– Ни попьешь, ни вспашешь. С берега кажется огромной.

Заученные вместе с таблицей умножения фразы из начальных классов. Въевшиеся в память знания из детства.

– Ни с чем не сравнится, да? – Дэниел скривил рот в полуулыбке. Если бы она не знала его, то решила бы, что он смеется над ней.

Она легонько его толкнула.

– Я раньше думала, что Карни – охрененное место. Можешь представить? – Он поморщился. Не любил, когда она выражалась. – Думала, мы – пуп земли. Тут ведь проходят и Мормонская тропа, и Орегонская тропа, и трансконтинентальная железная дорога, федеральная восьмидесятая магистраль.

Он кивнул:

– Плюс центральный пролетный путь, по которому триллион птиц летает.

– Вот именно. Все через наш город идет. Потому я и верила, что мы скоро станем как Сент-Луис.

Дэниел улыбнулся, склонил голову и засунул руки в карманы темно-синего пальто.

– Главный перекресток страны.

Быть вот так, вместе, просто рядом, оказалось намного легче, чем она представляла. И в то же время ненавидела накатывающее юношеское желание большего; с учетом происходящего с Марком это желание было едва ли не непристойным. Она воспользовалась несчастным случаем и покалеченным братом, чтобы исправить прошлое. Но остановиться была не в силах. Впереди брезжило что-то светлое и хорошее, случайно проросшее из напасти. Вместе с Дэниелом она приближались к новой, неизведанной территории – тихой и стабильной, где, возможно, нет вины. Она и не думала, что такое место существует. И если доберется до туда, то точно поможет Марку.

Они прошли половину моста. Под ногами покачивались скрепленные балки. Внизу шумел северный рукав Платт. Дэниел указывал на логова и норы, разрастающуюся растительность и изменения в русле реки, которые она сама бы никогда не заметила.

– Сегодня тут аншлаг. Вон голубокрылый чирок. А вон шилохвостка. Поганковые что-то рано в этом году прилетели. Смотри! Это феб, что ли? А ну вернись! Дай тебя разглядеть!

Старый мост покачнулся, и она схватила Дэниела за запястье. Жест застал его врасплох: он остановился и уставился на место прикосновения. Она опустила взгляд и поняла, что болтает его за руку, как школьница. День святого Валентина и День поминовения в одном флаконе. Тыльной стороной пальцев он провел по ее медной пряди. Эксперимент натуралиста.

– Помнишь, как я опрашивал тебя по биологическим видам?

Она замерла под его касанием.

– Как я это ненавидела. Чувствовала себя такой глупой.

Он поднял руку и указал на тополь, покрытый распускающимися почками. По ветке прыгало маленькое существо в желтую крапинку; видимо, как и Карин, нервничало. Но названия вида Карин не знала. Оно и к лучшему: назвать – значит уничтожить. Безымянная птица открыла клюв, и оттуда полилась причудливая музыка. Пернатая заливалась, надеясь на ответ. И получила: ей отвечали тополя, Платт, мартовский ветерок и кролики в подлеске, тревожный всплеск ниже по реке, секреты и слухи, новости и переговоры, – вся связанное и переплетающееся говорило и вторило друг другу. Щелчки и крики нескончаемым потоком доносились отовсюду, никого не осуждая и ничего не обещая, – только, приумножаясь, полнили воздух, как река полнит русло. Карин растворилась в окружающей жизни и впервые после аварии освободилась от себя; освобождение принесло настоящее блаженство. Птица все пела, и стихающая мелодия проникала во все разговоры вокруг. Животный мир, неподвластный времени; те же звуки, что Марк издавал, выходя из комы. Вот где теперь жил ее брат. Вот какую песнь ей придется выучить, если она снова хочет стать к нему ближе.

Над головой раздался гул – замыкающие группы, направляющейся в Арктику, протрубили об отбытии. Дэниел задрал голову и стал выискивать косяки. Карин видела только перистые облака.

– Эти птицы обречены, – произнес Дэниел.

Она схватила его за руку.

– Это американский журавль был?

– Что? Нет, нет. Это канадский кричал. Американца ни с кем не спутаешь.

– Не думала… Но разве американский журавль?..

– Американских журавлей больше нет. Осталось всего пара сотен. Считай, призраки. Ты хоть раз видела одного? Они словно… галлюцинации. Только заметишь – уже и след простыл. Нет, американским пришел конец. А канадские – на очереди.

– В смысле? Ты серьезно? Их же тысячи…

– Плюс-минус полмиллиона.

– Не суть. Я в цифрах не сильна, ты же знаешь. В этом году канадских еще больше прилетело. За все годы столько не видела.

– Это как раз и показатель. Река истощается. Пятнадцать дамб, оросительные системы для трех штатов. Каждая капля используется по восемь раз, прежде чем доходит до нас. Поток сократился в четыре раза с тех пор, как реку начали использовать. Течение замедляется, зарастает деревьями и растительностью. А деревья отпугивают журавлей. Птицам нужны плоскости – там, где можно переночевать и не бояться, что кто-то незаметно подкрадется. – Дэниел медленно развернулся, обшаривая взглядом окрестности. – Здесь у них единственная безопасная остановка. Больше в центре континента им передохнуть негде. Популяция у них и так ограничена, очень маленький ежегодный прирост особей. И любое изменение окружающей среды станет приговором. Вспомни, раньше американских журавлей было столько же, сколько канадских. Так что через пару лет мы навсегда простимся с существами, ведущими существование с эпохи эоцена.

Дэниел был все тем же тощим мальчишкой, которого Марк взял под крыло; все также любил бродить часами по округе и видел то, что не способны видеть другие. Марк тоже мог бы стать таким. Малыш Марк. «Меня любят животные».

– Но если они как вид под угрозой, то почему их так много?

– Раньше они садились вдоль всего изгиба Биг-Бенд. Занимали километров двести или больше. А теперь всего шестьдесят, и число уменьшается. Все то же количество птиц, но в два раза меньше места. В результате – болезни, стресс, тревога. Хуже, чем на Манхэттене.

Карин подавила смешок: это у птиц-то тревога? Но в голосе Дэниела сквозила настоящая скорбь, и не только по птицам. Он ждал, что люди опомнятся и последуют своему предназначению, используют силу разума, чтобы, подобно богам, помочь природе познать и сохранить себя. В реальности же это самое единственное сознательное существо уничтожало природный мир.

– Мы приближаем величайшее зрелище современности, зажимая журавлей в клещи. Вот почему с каждым годом туристов у нас все больше. Бизнес идет в гору, и каждую весну требуется все больше воды. В следующем году шоу будет еще зрелищнее.

Дэниел говорил с ноткой сочувствия. Словно действия человеческой расы были для него загадкой, и с каждым днем он понимал ее все меньше и меньше – так же, как с каждым днем уменьшалась среда обитания журавлей.

Он вздрогнул. Карин положила руку ему на грудь, и он, отдавшись порыву, заключил ее в скорбный поцелуй. Рукой огладил ее жгучие волосы и скользнул к открытому вороту замшевой куртки. Она прижалась к его телу, хоть и понимала, что это ужасно неправильно. Учитывая обстоятельства, подобного радостного волнения стоило стыдиться. Но от этой мысли Карин только сильнее возбудилась. Объятие облегчило бремя прошедших недель. Ее тело поддалось холодному весеннему восторгу. Что бы ни случилось, она не одна.

Когда они ехали обратно в город по дороге, виляющей, словно вырисованной отвесом, через холмистые поля, подернутые первой зеленью, она спросила:

– Он уже никогда не станет прежним, да?

Дэниел смотрел на дорогу. Ей всегда это в нем нравилось. Он говорил только тогда, когда ему было что сказать. Он склонил голову и наконец произнес:

– Никто не остается прежним. Все, что мы можем, – ждать и наблюдать. Чтобы понять, каков теперь его путь. И пойти ему навстречу.

Она проскользнула рукой под его пальто и принялась машинально поглаживать его по боку, представляя, как они слетают с дороги и переворачиваются, пока Дэниел нежно не обхватил ее запястье пальцами и не бросил в ее сторону озадаченный взгляд.

Они сидели в его квартире при свечах, как будто вернулись в юность и впервые встречали Рождество вместе. Она устроилась поудобнее у обогревателя. От Дэниела пахло шерстяным одеялом, только что выуженным из шкафа. Он обнял ее со спины и расстегнул пуговицы рубашки. Ситуация грозилась повториться, и Карин вся сжалась.

Рука Дэниела прошла по пояснице, и мышцы напряглись. Он очертил пальцами ее живот, взглянув ей в глаза с тем же голодным удивлением, что и в первый раз, восемь лет назад.

– Видишь? – повторила она слова из прошлого. – Шрам от аппендицита. В одиннадцать удалили. Некрасивый, правда?

Он снова рассмеялся.

– Вроде столько лет прошло, а ты что тогда не права, что сейчас. – Он уткнулся носом ей в подмышку. – Женщины ничему не учатся.

Она толкнула его на пол и забралась сверху, вытянув шею, как одна из серых пернатых жриц. Очередная исчезающая особь, нуждающаяся в сохранении. Отклонилась назад, выставляя себя напоказ.

В наступившей неподвижности она решила сдаться, хоть Дэниел об этом и не просил.

– Дэниел, как она называется? Та птица на дереве?

Он лежал на спине, словно пугало-веган. В движении дряблых мышц угадывались задушенные, так и невысказанные вопросы. В темноте он мысленно вернулся в прошлое, в момент, произошедший ранее днем, за которым они наблюдали.

– Это… Да как ее только не называют! Знаешь что, Кей Си? Мы с тобой можем называть ее как захотим.

Во время ежедневного марафона, заключавшегося в наворачивании кругов по отделению больницы, Марк впервые выразил абстрактную мысль. Ходил он все еще как на привязи. Остановившись у одной из палат, прислушался. Из комнаты доносились всхлипы, и голос постарше сказал: «Все в порядке. Даже в голову не бери».

Марк, улыбаясь, слушал. Затем поднял ладонь и заявил: «Печаль». Проблеск интеллекта поразил Карин, и она разрыдалась прямо в коридоре.

Когда он произнес первое законченное предложение, она тоже была рядом. Эрготерапевт помогал Марку с пуговицами, как тот вдруг начал вещать, как оракул: «Через мой череп проходят волны магнетизма», – затем прикрыл лицо сжатыми в кулаки ладонями. К нему пришло понимание происходящего, и теперь он мог облечь ощущения в слова. После этого его словно прорвало, и фразы полились рекой.

К следующему вечеру он уже разговаривал – медленно, нечетко, но вполне понятно. «Почему комната странная? Я такое не ем. Тут как в больнице». Спрашивал по восемь раз за час, что с ним случилось. И каждый раз его потрясал рассказ об аварии.

Ближе к ночи, когда она собралась уходить, Марк вскочил с кровати и припал к окну, пытаясь выдавить закрытое небьющееся стекло.

– Я сплю? Я умер? Разбудите меня, это не мой сон.

Она подошла ближе и обняла его. Отвела от стекла, по которому он начал тарабанить.

– Марки, это не сон. У тебя был насыщенный день. Кролик рядом. Я вернусь завтра утром.

Он послушно последовал обратно к своей тюрьме – пластиковому креслу у кровати. И усевшись, тут же одарил Карин удивленным взглядом и дернул ее за полу пальто.

– А ты что здесь делаешь? Кто тебя прислал?

Карин словно обдало раскаленным железом.

– Прекрати, Марк, – слишком резко ответила она, тут же спохватилась и мягко поддразнила: – Думаешь, сестра не стала бы за тобой присматривать?

– Сестра? Ты считаешь, что ты – моя сестра? – Он сверлил ее взглядом. – Ты сумасшедшая, если правда так считаешь.

В Карин проснулся небывалый цинизм. Она убеждала его и приводила доказательства, будто читала вслух очередную сказку. Объективные, логичные доводы его только расстраивали.

– Разбудите меня, – простонал он. – Это не моя жизнь. Я заперт в чужой голове.

Карин всю ночь проигрывала в голове диалог, не давая Дэниелу поспать.

– Видел бы ты, с каким лицом он все это говорил. «Считаешь, что ты – моя сестра?» Так уверенно заявил. Без капли сомнения. Не представляешь, что я почувствовала!

Дэниел слушал ее сетования до утра. Она и забыла, какой он терпеливый.

– Марку намного лучше. Но ему нужно время, чтобы все переварить. Скоро освоится и все вспомнит.

К рассвету она была готова поверить его словам.

Следующие несколько дней Марк продолжал ставить ее личность под сомнение. Все остальное он вспомнил: кем был, где работал, что случилось. Но настаивал, что Карин – всего лишь очень похожая на его сестру актриса. Проведя массу тестов, доктор Хейз дал заключение.

– У вашего брата появились симптомы заболевания под названием синдром Капгра. Это одно из целого ряда расстройств, связанных с бредом ложного узнавания. Характерно для ряда психических расстройств.

– Мой брат не псих.

Доктор Хейз поморщился.

– Нет, но ситуация у него непростая. В научной литературе есть упоминания о том, что синдром Капгра может развиться в результате закрытой черепно-мозговой травмы, хоть и очень редко. Повреждения должны затронуть определенные отделы мозга, причем несколько разом… Задокументирована всего пара случаев. Ваш брат, насколько мне известно, – первый пациент, приобретший синдром Капгра в результате аварии.

– То есть один и тот же симптом могут вызвать две совершенно разные причины? Как это возможно?

– На данный момент ответа у меня нет. Возможно, дело не только в синдроме.

Есть множество способов отрицать кровное родство.

– Почему он меня не узнает?

– Насколько я могу судить, его представление о вас не вяжется с реальностью. Он знает, что у него есть сестра. Многое о ней помнит. Знает, что вы похожи на нее, ведете себя, как она, и одеваетесь так же. Он просто не считает, что вы – его сестра.

– Он узнал друзей. Узнает вас. Как он может вспоминать незнакомцев, но не…

– В большинстве случаев пациенты с синдромом Капгра перестают узнавать именно близких людей. Мать или отца. Супруга или супругу. Та часть мозга, что отвечает за распознавание лиц, у него не повреждена. С памятью у него тоже все в порядке. Проблема в отделе, отвечающем за обработку эмоциональных реакций.

– То есть я не кажусь ему сестрой? И кого он во мне видит?

– Видит он то же, что и всегда, – вас. Только… ощущения не те, вот он и не верит. У него повреждены волокна, которые отвечали за чувства к близким.

– То есть я у него не вызываю эмоционального отклика? И поэтому он решил?..

Доктор Хейз удрученно кивнул.

– Но его мозг, его… мышление в порядке, так? Других последствий не будет? Если проблема только в синдроме, то я уверена, что…

Доктор поднял ладонь:

– Последствия травм головы – одна сплошная неопределенность.

– Какой курс лечения вы предлагаете?

– Пока понаблюдаем, посмотрим, как будут развиваться события. Вдруг возникнут другие проблемы. Вторичные нарушения. Памяти, когнитивных процессов, восприятия. Иногда симптомы Капгра отступают со временем. Лучшая стратегия – это ждать и проводить тесты.

Две недели спустя он повторил последнюю фразу.

Карин не верила, что у Марка какой-то там синдром. Его мозг просто пытался упорядочить хаос, наведенный травмой. С каждым днем он все больше становился собой. Немного терпения – и все рассеется. Марк воскрес из мертвых, а от плевой напасти-синдрома и подавно оправится. Карин – это Карин; Марк моментально это поймет, когда в голове все прояснится. Она не стала сокрушаться, последовала совету реабилитологов и не торопила события. Занималась с Марком, стараясь его не перенапрягать. Ходила с ним в кафетерий на первом этаже. Отвечала на странные вопросы. Приносила любимые журналы о модификации грузовиков. Подтверждала и дополняла приходящие воспоминания, рассказывая о семье в общих чертах. И в то же время притворялась, что мало что о нем знает. Иначе он сразу же бесился.

Однажды Марк спросил:

– Можешь хотя бы узнать, как там моя собака?

Она пообещала проведать животное.

– И умоляю, приведи уже мою сестру, а? Ей, наверное, даже никто не сообщил о случившемся.

К тому времени Карин усвоила, что в ответ надо промолчать.

Перед Марком она держалась. А ночью, в объятьях Дэниела, поддавалась самым глубоким страхам.

– Я уволилась с работы. Вернулась в город, из которого всегда хотела сбежать, живу в доме брата, спускаю сбережения. Неделями сижу, читаю книжки для детей, потому что больше никак не могу помочь. А он заявляет, что я – это не я. Наверное, он меня так наказывает.

Дэниел кивнул и заключил ее ладони в свои. Если ему нечего было сказать, он молчал. Карин это нравилось.

– Все ведь было так хорошо. Он встал на ноги. А ведь в начале даже глаз не мог открыть. И вот опять такой ужас. За что? Почему я не могу просто смириться, переждать сложный период?

Он поглаживал бугорки ее позвоночника, вытягивая из тела напряжение.

– Не выматывай себя, – сказал он. – Ты ему нужна, без тебя он не справится.

– Если бы. Глядит на меня так, словно я чужая. Мне каждый раз больно. Если бы только… Вот бы он сказал, что ему нужно.

– Прятаться – естественно, – сказал Дэниел. – Птицы на все готовы, лишь бы не показать слабости.

Телом Марк управлял, как начинающий водитель. То носился по отделению со скоростью света, то спотыкался на каждой трещинке в линолеуме. То решал все задачки, придуманные терапевтами, то забывал, как правильно жевать, и постоянно прикусывал язык.

Об аварии он не помнил ровным счетом ничего. Но события прошлого дня запоминал все лучше. И за это Карин благодарила все существующие высшие силы подряд. Марк по-прежнему дважды в день спрашивал, как попал в больницу, но только для того, чтобы подловить ее на несоответствиях.

– В прошлый раз ты совсем другое сказала!

То и дело интересовался пикапом: так ли разбита машина, как и он сам? Карин отвечала общими фразами.

Видимый прогресс приводил Карин в восторг. Даже друзья поражались эволюционным скачкам Марка между визитами. Он стал разговорчивее, чем до аварии. Приступы гнева сменялись мягкостью, которую он утратил еще в восемь лет. Карин сообщила ему, что доктора согласились его выписать. Марк просиял. Он решил, что едет домой.

– Передашь сестре, что меня выпускают? Скажи ей, что Марк Шлютер наконец-то свободен. Пусть ее и задержали какие-то дела, но она должна знать, где меня искать.

Она прикусила губу и не смогла даже кивнуть. В одной из книг по нейробиологии, принесенной Дэниелом, она вычитала, что потакать бреду нельзя.

– Она точно разволнуется. Слушай, пообещай. Где бы она сейчас ни была, она должна знать, что со мной. Она ж вроде как всегда обо мне заботилась. Фишка у нее такая. В этом она настоящий мастер. Жизнь мне однажды спасла. Не дала отцу свернуть мне шею. Когда-нибудь, может, и расскажу тебе. Все-таки личное. Одно могу сказать точно: без сестры меня бы здесь не было.

Как мучительно было молча все это выслушивать. И все же Карин испытывала извращенное удовольствие, понимая, что именно так он, по-видимому, описывает ее другим людям. Она выдержит, даже если на то, чтобы образумиться, ему понадобится вечность. А разум Марка креп с каждым днем.

– А что, если ее специально не пускают ко мне? Почему не дают с ней поговорить? Я в каком-то научном эксперименте участвую? Они ждут, что я тебя за сестру приму? – Ее расстроенное выражение он истолковал как возмущение. – Да ладно тебе. Ты тоже вроде как мне помогаешь. Каждый день приходишь. Гуляешь со мной, читаешь, все такое. Не знаю, конечно, чего ты набиваешься, но я благодарен.

– Добиваешься, – поправила Карин. Он бросил на нее смятенный взгляд. – Ты сказал «набиваешься», а правильно – «добиваешься».

Он нахмурился.

– Это разговорная форма. А ты на нее очень похожа. Не такая красивая, но прям на одно лицо.

Внезапно закружилась голова. Справившись с волнением, она залезла в сумку на плече и вытащила записку.

– Посмотри, Марк! О тебе не только я забочусь.

Незапланированный сеанс терапии. Карин знала, что еще не готова обсуждать аварию. Но решила, что разговор расшевелит Марка, вернет его настоящего. Возможно, придаст ее аргументам больше достоверности.

Он взял в руки бумажку и принялся ее рассматривать. Щурился, подносил то ближе к глазам, то дальше, а потом отдал обратно.

– Прочитай, что написано.

– Марк! И сам можешь. Утром же прочитал две страницы с врачом.

– Обалдеть. Тебе кто-нибудь говорил, что ты болтаешь точь-в-точь как моя мать?

Карин всю жизнь потратила, чтобы не быть, как эта женщина.

– На. Попробуй еще раз.

– А смысл? Проблема не во мне. Посмотри, какой почерк кривой. Хотя нет, даже почерком не назвать. Чернильная паутина. Или рисунок коры дерева. Скажи, что там написано.

Записка и правда с трудом читалась. Линии извивались, как неразборчивый почерк их шведской бабушки. Карин описала бы автора как восьмидесятилетнюю иммигрантку, чурающуюся электроники. Она прочитала слова вслух, хотя давным-давно выучила их наизусть. «Я никто, но сегодня вечером на дороге Норт-лайн Нас свел БОГ, чтобы подарить тебе еще один шанс и дать тоже кого-нибудь спасти».

Марк погладил шрам на лбу. Взял у нее из рук записку.

– И что это значит? Кого мне Бог послал? Раз он так обо мне заботится, зачем перевернул мой пикап? Вжух! Решил с моей судьбой поиграться?

Карин взяла его за руку.

– Ты вспомнил?

Он отмахнулся от нее.

– Ты мне рассказываешь. Раз по двадцать на дню. Как

тут забудешь. – Он разгладил записку. – Не-не, слишком мудрено. И все это для того, чтобы привлечь мое внимание? Даже Бог так заморачиваться не будет.

Год назад, увядая, их мать сказала: «Уж кто-то, а Господь мог бы и поэффективней работать».

– Тот, кто написал эти слова, видел твою аварию, Марк. А потом пришел навестить тебя в реанимации. И оставил записку. Этот человек хотел, чтобы ты знал.

С его губ слетел звук, похожий на визг собаки, раздавленной фургоном хозяина.

– Знал что? Что мне теперь делать? Пойти найти, кого из мертвых воскресить? И каким, спрашивается, образом? Я даже не знаю, где искать мертвых.

По спине Карин пробежал холодок. Ужасные игры, на которые намекала полиция.

– Ты о чем, Марк? Что ты имеешь в виду?

Он замахал руками над головой, словно отгонял от себя рой зла.

– Откуда мне знать, что я имею в виду?

– Что… Разве мертвецы не?..

– Я даже не знаю, кто умер. Не знаю, где сестра. И где сам нахожусь. Эта ваша больница вполне может быть киностудией, где запирают и дурачат людей, заставляя их поверить, что все вокруг – реально.

Она пробормотала извинения, мол, записка – это просто бессмыслица. Она потянулась, чтобы забрать ее и убрать обратно в сумку. Но Марк вытянул руку с запиской в сторону.

– Я должен узнать, кто ее написал. Автор записки знает, что произошло на самом деле.

Он порылся в задних карманах любимых мешковатых черных джинсов низкой посадки, которые Карин привезла из дома.

– Черт! У меня даже бумажника нет, чтобы записку убрать. И карточки соцстрахования тоже. Даже гребаного удостоверения личности нема! Хотя чему удивляться – я же непонятно где.

– Принесу тебе завтра бумажник.

Он яростно сверкнул глазами и вспыхнул:

– И как ты ко мне в дом собираешься пробраться?

Не получив ответа, он разом поник.

– Ну, раз у них получилось прооперировать мне мозг без моего ведома, то и чертовы ключи от дома достать им труда не составит.

Они все спрашивают Марка Шлютера, кем он, по его мнению, является. Ответ вроде очевидный, но их вопросы всегда с подковырками. Всегда есть какой-то скрытый смысл. Все стараются сбить его с толку – бог знает почему и зачем. Все, что остается, – отвечать и сохранять хладнокровие.

Его спрашивают, где он живет. Он показывает пальцем на снующих вокруг людей в белом. Спросите этих товарищей, они лучше знают. Вопрос меняется: может ли он назвать свой домашний адрес? Марк Шлютер, Шерман 6737, Карни, Небраска. К службе готов. Они продолжают: ты уверен? Им в процентах, что ли, измерить? Его спрашивают, где его дом: в Карни или Фэрвью? Снова стараются запутать. Сейчас он живет в Фэрвью, ясное дело. Но в вопросе не уточнялось, что речь идет про текущее место проживания.

Его спрашивают, чем он занимается. Каверзный вопрос. Тусуется с друзьями. Ходит на выступления разных групп в клубы типа «Пули». Ищет обвесы для пикапа на eBay. Снимает видео. Смотрит телик. Выгуливает собаку. В одной онлайн-игре у него есть персонаж-вор, и когда делать совсем нечего, он прокачивает характеристики. Но умалчивает об очевидной параллели: к нему самому относятся, как к персонажу игры.

Это все? Больше он ничего не делает? Ну, не будет же он прямо всем делиться. Не их собачье дело, чем он занят за закрытыми дверями. Но нет, они тогда перефразируют: чем он зарабатывает на жизнь? Где работает? Так а чего сразу нормально не спросили?

Он рассказывает о техобслуживании и работе слесаря второго разряда. Какие аппараты легко чинить, а с какими всегда полно мороки. Всего третий год в компании, а уже зарабатывает шестнадцать зеленых в час. Про животных они не спрашивают, что хорошо. Он терпеть не может, когда люди начинают допытываться. Все едят животных. Кто-то должен их убивать. Причем к убою он вообще не имеет отношения: его работа, – следить за исправностью машин. Настойчивый интерес к заводу начинает напрягать. Он пропустил пару смен, так что, наверное, будут последствия. Возможно, кто-то захочет занять его место. Работа непыльная, да и зарплата приличная, особенно в текущей экономике. Убивают-то и за куда низшие должности.

Его спрашивают, кто был вице-президентом при первом Буше. Полный бред. Что еще попросят? Назвать хлыстов-сенаторов? Сосчитать от ста до нуля по тройкам? Какой полезный навык, ничего не скажешь! Суют кучи тестов, так что приходится бесконечно обводить что-то кружочками, вычеркивать и тому подобное. Даже задания делают неудобными: печатают все мелким шрифтом или дают десять секунд на такой объем, который и за полчаса не успеешь сделать. Он талдычит им, что в жизни его все устраивает, и незачем ему проходить экзамены для чего-то еще; если хотят исключить его из экспериментальной программы, то пусть не стесняются. Они смеются и дают больше заданий.

Все вопросы и допросы сбивают с толку. Врачи говорят, что они – не враги. Судя по результатам заданий, он многого не умеет, но это неправда. Лучше бы проверили женщину, которая выдает себя за сестру.

Друзья не забывают, навещают, но с ними тоже что-то не то. Дуэйн-о ведет себя вроде как нормально. Его невозможно сымитировать. Надо только завести с ним разговор на любую тему. Например, терроризм:

Гас, знаешь о джихаде? Госдепартамент одно не уяснил про исламистов. С ними не справиться силой извне.

Исламисты? Их разве не мусульманами зовут? Или это неправильно?

Что ж, «неправильно»… Неправильно – очень относительное слово. Не сказать, что ты неправ…

И далее льется бессмысленный словесный понос, который может выдать только Чувак Кейн. Рупп на первый взгляд тоже выглядит обычно, говорит как всегда, но все у него как-то невпопад. Только вот Томми Рупп ничего не делает невпопад. Он устроил Марка на завод, научил его стрелять и экспериментировать, так сказать, с восприятием реальности посредством веществ; уж кто-кто, а такой исключительный человек, как Рупп, точно объяснит, что происходит.

Он спрашивает Руппа, что он знает о даме, которая выдает себя за Карин. В ответ друг таращится так, будто видит перед собой оборотня. Ему точно что-то в еду подсыпают. Он все время на нервах, словно на похороны пришел. Настоящему Руппи на все плевать. Он знает, как надо веселиться. Настоящий Руппи целый день таскает в холодильнике коровьи тушки, и все ему нипочем. Этого парня ничем не прошибешь. Он и так уже пришибленный.

Все эти изменения сильно напрягают Марка, но ему остается только смириться. От него что-то скрывают, причем плохое. Пикап разбит. Сестра пропала. И все как будто ни при чем. Никто даже не заикается об аварии, о том, что происходило до и сразу после. А он смирно сидит, прикидывается дурачком и думает, как бы узнать больше подробностей.

Дуэйн-о и Рупп убеждают его сыграть в пятикарточный покер. Это ж как терапия, уверяют они. Ладно, ладно, ему все равно больше делать нечего. Но потом подмешивают ему ложные карты, на которых масть такая нечеткая, что неясно, это пики или трефы. А еще в колоде слишком много шестерок, семерок и восьмерок. Они играют на наклейки для упаковок с логотипом завода; стопка Марка исчезает так же быстро, как бизоны во время истребления. Друзья то и дело спорят, что он уже брал карты, но это не так. Тупая игра для слабаков. Так он и заявляет. А ему в ответ: Шлютер, это ж твоя самая любимая игра. Он даже не утруждает себя возражениями.

Еще они часами слушают миксы, которые Дуэйн скачивает и записывает на компакт-диски. Музыка сильно изменилась, пока Марк отсутствовал. Песни вставляют. Ох, черт! Подобной хренотени раньше он не слышал. Что за кантри-метал?

Слова задевают Руппа. Гас, хватит ерзать. Ты уши давно чистил? Кантри-метал, серьезно? Ты морфия перебрал?

Ну, вообще есть такой жанр, встревает Кейн. Очень даже признанный. Ты не в курсе?

Дуэйн – настоящий Кейн, несмотря ни на что.

И все же от взглядов, которыми перебрасываются друзья, Марку хочется бежать. Когда они рядом, собственных мыслей совсем не слышно. Столько всего разом происходит, и понять, что не так, невозможно. А когда они уходят, не остается никаких зацепок. Нельзя объяснить то, чего не видишь.

Проблема в том, что двойник Карин ужасно точный. Он сидит в одиночестве, никому не мешает, слушает успокаивающую музыку, как вдруг она приходит и начинает к нему цепляться. Все никак не перестанет разыгрывать из себя сестру. Она прислушивается к мелодии. Что за гавайское трио?

Не знаю. Типа полинезийская полька.

Она сразу: где достал?

Ага, так и сказал. Санитар дал. За хорошее поведение.

Марк. Ты серьезно?

В смысле? Что, думаешь, я украл диск у старикана с Альцгеймером? Какое тебе вообще дело? Теперь за каждым моим вздохом следить будешь?

Она спрашивает: тебе правда нравится это слушать?

Ну, как видишь. А почему должно не нравиться?

Просто… Нет, нет, слушай на здоровье. Уверена, песня и правда хорошая.

Глаза у нее красные и припухшие, будто в них попала соль.

Он продолжает, мол, ты меня не знаешь. Я постоянное такое слушаю. Мне вообще-то нравится странная музыка. Включаю ее, когда один. Или под шлемом. Под меховыми наушниками.

Можно подумать, он только что признался ей, что на самом деле трансвестит. Аж голос у нее скакнул на октаву.

Конечно. Я тоже так делаю, говорит она.

Он не понимает. Ее это удручает. Он ничего не понимает. Надо поменьше болтать и собрать больше данных. Записывать бы все где-нибудь, но журнал могут забрать и использовать как улику.

Даже Бонни, милая, наивная Бонни, изменилась. В маленькой шапочке и платье в пол она совсем как привидение из старого телешоу. У нее теперь новая жизнь: живет на корнях, в поросшей травой траншее, у арки через межштатную магистраль, как степная собачка. Притворяется, что мать умерла во время снежной бури, а отец – от засухи, – сюжетец прямо-таки из Библии, – хотя оба родителя живы, у них домик в элитном коттеджном городке недалеко от Тусона. Все кого-то из себя разыгрывают и ждут, что он посмеется и подыграет.

Правда, заводит она по-прежнему так же сильно, как и платный канал, даже в рабочем платье до щиколоток. Так что он с ней не спорит. Откровенно говоря, наряд сексуальный, особенно винтажная шапка. Глазеть на Бонни, пока она заполняет открытки всякой ерундой, – одно удовольствие. «Желаю скорейшего выздоровления» для совершенно незнакомых людей из соседних палат. Открытки с новорожденными в люльках для членов парламента в Вашингтоне. Он присаживается рядом, одной рукой аккуратно раскрашивает рисунки, а второй сжимает ее ладонь. Будь они одни, она бы разрешила ему сунуть пальцы куда угодно.

Но открытки отказываются сотрудничать. Одна рвется, и кончик ручки оставляет вмятину на столе. Да что с тобой не так, спрашивает он. Отстойное дерьмо.

Она вздрагивает. Она его боится. Но потом обнимает за плечи.

У тебя здорово получается, Маркер. Очень-очень здорово, я просто в шоке. Еще недавно ты как будто не здесь был.

Правда? Но теперь я потихоньку возвращаюсь? Сюда?

Уже вернулся, говорит она. Только посмотри на себя!

Он окидывает ее долгим взглядом, но не понимает, врет она или нет. Протирает испорченные глаза. Достает собственную открытку, для сравнения:

Я никто но……

Что ж, добро пожаловать в клуб, незнакомец. Мы все тут такие.

Карин и глазом не успевает моргнуть, как пролетают недели. День за днем врачи обследовали Марка, проверяли его память и восприятие реальности. В душе у нее полная разладица. Что неудивительно, ведь Марк дважды в день зовет ее самозванкой. Такие дни не то что считать, их помнить не хочется.

Марка перевели в реабилитационный центр. Он повесил нос.

– Вот значит как «выписывают». Здесь еще хуже. Безопасности никакой. Что, если я сбегу?

На самом деле центр «Дедхэм Глен» был на уровень выше «Доброго самаритянина». Пастельные тона и отделка натуральным камнем. Прямо как недорогой дом престарелых. Марк не понял, что его перевели в то же самое место, где лежала их больная мать; по крайней мере, ни разу об этом не обмолвился. Ему выделили личную палату, коридоры были не такие унылые, еда – на порядок лучше, а персонал – квалифицированнее, чем в холодной и стерильной больнице.

Лучшей в отделении была Барбара Гиллеспи, младшая санитарка. Хоть взяли ее совсем недавно и ей уже перевалило за сорок, работала она с небывалым усердием и рвением. Казалось, они с Марком знакомы уже тысячу лет. Барбара лучше Карин догадывалась, что нужно Марку, даже если сам Марк не мог точно выразить желания. Благодаря этой женщине время в реабилитационном центре больше походило на семейные каникулы. От Барбары исходила такая уверенность, что оба Шлютера во всем старались угодить ей и вели себя приличней, чем обычно. Присутствие Барбары помогло Карин уверовать в полное выздоровление брата. Марк влюбился в сангитарку по уши за первые пару дней, а вскоре запала и Карин. Каждое утро она ждала встречи с женщиной, искала с ней общения, придумывала вопросы. В мечтах Карин Барбара Гиллеспи была ей если не сестрой, то близкой подругой, и они утешали друг друга, помогая справиться с травмой Марка, будто обе знали его с младенчества. В реальной жизни Барбара и правда утешала Карин, готовя ее к долгой и трудной реабилитации.

При каждом удобном случае Карин наблюдала за Барбарой, чтобы перенять ее самообладание и непринужденный вид. Ночью, лежа с Дэниелом в его темной монашеской келье, она принялась ее описывать. В итоге чуть ли не начала петь новой знакомой дифирамбы.

– Когда с ней разговариваешь, она всегда в моменте. Я таких людей не встречала. Не отвлекается, не витает в облаках. Не думает про следующего пациента или предыдущего. Когда она рядом, для нее не существует никого другого. Я наоборот, либо думаю о своих прошлых конфузах, либо планирую, как избежать будущих. А Барбара, она… такая собранная. Живет настоящим. Видел бы ты ее в действии. Идеальная помощница для Марка. Сразу с ним сошлась. Спокойно выслушивает его теории; а мне обычно хочется заткнуть его подушкой. Ей так комфортно в своем теле. Уверена, ей больше всего на свете нравится быть собой.

Дэниел коснулся ее предплечья, словно предостерегая. Она откинулась на футон, лежащий посреди необставленной комнаты; даже три горшка с растениями не добавляли уюта, лишь сильнее подчеркивали дешевый вид помещения. Все немногочисленные предметы мебели представляли собой конструкторы из переработанных материалов. Книжные полки с грудой публикаций Геологической службы США, брошюр Службы охраны природы и справочников представляли собой скрепленные вместе ящики из-под апельсинов. Рабочий стол – прибитая к козлам для распилки дубовая дверь, утащенная из снесенного дома. И даже мини-холодильник – маленький кубик из студенческого общежития, купленный в магазине уцененных товаров за десять долларов. В квартире он держал температуру в плюс пятнадцать. Конечно, он прав: такой образ жизни – единственно верный и оправданный. Но Карин уже строила планы, как облагородить жилище.

– У этой женщины есть собственный внутренний термометр, – продолжала она. – Свои атомные часы. Она, наверное, единственная, кому плевать на методы эффективного распределения времени. Она такая ровная. Спокойная. Сосредоточие постоянства и участия.

– А из нее бы вышел неплохой натуралист.

– На выкрутасы Марка она реагирует спокойно, даже когда он какую-нибудь дикость творит. С другими пациентами у нее тоже проблем нет, хотя некоторые просто жуть. Предрассудки – это не про Барбару, людей в рамки она не загоняет. Она ценит и принимает каждого, как личность.

– Чем она с Марком занимается?

– Официально она – закрепленная за ним санитарка. Следит, чтобы он не пропустил занятия по расписанию, проводит светотерапию, осуществляет уход, навещает пять раз в день, следит, чтобы не сошел с ума, убирает за ним. Она – самый недооцененный работник из всех, кого я знаю, – включая меня. Не понимаю, почему она еще не начальник центра.

– Если бы она сидела в совете директоров, кто бы ухаживал за твоим братом?

– Верно.

Ответ – односложное словцо, сказанное наигранно-назидательным тоном. В стиле Дэниела. Кажется, проснулся старый добрый эффект хамелеона. Стань тем, с кем ты рядом.

– Карьерный рост – не всегда хорошо, – добавил Дэниел. – Человек должен заниматься тем, что ему нравится, а не выбирать профессию по статусу.

– Это как раз про Барбару. Она даже грязную одежду подбирает с пола с грацией балерины.

Дэниел осторожно вырисовывал пальцами круги по ее коже. Ее осенило: восхваления пробудили в нем ревность. Терпение – его тайная страсть, и в терпении он желает превзойти всех и каждого.

– Она слушает все безумные заявления Марка, как будто все, что он говорит, – абсолютная правда. Словно безмерно его уважает. Заинтересованно расспрашивает обо всем в деталях, без снисхождения, пока он сам не поймет, какую глупость сморозил.

– Хм. А в скаутах она не состояла?

– Но мне кажется, она какая-то грустная. Настоящий стоик, но грустный. Нет обручального кольца на пальце, ни полоски от снятого. Не знаю. Так странно. Она – тот человек, которым я всю жизнь пыталась стать. Дэниел, ты веришь, что у каждого человека есть своя судьба?

Он притворился, что не понял. Сам жил как отшельник и медитировал четыре раза в день. Жертвовал жизнью, чтобы защитить реку, которой десятки тысяч лет. Поклонялся природе. Еще в детстве возвел Карин на пьедестал. Как ни посмотри, он – воплощение веры. Но стоило ей сказать «судьба», как он смутился.

Она замялась.

– Ну, не обязательно… В общем, называй, как хочешь. Просто с тех пор, как произошел несчастный случай, я все думаю: может, мы, сами того не зная, следуем заранее уготованному нам жизненному пути? И в итоге придем к конкретному пункту назначения?

Он напрягся. Быстро задышал, и воздух защекотал ее грудь.

– Не знаю, Кей Си. Хочешь сказать, что Марк попал в аварию, чтобы ты встретилась с этой женщиной?

– Не я. Марк. Ты и сам знаешь, как он раньше жил. Вспомни его дружков хотя бы. Барбара Гиллеспи – первая его нормальная знакомая и не неудачница после… – Карин повернулась к Дэниелу лицом, положив руку ему на бок. – После тебя, в общем.

Он поморщился от неуместного комплимента. Узы детства, разорванные с наступлением юношества. Дэнни Ригель, которого Марк когда-то любил, и мужчина, лежащий в тридцати сантиметрах от нее, – два разных человека.

– И ты считаешь, что такова его… судьба? Что эта женщина существует, чтобы спасти Марка от самого себя?

Она отдернула руку.

– Не надо так упрощать.

С другой стороны, он не стал насмехаться, как другие мужчины. Но она понимала, как отчаянно звучат ее слова со стороны. Скоро последует примеру матери и будет трактовать мормонские писания как предсказания.

– Ей обязательно быть его судьбой? – спросил Дэниел. – Она не может быть, не знаю, счастливой случайностью? Для разнообразия.

– Но они бы никогда не встретились, если бы не авария.

Дэниел встал и подошел к окну, совершенно голый и потерянный. Словно дитя природы. Холода квартиры он будто не ощущал. Он поразмыслил над ее словами. Он всегда готов был прикинуть все на себя; ей нравилась эта черта.

– Не может быть, чтобы у каждого из людей был только свой путь. Все взаимосвязано. Его жизнь, твоя, ее, его друзей… моя. И жизни остальных…

Наблюдая, как он смотрит в окно на переплетенные тропинки судьбы, Карин думала о следах шин. Полицейские измерили и определили три пары. Сколько водителей промчалось мимо в ту ночь, не оставив следов? Она села в постели, прикрывшись одеялом.

– Ты самый загадочный человек из всех, кого я встречала. Всегда говоришь, что существует некая живая энергия, которую мы не в силах…

Как только Роберт Карш над ним не насмехался! Человек-энт. Друид. Отшельничек. А Карин повторяла попугаем любые жестокие слова, лишь бы получить толику одобрения.

Дэниел обратился к кому-то за окном.

– Сейчас миллион видов под угрозой вымирания. Не время думать о личном пути.

В словах явно слышался упрек. Ей словно влепили пощечину.

– Мой брат чуть не погиб. И я не знаю, что с ним будет. Сможет ли он вернуться на работу, сможет ли его мозг, его личность… Уж извини, но мне нужно во что-то верить, чтобы такое пережить.

Силуэт на фоне окна схватился за макушку.

– Я… Боже, нет! – Он вернулся на кровать. – Я тебя ни в чем не виню. – Он с раскаянием погладил ее по волосам. – Есть вещи сильнее нас.

В поглаживании она угадала продолжение: настолько сильнее, что наши судьбы для них ничего не значат.

– Я люблю тебя, – сказал Дэниел. С опозданием на десять лет и вместе с тем преждевременно. – В тебе я вижу воплощение лучших качеств человечества. Сейчас ты искренней и естественней, чем когда-либо.

То есть слабая. Нуждающаяся в поддержке. Допустившая ошибку. Карин решила не продолжать разговор. Уткнулась в его тощую грудь, пытаясь заглушить вырвавшиеся слова.

– Скажи, что все образуется.

– Возможно, – сказал он. Любое жестокое слово, лишь бы ободрить. – Если эта женщина может помочь Марку, тогда она – наша судьба.

Дэниел медитировал – так он размышлял. Она уходила из квартиры всякий раз, когда он садился в позу лотоса. Не потому, что боялась помешать. Стоило ему сосредоточиться на дыхании, как мир вокруг для него переставал существовать. А потому, что ее обижало это спокойное и отстраненное выражение. Казалось, что ее бросают; что она и Марк – всего лишь препятствия на пути к духовному возвышению. В транс он впадал не больше чем на двадцать минут за раз, по крайней мере, при ней. Но для Карин это время грозило стать вечностью.

– Чего ты этим хочешь добиться? – спросила она максимально нейтральным тоном.

– Ничего! Наоборот, медитация помогает мне освободиться от желаний.

Карин вцепилась в подол юбки.

– Какая от этого польза?

– Я становлюсь для себя… объектом. Растождествляюсь. – Он почесал щеку, и взгляд пополз наверх. – Все внутри становится прозрачнее. Уменьшается сопротивление. Я отделяюсь от убеждений, так что каждая новая идея, каждое новое изменение не так уж и много значат… В каком-то смысле умираю.

– Хочешь как бы… распасться?

Дэниел закивал головой: она правильно его поняла. Карин почувствовала ужас. Марк распался. А себе она позволить такого не могла: нужно разгребать последствия аварии. Поэтому от Дэниела она хотела – нет, ей нужно было, чтобы Дэниел стал твердой опорой.

Последний журавль скрылся за горизонтом, и город снова предоставили самому себе. Туристы, приехавшие поглазеть на птиц – в этом году их в два раза больше, чем пять лет назад, – исчезли вместе с мигрирующими крылатыми. Карни с облегчением выдохнул: можно забыть о представлении на ближайшие десять месяцев. Получать известность каждую весну только за то, что, в лучшем случае, испытывает к тебе неприязнь – тут у любого самооценка пострадает.

Вслед за журавлями шли и другие птицы. Миллионы птиц волнами пролетали по узкой горловине песочных часов размером с континент. Карин Шлютер наблюдала за всеми птицами с детства, но только сейчас заметила, что Дэниел может назвать каждый вид. Он повсюду носил с собой список всех четырехсот сорока шести видов, обитающих в Небраске, в алфавитном порядке – благородные утки, гоголи и гуси, казарки, коньки и короткоклювые дрозды, песочники, сарычи, щеглы – с кучей карандашных галочек и размазанных, нечитаемых полевых заметок.

Карин наблюдала за птицами за компанию, чтобы не сойти с ума. В дни, когда Марк не на шутку расходился и срывался на нее, она сбегала вместе с натуралистом на северо-запад, к песчаным сопкам, на северо-восток, к склонам из лёсса, или на восток и запад, вдоль извилистых рукавов реки, то впадая в восторг, то утопая в чувстве вины за то, что бросила брата, хоть и на день. Как и в детстве, когда ей было десять: одним летним вечером она вернулась домой после долгой игры в прятки, и только получив нагоняй от матери, вспомнила, что забыла найти Марка, забившегося в бетонную трубу.

В теплом, свежем воздухе Карин почувствовала, что вот-вот сломается. Проведи она еще пару недель с Марком, начнет верить его безумным теориям. С Дэниелом она устроила пикник возле заболоченного карьера к юго-западу от города. Карин успела откусить немного огурца, как вдруг тело пробила такая сильная дрожь, что она забыла, как глотать. Съежившись, она закрыла скривившееся лицо руками.

– Господи. Что бы я делала, как бы справилась с произошедшим без тебя?

Он пожал плечами.

– Но я ведь ничего не сделал. Если бы я мог хоть как-то тебе помочь…

Он протянул ей свой носовой платок. Похоже, Дэниел – единственный мужчина в Северной Америке, который все еще носит с собой тканевую салфетку. Она приняла платок и, не стесняясь, громко высморкалась.

– Мне отсюда не сбежать. Столько раз пыталась. Чикаго. Лос-Анджелес. Даже Боулдер-Сити. Стоит мне уехать, начать сначала, притвориться нормальной, как эта дыра обратно меня затягивает. Всю жизнь я мечтала жить независимо, подальше отсюда. Но не вышло – смогла добраться только до Саут-Су-Сити. Триста километров – вот уж даль!

– Все мы в итоге возвращаемся домой.

Она вяло усмехнулась.

– А я никогда и не уезжала! Застряла в дурацкой петле. – Она взмахнула рукой в воздухе. – Хуже, чем у этих гребаных птиц.

Он вздрогнул, но простил за слова.

После перекуса им повезло: они видели горихвосток, коньков, одинокого золотоголового королька и даже пролетающего краснолицего меланерпеса. На лугах укрыться было сложнее. Дэниел научил ее, как становиться невидимой.

– Фокус вот в чем: надо уменьшиться. Приглушить тело, расширить границы периферийного зрения и высматривать только движение.

Он заставил ее неподвижно наблюдать за природой сначала пятнадцать минут, потом сорок, потом час, пока у нее не заныл позвоночник, грозясь переломиться и вытолкнуть из треснувшего тела неведомое существо. Но оцепенение – как и любая боль – дарило исцеление. Концентрация у Карин была ни к черту. Она училась успокаиваться и сосредотачиваться. Молча сидела рядом с человеком по собственному желанию, а не потому, что он попал в аварию. Марк по-прежнему не признавал ее; степень его отрицания стала поистине пугающей. Карин не могла понять, почему такой странный, непонятный симптом так долго не проходит. Неподвижно пролежав целый час в прорастающем бородачевнике, окруженная пузырем природной тишины, она ощутила тотальную беспомощность. Стоило уменьшиться, как море травы значительно разлилось и жизнь предстала в невероятном масштабе: миллион сложных тестов, в которых ответов больше, чем вопросов, и расточительное изобилие природы, на фоне которого любой эксперимент кажется незначительным и несущественным. Прерия повидала сотни историй. Сто тысяч пар размножающихся стрижей прятали яйца повсюду – от гниющих телефонных столбов до дымящихся труб домов. Над головой кружила стая скворцов, произошедшая, по словам Дэниела, от горстки пернатых, которую столетие назад выпустил в Центральный парк Нью-Йорка один аптекарь, потому что хотел представить Северной Америке всех птиц, упомянутых в пьесах Уильяма Шекспира. Природа продавала себе в убыток, но восполняла все объемами. Гадай хоть вечность, и пусть каждое предположение неверно.

Дэниел тоже транжира. Он отказывал себе в горячем душе и весь день осыпал ее комплиментами. Объяснял отметины и следы. Нашел для нее осиное гнездо, совиную погадку и крошечный белый череп камышевки, обработать который не смог бы и самый искусный ювелир.

– У Уитмена есть такие строчки, – сказал он. – «Стоит вам исчерпать все, что есть в бизнесе, политике, дружеском общении и так далее, и понять, что ничто из этого вас не удовлетворяет и не длится вечно, – что останется? Природа».

Дэниел пытался выразить сочувствие и приободрить. Но Карин слышала только безжалостность, невнятность, безразличие – словом, то, чем стал ее брат.

После похода, на стоянке за домом, Дэниел достал из-под рубашки коробку, которая месяц пролежала на заднем сиденье его двадцатилетнего «Рено-Дастера», и вручил ей в руки. Карин сразу поняла, это подарок, но ждала, когда он наберется смелости. Поднимая картонную крышку, она готовилась изобразить глубокую благодарность, так как думала, что он преподнес ей какой-нибудь природный экспонат. Но внутри оказалась она сама. Все безделушки, которые она когда-либо ему дарила. Карин принялась перебирать забальзамированное прошлое. Записки, начирканные ее эльфийским почерком и цветной ручкой, которой у нее точно не могло быть, их междусобойные шуточки, смысл которых давно забылся, и даже парочка ее первых незаконченных стихов. Корешки билетов в кино, которые она точно не ходила с ним смотреть. Наброски из тех времен, когда она еще пыталась рисовать. Открытка про фиаско в Боулдер-Сити: «Так и знала: надо было продать акции в прошлом месяце». Пластиковая фигурка Мэри Джейн, объекта воздыхания Человека-паука. Фигурку подарил ей Карш, заявив, что Карин – просто копия. А Карин, вместо того, чтобы, как следовало бы, расплавить статуэтку на атомы, передарила ее Дэниелу в качестве очередной глупой издевки.

Выходило, что она никогда не дарила ему ничего ценного. Но Дэниел все сохранил. Даже некролог ее матери из газеты «Хаб», вырезанный задолго до того, как стоило отправить всю коробку в мусоросжигательный аппарат. Его фанатизм был сродни отстраненности Марка. Полная обрывков прошлого капсула времени привела Карин в ужас. Она не стоит того, чтобы ее берегли.

Дэниел наблюдал за реакцией, еще тише и неподвижней, чем за птицами.

– Я подумал, раз ты чувствуешь себя потерянной, то, возможно, Кей Си, тебе понравится… – Он вытянул руку. В раскрытой ладони – ушедшее десятилетие. – Надеюсь, ты не решишь, что я одержимый.

Она обескураженно вцепилась в коробку, но не нашла сил отчитать его за хранение бесполезных мелочей. Все его имущество умещалось в двух чемоданах – и при этом он сохранил целую коробку. Надо начать дарить стоящие подарки – выбрать что-то специально для него, то, что не жалко беречь. Для начала, например, ему не помешало бы легкое весеннее пальто.

– Можно я… Можно я еще немного посмотрю? Хочу… – Она коснулась коробки, затем лба. – Это и так все твое. Я просто…

Казалось, Дэниел был рад; но Карин все еще не могла прийти в себя и не могла точно выразить мысли.

– Можешь забрать, – сказал он. – На время или навсегда. Покажи Марку, если захочешь.

«Ни за что, – подумала она. – Никогда». Не стоило ему вспоминать такую сестру.

Как бы Марк от нее ни отрекался, за отсутствие все-таки упрекал.

– Где была? Встречалась с кураторами? Или кто там у тебя начальник? Моя сестра никогда не исчезала, не сказав ни слова. Она преданная. Плохо ты подготовилась, чтобы ее сыграть.

Слова обнадежили и одновременно подкосили.

– Скажи-ка вот что, – продолжил он. – Почему я все еще торчу в реабилитационном центре?

– Ты сильно пострадал, Марк. Врачи хотят убедиться, что ты на сто процентов здоров, прежде чем отправить тебя домой.

– Я здоров на сто процентов. Нет, на сто десять. Точнее, пятнадцать. Мне, наверное, лучше знать, не считаешь? Почему они верят тестам, а не мне?

– Лишняя осторожность не помешает.

– Моя сестра никогда не оставила бы меня гнить в палате.

Карин начала задумываться. Малейшие изменения в распорядке дня все еще распаляли Марка, но со временем он все больше походил на старого себя. Говорил четко, все реже путал слова. Набирал больше баллов в тестах на когнитивные функции. Много чего помнил о прошлом – о том, что было до аварии. И видя, как он мыслит все более рационально, Карин не могла удержаться и все время пыталась его переубедить. То и дело упоминала случайные детали – то, что мог знать только член семьи Шлютер. Давила его здравым смыслом, неотвратимой логикой. Одним серым апрельским днем, когда они прогуливались под моросящим дождем вокруг искусственного пруда для уток на территории «Дедхэм Глен», она болтала о том, как отец, работающий на самолете-опылителе, называл себя заклинателем дождя.

Марк покачал головой.

– И как ты это узнала? Бонни рассказала? Или Рупп? Знаешь, они тоже в шоке, как сильно ты похожа на Карин.

Затем он помрачнел. Она с легкостью прочла его мысли: «Разве она не должна была уже приехать? А вдруг ей не говорят, где я?» Но вслух Марк ничего не сказал – не доверял.

Если брат отказался от их родства, кто они теперь друг другу? Нельзя назвать себя женой человека против его воли – Карин усвоила это за годы связи с Каршем. Нельзя приказать людям дружить, иначе сейчас бы она купалась в поддержке. И сестрой насильно не станешь – не в биологическом смысле, конечно. Если Марк не признает в ней родную плоть и кровь, разве ее возражения что-то изменят?

Когда-то у отца был брат. Лютер Шлютер. О его существовании они узнали внезапно, Карин тогда было тринадцать, а Марку почти девять. Кэппи Шлютер ни с того ни с сего решил отвезти их на горный склон в Айдахо, пусть для этого и пришлось бы пропустить неделю школы. «Поедем навестить вашего дядю». Как будто они всегда знали о существовании родственника.

Кэппи Шлютер повез их через весь Вайоминг в бордово-мятном микроавтобусе «Рамблер»; Джоан ехала на переднем сиденье. Читать в движущейся машине было невозможно – тошнило, – а Кэппи запрещал слушать радио из-за всяких скрытых сообщений, которые могли повлиять на бессознательное слушателей. Вот и приходилось все полторы тысячи километров безрадостного пейзажа слушать рассказы отца о юности братьев. Из Огаллалы они направились в Бродуотер под истории о жизни в округе Сэндхилс: после нового закона о земельных наделах семья приобрела участок почти задаром, а когда правительство все отменило и отобрало землю, Шлютеры переквалифицировались во владельцев ранчо. От Бродуотера до границы с Вайомингом отец хвастался охотничьими навыками старшего брата: четыре дюжины кроликов, прибитых гвоздями к южной стене амбара, помогли семье пережить тяжелую зиму тридцать восьмого.

Машина пересекала Вайоминг, и Кэппи в красках рассказывал, как Лютер лупил соперников в чемпионате штата Небраска по борьбе и достиг аж третьего места.

– Ваш дядя – сильный человек, – повторил он трижды за три километра. – Могущественный. Для него нет преград. Еще голосовать не дорос, а уже видел три смерти. Первая – школьный друг, он утонул в зерне, когда они играли в бункере для хранения. Вторая – старик с ранчо, у него во время поединка армрестлинга разорвалась аневризма, и он скончался, повиснув на руке Лютера. Третья – его отец, они вдвоем отправились спасать четырнадцать скотин, заплутавших в снежной буре.

– Отец дяди Лютера? – с заднего сиденья раздался голос Марка.

Карин шикнула на него, но Кэппи выпрямился, как кол, – его фирменная поза ветерана Корейской войны, – и сделал вид, что ничего не слышал.

– Голосовать не дорос, а уже видел три смерти. А вскоре и четвертую – женщину.

Дети потрясенно затихли на заднем сиденье. Большую часть поездки Марк вел себя отстраненно: прижимался к двери машины и что-то бормотал своему тайному другу мистеру Турману. Выслушав сотни километров секретного перешептывания Марка с фантомом, Карин взбесилась, ведь сама не могла вообразить лучшую подругу рядом, в десяти часах езды от дома, не говоря уже о воображаемом компаньоне. И вымещала злость на Марке. Мать колотила их с переднего сиденья сначала свернутой картой, а потом экземпляром «Грядущего суда» в твердом переплете. Кэппи крепче вцепился в руль и продолжал управлять машиной; гротескно двигающийся кадык походил на крадущуюся цаплю

Наконец они добрались до дома дяди – человека, который еще три недели назад не существовал даже на семейных фотографиях. Пресловутая сила, которой он обладал в прошлом, исчезла без следа. Его мог опрокинуть даже слабый поток воздуха от хлопающей двери сарая. Лютер Шлютер – мастер по ремонту печей, осевший на уединенном утесе недалеко от водопада Айдахо, – с порога принялся сыпать теориями, и похлеще отца. Вашингтон и Москва вместе придумали холодную войну, чтобы держать граждан в узде. В мире нефти с избытком, но международные корпорации создают искусственный дефицит ради прибыли. Американская медицинская ассоциация в курсе, что телевидение вызывает рак мозга, но молчит ради процентов. Как прошла поездка? С машиной проблем не было?

И ни слова о годах молчания. В хижине, с нуля построенной Лютером, братья уселись на противоположные концы потрепанного дивана перед камином из речного камня и принялись вспоминать имена из прошлого. Лютер рассказывал племянникам невероятные истории о юном Кэппи: о том, как тот сильно разбил переносицу, когда поднятый над головой валун случайно выскользнул у него из рук. О том, что до Джоан у него была еще жена. О том, как он по ошибке загремел в тюрьму после инцидента, связанного с двухтонным грузовиком-зерновозом «шевроле» и тридцатью восемью тюками сена. С каждой байкой они узнавали отца все меньше. Очень странно было видеть, как Кэппи Шлютер ровно сидел и предавался воспоминаниям, с благоговейным страхом взирая на желтоватого, трясущегося старика. Отца никто и никогда так не пугал. Равно как и мать: она тоже молча терпела колкие замечания новоиспеченного родственничка, каких не смог придумать бы даже сам Сатана.

Они уехали через два дня. Лютер дал племянникам по серебряной пятидолларовой монете и один экземпляр «Полевого руководства по выживанию в дикой природе» на двоих. Карин взяла с него обещание приехать к ним в гости в Небраску, притворившись, что не понимает, что старец умрет в ближайшие четыре месяца. Когда они собрались уходить, новый дядя схватил Кэппи лапами.

– Она сделала свой выбор. Оскорбить ее память я не хотел.

Кэппи едва заметно кивнул:

– Я тоже наговорил всякого.

Они обменялись крепким рукопожатием и попрощались. Дорога обратно стерлась из памяти Карин.

Появляющиеся из ниоткуда дяди и исчезающие братья. Она стояла с Марком у пруда в «Дедхэм Глен» и чувствовала его печаль. Грустил он потому, что она не была собой. Не была Карин. Точнее, грустило его миндалевидное тело, вспомнила она. «Миндалевидное тело не может связаться с корой головного мозга».

– Помнишь дядю Лютера? – спросила она, хотя, может, и не стоило.

Марк, в бейсбольной куртке и синей вязаной шапочке, которую носил, чтобы скрыть шрамы, пока не отрастут волосы, съежился от ветра. Ходил он так, словно выполнял акробатические трюки.

– Не знаю, о чем ты. У меня никаких дядь нет.

– Да ладно уж. Ты точно помнишь нашу поездку. Треть страны проехали, чтобы навестить родственника, о котором нам даже не удосужились сообщить. – Она вцепилась в его руку. – Ты помнишь. Сотни миль с тобой на заднем сиденье просидели, даже пописать нельзя было выйти, ты со своим другом, мистер Турманом, болтал, никого вокруг не…

Марк высвободился из хватки и замер. Прищурился, поправил шапку.

– Вот только пудрить мозги мне тут не надо.

Карин извинилась. Марк дрожащим тоном попросил отвести его в палату. Они направились к зданию центра. Он дергал язычок молнии пальто вверх-вниз и судорожно о чем-то думал. На секунду ей показалось, что он вот-вот проклюнется и узнает ее. У дверей вестибюля он пробормотал:

– Интересно, что с ним случилось?

– Он умер. Сразу после того, как мы вернулись домой. В этом и был смысл поездки.

Марк оступился, его лицо скривилось.

– Какого хрена?

– Я не шучу. Насколько я поняла, они рассорились из-за смерти их матери. Кэппи не понравилось, что сказал Лютер, и тогда он оборвал все контакты… Но когда узнал, что Лютер умирает…

Марк фыркнул и отмахнулся.

– Я не про этого. Для меня он ничего и никогда не значил. Я имел в виду мистера Турмана.

Карин потрясенно разинула рот.

А Марк рассмеялся, низким и потрескивающим смехом.

– Куда вообще уходят воображаемые друзья? Или они ищут другого чокнутого ребенка, когда первый про них забывает? И кстати! – Он озадаченно насупился. – Кто бы тебе там ни поведал об этой поездке, он все рассказал неправильно.

У ребенка есть отец по имени Джек, но ребенок – не сын Джека. Кто же этот ребенок? Вопрос, ясно дело, полный бред, если подумать. Это спрашивающего надо в реабилитационный центр запихнуть, а не Марка. Откуда ему знать, кто этот ребенок? Кем угодно может быть. Но они все задают и задают подобные вопросы, даже когда им вежливо указываешь на то, что звучат они чуточку абсурдно. Сегодня вопросами его достает женщина, только что окончившая университет в Линкольне, почти его ровесница. Рявкает, как бешеная собака, и говорит один бред:

Девушка идет в магазин, чтобы устроиться на работу. Она заполняет анкету. Менеджер просматривает ее данные и говорит: вчера мы получили анкету, в которой была указана та же фамилия, те же родители и точно такая же дата рождения, вплоть до года. Да, объясняет девушка, то была моя сестра. Значит, вы двойняшки? – заключает менеджер. Нет, говорит девушка, не двойняшки.

И ему надо понять, кем они друг другу приходятся. Э-э… Что? Одну из них удочерили, что ли?

Нет, говорит ему университетская девица, и ее губы шевелятся, словно два небольших червя для рыбалки. Полезный маленький ротик, наверное. В определенной ситуации. Но в данный момент от него одни проблемы и глупые вопросы. Она повторяет: две девушки с одинаковой фамилией, одними и теми же родителями, одинаковой датой рождения. Да, они сестры. Но не двойняшки.

Они друг на друга похожи?

Ему ответ: это не суть важно.

Нет, это важно, говорит Марк. Итак, есть две девушки, которые не могут не быть двойняшками, и они заявляют, что они не двойняшки. Понять, что они врут, я могу лишь взглянув на них, ведь если они двойняшки, то будут выглядеть одинаково. И вы хотите сказать, что это неважно?

Давайте перейдем к следующему вопросу, подытоживает девушка.

У меня есть идея, говорит он. Давай запремся в служебной комнате и узнаем друг друга получше.

Делать мы этого не будем, говорят червячки. И все же немного подергиваются.

Почему нет? Может, тебе даже понравится. Я хороший парень.

Не сомневаюсь. Но я вообще-то пришла побольше о вас узнать.

Так я тебе как раз лучший способ предлагаю.

Перейдем к следующему вопросу.

Значит, если я правильно отвечу на следующий вопрос, то…

Ну, не совсем.

А давай-ка я тебе вопрос про сестру задам: где моя? Можешь поговорить с начальством, пожалуйста?

Но она и не собирается. Даже ответ на загадку про двойняшек не говорит. Только просит дать ей знать, если какая мысль придет. Это бесит до чертиков. Загадка максимально дурацкая, и он постоянно о ней думает в маленькой комнатке в доме для инвалидов, даже заснуть не может. Лежит в приготовленной постели и думает о двойняшках, которые утверждают, что они не двойняшки. Думает о Карин, о том, где она, что с ней на самом деле случилось, о том, о чем никто не говорит. Врачи поставили ему какой-то синдром. Значит, они заодно с обманщиками.

Может быть, это загадка с пошлым подтекстом? Ну, типа: хочешь познакомиться с моей «сестрой»? Он спрашивает Дуэйна и Руппи. Дуэйн-о рассуждает:

Возможно, все дело в парфянском происхождении. Знаешь, что это такое? Его еще называют непорочным зачатием.

Рупп потешается над Кейном:

Ты коровы бешеной поел, что ли?

И заявляет: на загадку нет ответа. А он ведь умный малый. Если уж Рупп не справился, то не справится никто.

Может, ты не так услышал, предполагает Дуэйн-о. Есть такая штука – искажение информации. Вроде игры в испорченный телефон…

Угомонись ты уже, дурень, набрасывается на него Руппи. Посмотри, до чего ртутного тунца дожрался. Совсем помешался. Сломанный телефон… Боже.

Марк заявляет, что у него на мобильном есть игра «Кубики». Раньше была классная. Но потом кто-то настройки сбил.

Смотри, говорит Рупп. Логика тут простая. Кто по определению «двойняшки»? Два человека, рожденные от одних и тех же родителей, в одно и то же время.

Я так и сказал, произносит Марк. Почему тебя тогда не тестируют?

Рупп расстраивается. Ты еще и жалуешься? Чувак, у тебя тут просто дольче вита. Личные горничные, горячее питание. Кабельное. Умелые женщины тебя тренируют.

Могло быть и хуже, соглашается Дуэйн. Как с теми афганскими террористами в Гитмо. Уж их точно никуда в ближайшее время не отпустят. А что с американцем, которого взяли в плен? Он под кайфом был или пьяный? Или сумасшедший? Или ему вообще мозги промыли?

Марк качает головой. Мир сошел с ума. Сверхурочно работающие врачи, старающиеся убедить Марка, что с ним что-то не так. Фальшивая Карин, отвлекающая его от правды. Рупп и Дуэйн, такие же беспомощные, как и он сам. Доверяет он лишь одному человеку – новой подруге Барбаре. Только вот она работает на врага, хоть и является всего лишь мелкой сошкой здесь, в жалком подобии тюрьмы Синг-Синг.

Рупп погружен в раздумья. Может, обеих из пробирки вывели, произносит он. Я про сестер. Имплантировали два разных эмбриона…

Помните двойняшек Шелленбергер? Возбужденно спрашивает Дуэйн-о. С ними кто-нибудь кувыркался?

Рупп хмурится. Конечно, Эйнштейн. Одна из них брюхатая ходила в выпускном классе.

Так и знал, что это было как-то связано с сексом, говорит Марк. Без секса двойняшек не получится, да?

Я имел в виду из нас троих, стонет Дуэйн-о.

Рупп качает головой. Вот бы у Барбары Гиллеспи была сестра-двойняшка. Представьте, а? Двойное счастье!

Дуэйн-о взвывает, как койот. Она ж старуха, чувак.

И? Значит, опытная, ничему учить не надо. Она бомба, говорю вам. Наверняка у нее есть пара грязных секретов.

Соглашусь, походка у нее – с ума сойти. Если бы «Оскара» давали за походку, у нее была бы целая полка золотых лысых гомункулов. Знаете о гомункулах?

Тут Марк приходит в ярость. Кричит и не может остановиться. Убирайтесь к черту! Хочу, чтобы вы ушли!

Они пугаются. Его друзья – если это правда его друзья – боятся его. Они сразу:

В смысле? Мы ж ничего не сделали. Ты чего взъелся?

Оставьте меня в покое! Мне нужно подумать.

Он вскакивает на ноги и выталкивает друзей из комнаты, пока они пытаются его урезонить. Но его тошнит от уговоров. Они орут друг на друга, как вдруг из ниоткуда появляется Барбара.

В чем дело? Спрашивает она.

И его прорывает. Все достало. Достало, что его держат в этом изоляторе. Достало, что все врут и притворяются, словно ничего странного не происходит. Достали каверзные вопросы, на которые нет ответа, и люди, притворяющиеся, что ответы есть.

Что за вопросы? Спрашивает Барбара. Ее голос, исходящий от круглого, как луна, лица, усмиряет.

Две сестры, начинает Марк. Родились в одно и то же время, у одних и тех же родителей. Но они не двойняшки.

Барбара усаживает его и, успокаивая, поглаживает по плечам. Может, они тройняшки, предполагает она.

Рупп хлопает себя по лбу. Гениально. Женщина, вы – гений.

Дуэйн машет руками, требуя тайм-аута. Знаете, а я ведь подумал о тройняшках. Прям сразу. Но решил не говорить.

Ну да, конечно, латентный ты наш. Мы все так подумали. Ответ ведь очевидный. Признай. Ты просто идиот. Я идиот. Как и все люди.

Марк Шлютер напрягается под руками женщины, борясь с яростью, и цедит:

Так почему заперли только меня?

Два дня спустя Барбара Гиллеспи выводит его на прогулку.

Разве сначала не нужно согласовать вылазку с моей комиссией по условно-досрочному освобождению? Спрашивает он.

Очень смешно, отвечает она. В центре не так уж плохо, ты сам знаешь. Так что вперед. Подышим воздухом.

Воздуху тоже сложно доверять. Снаружи все еще более дико, чем до происшествия. Ему говорят, что сейчас апрель, но, видимо, апрель что-то спутал и начал имитировать январь, причем очень даже точно. Ветер пронизывает насквозь и залезает даже под кепку, морозя череп. Голове теперь всегда холодно. Волосы почти не отрастают; наверняка из-за добавок, которые ему подсыпают в еду.

Барбаре приходится силой выталкивать его из вестибюля. Говорит, смотри под ноги, дорогой. Но стоит им выйти наружу, как все, что они делают, – бродят вокруг скамейки на парковке.

Прекрасно, говорит он. Удивительный воздух. Пять звезд из пяти. Теперь можно вернуться?

Но Барбара не пускает его в палату и старается отвлечь. Берет под руку, словно они – пожилая пара. И в других обстоятельствах он был бы совсем не против.

Еще пять минуток, дружок. Если долго ждать, можно и хорошего дождаться.

Вот уж точно. Например, аварии.

Барбара взволнованно тычет куда-то пальцем:

Смотри, кто приехал!

Тут к обочине, как бы случайно, подкатывает машина. Дурацкая знакомая «Королла» с большой вмятиной на пассажирской двери. Машина его сестры. Наконец-то сестра здесь. Восстала из мертвых. Он начинает прыгать и кричать.

Но затем видит ее через лобовое стекло и поникает. Он больше не выдержит. Это – не Карин, а подменивший ее совсем не секретный агент. На пассажирском сиденье сидит, прижавшись к стеклу, собака, она царапает окно, будто хочет его опустить. Бордер-колли, как и у Марка. Умнейшая порода на свете. Собака замечает Марка и отчаянно пытается до него добраться. И вылетает из машины в ту же секунду, как Барбара отворяет дверь. Марк не успевает ничего понять, как прелестное создание наваливается на него всей тушей. Встает на задние лапы, задирает морду к небу, жалобно воет и тявкает. В этом все собаки. Нет в мире человека, достойного их радушного приветствия.

Карин-актриса тоже вылезает из машины. Она плачет и смеется.

Только посмотри, говорит она. Боялась, что больше тебя никогда не увидит!

Собака радостно прыгает в воздухе. Марк поднимает руку, чтобы заслониться. Барбара его подбадривает:

Только глянь, кто здесь! говорит она. Смотри, как по тебе соскучилась. Она присаживается и обнимает собаку. Да, да, да, вы снова вместе!

Собака гавкает на Барбару, – чтоб этих бордер-колли и их любовь к людям, – затем снова кидается на Марка.

Хватит меня лизать. Отстань от лица, а! Кто тебя с поводка спустил? Заберите ее!

Фальшивая сестра замирает у водительской дверцы, на вид она – как размокшая праздничная гирлянда. Словно он ее в живот ударил. Затем снова принимается его пилить.

Марк! Взгляни на нее! Какое еще животное может тебя так обожать?

Собака смущенно скулит. Барбара подходит к фальшивой Карин, называет ее дорогушей и говорит:

Все в порядке. Все хорошо. Ты поступила правильно. Потом еще раз попробуем.

Что значит «потом»? Стонет Марк. Что попробуете? О чем вообще речь? Собака безумная какая-то. У нее бешенство, похоже. Усыпите ее, пока она меня не покусала.

Марк! Ну посмотри! Это же Блэки.

Собака копии Карин озадаченно тявкает. Хоть что-то правильно сделала.

Это Блэки? Да вы издеваетесь. Лежать!

Видимо, он как-то резко дернулся, словно собирался ударить воющее существо, потому что Барбара резко заслоняет собой животное. Она поднимает собаку и жестом наказывает имитации Карин сесть в машину.

Марка это злит.

Думаете, я совсем спятил? И ослеп, да? Меня не проведешь какой-то псиной!

Барбара запихивает воющую собаку в машину, и Карин заводит дурацкий четырехцилиндровый двигатель. Несчастная шавка вертится на пассажирском сиденье, скулит и поглядывает на псевдо-Карин. Марк посылает всех и вся.

Отстань уже от меня. И никогда – слышишь? – никогда больше не привози сюда эту тварь!

Чуть позже, когда он один в палате, ему становится немного стыдно. Чувство преследует его и на следующий день. Когда приходит Барбара, он делится с ней переживаниями:

Не надо было мне срываться на собаку. Она ни в чем не виновата. Просто кое-кто решил ею воспользоваться в своих целях.

Карин потащила Дэниела на дорогу Норт-лайн. Два месяца она сторонилась ее, как чумы. Но желание понять, что произошло в ночь аварии, усиливалось. Наконец, она набралась смелости и направилась к месту, не забыв взять с собой поддержку.

Дэниел съехал на обочину там, где, скорее всего, слетела машина Марка. Отметины, упомянутые полицией, почти стерлись за прошедшие недели. Вдвоем они перешли неглубокий овраг на южную сторону дороги, оглядываясь, будто выслеживали дикое животное. Приглушили тело, расширили границы периферийного зрения. Они шли по молодой весенней траве – осоке, сорнякам, чертополоху и вике. Дело природы – покрыть прошлое растительностью и превратить его в настоящее.

Дэниел острым зрением натуралиста отыскал в траве битое стекло. Карин долго смотрела на поблескивающую кучку. Должно быть, вот где несколько часов пролежал перевернутый пикап. Они вернулись на дорогу, перешли на северную сторону и двинулись на восток – туда, где Марк потерял управление. Машин не было – все-таки середина дня в разгар оттепели. Асфальт был испещрен размытыми следами шин. Определить время появления или определить, что за машина оставила такие полосы, не представлялось возможным. Карин прошла двести метров туда и обратно, Дэниел следовал по пятам. Криминалисты, скорее всего, прочесали весь участок и воссоздали картину той ночи по паре неясных деталей.

Дэниел первым увидел пару едва заметных, подтертых погодой следов жженой резины, идущих сначала на запад, а потом резко свернувших на встречную полосу. Вскоре их рассмотрела и Карин: резкий маневр вправо, и сразу же – поворот влево, хотя занос на высокой скорости вряд ли можно назвать поворотом. Карин проследовала по линии заноса, стараясь отыскать хоть какую-то зацепку. Копна морковных волос, развевающихся в безветренном воздухе, на фоне растянутого, низкого, серого, как грязная вода, горизонта, – в этот момент она вполне сошла бы за богемную фермершу-иммигрантку, собирающую на полях урожай. Она обернулась, как испуганное животное, вздрогнула, увидев перед глазами происходящую аварию. Ее все еще трясло, когда подошел Дэниел. Карин указала на вторую пару следов под ногами.

Те кончались в тридцати метрах перед первыми. Автомобиль, едущий с запада, выехал на встречную, затормозил и вернулся в свою полосу. Стоя в начале маневра второй машины, Карин устремила взгляд на восток и вниз, в канаву, куда приземлился Марк, в яму, куда канули ее сила и твердость.

Она читала извивающиеся линии: машина ехала из города, вероятно, водителя ослепили фары Марка, он потерял управление, и его занесло прямо навстречу Марку. Брат испугался, вывернул вправо, затем резко влево – единственный вариант выжить. Но маневр был слишком резким, и пикап слетел с дороги.

Карин стояла, наступив носком ботинка на след от шины, и дрожала. Раздался гул мотора; они с Дэниелом отошли на обочину. «Форд-Эксплорер» остановился рядом, в салоне сидели местная жительница лет сорока и пристегнутая десятилетняя девочка на заднем сиденье; женщина спросила, все ли в порядке. Карин попыталась улыбнуться и жестом указала ей продолжать движение.

Полиция упомянула третью пару следов. Она перевела Дэниела на северную сторону дороги. Бок о бок, словно ищущие пропитание птички, они двинулись обратно на восток. Наметанный глаз Дэниела снова заметил невидимые следы: на утоптанном песчаном грунте – два слабых намека на полоски шин, которые еще не смыла весенняя оттепель. Карин схватила Дэниела за руку.

– Надо было взять камеру. К лету все следы исчезнут.

– Полиция наверняка сделала фото для дела.

– Я им не доверяю. – Она говорила совсем как брат. Дэниел принялся мягко успокаивать ее, но она ничего не стала слушать. И снова осмотрела следы. – Они шли за Марком. Авария произошла у них на глазах. Здесь они съехали на обочину. Немного постояли рядом с Марком, вернулись на дорогу и поехали в Карни. Оставили его в овраге. Даже не вышли из машины.

– Может, поняли, что ситуация тяжелая и вряд ли могут чем-то помочь. Первым делом решили найти телефон и позвать на помощь.

Она нахмурилась.

– И поехали на заправку в центре города? – Она провела взглядом от небольшого холма на востоке до пологого спуска в сторону Карни. – Какова вероятность?.. Стоит прекрасный весенний день, сейчас пять часов, и какое тут движение? Машина раз в четыре минуты? И какова вероятность, что в полночь, в конце февраля… – Она окинула Дэниела изучающим взглядом. Но тот не был силен в расчетах и на конкретные вопросы отвечал утешениями. – А я скажу, какова вероятность. Вероятность чуть не врезаться на пустынной трассе в едущую впереди машину и слететь в кювет. Ноль. Однако есть одна деталь, которая может увеличить вероятность.

Он уставился на нее так, словно она вслед за братом сошла с ума.

– Игры, – произнесла она. – Полиция оказалась права.

Поднялся вечерний ветер. Дэниел поежился, качая головой. Он учился вместе с тремя мальчишками и знал их склонности. Представить нетрудно: суровая февральская ночь, машины, несущиеся на максимуме лошадиных сил, молодые двадцатилетние парни, раззадоренные всеобщей американской тягой к острым ощущениям, спорту, войне и их различным комбинациям.

– Что за игры? – Он уставился вниз, на замасленный тротуар, словно о чем-то размышлял. В профиль, с обрамляющими лицо волосами песочного цвета до плеч, он еще больше походил на эльфийского лучника, сбежавшего с игровой сессии по подземельям с игральными костями. Как ему удалось вырасти в сельской Небраске и избежать тумаков от Марка и его друзей?

Она подхватила его тощее предплечье и потащила обратно к машине.

– Дэниел, – покачала она головой. – Ты бы вряд ли смог сыграть с ними. Даже если бы тебе в машину посадили гонщика NASCAR и положили кирпич на педаль газа.

Марк хромал, и с лица сошли не все синяки, но в остальном он казался почти здоровым. Люди, не знающие об аварии, сочли бы его в целом медлительным и склонным к странным теориям – но для города это было в рамках нормы. Одна Карин знала, что самостоятельно заботиться о себе он еще не готов, не говоря уже о том, чтобы вернуться на завод и работать на сложном оборудовании в упаковочном цехе. Дни полнились вспышками паранойи, всплесками счастья и гнева и все более замысловатыми рассуждениями.

Она неустанно защищала Марка, даже когда он продолжал ее мучить.

– Сестра давно бы вытащила меня из этой дыры. Сестра постоянно вытаскивала меня из передряг. Сейчас я в самой серьезной передряге. И ты не можешь меня спасти. Следовательно, ты не моя сестра.

Рассуждение безумное, но вполне логичное.

Подобные жалобы Карин слышала бесчисленное количество раз. И в какой-то момент не выдержала.

– Прекрати, Марк. С меня хватит. Зачем ты так со мной? Я знаю, тебе больно, но разве отрицание поможет? Я – твоя сестра, черт возьми, и готова доказать это в суде, если придется. Так что смирись уже и завязывай с представлением. Сейчас же.

Стоило словам слететь с губ, как Карин поняла, что перечеркнула прогресс последних недель. И взгляд, которым Марк ее одарил, – дикий, жестокий, как у животного, загнанного в угол. Словно готовился наброситься в ответ. Из статей она знала: уровень агрессии у пациентов с синдромом Капгра значительно выше среднего. И читала про страдающего этим синдромом молодого мужчину из округа Мидленд, Великобритания, который убил и распорол нутро отца, чтобы достать провода и доказать, что отец – робот. Так что быть названной самозванкой – еще не самый худший вариант.

– Ладно, неважно, – сказала она. – Забудь, что я сказала.

Дикое выражение сменилось растерянным.

– Вот именно, – осторожно произнес он. – Теперь мы друг друга понимаем.

Он явно не готов встретиться лицом к лицу с миром. Карин старалась отсрочить выписку Марка как могла, придумывая отговорки для страховой и администрации завода. Подмазывалась к доктору Хейзу, едва не доходя до флирта, лишь бы он не подписывал документы на выписку.

Но вечно оставаться в реабилитационном центре Марк не мог, даже с полной компенсациией лечения. Карин, на тот момент все еще безработная, продолжала спускать сбережения. Пришлось залезть даже в отложенные выплаты по страхованию жизни, которые остались от матери. «Пусти на благое дело».

– Не уверена, что она такое дело имела в виду, – сказала она Дэниелу. – Ситуация не чрезвычайная. Глобально я мир никак не поменяю.

– А я думаю, очень даже благое, – заверил Дэниел. – И, пожалуйста, не беспокойся о деньгах.

Он слишком уж вежлив и не скажет прямо. Как там у Матфея: «Зачем вам беспокоиться об одежде? Подумайте о том, как растут полевые лилии…» И так далее. Непринужденные заверения Дэниела ее злили. Но она перестала возражать, ведь он оплачивал ежедневные расходы – продукты и бензин, – и с каждым разом чувствовала себя еще более непривычно. Она настаивала, что через неделю-другую Марк точно придет в себя. Но время и терпение администрации центра были на исходе. А чувство собственной компетентности угасало.

Дэниел изо всех сил сдерживал ее панику по поводу денег. Однажды, ни с того ни с сего, он сказал:

– Не хочешь поработать в заказнике?

– И чем я там буду заниматься? – спросила она, отчасти надеясь, что предложение и правда дельное.

Он смущенно отвел взгляд.

– Помогать в офисе? Нам нужны приятные, компетентные работники. Например, займешься сбором средств.

Карин попыталась благодарно улыбнуться. Ну конечно: сбор средств. Основа всех должностных инструкций в стране, от школьников до президента.

– Нам нужны люди, которые умеют налаживать с другими контакт. А у тебя как раз есть подходящий опыт в клиентском обслуживании.

– Ага, – задумчиво произнесла она. Подразумевая, что он и так уже ей сильно помог и не хотелось быть у него в еще большем долгу. Если к деньгам матери добавится небольшой доход за неполный рабочий день, она сможет поправить свое положение. Только вот сложно было избавиться от надежды, что Марк скоро поправится и она вернется к прежней работе – к той Карин, которую она собственноручно создала с нуля.

Никакие собранные средства не покроют счета, которые на нее свалятся, если страховая компания откажется от дальнейшей оплаты лечения. Когда от постоянных страховых запросов и консультаций с врачами начали сдавать нервы, Карин обратилась к Барбаре Гиллеспи. Карин так часто перехватывала санитарку, лишь бы переговорить и снять камень с души, что боялась, что вскоре Барбара начнет ее избегать, только завидев издалека в коридоре. Но женщина обладала неисчерпаемым терпением. Она выслушала опасения Карин и сочувственно хмыкнула на жалобы на бюрократию центра.

– Между нами: медицина – это бизнес, подчиняющийся законам рынка. Такой же, как и автосалон подержанных автомобилей.

– Только себя больницы не афишируют и не рекламируют. А вот салоны поддержанных машин никакое другое заведение из себя не строят, честно говорят, что предлагают.

– В этом я с тобой согласна, – отозвалась Барбара. – Только начальству моему не говори, а то в итоге сама в продавцах окажусь.

– Тебя никогда не уволят, Барбара. Ты им нужна.

Женщина отмахнулась от комплимента.

– Нет незаменимых людей. – Плавное движение запястья казалось образцовым и изящным. К подобной манере Карин стремилась последние пятнадцать лет. – Я всего лишь выполняю свою работу.

– Но для тебя это не просто работа. Я за тобой наблюдаю. Он испытывает тебя.

– Неправда. Испытывают, наоборот, тебя.

Любезные возражения только подогревали восхищение Карин. Она поинтересовалась у Барбары, были ли у нее за годы работы похожие случаи – положительный прецедент будет как никогда кстати. Но Барбара отказалась говорить о прошлых пациентах и обсуждала только Марка, как будто больше ни за кем и не ухаживала. Карин расстроила чрезмерная тактичность. Ей нужна была сторонница – человек, которому можно довериться и получить сочувствие. Человек, который напоминал бы ей, что она – Карин. Человек, который убеждал бы ее, что усилия не напрасны.

Но Барбара не теряла профессионализма и все разговоры сводила к Марку.

– Хотела бы я побольше знать о том, что ему нравит-

ся. Упаковка говядины. Персонализация автомобилей. Правда, боюсь, я в этом мало что смыслю. Такие темы затрагивает – я только удивляться успеваю. Вчера, например, спросил, что я думаю о войне.

Карин почувствовала укол ревности.

– Какой конкретно?

Барбара поморщилась.

– Самой последней. Он увлечен Афганистаном. Сколько людей, перенесших травму, сразу же начинают интересоваться событиями внешнего мира?

– Марку интересен Афганистан?

– Он на редкость сообразительный молодой человек.

В настойчиво сказанной фразе Карин услышала осуждение.

– Видела бы ты его… раньше.

Барбара сдержанно и согласно кивнула – ее фирменный жест.

– А что было раньше?

– Марк тем еще кадром был, особенно в детстве. Очень чувствительным. Но временами вскипал, в основном, когда его доводили мать с отцом. А потом связался не с той компанией. И все же был милым парнем. Искренне добрым.

– Но он и сейчас такой. Просто милейший молодой человек! Когда стабилен.

– Нет, он сейчас совсем на себя не похож. Марк никогда не был таким жестоким и глупым. А еще теперь он постоянно злится.

– Он напуган. Как и ты, полагаю. Будь я на твоем месте, вряд ли бы справилась.

Карин была готова раствориться в женщине, отдаться в ее власть, позволить Барбаре заботиться о ней так же, как она заботилась о Марке.

– Он бы тебе понравился, – сказала она. – Он за всеми присматривал.

– Он мне и сейчас нравится, – произнесла Барбара. – Такой, какой есть.

Карин затопило стыдом.

К маю она чуть не лезла на стену.

– Врачи никак ему не помогают, – сказала она Дэниелу.

– Ты же говорила, они целыми днями с ним занимаются.

– Только вид делают. Всякую ерунду придумывают. Дэниел. Как думаешь, может, его стоит перевести в другое учреждение?

Он выставил ладонь, как бы говоря «куда?».

– Ты же сказала, что та женщина, Барбара, о нем хорошо заботится.

– Вот уж точно. Будь Барбара лечащим врачом Марка, он давно бы выздоровел. Ну заставляют его врачи завязывать шнурки самостоятельно, как это ему поможет?

– Да, это мелочь, но полезная ведь.

– Говоришь прямо как доктор Хейз. Как ему вообще выдали лицензию на врачебную практику? Он ведь ни черта не делает. «Пока просто понаблюдаем». А надо действовать. Операция. Лекарства.

– Лекарства? Хочешь просто подавить симптомы?

– То есть я симптом для тебя? Его «ненастоящая сестра»?

– Я не это имел в виду, – отозвался Дэниел и на мгновение превратился в незнакомца.

Она выставила руки, извиняясь и оправдываясь одновременно.

– Послушай. Пожалуйста, не надо… Пожалуйста, поддержи меня. Я чувствую себя такой беспомощной. Я никак ему не помогла. – И добавила, получив в ответ недоверчивый взгляд: – Настоящая сестра нашла бы выход.

Дэниел старался быть полезным, а потому принес ей еще две книги в мягкой обложке под авторством некоего Джеральда Вебера. По-видимому, тот являлся известным когнитивным нейробиологом из Нью-Йорка. Дэниел услышал про ученого в новостях – там объявили скорый выход его новой долгожданной книги. Дэниел извинился за то, что не нашел книги раньше. Карин разглядывала фото автора – добрый седовласый мужчина лет пятидесяти, похож на драматурга. Задумчивые глаза глядели прямо в объектив. Казалось, он смотрел прямо на нее и даже догадывался о ее ситуации.

Она проглотила книги за три вечера. С каждой главой приходила во все большее изумление, и оторваться от чтения было невозможно. Книги доктора Вебера представляли путеводитель по всевозможным состояниям сознания, и с первых слов у Карин возникло ощущение, что она ступила на никем не изведанный континент. Его рассказы обличали удивительную пластичность мозга и абсолютное невежество ученых. Тон повествования был скромным и обычным, отчего она, как читатель, сразу проникалась доверием к историям людей больше, чем к общепринятым медицинским постулатам. «Сегодня, в век цифровой диагностики, – сказано в книге „Шире неба“, – благополучие человечества достигается не столько советами, сколько умением выслушать пациента». А ведь ее никто не слушал. В то время как автор считает, что Карин есть что сказать.

Доктор Вебер продолжал:

«Ментальное пространство намного больше, чем мы можем представить. Сотни миллиардов клеток мозга образуют тысячи связей. Прочность и природа этих связей меняются при каждой активации. Исключительных состояний, в которых может пребывать мозг человека, намного больше, чем фундаментальных частиц во Вселенной… Спросите любого нейробиолога, что мы знаем о том, как мозг формирует личность, и в ответ услышите: „Почти ничего“».

Далее Вебер представлял ряд историй болезни, дабы проиллюстрировать, как же таинственна и неизведанна самая сложная структура во Вселенной. Карин пребывала в восторге. Она уже и забыла, когда в последний раз испытывала подобное воодушевление. И продолжала читать про раздвоенное сознание, части которого боролись за главенство; про мужчину, который мог произносить предложения, а вот повторять за другими не получалось; про женщину, которая описывала запах фиолетового цвета и слышала оранжевый. Истории пробуждали в ней благодарность: синдром Капгра – не самая худшая участь. Всех упомянутых людей – тех, кто лишился слов, застрял во времени или ступоре, – доктор Вебер описывал деликатно и с сочувствием, будто они являлись его близкими родственниками.

Впервые с тех пор, как Марк сел в кровати и заговорил, она позволила себе толику оптимизма. Она не одна: половина населения земли живет с повреждениями мозга. Карин впитывала каждое слово, и с каждой страницей менялось ее видение мира. Книги казались продуктом искусного разума из будущего. Путь Карин, начавшийся с аварии Марка, был все также туманен и неясен, но одно она знала точно: этот путь приведет ее к доктору Веберу.

По словам самого Вебера, ни один край не сравнится с местом, в котором сейчас пребывал ее брат. Карин села за письмо, сознательно подражая стилю Вебера, хоть и понимала, что такой серьезный ученый вряд ли берется за каждый попавшийся случай. Она описала ситуацию Марка в надежде, что сможет вызвать интерес.

Карин не надеялась на ответ. Но уже представляла, что будет, если все-таки его получит. Джеральд Вебер поймет, что Марк похож на людей, описанных в книгах. «Люди, мир которых круто изменился, почти ничем от нас не отличаются. Все мы однажды – хоть и недолго – бывали в этих загадочных землях». Шансы на то, что письмо Карин его вообще найдет, были невелики. Но в текстах доктора описывались и не такие странные и невозможные случаи.

– Невероятные книги, – сказала она Дэниелу. – Этот человек просто гений. Как ты его нашел?

Она снова оказалась в долгу у Дэниела. Вдобавок ко всему он подарил ей призрачную надежду. А ей, как и всегда, дать ему было нечего. Но Дэниел ни о чем и не просил; все, чего он хотел, – помогать. Ни одно из описанных доктором Вебером состояний поврежденного мозга не казалось Карин таким чуждым, как забота.

Часть II
Но сегодня вечером на дороге Норт-лайн

Знаю я картину настолько эфемерную, что на нее редко кто смотрит.

Альдо Леопольд.[3] Альманах песчаного округа

Единственные свидетели исчезают быстрее, чем появились. Собираются они на реке в течение нескольких недель, откармливаются, а потом улетают. Словно по незримому сигналу пернатое полотно распускается на волокна. Длинные нити из тысячи птиц взмывают в небо, унося с собой память о реке Платт. Полмиллиона журавлей рассеиваются по континенту. Стремятся на север, преодолевая по штату или больше в день. Самые отважные минуют еще тысячи километров, вдобавок к тем, что вели их к этой реке.

Плотные, суетящиеся журавлиные толпы бросаются врассыпную. Журавли летают семьями: с единственным партнером и парочкой отпрысков, что пережили прошлый год. Направляются в тундру, к торфяным болотам и овцебыкам – к исходной точке, хранимой в памяти. Следуют ориентирам – рекам и озерам, горам, лесам, – сверяясь с внутренним атласом, скомпилированным за годы полетов. Садятся за пару часов до непогоды, словно умеют предсказывать штормы. К маю они находят гнездовье, покинутое годом ранее.

Весна разливается по Арктике под допотопные журавлиные вскрики. Парочка, ночевавшая на обочине в ночь аварии рядом с перевернутым грузовиком, теперь живет на далеком побережье залива Коцебу на Аляске. Стоит им приблизиться к гнезду, как в мозгу щелкает сезонный переключатель. Они начинают яростно отстаивать свою территорию. Нападают даже на собственного растерянного годовалого птенца, которого нянчили всю дорогу, отгоняют прочь, заклевывая и ударяя крыльями.

Серо-голубые перья становятся коричневыми из-за ржавеющих в болотах железяк. Птицы покрывают себя грязью и листьями, этакий сезонный камуфляж. Гнездо – обнесенная рвом кучка веток и перьев шириной в метр. Они гулко перекликаются друг с другом, выгибая шеи тромбонами. Танцуют, низко кланяясь, пинают ногами свежий соленый воздух, снова отвешивают поклоны, прыгают, кружатся, расправляют крылья, изгибают шею – то ли от радости, то ли от усталости. Ритуальная весна в северном крае бытия.

Птицы хранят в памяти фотокадры увиденного. Эта парочка вместе уже пятнадцатый год. Впереди у них еще пять. К июню будет два новых яйца, пятнисто-серых овала, – как и у других пар, отложивших яйца в этот год и в годы, прошедшие с создания всего живого.

Пара, как и всегда, по очереди ухаживает за яйцами. Северная ночь убывает и к моменту вылупления потомства вовсе исчезнет. Появляются два голодных, крепко стоящих на ногах детеныша. Теперь родители охотятся не для себя, а ради прожорливых деток: непрерывно подкармливают их семенами и насекомыми, мелкими грызунами, запасенной энергией Арктики.

В июле младший птенец умирает от голода, становится жертвой аппетита старшего брата. Такое случалось раньше, и очень часто: жизнь, начавшаяся с братоубийства. Одинокий выживший птенчик взлетает. Через два месяца он полностью оперится. С возвращением полярной ночи удлиняются его короткие пробные полеты. На семейном гнезде к утру образуется иней; болота покрываются коркой льда. К осени подросший птенец готов заменить изгнанного ранее отпрыска в долгом обратном путешествии к месту зимовки.

Но сначала птицы линяют, надевают родное серое оперение. В конце лета у них в головах что-то снова щелкает; к семейной троице возвращается подвижность. В одиночестве они больше не нуждаются. Кормятся рядом с другими пернатыми, вместе ночуют. Слушают крики других семей, плывущих по невидимой воздушной колбе над долиной Танана. Вскоре они тоже взлетают, формируют клин и становятся едва различимой однородной нитью. Нити сплетаются в сеть, сети – в полотна. И вскоре пятьдесят тысяч птиц в день прилетают во всполошенную долину, петляющая по небу целыми днями журавлиная река грохочет восторженными доисторическими криками.

Должно быть, в головах птиц хранится символ, означающий «пора». Они окидывают взглядом цикличные, сменяющие друг друга очертания: гора, равнина, тундра, гора, равнина, пустыня, равнина. Словно по чьему-то мановению стаи взлетают медленной спиралью, образуют огромные, закручивающиеся ввысь колонны теплого воздуха, которые каждый новый птенчик учится обуздывать, стоит всего раз взглянуть на родителей.

Однажды осенью, давным-давно, когда пришло время отлета, журавли увидели на лугу одинокую алеутскую девушку. Окружив ее необъятным, серым, кружащимся облаком, они подняли ее над землей, хлопая крыльями и громко трубя, дабы заглушить ее крики. На воздушной колонне девушка поднялась ввысь и растворилась в уходящей на юг стае. И теперь каждую осень перед отлетом журавли продолжают кружить в небе, заново переживая пленение человеческого дитя.

Даже многие годы спустя Вебер точно помнил, когда в его жизни появился синдром Капгра. Дата в дневнике гласила: «Пятница, 31 мая 2002 года, 13:00, Кавана, ресторан на Юнион-сквер». Первые экземпляры «Страны неожиданных открытий» только вышли из печати, и редактор Вебера хотел отпраздновать радостное событие. Но публикации для Вебера больше не были в новинку: все-таки уже третья книга. Двухчасовая поездка на поезде из Стоуни-Брука являлась скорее обязанностью, чем волнительным путешествием. Но Боб Кавана хотел встретиться, и все тут. «Я просто на седьмом небе», – сказал молодой редактор. Журнал «Паблишерс Викли» назвал книгу Вебера «невероятным путешествием по закоулкам человеческого разума, записанным мудрецом в расцвете сил». Наверняка выражение «невероятное путешествие» еще долго будет высмеиваться в медицинских кругах – Веберу так и не простили успеха предыдущих книг. А фраза «в расцвете сил» и вовсе угнетала. Получалось, что впереди его ждет только закат, упадок.

Вебер вышел из здания Пенсильванского вокзала и резвой походкой направился на площадь Юнион-сквер – идти на встречу он совсем не хотел, но утешал себя тем, что хотя бы разомнется. К пространству города он так и не привык: тени сбивали с толку так же, как и восемь месяцев назад. И парк – как клочок неба там, где его быть не должно. В последний раз в город Вебер приезжал ранней весной, и тогда его здорово испугало урбанистическое световое шоу. Прожекторы прорезали светом воздух, и выглядел городской пейзаж так, будто сошел со страниц его вышедшей книги о фантомных конечностях. Образы, угасавшие уже как три четверти года, снова вспыхнули в голове. Но нынешнее невероятное утро было настоящим, а все, что было до, – ложным сном. Вебер шагал на юг по невыносимо обыденным улицам, думая, что ничего не потеряет, если больше никогда в жизни сюда не вернется.

Зайдя в ресторан, он стоически перенес крепкие объятия Боба Кавана. Редактор едва сдержал ухмылку.

– Сказал же, не стоит наряжаться.

Вебер развел руками:

– Так я разве при параде?

– Как всегда в своем репертуаре. Нужно сделать отдельное подарочное издание с вашими фотографиями в сепии. Лощеный нейробиолог. Модник научного сообщества.

– Не преувеличивайте. Или что, все очень плохо?

– Нет, что вы. Выглядите превосходно… и чуть старомодно.

За обедом Кавана прямо-таки источал очарование. Он пересказал Веберу последние новости и рассказал, как тепло приняли европейские агенты «Cтрану неожиданных открытий».

– Ваша самая успешная работа, Джеральд. Я уверен.

– Боб, мне не нужны рекорды.

Они перешли к обсуждению актуальных сплетен книгопечатного бизнеса. За чашкой совершенно бесплатного капучино Кавана наконец сказал:

– Итак, довольно любезностей. Вскрывайте карты, приятель.

В последний раз Вебер играл в блэкджек тридцать три года назад, на первом курсе колледжа в Колумбусе. Тогда он учил игре Сильви. Она предложила сыграть на секс. Хорошее предложение, все в выигрыше. Но в стратегическом плане все-таки провальное: про карты они в итоге моментально забыли.

– Ничего нового, Боб. Хочу написать что-нибудь про память.

Кавана оживился.

– Альцгеймер? Из этой области? Стареющее население. Снижение когнитивных функций. Популярная тема.

– Нет, не о потере памяти. Хочу написать о том, как люди помнят.

– Интересно. Великолепно, я бы сказал. «Как улучшить память за пятьдесят две недели». Нет, постойте. У кого есть столько времени? Как насчет «за десять дней»?..

– Краткий обзор современных исследований. Что известно о процессах в гиппокампе.

– Ага. Понял. Наверное, видно, как гаснут долларовые символы в моих глазах, да?

– Вы хороший парень, Роберт.

– Спорное заявление. А вот редактор я просто потрясающий. – Потянувшись к чеку, Кавана спросил, – Ну хотя бы главу про медикаментозную стимуляцию мозга добавите?

Позже, когда Вебер, вернувшись на Пенсильванский вокзал, ждал поезда до Стоуни-Брук под табло отправления, ему радостно помахал рукой мужчина в потрепанном синем жилете и заляпанных жиром вельветовых брюках. Должно быть, журналист, когда-то бравший у него интервью; Вебер давно перестал их запоминать. Но скорее всего, это один из тех читателей, которые не понимают, что рекламные фотографии и телевидение способствуют только одностороннему общению. Стоило таким людям завидеть его седую, лысеющую голову, голубой блеск за проволочной оправой, мягкий, отеческий изгиб носа и вьющуюся седую бороду – помесь Чарльза Дарвина и Санта-Клауса, – как они тут же здоровались с ним, словно с родным безобидным дедулей.

Неопрятный мужчина остановился рядом и принялся болтать без умолку, переминаясь с ноги на ногу и поглаживая засаленный жилет. Вебера так заинтриговали тики, что он забыл отстраниться. Слова изливались бурным потоком.

– Привет! Давно не виделись. Помнишь наше маленькое путешествие на запад? Втроем ездили. Та экспедиция мне прямо глаза открыла. Слушай, можешь помочь? Нет, деньги не нужны, спасибо. Пока хватает. Просто скажи Анджеле, что все неплохо прошло. Пусть будет, кем пожелает. Все нормально Нормально быть теми, кто мы есть. Ну, тебе объяснять не надо. Правда, ведь? Скажи, я прав?

– Вы, безусловно, правы, – ответил Вебер. Судя по всему, синдром Корсакова. Конфабуляции – вымыслы, заполняющие пробелы в памяти. Истощение вследствие длительного злоупотребления алкоголем, дефицит витамина B, перекроивший реальность. Всю обратную двухчасовую поездку Вебер писал о том, что люди, должно быть, – единственные существа, которые хранят память о событиях, которые никогда не происходили.

Правда, он так и не понял, к чему развивал эту тему. Он и сам от чего-то страдал, – возможно, печали от завершения карьеры. Долгое время – настолько долгое, что Веберу самому не верилось, – он точно знал, о чем хотел писать. А теперь у него появилось ощущение, что писать больше нечего.

Дома никого не оказалось. Сильви еще не вернулась из «Искателей пути». Он уселся за компьютер и запустил электронную почту, испытывая смесь возбуждения и страха: прошло немало времени с тех пор, как он проверял ящик. Из всех жителей северного Юкатана он, наверное, появился в сети последним, и мгновенное цифровое общение его сильно угнетало. Увидев счетчик новых входящих, Вебер вздрогнул. Весь вечер уйдет на то, чтобы все разобрать. И все же внутри вспыхнул детский азарт, словно ему снова было десять и он заглядывал в мешок с почтой в надежде отыскать поздравительное письмо о победе в конкурсе, про участие в котором уже и думать забыл.

Первая пара писем предлагала изменить размер разных частей тела. Другие рекламировали импортные лекарства от всех мыслимых и немыслимых нехваток. Улучшители настроения и таблетки для уверенности. Валиум, Ксанакс, Бупропион, Тадалафил. Самые низкие цены в мире. Далее – письма от чиновников неспокойных стран в изгнании, представлявшихся старыми знакомыми, которые сообщали о причитающейся ему доли от огромных состояний. Среди них затесалось два приглашения на конференцию и просьба организовать еще одно турне авторских чтений. Человек, на письма которого Вебер перестал отвечать еще несколько месяцев назад, прислал очередное гневное письмо, осуждая богохульство и неверное представление височной доли в книге «Килограммовая бесконечность». Естественно, не обошлось без петиций о помощи на подпись, которые он переслал в Научный центр здравоохранения Стоуни-Брук.

Туда же он чуть было не отправил и сообщение из Небраски, после того как прочитал первую строку. «Здравствуйте, мистер Джеральд Вебер! Мой брат недавно попал в ужасную автомобильную аварию». Ужасными авариями Вебер больше не занимался. Вдоволь наслушался историй о поломанных судьбах. С этого момента все оставшееся время он решил посвятить исследованию мозга в полном расцвете сил.

Но уже на следующей строке передумал пересылать письмо. «С тех пор как мой брат снова начал говорить, он отказывается меня узнавать. Он знает, что у него есть сестра. И все о ней помнит. Говорит, что я на нее очень похожа. Но я – не она».

Синдром Капгра в результате травмы. Уникальный случай. Невероятно редкий. Таких он лично не встречал. Но с подобной этнографией давно решил покончить.

Вебер дважды перечитал письмо. Распечатал его и снова прочитал на бумаге. Затем отложил в сторону и принялся за черновик новой книги. Ничего в итоге толком не написав, он просмотрел последние книжные сенсации. Взволновавшись, вскочил и пошел на кухню, где зачерпнул ложкой несколько сотен запрещенных калорий прямо из упаковки органического мороженого. После вернулся в кабинет и коротал время в размышлениях, ожидая прихода Сильви.

Настоящий синдром Капгра, возникший в результате закрытой черепно-мозговой травмы. Вероятность возникновения просто немыслимая. Столь яркий случай ставил под сомнение любое психологическое объяснение этого синдрома и опровергал фундаментальные представления о познании и распознавании. Избирательное отвержение ближайшего родственника, несмотря на все представленные доказательства… Вебер принялся перечитывать письмо с былым пристрастием. Еще одна возможность увидеть все самому, через редчайшую из всех мыслимых линз, насколько коварной может быть логика сознания.

Сильви вернулась поздно. Она ввалилась в дом, издав наигранный вздох облегчения, но даже в нем слышалось, какое удовольствие она получала от своей работы.

– Мужчина, я дома! – донеслось из коридора. – Дом, милый дом. Куда только я мужа дела?

Он расхаживал по кухне, сжимая за спиной распечатанное письмо. Они поцеловались, нежнее, чем во время игры в блэкджек треть века назад. Ведь тогда поцелую не предшествовали годы совместной жизни.

– Моногамия, – проговорила Сильви и уткнулась носом ему в грудь. – Самое захватывающее изобретение человечества.

– А как же радиоприемник с будильником? – возразил Вебер.

Она отстранилась и шлепнула его по груди.

– Плохой муж!

– Как там новое здание клуба?

– Пока никак. Давно надо было переехать в новый офис.

Они сравнивали дни. У Сильви каждый проходил насыщенно. «Искатели пути» процветали, отбоя от клиентов не было; Сильви не ожидала, что основанный ею три года назад центр социального обеспечения будет иметь такой успех. Долгие годы она меняла работы, не получая от них никакого удовлетворения, пока, наконец, не нашла призвание в совершенно неожиданной для себя сфере. Дабы соблюсти конфиденциальность клиентов, она в общих чертах рассказала о самых интересных случаях за день, пока они вместе готовили ризотто с кабачками. К моменту, когда сели ужинать, Вебер не мог припомнить ничего из услышанного.

Они принялись за еду, устроившись на барных стульях за поднятой кухонной столешницей, за которой вместе принимали пищу последние десять лет, с тех пор как дочь уехала учиться в колледж. Он поведал ей об обеде с Кавана. Описал страдающего от синдрома Корсакова с Пенсильванского вокзала. Подождал, пока они помоют посуду, чтобы упомянуть об электронном письме, хоть это было и глупо: они прожили вместе очень долго и моментально распознавали наигранный непринужденный тон и попытку приуменьшить значимость события.

Так что Сильви сразу заподозрила неладное.

– Ты разве не решил писать книгу про воспоминания и покончить с?..

Выглядела она встревоженно. Или, возможно, ему из-за нервов так показалось. Он поднял в воздух ладонь с зажатым кухонным полотенцем, прежде чем она успела повторить все его недавние аргументы.

– Ты права, Сильви. Не стоит мне снова зацикливаться на…

Она прищурилась и слегка улыбнулась.

– Так нечестно, муженек. Дело не том, права я или нет.

– Да. Да, конечно. Ты абсолютно… То есть…

Она рассмеялась и покачала головой. Он обмотал полотенце вокруг шеи, как профессиональный боксер в перерыве между раундами.

– Сейчас речь том, что тяготило последние несколько месяцев меня. А именно – что мне делать дальше.

– Господи, ты говоришь, как завязавший наркоман, ощутивший нестерпимую тягу к кокаину.

Кому как Сильви об этом не знать: она проработала в Бруклинском реабилитационном центре почти десять лет, прежде чем сбежала, чтобы спасти себя и основать «Искателей пути». Она бросила на него взгляд, полный скепсиса и доверия, и Вебер снова ощутил себя так, как всегда чувствовал в тяжелые моменты их отношений, – словно не заслужил ее безграничного понимания, выработанного за годы работы в социальных службах.

– Так в чем проблема? Ты никому и ничем не обязан, всегда можешь изменить свое мнение. Тебя эта тема все еще интересует? Откуда чувство вины тогда? – Она наклонилась ближе и вытащила из его бороды рисинку из ризотто. – Мужчина, не беспокойтесь, я никому ничего не скажу. – Она усмехнулась. – Широкой публике необязательно знать, что ты сам не знаешь, что у тебя на уме.

Он застонал и вытащил сложенную распечатку из кармана мятых брюк. Щелкнул по нарушившему душевный покой листку ногтями правой руки. Протянул его Сильви, словно пытался оправдаться.

– Капгра, вызванный травмой. Представляешь?

Сильви улыбнулась.

– И когда с ним встречаешься? Когда он сможет приехать?

– В этом-то как раз и дело. Авария серьезная. Как я понимаю, он сильно пострадал.

– Значит, они хотят, чтобы ты сам к ним приехал? Не то чтобы я… Неожиданно как-то.

– Нужно ведь куда-то тратить деньги, отложенные на путешествия. Да и при личной встрече будет лучше всего изучить его случай. Но, возможно, ты права.

Сильви раздраженно зарычала.

– Дорогой! Мы только что это обсудили!

– Я серьезно. Я не уверен. Отправиться через пол континента ради безвозмездной консультации? Все инструменты с собой взять не смогу. Да и путешествия в наше время – такая морока. На досмотре перед посадкой чуть ли не догола раздевают.

– Постой, разве не на все воля тур-менеджера?

Он поморщился и кивнул. Тур-менеджер. Вот и все, что осталось в них от религиозного воспитания.

– Конечно. И все же мне кажется, что моя исследовательская работа подошла к концу. Хочется передышки, Сильви. Остаться дома, написать маленькую, безобидную научно-публицистическую книжку. Управлять лабораторией, может даже на лодке поплавать. В общем, тихой, домашней жизни желаю.

– Вот какой, значит, план отхода у моего пятидесятипятилетнего муженька?

– Проводить больше времени с женой…

– Боюсь, эта самая жена про тебя в последнее время совсем забыла. Так что хватит разъездов! – В ее глазах загорелись веселые огоньки. – Ага! Так и знала!

Он покачал головой, удивленный своей реакцией. Сильви протянула руку и погладила его по лысине – ее давний ритуал на удачу.

– Знаешь, – произнес он, – я правда думал, что к данному этапу жизни обрету достаточно самообладания.

– Одна из главных задач мозга – скрывать свои процессы от нас самих, – процитировала Сильви.

– О как. Звучит! Откуда цитата?

– Вспоминай.

– Ах, люди, – Вебер потер виски.

– Те еще создания, – согласилась Сильви. – И жить с ними не выходит, и подвергнуть их вивисекции нельзя. Итак, что же тебя так зацепило в этой конкретной особи?

Работа Сильви – уговорить его сделать то, на что он уже решился.

– Мужчина узнает свою сестру, но не доверяет узнаванию. В остальном он, судя по всему, ведет себя разумно и не имеет других когнитивных нарушений.

Она тихо присвистнула, несмотря на то, что за всю жизнь наслушалась немало его необычайных историй.

– Есть в этом что-то Зигмундовское.

– Определенно. И все же синдром – явно результат травмы. Вот что делает этот случай исключительным. Он может стать мостиком между двумя совершенно разными парадигмами мышления, поскольку полностью не может быть объяснен ни одной, ни второй.

– И ты бы хотел засвидетельствовать его перед тем, как умрешь?

– Ха! Зачем же так мрачно? Сестра пациента читала мои работы. И считает, что врачи не осознают полную картину.

– Разве в Небраске нет неврологов?

– Вряд ли они вообще встречали синдром Капгра где-то, кроме как в медицинских текстах. А там он обычно описывается как признак шизофрении или болезни Альцгеймера. – Вебер снял с шеи кухонное полотенце и вытер два винных бокала. – Сестра просит меня о помощи.

Сильви изучающе посмотрела на него и сказала:

– Ты же именно с такими людьми и зарекся работать.

– Вообще, синдромы ошибочной идентификации могут многое рассказать о памяти.

– Как это?

Ему всегда нравилось, когда она так спрашивала.

– При синдроме Капгра человек верит, что его близких подменили реалистичными роботами, двойниками или инопланетянами. Всех других людей больной идентифицирует верно. Лица любимых больной помнит, но вот чувств они не вызывают. Отсутствие эмоционального отклика пересиливает рациональные сигналы памяти. Или же можно сказать, что разум порождает очень продуманные, но необоснованные объяснения, дабы объяснить нехватку эмоций. Логика полагается на чувства.

Сильви усмехнулась.

– Сенсация: мужчина-ученый подтверждает очевидный факт. Что сказать, милый. Отправляйся в путешествие. На мир погляди. Что тебя останавливает?

– Ты не будешь возражать, если я уеду на пару дней?

– Ты же знаешь, у меня сейчас полный завал. Будет время решить накопившиеся дела. И давай наше сегодняшнее киносвидание отменим? К завтрашнему дню мне надо просмотреть детские обследования на ВИЧ.

– И ты не перестанешь меня уважать, если я… не сдержу своего слова?

Она перевела взгляд от пустой раковины и испуганно уставилась на него.

– Не сдержишь слова? Ох, мой бедный муженек. Мы ведь про твое призвание говорим. О деле всей твоей жизни.

Они снова поцеловались. Удивительно, как много было в этом жесте даже спустя три десятилетия. Он отвел прядь ее волос цвета кофе за ухо и коснулся лба. Волосы Сильви стали тоньше, чем в колледже, когда они только познакомились. Она была безумно привлекательной. Но теперь, когда, наконец, обрела душевный покой, он находил ее очаровательной. Очаровательной и седой.

Она подняла на него любопытный, искренний взгляд.

– Спасибо, – сказал он. – Но как пережить чертов досмотр в аэропорту?..

– Остается только уповать на тур-менеджера. Он для этого и существует.

Он называл всех вымышленными именами. А когда излишние подробности грозили выдать личность человека, Вебер подменял и его окружение. Иногда объединял несколько клинических случаев в один. Таковой была общепринятая практика для защиты конфиденциальности всех вовлеченных сторон.

Однажды он описал женщину, довольно известную в научной литературе. В «Килограммовой бесконечности» он называл ее Сара М. Двустороннее повреждение зрительной коры средней височной области привело к акинетопсии – редкой и почти полной неспособности воспринимать движение. На мир Сары словно навели стробоскоп. Она не видела движение предметов вокруг. Жизнь превратилась в серию неподвижных снимков, связанных лишь смутными траекториями передвижений.

Она умывалась, одевалась и ела со скоростью покадровой перемотки. Стоило повернуть голову, как перед глазами возникал вихрь кружащихся картинок. Налить кофе стало для нее непосильной задачей: в одно мгновение жидкость свисала с носика кофейника, как сосулька, а в следующее – уже расползалась по столу кофейными лужами. Любимая кошка стала пугать до смерти: она то резко исчезала, то материализовывалась из ниоткуда уже в другом месте. От телевизора резало глаза. Птица в полете пробивала небо за стеклом пулевым отверстием.

Водить, перемещаться в толпе и даже переходить улицу у Сары М., естественно, тоже не получалось. Пленка застревала – и Сара замирала на обочине дороги тихого городка. Появившийся вдалеке грузовик мог сбить ее, как только она ступит на дорогу. Неподвижные изображения накладывались друг на друга, образуя бессвязные, раздвоенные квадратные негативы. Машины, люди и предметы возникали в случайных местах.

И даже движения собственного тела были не более чем серией последовательных застывших поз. Этакая вечная игра в «замри». Но вот что странно: из всех живущих только Сара М. узрела о зрении то, что было скрыто от здоровых глаз. Если зрение – это быстрые, но прерывные вспышки нейронов, то непрерывное движение увидеть попросту невозможно. Если только мозг не запускает процесс сглаживания.

Получается, мозг Сары ничем не отличался от мозга других людей, кроме как неспособностью к этому самому сглаживанию. Сара – ненастоящее имя женщины. Ее могли звать как угодно. Она всплыла в памяти Вебера, когда он ступил на трап в аэропорту Ла-Гуардия, и исчезла, стоило ему через несколько часов оказаться прямо посреди бескрайней прерии. Оказаться без всякого перехода, словно произошла смена кадра.

Он остановился в мотеле «Моторест» у федеральной трассы. Выбрал его из-за вывески «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ЛЮБИТЕЛИ ЖУРАВЛЕЙ». Полное отчуждение от окружающего мира. Он больше не в Нью-Йорке. Они с Сильви уехали со Среднего Запада в семидесятых и никогда о нем не вспоминали. Родной, широкий простор казался таким же чуждым, как ландшафт с фотографий «Соджорнера», переданных с Марса. Выйдя из проката в аэропорту Линкольна, он на мгновение запаниковал, что не взял с собой ни паспорта, ни местной валюты.

Вестибюль «Мотореста» оказался вполне типичным. Нейтральные, умиротворяющие пастельные тона – универсальное решение для гостиничного интерьера. Такое можно встретить и в Питтсбурге, и Санта-Фе, и Аддис-Абебе. Вебер уже сотни раз стоял на точно таком же рыжевато-коричневом ковре перед точно такой же бирюзовой стойкой регистрации. В корзинке на стойке лежала дюжина блестящих яблок одинаковой формы и размера. Чтобы понять, настоящие они или декоративные, пришлось проткнуть один из фруктов ногтем.

Пока оформляли данные кредитки, Вебер просматривал стопки туристических брошюр. На каждой – птицы с красными хохолками. Массы птиц. Такого он никогда не видел.

– Где их можно посмотреть? – спросил он.

Девушка одарила его смущенным взглядом, будто платеж по карте не прошел.

– Они уже как два месяца назад улетели на север, сэр. Но вернутся. Надо только немного подождать.

Она протянула ему кредитку и карточку-ключ. Он поднялся в номер, который делал вид, будто в нем никто никогда не жил и он исчезнет, как только выселится Вебер.

Повсюду виднелись картонные листы с разными надписями. Теплое приветствие от персонала. Предложения различных товаров и услуг. Картонка в душе гласила: если он хочет помочь планете, то полотенце стоит вешать на штанге для штор, а если нет – то может бросать полотенце на пол. Лист повесили утром и заменят на новый, как только он съедет. Подобных номеров тысячи, они есть и в Сиэтле, и в Санкт-Петербурге. По обстановке сложно было сказать, где конкретно он находится – если бы не фотографии журавлей над кроватью.

Он созвонился с Карин Шлютер перед отъездом из Нью-Йорка. Она произвела впечатление невозмутимой и компетентной женщины. Но во время звонка из вестибюля через полчаса после заселения, Веберу показалось, что он разговаривает с совершенно другим человеком. Голос ее звучал робко – она опасалась подниматься в номер. Видимо, пора обновить свои рекламные снимки. Зато будет чем похвастаться Сильви во время вечернего созвона.

Он спустился в вестибюль и встретился с единственной близкой родственницей жертвы. Чуть за тридцать, одета в коричневые хлопчатобумажные брюки и розовую хлопковую блузку – Сильви называла такие наряды «универсальной одеждой для фото на паспорт». Темный костюм Вебера – его стандартный костюм для поездок – удивил женщину, и она бросила извиняющийся взгляд перед приветствием. Прямые медные волосы – единственная выразительная черта в ее внешности – ниспадали до лопаток и подчеркивали лицо, которое с натяжкой можно было назвать свежим. Вскормленное деревенскими хлебами тело преждевременно начинало пышнеть. Здоровая женщина со Среднего Запада. Вероятно, занималась в колледже бегом с препятствиями. Пока он оглядывал ее, она неосознанно прихорашивалась. Но потом встала, подошла ближе, протянула руку и одарила храброй улыбкой одним уголком губ – и Вебер подумал, что не зря согласился помочь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Александр Романович Лурия (1902–1977) – выдающийся советский психолог и врач-невролог, один из основателей нейропсихологии.

Вернуться

2

Лорен Айзли (1907–1977) – известный американский антрополог и натуралист, один из наиболее прославленных американских эссеистов ХХ века.

Вернуться

3

Альдо Леопольд (1887–1948) – американский экоактивист и писатель, оказал большое влияние на развитие идей экологической этики, считается одним из основателей науки о природопользовании.

Вернуться