Александр Александрович Бармак
Поэма о топоре
Алексей Попов – человек на все времена

© Бармак А.А., 2018

© Российский институт театрального искусства – ГИТИС, издание, 2018

К 140-летию ГИТИСа
Вместо предисловия

В книге сделана попытка дать портрет выдающегося режиссера, педагога и теоретика театра Алексея Дмитриевича Попова (1892–1961) на фоне трагических моментов истории. Сегодня в исследовании творчества выдающихся представителей советского театра есть насущная необходимость.

Есть сомнения в том, что нынешнее поколение историков театра к такому исследованию стремится; многие из них и не очень-то хорошо представляют себе, что такое советский театр, а о советском периоде нашей истории вообще мало знают и берут на веру все то вранье, которое погребло под собою совершенно замечательное наследие эпохи, в том числе и нашего театра.

Не зная его, они, естественно, остаются к нему равнодушны.

Для многих сегодня театр начинается с работ нескольких, очень популярных, или как принято сегодня говорить, раскрученных имен; до них в театре ничего стоящего внимания не происходило, а если и происходило что-то, когда-то, то не заслуживает пристального внимания уже потому только, что заранее скомпрометировало себя невольным или сознательным сотрудничеством с советской властью. То, что это очевидное даже невооруженному глазу невежество – мало кого из нынешних смущает. Давно уже, почти три десятка лет, пишется какая-то новая история страны, что уж говорить о театре, настоящая история которого началась, по мнению нынешних, именно в их время, тут затрудняешься сказать – наше. Поистине, как горько шутил один из героев М. Алданова, – нет суда истории, есть суд историков. Обременены ли эти современные историки подлинными, а не наносными знаниями, суть неважно.

Эта книжка написана исключительно ради одного.

Мы должны постараться понять, уяснить себе, что и до нас были великие люди, были наши великие учителя, которые умели работать при любой погоде, что и до нас кое-что ценное и важное было создано в театральном искусстве и что, к великому счастью для нас, не только нами все начиналось. И мы выросли не на пустом месте, а на плодородной почве. Другое дело, что она сегодня выветривается и зарастает лопухами, но это уже целиком и полностью наша вина.

Эта принадлежность почве – очень важная вещь.

Разумеется, почва в данном случае является понятием метафизическим. В самом деле, можно всю жизнь прожить заграницей, вдали от России – и быть связанным с нею духовными корнями и в этом смысле быть самым настоящим «почвенником», не станем углубляться в исторический смысл этого понятия, составившего когда-то целое направление отечественной мысли. А можно всю жизнь прожить в России как бы мимо или помимо нее, и этой своей «мимости» совершенно не замечая, благо не всегда она бывает умышленна.

Театральное искусство сегодня находится в кризисе, это так очевидно, что тут, кажется, и спорить не о чем. Как ни покажется это кому-то странным, а может и возмутительным, надо сказать, что это прежде всего кризис режиссуры.

Скажем в скобках, все-таки – не наша тема, что это еще и кризис критики – настоящих критиков почти не осталось, критиками называют себя сейчас все, кто пишет о спектаклях, но в старое, хотя, может быть, и не очень доброе время они имели другое название и, что немаловажно, другой статус – театральных хроникеров, рецензентов. Это были весьма почтенные, образованные, чего не всегда получается сказать о нынешних, и важные для текущего театрального процесса люди, но в большинстве своем они сами достаточно ясно сознавали существенную разницу между театральным хроникером, рецензентом и критиком. Критиков всегда было мало – да их много и не может быть; критика – это не отклик на факт искусства, это – осмысление бытия искусства и жизни через этот факт при абсолютном знании предмета, которое предполагает выработанный знаниями, навыками и опытом абсолютный художественный вкус, готовый объяснить и понять многое, но при этом дающий силы это многое не принять. Во всяком случае – это не описание, а исследование. Это философия театра. Это особый род театральной мысли, род метафизический; он исчезает сейчас. Конечно, для театра это трагично, но что же делать – подмена ценностей произошла и здесь. Театр, становящийся маленьким отделом огромной индустрии развлечений, ни в какой серьезной критике не нуждается; в подогревании интереса, в рекламе – да.

Итак – кризис режиссуры. И мы смеем утверждать это, несмотря на шумный успех некоторых постановок у рецензентов и у той загадочной части публики, которую уважительно называют «продвинутая». Вообще успехом, а особенно успехом у «продвинутой» аудитории (вот ведь словечко отвратительное, абсолютно бессмысленное, придуманное, чтобы заранее унизить оппонента), вряд ли нужно было бы определять степень значимости произведения искусства. Вхождение произведения искусства в народную жизнь – вот мерило его значимости, его подлинной художественной ценности. Это не красивые слова, это – слова серьезные. Это та самая сверх-сверхзадача, о которой говорил Станиславский и которой всю жизнь придерживался А.Д. Попов и его товарищи по искусству и времени, и его ученики, и ученики его учеников…

Так было относительно недавно.

Кризис режиссуры, кризис театра, кризис – всего на свете, это вещь естественная в век ревизионизма, в котором нам как-то удается проживать, век, когда ревизии, особенно в сфере культуры, подвергается все. В кризисе нет ничего страшного, кабы знать наперед, чем он закончится. Переворот – собственно означало слово «кризис» у древних греков, к чему приведет; каков будет выбор, это еще одно значение слова «кризис». А то вот закончится мутацией и получится что-то новое, очень интересное и очень возможно – нездоровое, как трехглазый окунь.

Здесь мы сталкиваемся с проблемой идейного кризиса, с проблемой мировоззрения режиссера.

Во времена А.Д. Попова мировоззрение было одно, единое, как предполагалось, на всех – марксистско-ленинское.

Сознательно или по недоразумению в те времена ставился знак равенства между понятиями идеологии и мировоззрения и, что самое интересное, так иногда и было на самом деле. Сегодня мы, казалось бы, далеко ушли от мировоззренческого тоталитаризма, о марксизме-ленинизме вспоминаем редко, а если вспоминаем, то с презрительной насмешкой, разумеется, не утруждая себя знаниями об этом идеологическом учении, ни об его возникновении, ни о его, как опять же относительно недавно говорили, составных частях.

Но никакой другой идеологии не предложило наше время; это не беда – никакой идеологии, обязательной для всех, нам как будто бы и не нужно. Что же до национальной идеи – то она вырабатывается всей жизнедеятельностью нации, и какой она может быть и состоится ли – покажет время. Излучение энергии нации так разнонаправлено, что непонятно, какое направление станет со временем ее основным потоком.

Но мировоззрение – это составляющая часть таланта художника; это двигатель его художественной мысли, его личное миросозерцание, ощущение времени и его подводных течений, взгляд его на человека сквозь призму времен – не только сегодняшнего дня.

Мировоззрение – понятие болевое, оно причиняет боль его носителю. Идеология целиком и полностью понятие умозрительное; мировоззрение – проекция души художника на экран времени.

Мировоззрение тесно связано с темпераментом художника, с горючестью его темперамента, с его способностью обогревать человека. Одно дело печка «буржуйка», другое – атомный реактор. Но и в том, и в другом случае важно гореть и согревать во всю отпущенную тебе мощь.

Мировоззрение художника в огромной степени влияет на процесс становления национальной идеи.

Отсутствие его – это первая беда современной режиссуры.

Вторая, очень серьезная, находится в самой сердцевине профессии.

В «Маскараде» Лермонтова Казарин перед началом карточной партии спрашивает Арбенина, отчего у того дрожат руки при сдаче карт. Арбенин, скрывая истинную причину, отвечает – «отвычка». Вот эта отвычка режиссуры подробно, внимательно, проникновенно, глубоко работать с актером – над его верным сценическим самочувствием, над ролью, добиваясь от актера подлинного перевоплощения, приводя актера к перевоплощению, то есть к самому важному в его искусстве, в результате создавая вместе с ним сценический образ. И так через актера, через живого человека на сцене доносить до зрителя свою мысль, свою, как сегодня любят говорить, концепцию пьесы и спектакля, будучи абсолютно свободным в выборе художественной формы спектакля. Эта беда – неумение или нежелание работать с актером, пренебрежение актером – разрушает театр, подменяет его чем-то другим, что пока не имеет еще названия, но, повторяем, губительно для театра. Сегодня часто режиссура – своего рода театральный дизайн. Мы не говорим, что этот театральный дизайн плох или хорош, но это – другое. Другое измерение.

И третья из основных беда – это полное отсутствие того, что Немирович-Данченко называл «лицом автора» в спектакле. Не то, чтобы это лицо было искажено, его часто просто-напросто нет. Вместо него мы видим расплывшееся лицо режиссера – ибо любой автор сегодня для режиссера всего-навсего повод показать себя, свое лицо, правда, насколько оно подлинное – это большой вопрос. Конечно, мощная драматургия таких авторов, как Шекспир, Мольер, Чехов, Островский, Горький, как ни старайся, свое возьмет и будет костью торчать в горле режиссера; вот и существуют на сцене полусъеденная пьеса и клочки того, что над этой пьесой проделывает режиссер, чтобы обозначить, как сейчас говорят, свое высказывание. Клочки эти в совокупности могут быть захватывающе яркими, но они протуберанцы при затмении солнца.

А.Д. Попов обладал колоссальным темпераментом, выстраданным мировоззрением, он был великим режиссером и педагогом. У него вообще не было так называемых «плохих» спектаклей, об этом даже странно говорить, были, конечно, неудачи, процент их, впрочем, был невелик – но любая его неудача все равно находилась на таком художественном уровне, который не всем его современникам был доступен. У него были спектакли, навсегда вошедшие в историю нашего театра, абсолютно выдающиеся постановки – не все из них имели должный отклик среди рецензентов, настоящих критиков всегда были единицы, а мнение большей частью создают именно рецензенты. У него были замечательные ученики – они составили лучшие режиссерские силы второй половины двадцатого века и нашего времени.

Местоимения часто нужны для того, чтобы уйти от ответственности, в первую очередь местоимение – мы. Часто боятся сказать – «я» вместо «мы», но нет, очень хочется сейчас сказать именно – «мы». В данном случае мы – это некое конкретное понятие, мы – это все те, кто берет на себя ответственность за все, что произошло и происходит с нашим театром. «Мы» в одноименном романе Е. Замятина абсолютно конкретные люди в абсолютно конкретном времени. Так и здесь мы – это нынешнее поколение в сегодняшнем времени, как все времена – многолинейном, многослойном, многовекторном, всегда разнонаправленном. Like the circles that you find in the windmills of your mind, как неторопливо напевает меланхоличный Стинг. Тут, конечно, все дело в состоянии нашего mind и в том, что можно еще в нем найти после того умолота, который усердно производят в нем те самые windmills, то есть – ветряные мельницы эпохи, это о них так проникновенно поет великий рок-музыкант.

«Мы», о котором говорит автор, – это поколение и старых, и молодых, но раньше всего – удрученных ношей ответственности и потому удрученных, что помнить свое происхождение и свою историю сегодня требует труда и даже некоторого, если угодно, мужества. Впрочем, есть ли в искусстве возраст? Скажут, в искусстве, как и в любом деле, есть опыт. Да, но в искусстве, как и во всем другом, есть еще и сноровка, которой опыт вовсе не нужен в том смысле, что она может долгое время обходиться без всего того предыдущего исторического опыта, который, собственно, и может сделать мастером.

Другой вопрос, что ныне мало кто хочет быть мастером; сложен путь к подлинному мастерству. Vita очень уж breve, так стоит ли тратить ее на то, чтобы стараться создавать ars longa? Тут хоть какое-нибудь ars успеть сотворить. Тут весь вопрос – в «букете свежести» сотворенного. Горячий свежий успех дороже – и в прямом, и в переносном смысле, свежий человек из «ташкентцев» – вот нынешний предприниматель от театра. Театр ныне стал, или почти, стал индустрией, стало быть, вложения должны окупаться быстро. Так вот – все мы, не потерявшие еще память, и деятели театрального искусства, и его скромные работники, к которым причисляет себя автор, должны сделать все, чтобы поменять такое положение дел.

Иначе – вперед, «господа ташкентцы». Человек свежий, всегда готовый на все и, главное, постоянно вожделеющий, – вперед. «Уверенность, – писал классик, – в нашей талантливости так велика, что для нас не полагается даже никакой профессиональной подготовки, всякая профессия доступна нам, ибо ко всякой профессии мы от рождения вкус получили». Особенно, добавим, к театральной. Ибо кто только сейчас ни ставит спектаклей, ни играет ни сцене, не преподает по тем или иным методам и системам. Некоторые критики из рецензентов, весьма даже значительные по силе издаваемых ими звуков, так и норовят лишний раз указать – нечему и ни к чему в театре учиться, ибо именно и только вкус, полученный от рождения, все определяет.

В эпоху бесконечных наименований и переименований, которую мы, кажется, с удовольствием переживаем, совершенно непонятно, почему Центральный академический театр Российской Армии не носит имя А.Д. Попова. Центральный театр Красной Армии – ЦТКА, был организован Политуправлением РККА в 1929 году и с точки зрения художественной был совершенно незаметным в общей, довольно бурной и насыщенной интереснейшими событиями театральной жизни страны, редкостно богатой на самые разные события, в том числе ужасные – политические и, связанные с ними, трагические – художественные. Спустя шесть лет, в 1935 году его возглавил или, как тогда говорили, туда был направлен в качестве руководителя А.Д. Попов. Это было совершенно уникальное назначение – во главе самого главного театра Рабоче-Крестьянской Красной Армии был поставлен режиссер – не член партии. Беспартийный главный режиссер, это вообще в те годы уже был некоторый нонсенс, но во главе Театра Красной Армии? Только почти двадцать лет спустя, в 1954 году он становится членом КПСС. После смерти Сталина, когда в стране начиналась «оттепель», когда был объявлен, как тогда говорили, возврат к «ленинским нормам» в партии. На языке того времени понятие «ленинские нормы» по сути означало восстановление демократических начал и в партии, и в стране. Об этом мы еще скажем несколько слов чуть дальше. Пока отметим только весьма занятный факт. Оказывается, А. Попов все-таки был членом партии – РСДРП(б), он вступил в партию в самом начале Гражданской войны, в пору своего руководства Костромской студией, но пробыл в ней очень недолго – его исключили с очень странной, но по сути верной, хотя и весьма опасной резолюцией: за интеллигентность.

Алексей Дмитриевич Попов по существу создал этот замечательный театр, по праву занявший свое уникальное и очень почетное, очень важное место в истории советского театрального искусства. Из театра ведомственного он стал одним из ведущих театров советской страны и, что, наверное, самое важное, поистине стал театром всенародным.

Но это так – к слову.

Сам же А.Д. Попов немало бы подивился предложению назвать театр его именем. В его глазах это было бы совершенно неприличным действием, оно бы его только возмутило. Правда, свое возмущение он, должно быть, облек бы в форму иронии, сарказма, насмешки. Весь облик его – настоящего русского интеллигента (все-таки не случайна была та резолюция), был совершенно несовместим с малейшей шумихой вокруг его имени, что, как вы, наверное, понимаете, необычно для нашего времени, времени шумного заговора успеха против искусства. Знаменитая реплика Репетилова «шумим, братец, шумим» стала делом совершенно обычным для нашего ко всему лучшему скорейшего перехода времени. То, что в эпоху Грибоедова воспринималось как некий курьёз, что в его комедии презрительно высмеивалось, для нашего беспокойного и шумного времени стало самым обычным делом. Девиз его – надо шуметь, а кто шуметь не умеет, того и нет.

…Томик в синем, потрепанном, картонном, оклеенном тканью переплете, с ломкими (плохая бумага), страницами, невероятно интересный по своему содержанию. Знаменитый режиссер А.Д. Дикий, товарищ А.Д. Попова по Первой студии МХТ, как-то высказался в том духе, что отлично можно поставить на сцене спектакль и по телефонной книге. Но этот томик вмещает в себя столько невероятно интересных и трагических судеб советского театра, что его надо было бы инсценировать много раз, надо было бы снять по нему несколько документальных, а может быть и художественных, если найдутся достойные темы творческие силы, сериалов, посвященных тем блистательным и очень часто сломанным временем, а то и погибшим в этом времени людям театра, с которыми встречаешься на страницах его своеобразной летописи. Он и читается как в высшей степени интересная, наполненная живыми и, повторяем, трагическими коллизиями драматургия.

Это – «Театральная Москва» за 1935 год.

1935 год – это не совсем обычный год даже среди длинной череды лет той эпохи, которую мы сейчас называем – советской и которая нами воспринимается как нечто однородное, нечто целостное. Но на самом деле эта огромная эпоха была очень разной в каждый момент своего бытия. Год же 1935 был странным, зыбким, неопределенным, он как бы заканчивал один советский период, когда террор, то есть массовые убийства, в стране еще только подогревался, и открывал новый период жизни – период всеобщего, так называемого Большого террора.

Большой террор, повторяем это еще раз, – эпоха массовых убийств: крестьяне, рабочие, интеллигенция старая и новая, советская, военнослужащие, духовенство, старые и молодые, школьники и студенты, учителя, домохозяйки, все, абсолютно все слои тогдашнего советского общества подлежали террору, то есть массовым убийствам. Огромное количество погибло в те годы деятелей искусства и литературы. И до тридцать пятого года нельзя, совсем даже нельзя сказать, чтобы террора не было, но то, что случилось дальше, – не вмещается вообще ни в какие рамки человеческой, даже самой прихотливой барочной фантазии.

Со всем тем – эпоха была богата на исторические свершения, технические, хозяйственные, настоящие, а не только придуманные пропагандой трудовые подвиги, великие научные открытия, художественные достижения. Эта сторона великой и трагической эпохи сопровождалась бодрой, веселой и невероятно обаятельной музыкой, которая звучала с утра до вечера из всех радиоточек или, как тогда говорили, репродукторов страны. Эта музыка пыталась управлять временем – часто это ей удавалось. Главная песня тех лет – «Песня о встречном» Шостаковича 1932 года, она, вообще, положила начало некой общей стилистике советской песни. Конечно, такое музыкальное сопровождение эпохи было несколько односторонним; подлинную атмосферу эпохи передают пронзительные трагические интонации Четвертой симфонии Шостаковича – но, по одной из версий, он снял ее с исполнения в 1936 году. Причины понятны – чудом избежал репрессий после чудовищного скандала с оперой «Леди Макбет Мценского уезда». Риск был велик – ценою в жизнь. В этой музыке есть все – трагизм, ужас, гнев, надежды, сарказм, горе, радость, свет и еще раз свет – но она молчала до 1961 года, когда чудом найдены были в библиотеках оркестровые партии симфонии.

Эта музыка – биография художника той эпохи. А.Д. Попов не услышал ее – премьера Четвертой симфонии, это историческое событие, состоялась 30 декабря 1961 года, в исполнении оркестра Московской филармонии под руководством гениального К. Кондрашина.

А.Д. Попов ушел из жизни 18 августа 1961 года. Это музыка – о нем…

Самое главное и, кажется, абсолютно непонятное сегодня, это то, что обычно именуют энтузиазмом масс, который был явлением в той эпохе неподдельным. Не стоит это сбрасывать со счетов, когда мы пытаемся рассуждать об том времени, особенно напирая на его абсолютное якобы зло: многие миллионы участников той колоссальной битвы за так называемое светлое будущее могли это зло и не различать. Это сейчас легко все увидеть и все оценить, а тогда, впрочем, как и сегодня, все думали и мечтали о будущем – это всегда так было в нашей истории: сегодня ничто перед будущим. Вот будущее и наступило – что же, очень оно благодарно тогдашнему настоящему.

Как это все совмещалось – пока никто не может понять, да и вряд ли когда-нибудь поймет, – это как раз та самая вечная загадка человека, о которую разбивается человеческий разум, хотя ум иногда все же робко пытается объяснить. Впрочем, отгадка может оказаться нетрудной – проста и обольстительна идея всеобщей справедливости, понятая как идея разделения всеобщего счастья всем трудовым людям понемножку, очень и очень проста и обольстительна; она захватывает сознание десятков миллионов людей, она обольщает и в то же самое время развращает человека; ради этой идеи люди часто идут на вещи, которые в нормальном человеческом обществе – правда, совершенно неизвестно, было ли такое, пожалуй, все же никогда не было, – казалось бы, невозможны. Люди, обольщенные или, может быть, правильнее сказать развращенные этой вековечной идеей справедливости, оказываются способными сосуществовать во имя ее рядом с самой настоящей несправедливостью. Вот такой парадокс – боремся за торжество справедливости, а ради этого торжества эту самую справедливость приносим в жертву. Для этого достаточно оправдаться тем, что справедливости, как и правды вообще, не бывает, что она есть понятие классовое и т. д., и т. п., тут поле для спекуляций широкое, никогда не кошенное, вечно зеленеющее свежей травкой. И пасутся на этом вечнозеленом маргинальном поле до сих пор такие могучие идеологические Сивки Бурки, что ни одна сказка таких выдумать не может.

Порассуждать на эту кровоточащую, но очень выгодную нынешним профессиональным, скажем так – спикерам, то есть по-старому – болтунам, тему сегодня очень любят, отчего же не порассуждать об эпохе, от которой сейчас ты на безопасном расстоянии, и с этой безопасной дистанции судишь о ней, не различая в ней ее правды.

Не твоей нынешней правды, которая чаще всего ничего не стоит, – а той, за которую уплачено жизнями миллионов людей.

Людей, умевших радоваться и в этой жестокой эпохе, не отделявших себя от нее, любивших, друживших, трудившихся – семидневками, в редкое свободное время ходивших в кино и, представьте, даже выбиравшихся в театры. И какие это были театры – и как их было, судя по нашему синему томику, в 1935 году еще много, и какими они были еще – очень недолгое время – разными. Каждый особенный, со своим творческим лицом, не похожим на другие. Какие имена, почти каждое имя – особый театрально-художественный мир, за каждым именем своя система образов, своя художественная атмосфера.

Государственный академический Малый театр, Московский Художественный академический театр СССР им. М. Горького, да, вот так величественно назывался тогда Художественный театр, МХАТ Второй еще не закрыт, ему отпущено еще три года жизни, Государственный академический театр им. Евг. Вахтангова, на сцене которого великие и, собственно, сделавшие этот театр таким, каким он вошел в нашу театральную историю, спектакли Алексея Попова к этому времени уже не идут… Государственный театр имени Вс. Мейерхольда еще открыт, еще три года до закрытия и четыре года до государственного убийства великого режиссера… Реалистический театр Н. Охлопкова, Театр МГСПС Е. Любимова-Ланского, Театр ВЦСПС уже упомянутого нами Алексея Дикого, очень скоро посаженного в тюрьму, к счастью, выжившего и кое-что значительное еще успевшего сделать в театре и кино… Театр-студия им. М. Ермоловой и студия Н. Хмелева, где начинает свою педагогическую и режиссерскую деятельность М.О. Кнебель, соратник и друг А.Д. Попова, театр, в котором она поставила новым методом «действенного анализа» свой знаменитый шекспировский спектакль «Как вам это понравится», спектакль, выпускавшийся с трудом, потому что исчезали занятые в нем актеры, – один за другим отправлялись в лагеря… Театр-студия Р. Симонова, где ставит спектакли А. Лобанов; Театр-студия Ю. Завадского – недолго еще ей быть в Москве, скоро переведут ее в город Ростов-на-Дону, назовут Городским театром и поселят в огромном, холодном, продуваемом всеми сквозняками здании бывшего вокзала; Новый театр (студия Малого театра) под руководством Ф. Каверина, впоследствии убитого, вернее забитого до смерти в отделении милиции; Театр сатиры под руководством Н. Горчакова, ТРАМ – Театр рабочей молодежи под руководством И. Судакова… Театр «Современник» – театр одного актера, но какого – великого В. Яхонтова; Московский государственный еврейский театр под руководством великого С. Михоэлса, убитого позже в инсценированной автокатастрофе, цыганский театр «Ромэн», Государственный латышский театр «Скатувэ», Немецкий театр «Колонне Лисс», Московский театр для детей Н. Сац, Театр рабочих ребят, Театр пролетарских ребят, интересно, чем эти театры отличались друг от друга; Первый колхозный художественный театр, вообще колхозных передвижных театров было несколько, в каком-то из них служила Милица Андреевна Покобатько… Да нет, всех не перечислишь.

На странице сто двадцать первой – Московский театр Революции.

Один из лучших театров тех лет.

Фотография художественного руководителя – заслуженный деятель искусств А.Д. Попов. Светлое пальто, галстук, элегантная светлая с широкой лентой шляпа, смотрит чуть в сторону, печальные, полные мысли глаза, как будто тень улыбки на благородном лице… Ему сорок три года. Звание заслуженного деятеля искусств – в ту пору для режиссера это самое высокое звание. Да, в эти годы он уже один из признанных лидеров советского театра. В Театре Революции идут его спектакли, ставшие классикой советского театра, школой режиссуры, – «Поэма о топоре», «Мой друг», «После бала», пьесы Н. Погодина и новый спектакль – «Ромео и Джульетта» Шекспира, ставший эпохой в сценической жизни шекспировской трагедии в советском и мировом театре.

Но глаза – грустные.

Может быть, потому, что совсем скоро, в этом же 1935 году, он уходит из Театра Революции, которому отдал несколько лет жизни, сделал его одним из первых театров Москвы, но все-таки вынужден был уйти. Он был максималистом в творчестве, требовал такого же максимализма от других, он упорно создавал коллектив единомышленников, объединенных художественной идеей, он стремился к единой школе, которая могла бы объединить актерский состав театра, очень интересный, но очень разнородный. Он вообще всегда был не только блестящим постановщиком, но всегда – учителем, театральным педагогом, он утверждал, что режиссер не имеет права быть только постановщиком, он просто обязан уметь работать с актером, ибо только через искусство актера возможно образно раскрыть идейно-художественный замысел спектакля, его общественный темперамент, его сверхзадачу.

В театре идея становится подлинно художественной, когда она выражена образно через творчество актера – пропущена через живого мыслящего человека на сцене. Изнутри подлинной сценической жизни актера рождается образная система спектакля – все остальное, все, так называемые выразительные средства театра, сценография, тогда, правда, такого слова не было, музыка, шумы, свет – только важное к ней дополнение. Без абсолютной правды актерского сценического существования образная система спектакля превращается в лучшем случае в аллегорию, в худшем – в набор обозначений.

Он исповедовал театральную веру Станиславского, Немировича-Данченко и Вахтангова и именно в этом был максималистом, но никогда не догматиком. Он понимал Станиславского, Немировича-Данченко, Вахтангова, как никто другой в те страшные для советского искусства годы, в те годы, когда оно достигло вопреки всему своих захватывающих высот. В тяжелейшие годы опалы Мейерхольда, перед его гибелью, он открыто говорил о том, что он учился у великого мастера, он один из очень немногих в то время понимал, что между театральными исканиями Мейерхольда и последними поисками Станиславского нет пропасти, нет непримиримых противоречий.

Как нам важно если не понять, то хотя бы почувствовать ту невероятную, героическую и трагическую эксцентрику эпохи, в которой были смешаны чудовищная тупость и спесь чиновников искусства и стремительный полет смелой художественной мысли великих деятелей культуры; чванство советской партийной номенклатуры, считающей себя главным судьей в художественных вопросах, и беззаветная преданность высоким идеалам Революции замечательных художников, чья деятельность облагородила эту тяжелую эпоху так же, как облагораживал ее неистовый и невероятно тяжелый труд народных масс, труд во имя новой жизни.

Великие художники были всегда вместе с народом, этого нельзя сказать о партийных деятелях, уцелевших в смертельных партийных битвах и успевших стать к середине тридцатых годов новой советской буржуазией. Но что такое, на самом деле, был народ для этих откормленных большей частью новых партийных буржуа? Годы после знаменитого XVII съезда партии, вошедшего в историю под именем «съезда победителей» (двусмысленное, как многое в те годы название), были годами стремительного перерождения партии. Для этих новых победивших алчных партийных буржуа прославление трудового народа было всего лишь ширмой, которой они прикрывали свое, по сути, абсолютно мещанское, если вспомнить «Жизнь Матвея Кожемякина», «Городок Окуров» Горького, хамское, «окуровское» отношение к жизни, людям и культуре.

Это «окуровское» отношение к трудовому народу, который совсем не был им родным, и к художественной интеллигенции, которая исторически была приращена именно трудовому народу, дорого стоило нашим культуре и искусству.

Великая советская культура создавалась не благодаря, а вопреки обстоятельствам эпохи.

Она выковывалась деятельностью великих советских художников, не талантливых приспособленцев, которых было много, очень много, но не о них речь идет, а теми подлинными деятелями культуры, искусства, науки, погибшими, уничтоженными в обстоятельствах времени, и теми, которые каким-то чудом смогли выстоять и выжить, день за днем занимаясь одним делом – становлением, созиданием национальной культуры советской эпохи.

Суровость первых лет революции, ее непримиримое отношение к так называемым «буржуазным ценностям», которые часто просто-напросто были всего лишь самыми обычными человеческими ценностями, к середине тридцатых осталась в пропаганде, а на деле в высоких партийных кругах было иначе. Красный маршал Ворошилов, любимец, если верить пропаганде тех лет, народных масс, – берет уроки фокстрота.

Атмосфера времени была фантасмагорической.

В атмосфере эпохи, на которую пришелся самый расцвет творчества А.Д. Попова, растворены были героизм, подлинный, не придуманный, не сочинённый, а реально существовавший героизм трудового народа, а большинство художников никоим образом себя не отделяли от народа, строившего в больших лишениях новое и, как он надеялся, прекрасное будущее, жестокость власти и… ее безумие.

Одним из припадков этого постоянно тлеющего безумия эпохи была спровоцированная властью в середине тридцатых дискуссия о формализме в искусстве. Надо заметить, что эта дискуссия, по сути дела, не прекращается до сей поры. Но в те годы, из которых смотрят на нас умные и печальные глаза А.Д. Попова, она стала поводом для уничтожения многих художников, стала борьбой со всем мало-мальски оригинальным и свежим в искусстве, стала поводом к недопущению до советского зрителя огромного количества художественных произведений. Только сегодня, например, мы имеем возможность увидеть совершенно необыкновенную живопись тех лет, до сего дня спрятанную в запасниках музеев, чудом сохранившуюся в частных коллекциях, да и то, далеко не все из того, что было создано в те годы, дошло до нашего времени. Что же говорить о театре – остались только легенды…

Именно это слово – безумие – приходит на ум, когда читаешь постановления, резолюции, письма, стенограммы выступлений и докладов на бесчисленных собраниях, совещаниях, конференциях, посвященных борьбе с формализмом в искусстве. Но еще более безумным кажется все проходящее, когда читаешь выступления великих деятелей искусства тех лет на совещаниях, собраниях, конференциях, в газетах, по радио, которые защищались, открещивались от обвинения в формализме. Все понимали, что сам затеянный властью разговор, сама дискуссия, навязанная работникам искусства, – безумны, что все это словоблудие никакого отношения к искусству не имеет, а имеет отношение только к политическому моменту, когда для властей стало очевидным, что искусство, в частности, театральное, надо привести к общему знаменателю и ни в коем случае не давать художнику возможности проявлять свое личное отношение к эпохе и сложным, а часто трагическим обстоятельствам того времени, которые, несмотря на весь неподдельный энтузиазм эпохи, власти скрыть не могли. Надо было нивелировать искусство, но сделать это оказалось властям не по силам. Искусство – выжило, как выживало оно всегда, даже при Батыевом нашествии, правда, с колоссальными потерями. Когда на сцену выходил Мейерхольд и каялся в своих ошибках, все понимали, что никаких ошибок у него не было и быть не могло. Он называл «Турандот» Вахтангова формалистическим спектаклем, а в зале слушали весь этот безумный текст уже приговоренного к смерти человека (о том, что Мейерхольд уже приговорен, знал открывавший конференцию генеральный прокурор СССР А.Я. Вышинский), а потом всерьез, или как бы всерьез, то есть по заказу, обсуждали с трибуны конференции эту трагическую речь великого мастера – это было самым настоящим и чудовищным безумием. А то, что открывал режиссерскую конференцию Вышинский – палач, главный обвинитель на страшных процессах тридцать седьмого года, – палач – занимается проблемами театральной режиссуры, – это все было за рамками добра и зла.

Со всем тем, советская страна строила новое великое счастливое будущее. Но был ведь и нынешний день, но далеко не всегда он был ярок и радостен. Но думать о нем как-то было не принято, – все жили только будущим, во имя будущего, так с тех пор и повелось – все для будущего и ничего для сегодня. А это опасно – еще в Библии было сказано: не хвались завтрашним днем, ибо ты не знаешь, что он принесет тебе. Кто-то сказал о Мейерхольде, что он, дескать, шагает из прошлого в будущее, минуя настоящее. О, какой же вред нанесла эта остроумная фраза режиссеру – его сразу же обвинили в том, что его совершенно не интересуют сегодняшние достижения в строительстве социализма.

Наш очерк не историческое исследование, но все-таки кое-какие приметы времени, в котором пришлось жить и работать Алексею Дмитриевичу Попову, надо бы знать и помнить современным молодым людям, художникам театра в первую очередь.

Да, действительно странная, фантасмагорическая была эпоха.

Во времена Попова такого понятия – «звезды» не было, а если и встречалось кое-где, звучало только иронически, только насмешливо, особенно в театре, какие же «звезды» в театре, основанном на принципах актерского ансамбля; так вот, наши нынешние «звезды» тщательно скрывают от своих почитателей адреса и телефоны, не дай Бог, кто узнает, и, разумеется, правильно делают. Ибо от нынешних почитателей, для которых придумано специальное словечко – фанаты, можно ожидать чего угодно и это что угодно будет, если выбирать слова, только неприятным.

Но театральный справочник за 1935 год дает адреса и телефоны абсолютно всех работников искусства Москвы – актеров, режиссеров, артистов цирка и эстрады, музыкантов, артистов оперы и балета, оркестрантов, администраторов, директоров. Это сегодня кажется невероятным, непонятным – любой мог взять, да и зайти к своему кумиру, ну если зайти не хватало духу, то позвонить. Непонятно, может быть, просто еще сохранялись в те времена какие-то представления о приличиях, сегодня их точно нет, ни представлений, ни приличий. Так что может быть это просто вопрос воспитания.

Попов Ал-сей Дм., засл. деят. иск. – Б. Левшинский п., 8-а, кв. 39, т. Г 3-68-17.

Нет, все-таки духу не хватает…

Люди категорического императива

Это очерк о русском советском художнике, выдающемся режиссере театра; и о его времени – оболганном и уходящем от нас все дальше и дальше, так уже далеко, в такие дальние дали, в почти забвение, что его уже как будто бы и не было.

А оно, это время, – было; без него не было бы и нас.

Если имя А.Д. Попова и известно сегодня узкому кругу нашей театральной молодежи, благодаря учителям, а иногда и собственной любознательности, то о времени, в котором ему пришлось жить и работать, она практически ничего не знает.

Вот поэтому время в некоторых его прекрасных и страшных проявлениях становится еще одним героем этого очерка.

Мы говорим очерка не из ложной скромности, просто это время, и эта колоссальная, на наш взгляд, фигура в нем требуют большого исследования и очень объемного разговора, на который сейчас нет ни сил, ни средств и времени не осталось. Время быстротечно, и хочется успеть сказать несколько слов о человеке, который одну из самых тяжелых эпох пережил хорошо – то есть, нравственно, ни в чем не поступившись художественно, ни в чем не солгав. Автор не историк, потому все его слова о времени – абсолютно субъективны и, наверное, для многих возмутительны, но все же не опрометчивы. Впрочем, наверняка многие из малого числа прочитавших эту книжку, с удовольствием поправят автора и ткнут пальцем в противоречия, но надо сказать, что и эпоха, которая предстает в некоторых своих изломах на страницах очерка, достаточно противоречива для того, чтобы о ней рассказывать гладко и беспристрастно.

Автор пишет по спирали – не надо смущаться кажущимися повторами некоторых тем, это не повторы в прямом смысле, это репризы, как они приняты в музыкальной форме. Иногда, правда, эти репризы возникают в неположенном месте, что ж, и такое бывало в истории музыки, даже у великих классиков, скажем, в уже упоминавшийся нами гениальной Четвертой симфонии, созданной как раз в ту эпоху, о которой у нас идет речь. О чем же говорить нам и что от нас требовать – мы подходим к репризе, как к приему, очень помогающему подчеркнуть еще раз ту тему, которая кажется нам очень важной, может быть, она станет важной и для читателя.

Еще и еще раз скажем о том, что нам нужно очень хорошо понять простую истину, что не мы – первые, что до нас было много сделано нашими предшественниками, что мы – совсем не без корней, корни наши уходят глубоко в родную почву нашего театрального искусства, в его истории были люди, которые трудились не покладая рук, чтобы мы сейчас просто могли существовать и иметь возможность творчества, свободного и, на что надо бы обратить особое внимание, осмысленного.

Молодые художники существуют сегодня в условиях абсолютной свободы, свободы, которая в известном смысле их опустошает и о которой даже мечтать не могли наши учителя, создававшие свои выдающиеся спектакли и роли почти всегда в условиях и обстоятельствах исключительно жестких.

Но как же эта свобода обязывает художника к мысли и правде; получается, что быть свободным от свободы невозможно. Свобода налагает обязательства, иначе она быстро становится несвободой.

Получается, что как только ты избавляешь себя от обязанностей, от обязательств – перед временем, людьми, в этом времени живущими, перед народом, в этом времени шевелящемся, вообще – перед человеком, это время олицетворяющим, вся твоя так называемая свобода оказывается всего лишь вседозволенностью.

И в этой вседозволенности ты несвободен и твоя свобода – призрачна, ты давно уже в кабале той «пены дней», берем название знаменитого романа Бориса Виана, которая чаще всего бывает отнюдь не белоснежной, в плену соблазнов времени, в том числе и финансовых, моды, разного рода течений, претендующих на века, направлений, разумеется, самых современных, деклараций самых смелых, всего того, в сущности, мусора, который на-гора выдает эпоха.

Наверное, лучше всего идти к пониманию свободы художника, так сказать, путем апофатическим, то есть путем отрицания того, что мешает быть свободным; надо освобождаться от шелухи разного рода, от мусора времени, проникая внутрь времени. Свобода – это постоянный процесс освобождения, она дорога к станции на горизонте, на которой никогда нельзя будет остановиться, поскольку никогда до этого горизонта не добраться. Но идти надо.

Эта книжка посвящена молодым, тем, кто хочет стать режиссером или уже начинает делать свои первые шаги в этой изумительно сложной и важной профессии. Но молодежь сегодня очень мало читает – не то, чтобы даже не хочет, просто не умеет читать, не научили в школе, дома.

Нет навыков чтения.

Как же быть?

Учиться читать, как бы это ни было трудно и поначалу – скучно. Учиться у гоголевского Петрушки: как он был рад, что, вот – буковка к буковке и какое же интересное слово получается. Надо сначала как Петрушка полюбить сам процесс чтения – глядишь войдешь во вкус, а там захочется и понять, что, собственно, слова означают, есть ли за ними мысль или нет ее. Впрочем, если захочется понять, что все-таки означают слова, так занятно складывающиеся из буковок, значит, есть мысль, есть то, что потом в театре Станиславский назвал подтекстом.

Чтение пробуждает мышление, диалог человека с книгой – это диалог человека с миром – его прошлым, настоящим и будущим. Чтение – это то, что, собственно, отличает человека от обезьяны, об этом прекрасно говорил С.Л. Капица, говорил с болью, еще десять лет назад о том, что страна перестала читать.

У А.Д. Попова был такой тезис об актере-мыслителе, позже мы поговорим об этом подробнее и подумаем о том, как важен для нашего сегодняшнего театрального процесса этот непривычный сегодня термин.

Актер-мыслитель – это пока еще все-таки, за редким исключением мечта; но кажется, что режиссер уж непременно должен быть мыслителем; всегда, во все сложные, а других-то и не было, времена нашего театра спектакли, которые подымались над своим временем, как бы перекатывались как волна через гребень другой волны в следующие эпохи, были созданы режиссерами-мыслителями, режиссерами, масштаб дарования которых определялся прежде всего мыслью, способностью к глубокому анализу времени, эпохи, а еще и способностью видеть, охватывать широкий горизонт событий эпохи.

Сейчас было бы неплохо, чтобы режиссер был хотя бы – мыслящим художником, может, потом станет и мыслителем, кто знает, но мыслящим художником должен быть, обязан, при всей мнимой или абсолютной свободе творчества. И тут без чтения не обойтись, правда, режиссерского чтения. Как когда-то говорил Г.А. Товстоногов – трудно читать, особенно диалоги – сразу же возникает мысль: какое событие происходит, каково ведущее предлагаемое обстоятельство, а природа конфликта и т. д., и т. п., так что не надо бояться трудностей чтения, даже великий Товстоногов, несомненно – режиссер-мыслитель, во многом в своей художнической деятельности наследовавший идеи, которые поставил и развивал в отечественном театре А.Д. Попов, говорил о трудности чтения.

К великому счастью для истории нашего театра, она совершалась людьми, большей частью подобными А.Д. Попову, подобными не всегда масштабами творческого дарования, но всегда, что сегодня выглядит едва ли не странным, наличием того трудно определимого, но тем не менее совершенно определенного свойства человека, которое называется совестью. И включает в себя многое, в том числе и чувство ответственности за свое дело, когда дело – любое дело, которое стало делом твоей жизни, нельзя прекратить ни при каких условиях, ни в каких обстоятельствах; и чувство долга перед своей эпохой, а стало быть, и перед своим народом, когда ты обязан только отдавать, а получать никак не можешь. Потому, как бывает, что получать – нечего.

Проблема совести художника занимает важнейшее, если не главное место в художественном мире А.Д. Попова, в его теории, педагогике и практике.

Мы редко об этой неудобной, раздражающей теме говорим, а надо бы. Надо бы, несмотря на абсолютно циническое отношение к этой теме сегодня, как это ни печально и со стороны художественной… нет, конечно, слово «интеллигенция» тут не подойдет, скажем так – художественной среды.

В самом деле, понятие совести художника, в наши дни не очень дискуссионное, за почти уже исчезновением самого предмета дискуссии. По умолчанию наличие совести вообще предполагается и в современном устройстве мира и общества, но на практике мир, в старом русском правописании с буквой i, к несчастью удаленной, как и некоторые другие замечательные буквы из русской азбуки, то есть мiр – общество, прекрасно обходится без совести. Что ж тут удивительного, где же ее взять? Где узнать, что это такое?

Моральный закон внутри нас, который так потрясал Канта, очарованного звездным небом, нынче все-таки несколько иной и как-то ловко умудряется быть бессовестным, оставаясь или, во всяком случае, называясь при этом моральным законом.

В этом законе сегодня так много дыр и прорех, столько щелей и лазеек, что считать его таковым можно только по названию, только потому, что у философов он идет по разряду «морали». Первые два принципа «нравственного императива» Канта и сегодня, впрочем, как это было всегда, хромают на обе ноги, а третий, гласящий, что человек не может рассматривать другого человека как средство для извлечения личной выгоды, практически никогда осуществлен не был, и нет никаких оснований считать, что он пригодится в скором и, несомненно, прекрасном будущем.

А ведь это и есть, пожалуй, самое главное в «нравственном императиве».

В наше время, время перехода ко всему лучшему, то есть повсеместной подмены ценностей, этот закон ничего кроме смеха вызвать не может – до такой степени основной девиз эпохи прямо противоположен. Тем большее для нас счастье, что в истории нашего театра двадцатого века, самого, наверное, страшного по нравственным и иным испытаниям для человека, были люди «категорического императива».

Моральное влияние А.Д. Попова на советский театр было огромным, и оно было благотворным, не только потому, что он был выдающимся художником, но еще и потому, что ему доверяли. А ему доверяли – он был, безусловно, человеком «категорического императива»; это знали все и поэтому, наверное, даже маститые режиссеры трепетали, когда в театре разносилась весть о том, что на спектакле будет А.Д. Попов. И дело было не только в том, что на спектакль придет выдающийся режиссер, большой мастер. Художник в нем был совершенно неотделим от его личности; что бывает далеко не всегда.

Между тем, что он делал и тем, чем жила по-настоящему его душа, зазора не было. Это все-таки редкое качество, такое единение внутреннего мира человека и его дела. Это как в старину иконы писали: личность одухотворяется своим делом, а дело становится непременным условием целостности человека. Думать, что это процесс тихий и радостный, наивно. Наверное, это процесс довольно мучительный – надо бы взять поправку на дух эпохи, чаще всего противоположный внутренним устремлениям художника. Это трагическая коллизия; как выйти из нее, не потеряв правды? Трудно. Тут нужна огромная сила воли, вера и трезвость взгляда на природу вещей. Блок об этом сказал в прекрасных стихах – «да будет взор твой тверд и ясен, сотри случайные черты, и ты увидишь – мир прекрасен». Но, как подумаешь о судьбе автора этих строк…

Со всем тем, скажем о том, что когда-то совесть русского художника была тем, что, собственно, толкало или, если угодно, обязывало его к творчеству, то есть – к труду определенного рода. Самому разному – литературному, живописному, театральному, музыкальному. Так же как обыкновенного человека к труду слесарному, столярному, плотницкому, сапожному, какому угодно труду… Разумеется, что и на Западе, многие художники были движимы этим чувством, но, пожалуй, только в русском искусстве оно стало самой главной основой творчества, непременным его условием, без которого невозможно само существование искусства.

Обостренное чувство справедливости, – да, это чувство в русской культуре было, может быть, несколько гипертрофировано. Но уж так повелось – со времен Рублева и великой книги протопопа Аввакума.

Вся великая русская культура была основана на этом понятии и, хотя никто не мог объяснить толком, что это такое – совесть, все знали, что это, когда она есть и когда ее нет.

Прочтите страницы две, да что страницы, как говорится, два абзаца начала «Воскресения» у Льва Толстого, и вы поймете, что этот человек был просто мучимым совестью. Некоторые строчки из его дневника невозможно читать без улыбки сквозь слезы, до такой степени они трогательны, как же он был пристрастен к себе. Безумно любил ездить верхом, обожал своего Делира и отказался от этой, как он считал, роскоши, совестно стало. А рассказ его о мальчике, который украл и съел конфетку, а потом повинился в этом и как все были счастливы, что он повинился, а больше всех сам мальчик. И ведь писал это – глубокий старик.

А Станиславский? Главный его труд «Этика» – разве не вопросы совести художника сцены он подымает на страницах этой небольшой книжечки (ее сейчас дарят студентам ГИТИСа, когда они поступают в институт, но они не читают); а в других его книгах, статьях, беседах с учениками – везде мы натыкаемся на этот очень неудобный вопрос, совесть художника.

А что такое «сверхзадача» Станиславского, откуда она берется, как возникает? Разве это рациональная вещь, разве это только умственное деяние, нет, она возникает изнутри художника, она продиктована его сердцем. Ведь сначала возникает замысел, он рождается от некоего внутреннего толчка, если угодно, от внутреннего душевного неудобства, это совестливый взгляд на мир толкает художника к творческому действию, замысел ищет пьесу, материал, этот замысел часто вовсе не есть что-то конкретное, рациональное – он почти всегда представляет собой сначала некий «смутный объект желания». Это потом, как говорил Станиславский, сверхзадача в процессе репетиций и труднейшего хода постановки спектакля начинает как бы пронизывать все его ткани, составлять его атмосферу, и только когда спектакль уже поставлен, она становится некой умственной формулировкой, приобретает качества понятия. И, кстати, тогда сразу многое теряет в своем обаянии, а стало быть, и в убедительности. Но для спектакля это уже не опасно – сверхзадача, настоящая, подлинная, живет в нем, в его атмосфере. Изначально же она – только движение души, она возникает из изменений биения сердца. И нет в этом ничего высокопарного – да, это такое искусство театр, как никакое другое оно связано с внутренней и физической жизнью человека. Актера, режиссера…

Спектакль зависит от дыхания актера, от того, как работают его ноги – это знаменитая реплика А.Д. Попова актеру: ноги врут! Но это прежде всего означает, что внутренне актер – пустой. Внутренне он ничем не обеспокоен, у него спокойное ровное дыхание, тело его живет лениво. Но обстоятельства жизни роли требуют другого, актер начинает изображать, прежде всего голосом, интонациями, то есть – врать, это вранье отлично выдают ноги, которые живут своей жизнью.

Актер играет без «зерна», которое дает энергию его жизни на сцене. Но что такое «зерно»? Это основное внутреннее противоречие человека, то, что ни на секунду не оставляет его в покое. Как говорила Серафима Бирман, выдающаяся актриса и режиссер, соученица А.Д. Попова по студии МХТ, – «зерно» – это внутреннее противоречие человека, «зерно» всегда связано с чем-то глубоко личным, что живет в актере. Если этого личного импульса нет, то что ж идти на сцену? Притворяться? Играть? Изображать? Так это не русский театр.

Так же и режиссер живет в спектакле, каким-то образом его дыхание, его энергию сохраняет атмосфера спектакля, об этом писал А.Д. Попов в своих книгах.

А Чехов, самый востребованный автор в мировом театре. Он, кажется, ни о чем другом и не писал, как о совести человека. Поэтому никогда, например, не перестанут ставить «Три сестры»; мы сегодня имеем некоторые постановки, совершенно издевательские по отношению к этой пьесе, все равно, никакие изощрения режиссера, никакие плевки в сторону автора не способны заглушить основное в ней – проблему совести и с нею связанную тему труда и ответственности перед жизнью. Как Чехов умудрился вцементировать эту тему в текст пьесы, в тексты всех своих пьес – загадка; но отделаться от нее, выскрести, оставить в стороне, подменить другой не способен никакой режиссер, как бы издевательски и как бы предательски он не трактовал пьесу или, как сегодня модно говорить, – текст Чехова.

Пушкин сказал устами своего Барона: «совесть, когтистый зверь, скребущий сердце». Да, неприятная это вещь. При всей ее эфемерности – очень трудно заглушить ее. Но можно, – если постараться.

Впрочем, если посмотреть с другой стороны, как говорил один забавный персонаж Шекспира: «Совесть? Это что – мозоль? Так я хромал бы!» И то – верно.

На протяжении многих лет автор этой книжки задумывался о том, как хорошо было бы сделать серию очерков о выдающихся людях советского театра. То есть о тех художниках, которые сохранили русский театр, поставили его в советский период на недосягаемую высоту и оставили нам замечательное творческое наследие. Учитывая все вышесказанное, в наши дни это представляется просто необходимым.

О людях, которым современный театр, так легко отвергающий традиции и так далеко умчавшийся вперед, подальше от них в зеленеющую нежной травкой дальнюю даль, возделывать маргинальные поля, обязан своим существованием. Ибо, если сегодня театр имеет творческие удачи, иногда очень интересные, высокоталантливые работы, пусть и вызывающие споры, даже неприязнь со стороны некоторой части критики и публики, а как же может быть иначе, ругань вокруг тех или иных театральных постановок дело совершенно натуральное, то только потому, что наши мужественные и талантливые предшественники в условиях, очень часто губительных для своего творчества, смогли сохранить и передать традиции великого театрального искусства следующим поколениям.

И когда автор думает об этих, еще раз повторяю, мужественных людях, из которых никто не мог бы похвастаться благополучной и безмятежной жизнью, то первое имя, которое приходит ему на ум, – это имя Алексея Дмитриевича Попова.

Так уж случилось, что очень давно, когда только-только пришло увлечение театром, первая прочитанная книга была книга А.Д. Попова «Воспоминания и размышления о театре», вторая, разумеется, «Художественная целостность спектакля». С тех пор прочитано было много прекрасных книг о театре, но эти первые книги не только не потускнели в памяти, а стали еще дороже. Например, никто не раскрыл так точно и образно сущность «Принцессы Турандот», неповторимый трагизм этого спектакля Вахтангова, друга и учителя Попова; никто не смог так пронзительно описать спектакль «Вишневый сад» в Художественном театре, передать атмосферу этого легендарного спектакля, будто бы ты сам видел его, как это сделал А.Д. Попов.

Книга «Воспоминания и размышления о театре» глубоко лирическая, это великолепная театральная проза, но, конечно, это еще и книга о профессии, о режиссуре. «Художественная целостность спектакля», в сущности, учебник режиссуры, но написанный как художественная проза. Ни одна из прочитанных позже книг, до сих пор не дала такого ясного, такого умного, такого честного, такого ответственного, такого обаятельного и, что немаловажно, откровенного взгляда на сущность театрального искусства, театрального мастерства. О нравственном долге человека, этим делом занимающегося, о совести художника, об его обязанностях.

Он был и мастером, и мастеровым, в его личности соединялись высокое искусство, художественный порыв и абсолютное знание своего дела, именно как дела, как производства, как цеха. У Гофмана есть чудесная новелла «Мастер Мартын-бочар и его сыновья». Вот он и был таким мастером; у него была – мастеровитость, выработанная опытом, а талантом возведенная на очень большую высоту мастерства. Эту мастеровитость он воспитывал в своих студентах вместе с М.О. Кнебель; они вырастили для нашего театра блистательную плеяду режиссеров второй половины двадцатого века.

Он так просто и так глубоко объяснил все одновременно и простые, и сложные вещи на страницах своих книг тогда еще очень молодому человеку и дал такое, что подтвердила жизнь позже, верное представление о театре, что, конечно, стал на всю жизнь тем, кого обычно принято называть наставником.

С тех пор не оставляет чувство невыполненного долга и некоторое даже чувство вины, потому что, оглядываясь на фигуру А.Д. Попова, видишь свои отступления от правды, свои не то чтобы ошибки, а малодушие их осознать и исправить.

Летчик

О А.Д. Попове очень хорошо два раза написала Н.М. Зоркая. Две книги с интервалом в несколько лет одна от другой. Это жизнеописание А.Д. Попова. Конечно, с тех пор прошло много времени и многое, наверное, можно было бы добавить к этим книгам, найти какие-то новые факты биографии, новые штрихи к творческим работам, но все это дело театроведческое, дело ученое. Хотелось бы верить, что найдется театровед, историк театра, с горячим сердцем и благодарной памятью, который захочет вернуться к жизни и творчеству Алексея Попова на новом теперь уже этапе, когда все-таки многие факты стали доступнее для печати, особенно те, которые касаются эпохи или, скажем, даже эпох. Царская Россия, революция и Гражданская война, Красный Октябрь в искусстве, уничтожение нэпа, коллективизация и индустриализация, годы репрессий, накатывавшие волнами, Великая Отечественная война, послевоенные годы, смерть Сталина, Двадцатый съезд Коммунистической партии, наконец, начало «оттепели», – вот такие, мягко говоря, интересные периоды нашей истории, в которых жил и работал великий режиссер. Но наша задача иная.

Наша задача – защитить память о великом человеке театра от забывчивости и небрежения нашей эпохи; она забывчива и о, как небрежна к памяти прошлого. И еще наша задача – свое восхищение личностью художника и гражданина передать молодому читателю, будущему режиссеру.

Это все признаки старинного жанра, который когда-то назывался – апология. А чем, собственно, плох этот публицистический жанр? Не хуже, право, других. Конечно, говорить о художнике и времени, о театре во времени и о времени в театре невозможно, не соскальзывая в публицистику. В данном случае это соскальзывание, этот даже крен в сторону современности, как мы уже сказали, – умышленные.

Фигура А.Д. Попова, его жизнь, судьба, театральные свершения, педагогическая школа необходимы нашему времени, которое, несмотря на всевозможные громкие театральные события, происходящие вокруг, на подлинные свершения пока не имеет сил.

Автор назвал свой очерк – «Поэма о топоре», так назывался легендарный спектакль А.Д. Попова по пьесе Н. Погодина. Название, конечно, двусмысленное. Если угодно, это своего рода поэма о режиссере, над которым, как и над многими его сверстниками и соратниками в те времена, был занесен топор времени.

«Поэма о топоре» Н. Погодина был одним из самых знаменитых спектаклей А.Д. Попова. Этот спектакль стал и одним из самых значимых художественных символов времени.

В те годы кино стремительно завоевывало позиции в искусстве; на «Чапаева» братьев Васильевых, фильм вышел на экраны в 1934 году, на два года позже спектакля Попова, ходили демонстрациями – с красными флагами, лозунгами и пением революционных песен. И не надо думать, что эти демонстрации были все сплошь специально подготовленными акциями и люди шли смотреть «Чапаева» по указке начальства, нет, это было не так.

Конечно, театр сравниться с кинематографом по охвату массового зрителя никак не мог, но такие спектакли, как «Поэма о топоре», тоже делали погоду времени, которая никогда не была в ту эпоху штилем, погода была, скажем так, ветреная. Ветер надувал щеки вовсю, как на старинных картографических атласах, и никто не мог предполагать, какие несчастья он надует. Довольно скоро начались бури, а когда они не то, чтобы стихли, а стали привычны, – страна стала как великолепный парусный корабль, огромный, сильный, оснащенный, но бессильный справиться с мертвой зыбью, в которую превратилось время.

Пока же время подгоняли: «Время, вперед!» – так назвал свою книжку о строительстве Магнитогорского металлургического комбината В. Катаев. Такие игривые названия тогда нравились.

Через тридцать три года по этой книге был поставлен фильм «Время, вперед!», к нему написал музыку Г. Свиридов. Из музыки к фильму вышла сюита в шести частях – заключительная часть так и называлась: «Время, вперед!» С тех пор эта музыка, вернее маленький, на двадцать девять секунд фрагмент последней части, отдаленно напоминающий интонации Четвертой симфонии Шостаковича, звучала по радио, а потом и по телевидению – каждый день и несколько раз на дню, надоевши всем до боли. Но подгонять время было уже бесполезно – скоро оно, как его ни подгоняли, остановилось, превратившись в ту самую мертвую зыбь, последствия которой мы ощущаем и сегодня.

Со всем тем, и В. Катаев – прекрасный писатель, и музыка Г. Свиридова замечательная, стоит только послушать всю сюиту целиком. В этой музыке есть своя железная драматургия, и понять по-настоящему смысл последней части можно только прослушав и поняв все предыдущие музыкальные события сюиты, и уральский напев, и частушку, и маленький фокстрот, столь приятный красному маршалу Ворошилову, и зловещие интонации медных в просто феерическом марше, и предпоследнюю часть – ночь, и только тогда ту часть, то событие, которое так и называется – «Время, вперед!».

Музыка этого фантасмагорического марша, третья часть сюиты Свиридова, была бы совершенно невозможна в тридцатые годы прошлого века, как невозможной оказалась и Четвертая симфония Шостаковича, но, созданная композитором в период «оттепели», она полна нервов, страстей, сарказма, дыхания той трагически противоречивой эпохи, тех одиннадцати предвоенных лет. Отрезок очень условный, мы считаем от двадцать девятого года, года начала коллективизации и индустриализации страны, первого года первой пятилетки. Первый пятилетний план был утвержден на Пятом съезде Советов СССР в июле 1929 года – началась эпоха великих свершений, великих трудовых подвигов и великих потрясений, окончательно уничтожался весь старый уклад жизни. Стоило это – десятков миллионов жертв, впрочем, точно до сих пор количество погибших в те времена неизвестно.

«Поэму о топоре» А.Д. Попов поставил в Театре Революции.

Речь в пьесе шла о выплавке стали особого качества.

Прообразом пьесы стали действительные события на Златоустовском металлургическом заводе, пьеса была, в сущности, документальной, рождалась из производственных очерков драматурга. Но из этих очерков в театре родилась – поэма, на такую высоту поднял режиссер, казалось бы, производственную пьесу Погодина. В советском театре бытовала, время от времени становясь на первое место, так называемая производственная пьеса – странный, надуманный, идеологический жанр. Производственной теме посвящены были многие спектакли. Ни один из них не мог сравниться по духовной и художественной силе с такими «производственными» спектаклями Попова, как «Поэма о топоре», «Мой друг».

В семидесятых годах прошлого века, например, в начале того периода истории советской власти, который получил название – «застоя» и который привел к краху некогда великое советское государство, был поставлен на сцене Художественного театра спектакль о сталеварах, уральских сталеварах, то есть просто-напросто потомках героев пьесы Погодина и спектакля Попова, по пьесе Г. Бокарева «Сталевары». Но какая колоссальная разница между этими художественными фактами!

Пьеса Г. Бокарева читалась и обсуждалась на металлургическом заводе, артисты посещали цеха, беседовали с рабочими знаменитого московского завода «Серп и молот» (ныне этот завод прекратил существование, на его месте строится жилой комплекс), первыми зрителями были рабочие завода. И этот масштабный и, казалось бы, очень современный спектакль, с грандиозными декорациями, пылающими мартеновскими печами, с великолепными актерами, которые в нем играли, увы, очень плохо, не стал театральным свершением, хотя рассуждали о нем, и обсуждали его, и писали о нем много. Утверждали, что он подымает злободневные вопросы человеческих взаимоотношений на современном производстве, проблемы, связанные с ролью рабочего класса на данном этапе истории.

Да, все верно, все эти вопросы спектакль действительно подымал и делал это искренне, так же, как и спектакль А.Д. Попова сорокалетней давности. В этой постановке Художественный театр, в то время он еще назывался МХАТ им. А.М. Горького, осваивал, как тогда говорили и писали, тему труда и старался это сделать через живого человека на сцене. Этого не получилось, живой правды – не получилось.

Хуже того, спектакль о сталеварах 1973 года был по-настоящему современным не потому, что в нем отражалась фальшь времени в изломе человеческих судеб, а потому, что он, увы, сам невольно стал частью этой фальши времени, фальши, становящейся нестерпимой. Неверно было бы думать, что выдающийся режиссер второй половины двадцатого века Олег Ефремов, художник предельной честности, всегда в своих ролях и постановках подымавшийся до высот художественной правды (он, кстати, и был инициатором написания пьесы), и актеры театра, занятые в спектакле, а это, повторяю, были актеры замечательные, создавали заведомую фальшивку. Ни в коем случае, об этом даже и подумать невозможно, все они делали свое дело и делали его честно, все считали, что говорят правду о времени и правду нелицеприятную. За эту правду власть их похвалила – спектакль получил Государственную премию.

Но во времени были ощутимы уже процессы, которые стали по-настоящему определять трагическую подоплеку эпохи, болезнь начиналась, болезнь тяжелая, а предлагалось лечить ее паллиативами, в искусстве – вот такими, как этот спектакль.

Так самые искренние усилия режиссера, актеров и, конечно, драматурга, талантливого драматурга, все оказались втуне; при безусловном наличии частной правды вышла неправда общая. Время тогда повернулось таким боком, что никакие самые искренние производственные темы ничего уже поправить в нем не могли.

Был упадок сил времени, страна – уходила.

Но об этой трагедии, разворачивающейся на глазах, говорить со сцены впрямую не было возможности. Тогда стало популярным словечко – аллюзии, да, они стали тогда и, кажется, вновь становятся теперь, некой отсылкой, как сейчас пишут в Интернете, – перенаправлением к правде; иногда их искали сами зрители.

Казалось бы, такая далекая от современности пьеса Тургенева «Месяц в деревне», но в незабываемой постановке А. Эфроса в Театре на Малой Бронной в конце семидесятых годов удивительно воспринималась реплика доктора Шпигельского, в блестящем исполнении Л. Броневого, произносимая им на самом краю авансцены прямо в зрительный зал: «Авангард легко становится арьергардом – все дело в перемене дирекции». Как прикажете понимать слово – дирекция, как направление, а такое значение слова было бы естественным в контексте пьесы, или понимать надо впрямую, то есть именно как дирекцию, как руководство, начальство какого-нибудь учреждения или департамента. Что здесь имеет в виду коварный Шпигельский, на что намекают актер и режиссер в этой реплике – на перемену направления или все-таки на смену руководства, размышляла публика, конечно, внутренне склоняясь ко второму варианту, не отдавая себе отчета, что смена дирекции далеко не всегда означает смену направления. Очень скоро после этого спектакля страна действительно пережила одну за другой смену дирекций, но направление оставалось одно – в тупик. Аллюзия, да еще какая.

А бывало, в те времена, что аллюзия вообще не вызывала вопросов, она была уже даже и не аллюзией, так убийственно было ее впечатление на публику. Вот замечательный роман Ю. Трифонова о народовольцах – «Нетерпение» – начинался словами: «К концу семидесятых годов современникам казалось вполне очевидным, что Россия больна. Спорили лишь о том: какова болезнь и чем ее лечить». В 1973 году, когда вышел в свет роман Трифонова, эта вполне толстовская по духу фраза могла восприниматься как угодно, но вот уж аллюзией ее называть не приходилось.

Сорок же лет назад от спектакля МХАТа, к середине тридцатых, к тридцать четвертому, многое решившему в эпохе году, семнадцатому году советской власти, эпоха была иная. Она была, может быть, трагичнее эпохи семидесятых. Наверняка она была трагичнее, если вообще есть какая-то мера измерения трагизма эпохи. Впрочем, есть, конечно, эта мера – оборванные жизни, тут с ней мало какая эпоха сможет сравниться. Но в том-то и сложность, и каверзность этой эпохи, что она была еще и временем, когда миллионы обманутых людей были охвачены, не будем произносить это надоевшее фальшивое слово – энтузиазм, скажем, радостью строительства новой жизни. Светлое будущее – казалось, вот оно, еще несколько усилий и вот-вот страна к нему придет. Радость была неистова, близка к истерике.

Эта неистовая радость миллионов трудящихся людей была реальностью, и она была огромной силой – это кажется сегодня невероятным, но это так было.

Вообще, нет какой-нибудь одной реальности эпохи – какая-то преобладает в то или иное время. Страна строилась, страна изменялась на глазах. «Человек меняет кожу» так назывался один из знаменитых романов эпохи, о «перековке» американского инженера на строительстве Ферганского канала, автор его Бруно Ясенский, имевший бурную революционную биографию, в своем предыдущем ультралевацком романе сжегший Париж дотла, сгинул в лагерях в тридцать восьмом году, где-то на каторжном этапе. Писатель был искусственный, искренним был, пожалуй, только в своей самой левацкой из самой левой подоплеки, читать его сейчас без чувства некоторой оторопи просто невозможно. Но какое невероятно точное название дал он своему роману – неважно, что там случилось с американцем, но важно, что человек в этом времени действительно как бы «менял кожу». О том, что это процесс болезненный, наверное, можно догадаться, как неизбежность его принимала эпоха, но восхищаться этим процессом трудно.

Выдающийся мастер документального кино Дзига Вертов создал «Симфонию Донбасса», «Три песни о Ленине», позже очень дорого ему стоившую и быстро снятую с экранов потрясающую «Колыбельную». Это фильм, который очень стоит посмотреть, чтобы точнее понять эпоху, это своего рода советский сюрреализм, и как это свойственно сюрреализму, отмеченный траурными тонами…

Шостакович написал веселую и жизнерадостную «Песню о встречном» на стихи Б. Корнилова: «Страна встает со славою навстречу дня… И радость поет, не скончая, и песня навстречу идет, и люди смеются, встречая, и встречное солнце поет…» Удивительные стихи, совершенно грамматически несуразные, но прекрасные своей абсолютной, едва ли не детской искренностью. Десятилетиями страна их пела, не догадываясь, что поэт спился и был расстрелян по стандартному обвинению в троцкистском заговоре…

Но все в его стихах правда – не вся правда об эпохе, но это была его правда и правда миллионов людей, от имени которых он писал, имел право писать, этот человек из народа, так и не сумевший прочно обосноваться во времени.

Легче всего сейчас сказать, что и Дзига Вертов, и Шостакович, и Борис Корнилов, и Алексей Попов, поставивший «Поэму о топоре», «После бала», «Мой друг», и Николай Охлопков, интереснейший и, увы, сегодня почти забытый режиссер с его «Святой дурой», выдающимся, но так и не состоявшимся спектаклем (автор перевода и советского варианта пьесы Бертольта Брехта поэт Сергей Третьяков был арестован, потом очень быстро расстрелян, спектакль закрыли), и Сергей Эйзенштейн, почти уже снявший свой легендарный «Бежин луг» («Мне, – говорил он, – оставалось всего одиннадцать съемочных дней до конца съемок»), фильм, посвященный известному Павлику Морозову, мальчишке-пионеру, донесшему властям о своем отце – кулаке, фильм, которого никогда не было и который считают шедевром, хоть от него осталось всего несколько кадров; сочиняли, писали, ставили, снимали, скрепя сердце, только чтобы попасть в ногу времени, а на самом деле испытывали неимоверные нравственные мучения, тайные сомнения и чуть было не занимались изготовлением художественных фальшивок и прочее, и прочее.

Сказать так – подлость, на которую сегодня очень охотно идут, не понимая, что так говорить – низко. Не понимая просто потому, что, как мы уже выше говорили, неладно сегодня с нравственным законом.

Да, эти великие без преувеличения художники испытывали сомнения, такие страшные и терзающие сердца, которые нынешнему художнику просто даже и не приснятся, но свершали свое дело ожесточенно и искренне. Потому и стали великими, потому мы до сих пор у них учимся и стараемся понять их подвиг в противоречиях эпох. А приспособленцев, причем – талантливых, хватало, всегда с избытком. Иногда, правда, они преобладают в сиюминутных буднях, но потом, – как только прояснится небо времени, редко в нашей истории так бывало, но бывало все же, – быстро забываются и тихо исчезают в его сумерках.

Но не о них речь.

Вот в этой атмосфере, которую, напомним, очень хорошо передает марш из сюиты Свиридова, родился спектакль А.Д. Попова. В начале тридцатых годов репрессии еще не развернулись с такой кошмарной силой, как это произошло в их конце, они еще как бы тонули в общем гуле революционной эпохи, в музыке, как восторженно когда-то писал Блок, революции, до тридцать четвертого, как мы уже говорили, очень важного года. Людям всегда свойственно мечтать о лучшем и стремиться к этому лучшему, это кем-то заложено в человеке, кем-то весьма ироничным; но человек не всегда догадывается о страшных последствиях увлечения утопией; когда же понимает это, если понимает – бывает уже поздно.

В ту эпоху лучшим, к чему стремились мысли миллионов людей, людей, как тогда казалось, навсегда освобожденных от подневольного труда, была коммунистическая идея. Совершенно, кстати сказать, неистребимая в человеческом сознании. А в русском сознании тем более; она у русского человека всегда прежде всего – идея справедливости. Для осуществления этой самой по себе прекрасной идеи нужно было идти на жертвы; и шли на жертвы и неслыханные жертвы; всех тех, кто не разделял эту идею, следовало всеми средствами перевоспитать и заставить эту идею принять. Не говорим о негодяях, которые всегда примазываются к интересным идеям и легко становятся палачами, но даже при всей искренней увлеченности коммунистической идеей средства перевоспитания, как всегда, выходили у нас самые обыкновенные и самые страшные – каторга и казнь.

Палачей нужно презирать, наказать их уже невозможно, но нельзя насмехаться над верой миллионов людей, оплевывать их жизнь и деяния. Как это сейчас ни кажется странным, совсем не мрачная сторона действительности была в начале тридцатых доминантой общественного сознания. В те годы страна превратилась в колоссальную стройку – выполнялся первый пятилетний план. В те годы страна превратилась в большую школу – люди стали получать образование, скажем прямо – неплохое. Студентов называли вузовки и вузовцы. Эти вузовцы были в основном дети рабочих, крестьянские дети. Созидательная энергия нации была неподдельной – это сегодня нам в нашем благополучии так легко анализировать прошлое нашей страны и, кромсая его на куски, черную его засохшую кровь делать основным цветовым тоном всей эпохи. Великолепно передает атмосферу времени картина К. Истомина «Вузовки», вглядитесь в нее; она многое может рассказать об эпохе внимательному взгляду. Живопись тридцатых годов долгое время была открыта для зрителей далеко не вся, какие шедевры были годами спрятаны от народа, шедевры, в которых отразилась эпоха во всем своем совершенно неожиданном разнообразии, да и сегодня сколько интереснейших картин замечательных художников пылятся в запасниках, между тем эта живопись дает потрясающее впечатление об эпохе, без нее оно неполное, недостоверное. Вообще великое советское искусство мы с вами, современники, знаем недостаточно; это большая потеря для нашего времени – отсутствие, так сказать, присутствия в наших днях советского искусства.

Спектакль «Поэма о топоре» А. Попова стал своего рода знаменьем эпохи; он остался в истории советского театра этапным спектаклем, то есть от него как бы начинался новый отсчет театрального времени. Хотя спектакль был поставлен в те годы, когда еще только в глубокой подоплеке времени, но уже висел топор, скоро начавший вовсю гулять по стране. Вполне возможно выкованный из стали – нержавеющей, кислотоупорной, того самого Златоустовского завода, о рабочих которого писал Погодин. В любой момент он мог сорваться и упасть на кого угодно.

Эта зловещая примета времени, конечно, видна нам четче, чем людям тех памятных лет нашей истории, историческое расстояние улучшает зрение, впритык мало что увидишь, находясь внутри события, как это ни странно, можно и не заметить его истинного значения, забывать об этих десятилетиях нельзя. Но так называемый Большой террор не замечать уже было невозможно. Жить начинали, поеживаясь; под топором, знаете ли, жить некрасиво и не очень удобно, прибегая к нынешнему отвратительному словечку – некомфортно. Но вот что интересно – чем больше ежились, тем сильнее возрастал, как тогда говорили, энтузиазм масс.

В те времена, и это тоже их примета, как-то незаметно исконное и очень дорогое для отечественной культуры, она вся на этом понятии и держалась, понятие – народ, понемножку стало заменяться понятием – массы. Потом уже после исторических катаклизмов, вновь стали говорить о народе, советском народе. Даже о русском народе – знаменитая речь Сталина по окончанию войны, его тост за русский народ. Так что «Поэма о топоре» выглядит двусмысленным названием; это эпическая поэма о героическом, в точном смысле этого слова, труде народа, нашедшая свое воплощение в пьесе Погодина и спектакле Попова; но это сегодня еще и напоминание о топоре в руках палачей.

Как и многие миллионы его соотечественников Алексей Попов был в плену у времени, он был пленником времени. Отдает штампом – «пленник времени», «плен времени», «у времени в плену» и тому подобное, в сущности, ходячий штамп, спасибо великому поэту. Это так, но только не для того, кто находится в плену у времени на самом деле. Впрочем, в плену у времени мы все, но вот острое ощущение этого плена, постоянные попытки вырваться из него и выковать свое время, как топор из златоустовской стали, – это все же привилегия художника.

Все это отсылает нас к известным строчкам Пастернака из стихотворения «Ночь», истертым от частого цитирования как старая медная монета от игры дворовых мальчишек пятидесятых годов, которая называлась игрой в «расшибалочку». Так часто и сильно, с ловкого размаха лупили биткой по медному пятаку, что уже бывало и не различишь, где у него аверс, где реверс, он уже больше не звенел и не подпрыгивал, падая на мостовую подобно знаменитому медному пятаку Достоевского, учившего Григоровича посредством этого пятака азам литературного мастерства. Не звенел, не подпрыгивал пятачок, а криво закатывался в какую-нибудь щель веселой булыжной мостовой.

«Не спи, не спи художник, не предавайся сну! Ты вечности заложник у времени в плену», – призывал поэт.

Но надо сказать, что спали в иные времена, например, в тридцатые, сороковые, начало пятидесятых вообще – мало. Особенно художники и особенно по ночам. Совсем не потому, что именно ночью их посещало вдохновение – нет, просто приходили за ними и арестовывали, как и других, не художников, инженеров, военных, учителей, рабочих, колхозников главным образом по ночам. Автомобиль протарахтел за окном – не спать; лифт загудел – не спать…. Так что в те годы призывать художника не спать было в принципе незачем; он и не спал, как мы уже поняли, по совершенно другим причинам, чем о том говорится в стихотворении Пастернака.

Все знали, что никогда не спит по ночам самый великий художник всех времен и народов – ни в Кремле, ни на своей так называемой «ближней даче».

Так что в достопамятные и страшные тридцатые годы, в годы, в которых А.Д. Попов создавал свои самые великие спектакли, особенно в конце их – этот призыв мог бы быть понят как изощренная ирония. Но знаменитое стихотворение Пастернака написано было в замечательный пятьдесят шестой год – год Двадцатого съезда Коммунистической партии, год стремительно наступавшей «оттепели», и продлилась-то она всего несколько лет, но сумела кардинально изменить художественное время эпохи. Так сильно изменить, что до сих пор мы поддерживаемы на плаву волнами, доходящими до нас из того времени. Они как свет далеких звезд, они давно уже погасли, а свет, рожденный ими, до сих пор пронизывает всю вселенную. Очень многим лучшим в нашем времени мы обязаны той далекой поре, которая вошла в историю под названием «оттепели», так называлась небольшая книжечка И. Эренбурга, вышедшая в начале той эпохи.

Герой стихотворения Пастернака – летчик.

Он ведет свой самолет на недосягаемой высоте, которая позволяет ему охватывать взглядом всю Землю, весь мир, причем в мельчайших деталях. Этот летчик – поэт. Это у него такое мировоззрение, такое миросозерцание, если угодно, позволяющее ему увидеть все мироздание разом, воспринять его целостно, позволяет ему как бы обнять всю Землю, – близкую и родную. В те времена это было неслыханным делом – обнимать всю землю разом, а не только ту ее часть, которую составлял тогда социалистический лагерь. Это был совершенно грандиозный прорыв – к общечеловеческим ценностям, из которых, конечно, мир на земле был одной из важнейших. Поэт как летчик на страшной высоте, он охватывает своим взглядом весь мир; мир становится родным ему; он чувствует ответственность за него, об этом писал летчик и поэт Сент-Экзюпери.

Это мировоззрение художника, позволяющее ему видеть такие горизонты, которые, конечно, не увидит никто другой. Пожалуй, кроме ученого – но ученый тоже всегда своего рода художник, между ним и поэтом много общего, оба они прикасаются к вечности. У физика-атомщика бесконечный минимум становится бесконечным максимумом – как и предвидел это Николай Кузанский; но ведь и у художника это так – одно слово, одна самая маленькая деталь открывают, часто, мироздание, являются ключом к нему. Горизонты событий и ведущие к ним радиусы бесконечны. Великий русский физик Илья Пригожин говорил о радиусе горизонта событий. У художника он – бесконечен. Летчик в те годы, когда Алексей Попов ставил свой знаменитый спектакль «Поэма о топоре», тоже был приметой времени – стать летчиком и подняться высоко в небо было заветной мечтой многих; летчики становились национальными героями. Все они были исключительно интересными людьми – Громов, Водопьянов, Коккинаки, Ляпидевский, Чкалов… они были самыми настоящими поэтами неба.

Стихотворение Пастернака написано в памятный, великий в истории нашей страны пятьдесят шестой год – год перелома в жизни советского общества, перелома, родившего новую «Могучую кучку» советских художников, писателей, поэтов, композиторов, деятелей кино и, конечно, театра. Родилось новое великое русское и советское театральное искусство, новое творчество театральных художников народов СССР. В театре многие из них были учениками А.Д. Попова, если формально не были его студентами, то по существу были его учениками – достаточно назвать хотя бы А. Гончарова, он не был среди студентов Попова, но в театре он был, безусловно, его учеником и последователем. А.Д. Попов успел застать это время – время, полное надежд, он был одним из тех, кто его подготовил. Всей своей жизнью и творчеством. Тогда многие, вернувшиеся, казалось бы, из небытия, могли сказать словами Окуджавы – «я вновь повстречался с надеждой…».

У А.Д. Попова был этот взгляд летчика, на невероятной высоте охватывающий все мироздание. Это мировоззрение выводит художника далеко за пределы данного времени, оно открывает ему невиданные просторы; нисколько не мешая ему быть пристально внимательным к сегодняшнему дню, к его можно сказать сору, вот и еще одна ассоциация – «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда»… Но как по какой-то мельчайшей детали, незаметной невооруженному взгляду в сегодняшнем дне увидеть, прозреть – завтра, большое завтра. Это мировоззрение, эта его способность прозревать во времени бывают и спасительны, и губительны для художника. А.Д. Попову они помогли, он благодаря этой способности, этому, скорее, дару – жил, а не выживал. Но они же и были причиной его художественных утрат; сколько замыслов так и остались замыслами, не получили воплощения его мечты о постановках многих классических произведений, например, он так и не поставил Чехова, пьесы Чехова должны были бы быть поставлены Поповым – это, наверное, изменило бы многое в сегодняшнем отношении к этому автору. Он нес на своих плечах колоссальный груз современной драматургии, а она редко соответствовала его творческому лицу, масштабу его дарования… Рядом с ним многие – не выжили. В пятьдесят же шестом году надежда была растворена в воздухе эпохи, была основной приметой эпохи; «надежды маленький оркестрик» из песенки Булата Окуджавы играл, стараясь изо всех сил, на улочках и переулках больших и малых городов и селений великой нашей страны. Удивительно, впрочем, что же тут удивительного, поэт есть поэт, он видит во времени то, что незаметно, может быть, еще другим, вот Пастернак и увидел крен времени – взлететь. И действительно, те годы были стремительным взлетом советского искусства. Невероятное количество великих произведений было создано в довольно короткий отрезок времени.

Но время измеряется не только линейно, оно внутри себя способно расширяться невероятно, создавать такую великую емкость, в которой можно уместить многое. Этим многим из той эпохи мы, между прочим, живем до сих пор. Через пять лет после написания стихотворения «Ночь», в шестьдесят первом году, весной, как было удачно выбрано время, в космос полетел советский летчик – Юрий Гагарин. И увидел голубой шарик – Землю, нашу общую Землю, мир человеческий, окутанный терпким воздухом весны. Гагарин был – поэт. Эта чудесная оттепель продлилась, как мы уже поняли, очень недолго. Звонкий ручеек постепенно высыхал, промораживался. Он иссяк в тот момент 1962 года, когда были расстреляны в Новочеркасске рабочие, вставшие отстаивать свои права; восстание в Новочеркасске было расстреляно; это была страшная трагедия, но она как бы и не существовала – никакой, абсолютно никакой достоверной информации о том, что произошло – не было. Трагедия звучала полушепотом, их уха в ухо, становилась легендой, притчей, ныла непонятной, но очень ощутимой болью времени. Так начала умирать оттепель, так постепенно исподволь горечью стал отдавать ее воздух. И к концу шестидесятых ее уже не было.

Но сила, которую она пробудила в людях, в художниках – долгое время еще жила. Она жила в книгах Василя Быкова, Г. Бакланова, Ю. Трифонова, В. Распутина, Ф. Абрамова, В. Астафьева; она поддерживала талант А. Володина, В. Розова, гениального, так рано ушедшего А. Вампилова. Она определяла пульс спектаклей Г. Товстоногова, О. Ефремова, А. Эфроса, Ю. Любимова, В. Пансо, Г. Шапиро, З. Корогодского, Ю. Владимирова и многих, многих славных людей нашего театра.

Это кажется странным, но относительно недавно было время, когда поэзия была потребностью времени.

Шестидесятые годы прошлого века, столь много значащие для нашего искусства, начались, помимо прочего, знаменитой и замечательной поэмой Е. Евтушенко «Братская ГЭС»: ее читали все, и не было в театральных институтах поступающего, который не исполнял бы на вступительных экзаменах по мастерству актера отрывки из этой поэмы. Это вообще было время поэзии, стихи читали взахлеб, издавались поэтические сборники, страна узнала заново поэтов, которых ранее от нее скрывали, узнала поэтов-фронтовиков, целое созвездие поэтов воссияло на небосклоне времени. Среди них были гении, были авторы только нескольких гениальных стихотворений, а иногда только гениальных строчек, но вот что просто поразительно – плохих стихов практически не было. Время это называется шестидесятые годы, но начались они раньше, почти сразу же после смерти Сталина в 1953 году – это был грандиозный взлет отечественного искусства. А.Д. Попов умер в 1961 году. Как раз в том году, когда вышла «Братская ГЭС», когда уже вовсю разгорелся этот великий период русской литературы, театра, кино, музыки, живописи…

Некоторые художники успели пережить свое второе рождение, например, Иван Пырьев, автор на редкость фальшивых фильмов «Сказание о земле Сибирской», «Кубанские казаки», сценарий которого, кстати, написал Н. Погодин – уже не тот молодой и горящий правдой времени автор «Поэмы о топоре», «Моего друга». Фильм спасла от забвения, в сущности, только изумительная музыка и песни И. Дунаевского, они пошли в народ. Но по своей фальши фильм, можно сказать, побил все рекорды времени, а сделать это было совсем нелегко. И вот И. Пырьев в 1956 году снимает гениальный фильм по роману Достоевского «Идиот» с Ю. Яковлевым в главной роли. Фильм, ставший событием в нашем кинематографе, а потом «Белые ночи», а потом «Братья Карамазовы», как будто хотел успеть сделать все то, что, наверное, лежало на дне души и что не мог даже надеяться осуществить ранее так, как хотел, верно служа не времени, а режиму. И он становится не просто блестящим профессионалом, он им был давно, но в этих фильмах – поистине великим режиссером в истории советского кино. Потому что над страной снова засияло чистое небо – «Чистое небо», так назывался замечательный фильм Г. Чухрая.

Надо только очень хорошо понимать, что ничего этого не было бы, если бы не такие люди, как А.Д. Попов, которому совершенно ни к чему было «перерождаться», он никогда не изменял своему творческому методу и никогда в своих сценических произведениях не фальшивил; его последней постановкой в театре, который он сделал за двадцать три года своего руководства одним из лучших театров страны, была «Поднятая целина» М. Шолохова 1958 года. Он вновь вернулся к деревенской теме на сцене. Какая все же поразительная парабола художественной жизни: от «Виринеи» Л. Сейфуллиной, поставленной им в Театре им. Евг. Вахтангова, до «Поднятой целины» М. Шолохова. Это Попов, его соратники силой своего духа сохранили правду русского театрального искусства. Это они своей жизнью подготовили возрождение русского искусства, русского и советского многонационального театра в те замечательные годы…

Все многомерное советское искусство шестидесятых годов прошлого века было очень схоже, при всех художественных стилистических различиях, с искусством первого десятилетия Октября – прежде всего искренностью и верой. Никто не ставил под сомнение саму великую идею, которой руководствовалась жизнь страны, – в нее продолжали верить, искренне надеясь на то, что все извращения этой идеи, все спекуляции на ней, все ужасы, которые прикрывались этой великой идеей, канули безвозвратно в Лету. Эта вера – непременная часть атмосферы времени – жила в создаваемых ими произведениях. Одним из знаковых фильмов той поры был «Коммунист» Ю. Райзмана, с незабываемым Е. Урбанским в роли Василия Губанова.

В театр пришла новая драматургия, это прежде всего молодые драматурги, ворвавшиеся в театр и во многом изменившие его лицо, – А. Володин и В. Розов. «Фабричная девчонка» Александра Володина ознаменовала рождение новой драматургии, одним из самых заметных спектаклей по этой пьесы был спектакль Центрального театра Красной Армии, главным режиссером которого был в те годы А.Д. Попов. На его сцене в 1956 году поставил эту пьесу ученик А.Д. Попова, ученик по театру, а не по институту, замечательный режиссер Б. Львов-Анохин. В этом спектакле взошла звезда одной из самых замечательных актрис Театра Советской Армии – Л. Фетисовой, пьеса вызывала у многих начальствующих в искусстве недовольство своей небывалой еще темой, сюжетом, героиней, и то, что она была поставлена в театре, находящемся под сильнейшим идеологическим прессом, в этом великая заслуга А.Д. Попова. В полном смысле слова завоевала сердца зрителей вторая пьеса Володина «Пять вечеров», незабываем великий спектакль Г. Товстоногова в Большом драматическом театре имени М. Горького в Ленинграде, в нем играли ставшие вскоре самыми любимыми артистами страны – З. Шарко, Е. Копелян, Л. Макарова, В. Кузнецов, легендарный П. Луспекаев; в том же 1959 году эту пьесу поставил молодой театр «Современник» в Москве, главные роли играли Л. Толмачева и О. Ефремов, он же вместе с Г. Волчек был постановщиком спектакля. Театр «Современник», составивший эпоху в театральном искусстве второй половины двадцатого века, руководимый в те годы О. Ефремовым, открылся пьесой В. Розова «Вечно живые» – этот спектакль стал легендой сразу же после премьеры, трудно себе представить сейчас, какое значение имел этот спектакль в жизни советских людей. Постановки пьес В. Розова «В добрый час!», «В поисках радости», «Перед ужином», «Неравный бой», в Центральном детском театре в пору его руководства М.О. Кнебель сделали А. Эфроса одним из ведущих режиссеров страны. Шестидесятые годы совсем не были благостными, мы уже упоминали о новочеркасской трагедии; не то, чтобы каждая творческая победа, – каждый шаг давался, мягко говоря, нелегко; но эта относительно короткая эпоха «оттепели» в жизни нашего искусства по масштабу мысли, темпераменту художников, и по замечательным, созданным в те годы художественным произведениям, не имеет равных в нашей истории двадцатого столетия.

В сущности, мы и сегодня живем ее отголосками – поколение шестидесятых уходит на наших глазах, а волны того колоссального, как оказалось, идейно-художественного события все еще докатываются до нас. Что ж, будем надеяться, что мы попали в производственный, несколько затянувшийся «пересменок», что новое возрождение нашего искусства, нашего театра – не за горами. И будем с благодарностью вспоминать людей, трудами которых русское искусство двадцатого века достойно совершило свой путь, завещав веку нынешнему свои великие идеалы.

«Оттепель» возникла не на пустом месте, она была подготовлена мужеством людей искусства всей предыдущей советской эпохи. Таких художников – граждан, каким был А.Д. Попов, – как не хватает сегодня мастеров такого темперамента, такой силы мысли, такого масштабного миросозерцания. Созерцания летчика, сторожащего красоту и покой земли, как в стихотворении Пастернака.

Итак, не спи, не спи художник…

По-разному можно трактовать эти строчки. Но, в сущности, они просты. Художник в плену у времени в самом прямом, так сказать, хронологическом смысле – жизнь коротка, время всегда отпущено столько и не больше, и ничего с этим не поделать; надо не проспать время, тебе отпущенное, надо успеть в этот короткий миг что-то сделать для вечности, коль скоро тебе назначен дар творчества, ведь только благодаря этому дару художник и есть заложник вечности. Дар творчества позволяет ему говорить наперед, прозревать будущее. Ни один писатель-фантаст, если только он не художник, не сравнится с поэтом в этом даре прозревать будущее. Фантаст придумывает будущее; поэт – прозревает, пророчествует его.

Заложник вечности – это когда помимо твоей воли вечность приходит к тебе и берет за сердце. Это и дар, и тяжкий груз ответственности. Этот дар обязывает тебя соскребать грязь сегодняшнего дня и освобождать из-под нее ростки нового времени. После страшных, разрушительных боев в октябре семнадцатого года в самом центре Москвы, эти дни, кстати, отображены в замечательной зарисовке молодого А. Попова, сделанной им по горячим следам событий, которую мы приводим в книге, когда обитатели центральных кварталов города несколько дней прятались где только можно от снарядов, гранат, шальных пуль и осколков, о том, что происходило вокруг площади Никитских ворот, очень хорошо пишет К. Паустовский в книге «Повесть о жизни», когда же стихли бои, учитель и друг Попова, Вахтангов вышел на улицу и первое, что он увидел, это были двое рабочих, которые связывали порванные во время боев электрические провода. Вот эта созидательная сила рабочих-электриков, увиденная Вахтанговым, и стала для него символом начинающейся эпохи. А кто-то увидел не рабочих, восстанавливающих порванные нити жизни, а груды битого стекла и кирпича, разбитые фасады, обвалившуюся штукатурку, выбитую брусчатку, искореженные рельсы – и ужаснулся. И – ничего больше. И стал говорить, и иногда очень талантливо, только о разрухе. Картина одна и та же, обстоятельства одни и те же, но точки зрения не совпадают, художник замечает то, что не вызывает интереса у обывателя, какие бы сильные очки на носу обывателя ни помещались. Впрочем, и художник часто становится обывателем, особенно в минуты страшных катаклизмов.

Куда направлен взгляд художника – от этого зависит многое в искусстве, если не все. Не надо придумывать будущее и в этом придуманном будущем устраиваться поудобнее, коль нет творческого дара провидеть его. Не нужно примерять к нему свои творческие силы, думать о том, а что, дескать, останется от тебя вечности, на века, так сказать, работать, скорее всего, при таком подходе – ничего от тебя не останется. Но есть очень простой на словах и очень трудный на деле шанс соприкоснуться с вечностью. Честно и упорно созидая творчески, совсем не думая о том, как там тебя потом примут, нет ли, вспомнят, нет ли, а, может быть, никогда и не узнают, что вот, был такой скромный работник, оказываешься тем самым заложником вечности в плену краткосрочного времени. «Не хвались завтрашним днем, ибо ты не знаешь, что он принесет тебе». Тебя не узнают лично, может быть, но твое дело, растворившись в общем творческом деле твоей эпохи, конечно, обязательно останется на века. Ну, да, фамилию твою не вспомнят, останешься безымянным, так разве в этом суть? Помните притчу о том, как спросили рабочих, несущих камни, что они делают. Двое ответили – таскаем камни. И только третий ответил – я строю Шартрский собор. Как его звали? Звали его – творец.

Этот третий был творец, в нем жил художник, вечность прикоснулась к нему, хотя, конечно, он не подозревал об этом; но у него было чувство ответственности и понимания смысла своего дела. Кто-нибудь знает его имя? Нет, оно забыто, как и имена его товарищей, не понимавших, какой великий подвиг они совершают. Да, скорее всего, никто его имени и не спрашивал – подумаешь, важность какая – таскать камни для Шартрского собора. Каждый человек должен не проспать свое время, каждый должен таскать камни и строить свой собор камень на камень, каждый может и обязан что-то оставить будущему, пусть и безымянно и не в стихах, которые потом станут ходячей присказкой.

Все исполнилось? – так спрашивает героиня великого фильма Бергмана «Шестая печать» у странного рыцаря, смерть ли, время ли она спрашивает?

Все должно исполниться.

В его жизни все исполнилось.

Он – строил собор.

Он ушел, сказав о себе, что он счастливый человек, тогда, когда совершил свою главную работу – подготовил будущее нашего театра.

Но сколько же он не успел сделать! Сколько не успел, но – все исполнилось.

«Я – время. Я вселяю ужас»

Многие из художников его поколения погибли. Из чудом оставшихся в живых, как Алексей Попов, редко кто дожил до конца великого некогда государства, в котором они прожили свои жизни и которое называлось – Советский Союз. Я не говорю, что они отдали этому государству свои жизни. Нет, это государство взяло их жизни. Они же отдали свои жизни родной стране, народу, с которым были вместе. Они умели различить – где государство, а где родная страна и ее народ. Стоит ли здесь приводить хрестоматийные строки Ахматовой – я была тогда с моим народом, там, где мой народ, к несчастью, был. Когда сейчас задумываешься над этими строчками Ахматовой, то они становятся еще трагичнее – она пишет «там, где мой народ, к несчастью, был». То есть она ощущала себя причастной к народу, частицей его, она не только чувствовала его присутствие, его дыхание, его бытие, она сама дышала вместе с ним в одном ритме, то есть она сама была народом, иначе не могла бы вообще писать.

Где же этот «ахматовский» народ сегодня, как он дышит, и кто слышит его дыхание? И где современный молодой художник, режиссер? Чему и кому причастен он? Как он чувствует дыханье народное, его шевеленье, его бытие и быт? Или он не задумывается об этом? Понимает ли он, кто, собственно, набивает залы на самых нашумевших наших спектаклях?

За редким исключением, это совершенно определенный, очень тонкий, очень, в сущности, малочисленный, полуобразованный, в самую, как говорится, меру политически безопасно возбужденный слой общества потребления.

Или уже и в правду не различимо шевеленье, не слышно даже дыханья…

Тогда плохо, тогда художнику делать нечего.

Иногда создается впечатление, что вот существует где-то в непроходимой тишине огромный народ, раскиданный на колоссальных территориях великой страны, а где-то в стороне, сверху в ловко сконструированном искусственном мире проживают называющие себя художниками люди и дела им до этого народа – нет. У них есть – публика, давно уже приученная к тому, что в театре все должно быть занимательно и с намеками.

Но это противоречит всей сущности русского искусства – это в нем невозможно. А если возможно, то это что-то другое – не искусство.

Именно этим людям, прожившим, сколько было им отпущено судьбой и властью, советскую эпоху, мы обязаны тем, что театр остался сегодня в своих редких лучших художественных явлениях все-таки живым, что сохранился еще ручеек правды в нынешнем театральном обширном запустении.

Напоминание.

Напоминание кому?

Напоминание о чем?

Напоминание, конечно, молодым людям, которые увлеклись театром и предполагают связать с ним всю свою жизнь, далеко не всегда задумываясь о том, что театр – это служение, а не просто интересное увлечение, главным героем которого являешься ты сам и никто другой. Служение не себе самому, не своему искусству даже, а служение театральным искусством родной стране – во всех перипетиях бытия этой страны, исторически далеко не всегда ласковой к своим художникам. Противное слово – комфортно, просто отвратительное слово, но часто подлинному художнику, живущему одними чаяниями с народом, выражаясь сегодняшним сленгом, очень некомфортно. Тут, конечно, кто-то из нынешних – берем это определение Достоевского – может хлестко возразить – а что, если чаяния-то народные не вполне, знаете ли, хороши, бывает и так? Что же, и их разделять? Это современная лукавая постановка вопроса – преклоняться перед заблуждениями, хоть и освященными временем, не надо, не об этом речь, но вот разделять с народом даже и его заблуждения, потому что ты понимаешь – они и твои тоже, жить ими, ими болеть, их преодолевать и этим наполнять свое творчество, это надо делать непременно.

Только через себя пропустив все обстоятельства народной жизни, можно добиться настоящего в искусстве. Это настоящее, подлинное, увиденное в подоплеке времени, угаданное в коловращении текущих событий – бесценно, это правда эпохи, нашедшая свое выражение в художественном произведении, это правда, которая сама по себе не бывает ни мала, ни велика, но она есть мера всех вещей в искусстве. Что еще надо делать? А что, собственно, делали наши учителя в страшнейшие периоды истории нашей страны – трудились. Цинизм иных современных витий доходит до того, что они в упрек ставят многим советским художникам эту их способность работать, созидать, творить, в то время, как… и дальше начинаются спекуляции на кровоточащие темы. Но уж кто-кто имеет право на такие темы говорить, то только не эти современные циники, готовые оплевать и вычеркнуть из истории страны ее советское, повторяю, великое прошлое. Нет, вот именно эта способность к созиданию в тяжелейшие времена – а она была у А.Д. Попова развита необычайно – и спасла наш театр. И в этом он действительно был счастливым человеком, его поколение было абсолютно свободно от резиньяции, с одной стороны, и от ненужной рефлексии – с другой.

А.Д. Попов был настоящим учеником, другом, соратником Вахтангова и продолжателем вахтанговского направления в нашем театре. Все, что дал ему Вахтангов, все, что он сумел взять у Вахтангова, – прежде всего потрясающую способность видеть во времени его основную доминанту, чаще всего незаметную невооружённым глазом. Вахтангов, когда в годы революции перед художественной интеллигенцией встал вопрос: что делать? – сказал замечательные слова – творить, творить не ради народа, не для народа, а вместе с народом.

Этот завет Вахтангова принял на всю жизнь А.Д. Попов.

А.Д. Попов и его соратники нам оставили не только театральную школу, лучшую в мире, но они оставили нам еще и школу жизни. Жизни, какая она есть: они не приукрашивали ее, но и не молчали о ее достижениях, они умели говорить о них без казенного пафоса и юбилейных обязательств. Когда-то Юрий Олеша – из того же поколения художников, его пьесу «Заговор чувств» в 1929 году блестяще поставил А.Д. Попов на сцене Театра имени Е. Вахтангова, сказал горькие, но правдивые слова о том, что благополучие – враг воображения.

Это интересное заявление сделал гениальный писатель, всю жизнь прожив нуждаясь и умерев нищим.

Он благополучным не был никогда, просто не знал, что это такое. Воображением обладал фантастическим. Но сегодня один из популярных и насаждаемых лозунгов нашего быта, а может быть уже и бытия, получивший свое радикальное воплощение в тошнотворной рекламе, звучащей по радио каждые полчаса, – «сбылась заветная мечта, стало нам красиво и комфортно».

Общество потребления оказалось гораздо страшнее, чем мы предполагали, а социалистическое прошлое кажется сейчас намного более привлекательным, чем мы тогда о нем думали. Это такая издевка времени – на то оно и время. И с ним надо быть осторожным – с течением времени, так, во всяком случае, считают многие, меняется восприятие многих вещей – не всегда оно меняется в сторону большей точности и достоверности.

Время обманывает нас и подсовывает нам прекрасные воспоминания; как не поддаться на эту уловку времени и постараться увидеть в нем правду. Некоторые события эпохи или, если угодно, эпох, в которые жили А.Д. Попов и его сверстники можно назвать ужасными, нисколько не боясь в этом преувеличить. Впрочем, само слово – ужасные не всегда отражает некоторые события того времени, оно слишком деликатно, оно слишком обычно и не объемлет всю меру зла, которое было отпущено той эпохе. Но как за всем этим, прекрасным и ужасным, увидеть подлинную правду времени, довлеющую над ним, как почувствовать доминанту времени – это вопрос для художника, это вопрос его совести. Приятные воспоминания надо фильтровать, но нельзя все время советской эпохи красить в один только черный свет – а это сегодня происходит постоянно, это делают упорно, последовательно, мстительно, как будто хотят лишить страну ее прошлого. Но оно – было, в нем жили люди, люди смелые, добрые, честные, куда же вы, те, кто так старательно чернит прошлое родной страны, куда вы денете этих людей?

Я говорю это только потому, что Алексей Попов – сын этого времени – смог преодолеть его темные страшные пятна, повторяю – преодолеть, а не уйти, не убежать от них, смог в этом времени остаться большим художником и, самое главное, стать настоящим учителем, я бы написал это слово с большой буквы, но не люблю больших букв. Как когда-то В. Катаев вспоминал о первом своем впечатлении от стихов И. Бунина – в одном из его стихотворений слово «осень» было написано в середине строчки с большой буквы, «восходит Осень на крыльцо», и эта большая буква испортила все стихотворение.

Да, с большими буквами надо быть осторожным.

Время может быть каким угодно, можно подгонять время, можно попытаться остановить его, это никому никогда не удавалось, можно растягивать его, превращая во что-то длительно однообразное, резиновое, такое вполне возможно: одно только нельзя делать со временем, нельзя превращать его – в забвение.

Время интересовало и Шекспира, автора, очень близкого Алексею Попову, – два сценических шедевра по шекспировским пьесам он вписал в советскую и русскую шекспириану: «Ромео и Джульетта» и «Укрощение строптивой». Правда, не следует забывать и «Сон в летнюю ночь» – замечательный спектакль, поставленный им в 1941 году в Театре Красной Армии, но оставшийся как-то в тени его предыдущих шекспировских постановок. Может быть, и потому, что обращение к этой пьесе в столь знаменательном году и в столь, казалось бы, далекое от этой шекспировской пьесы время. Но, думается, что этот спектакль на самом деле тоже занимает значительное место в шекспириане Попова. Среди критических высказываний об этом спектакле слышится довольно явственный упрек в излишней психологизации и, как следствие этого, некоторой медлительности действия спектакля. Да, гениальный, темпераментный, искрометный спектакль «Укрощение строптивой», конечно, сильно разнился своим темпо-ритмом и своей атмосферой от «Сна в летнюю ночь» и, пожалуй, в «Сне в летнюю ночь» критики или ожидали, или хотели увидеть как бы продолжение такого прочтения Шекспира. Но хитросплетения сюжета и, главное, линии сюжетов душевной жизни персонажей этой сказочной пьесы, которую часто и сегодня рассматривают только как блестящий материал для своеобразной театральной игры, на самом-то деле полны тончайшей психологией, эта сложная в некотором смысле изощренная психология пьесы растворена в ее атмосфере и, как ни кажется это странным, близка атмосфере великих чеховских пьес. Тут надо сказать о том, что понятие «сценической атмосферы» как очень сильного выразительного средства в руках режиссера представляло для А.Д. Попова серьезный интерес, и это понятие было им блестяще разработано в его теоретических трудах. Сегодня это понятие почему-то целиком и полностью относят к теоретическому наследию актера М. Чехова, но атмосфера – это серьезнейшая тема у Вл. И. Немировича-Данченко и А.Д. Попова. Нисколько не умаляя вклад в изучение этой проблемы гениального артиста, все же следует помнить о конкретной и практически очень важной разработке этой темы Вл. И. Немировичем-Данченко и, конечно, его учеником и соратником А.Д. Поповым.

«Неторопливость» и психологизм «Сна в летнюю ночь» были несомненным открытием в интерпретации этой пьесы великим режиссером. Может быть, если б не страшное время, мы бы больше узнали об этой постановке, и она встала бы в истории театра рядом с «Ромео и Джульеттой» и «Укрощением строптивой». Психологизм «Сна в летнюю ночь» нисколько не мешал ни сказочности, ни «театральности», ни фантастичности пьесы Шекспира, только делал их глубоко человечными. Шекспир и мысли о нем сопровождали А.Д. Попова на протяжении всей жизни: не удалось поставить «Короля Лира» в 1936 году на сцене Украинского театра им. Т. Шевченко в Харькове, с великим А. Бучмой, остались записи бесед режиссера с актерами, до конца жизни он мечтал поставить Шекспира, но так сложилась его творческая судьба, человека, отвечающего за огромный и сложный механизм одного из лучших театров страны, что эта мечта так и осталась мечтой. Он вынужден был тратить огромную энергию и силы на бесконечную текучку очень серых современных пьес, изумительно идеологически правильных, но столь же изумительно бездарных.

Глубокая психологическая разработка сценических характеров вообще была свойственна ему как режиссеру: докапываться до каких-то совсем, может быть, неожиданных черт, какой-то совершенно необычной, ранее не разгаданной сущности характера, умение ткать вместе с актером тончайшую паутину сложной и очень неявной внешне душевной жизни, – это как раз то качество работы режиссера, которое ныне требует к себе повышенного внимания, ибо постепенно исчезает из нашего театра. Забегая вперед, скажем, что в одном из своих последних спектаклей на сцене ЦТСА, а именно в «Ревизоре» Гоголя, он тоже отошел от привычной интерпретации гоголевской пьесы как гротеска, как сатиры, выпуклой и резкой, иногда хлесткой, позволяющей особо не внедряться во внутреннюю жизнь гоголевских характеров. «Ревизор» А.Д. Попова был спектаклем, много предугадавшим в позднейшей интерпретации драматургии Гоголя на нашей сцене. Достаточно назвать «Дорогу» А. Эфроса: само название спектакля заставляет вспомнить гениальный занавес Шифрина в «Ревизоре», и его же незабываемую «Женитьбу», пожалуй, до сих пор непревзойденную интерпретацию этой пьесы. Оба этих спектакля брали гоголевский гротеск прежде всего именно через глубочайшую тончайшую разработку внутренней жизни персонажей – стоит только вспомнить Агафью Тихоновну О. Яковлевой или фантасмагорическую, но глубоко проникновенную человечную работу Л. Броневого в роли Яичницы. «Ревизор» А.Д. Попова был вехой в истории постановок пьес Гоголя на нашей сцене второй половины двадцатого века. Но об этом чуть позже.

К началу четвертого акта «Зимней сказки» Шекспиру понадобился монолог Времени, чтобы хоть как-то свести концы с концами в этой странной и причудливой, как все его последние пьесы, то ли фантазии, то ли сказке, то ли пророчестве – это как посмотреть. Вот Время само себя аттестует в этой пьесе: «Я – Время. Я вселяю ужас. Я – добро и зло. Я – счастие и горе. Я порождаю и караю грех. Неотразим полет мой… Я могу все ниспровергнуть – все законы мира в единый миг во тлен преобразить…»

Это – мощная и устрашающая характеристика. И нечего возразить, кто же может поспорить или еще того больше – опровергнуть время. Но Время с большой буквы, как жутковатый и иронический персонаж Шекспира, лукавит. Нет, законы мира, впрочем, если на самом деле есть таковые, оно, конечно, может преобразить в тлен, с успехом это делает и сегодня, например, успешно преобразуя в тлен тот нравственный закон, который внушал такое восхищение Иммануилу Канту и о котором он говорил с оттенком даже некоторого справедливого благоговейного ужаса.

Что касается звездного неба, то его иногда видно и в нашей полосе, то есть на сырых равнинах и прохладных холмах средней России, где-нибудь, скажем, на невысоких вершинах живописной Клинско-Дмитровской гряды, особенно в редкие июльские безоблачные ночи можно лицезреть его на лесных прогалинах, парящее над верхушками стройных корабельных и ночью розовеющих сосен, недоумевающих – что же еще может быть выше них, зрелище и впрямь величественное. Тогда становятся понятными гордые слова великого астронома Тихо де Браге, сказанные им, видимо, в минуту страшного отчаяния – мое отечество там, где сияют звезды.

Надо сказать, что прекраснее всего они сияют именно в своем отечестве. Об этом хорошо сказал гениальный русский советский поэт Н. Рубцов: «…но только здесь, во мгле заледенелой, она восходит ярче и полней, и счастлив я, пока на свете белом горит, горит звезда моих полей…»

И в хорошую погоду лета и зимы звездное небо могут видеть все, все мы, если, конечно, не поленимся поднять голову вверх и взглянуть на небо, что делаем мы крайне редко. И совершенно напрасно, потому что между звездным небом и нравственным законом внутри нас существует некая трудноуловимая взаимосвязь, какая-то взаимная проекция, впрочем, едва различимая, скорее даже, может быть, и вполне гипотетическая. Впрочем, нет, совсем не всегда гипотетическая, вот, например, в городе Москве есть симпатичная кондитерская, которая называется «Альдебаран», а это, как запомнилось с детских лет после прочтения книги о занимательной астрономии Камилла Фламмариона, имя звезды из созвездия Тельца, самой яркой на нашем родном северном небе.

Может быть, ее-то, пылающую, и видел над родными полями посреди исчезающих лесов Н. Рубцов, не догадываясь, как называется эта звезда, светившая ему с детских лет «во мгле заледенелой», так рано и так страшно погибший, может она-то и согревала его своим светом? Несомненно, что владельцы и посетители этого достойного заведения общепита находятся совсем в других отношениях со звездным небом, чем несговорчивый старик Иммануил Кант или наш русский великий национальный поэт. Где это там еще эта звезда Альдебаран, как ее искать на звездном небе – голову свернешь, а вот как приятно увидеть ее на своей тарелке в виде пирожного, слопать эту кондитерскую звезду под кофеек и разговоры о нравственном императиве – это куда удобнее. Так что отношения наши с звездным небом не астрономические, не нравственные, не даже поэтические, они – гастрономические.

Как незаметно начинает напоминать психология нашей эпохи перехода ко всему лучшему психологию одного милого героя Достоевского из его «Записок из подполья». Как скатывается она к самому главному вопросу бытия – пить мне кофей в кондитерской «Альдебаран» или миру погибнуть, или не пить мне кофею в вышеупомянутой кондитерской и все равно миру погибнуть, пить, пить, пить кофею. Вот и думай теперь, актуален ли вопрос о нравственном законе наивного Канта, всерьез не принимавшего ни французскую великую революцию, ни наполеоновские войны, он самого себя скромно называл истинным революционером и был прав, нет, конечно, что же ставить вопрос о том, чего давно нет и неизвестно, было ли во времена Канта.

Смотреть или нет на звездное небо, в конце концов, дело личное; эта во многих отношениях полезная операция часто бывает затруднена отчасти медицинскими причинами или, если угодно, анатомическими, шея лучше всего умеет все-таки нагибаться, а хребет прогибаться. Но она отлично решается с помощью современных чудес науки и техники. Совершенно не нужно, утруждая больные шейные позвонки, поднимать к нему голову, смотря на него по ночам, умиляясь или ужасаясь, в зависимости от настроения или знакомства с немецкой идеалистической философией, в частности, с работами предшественника марксистской мысли, достаточно упереть глаза в монитор. Так что в данном контексте нисколько не выглядит эпатирующим наименование звезд на небе – «плевочками» в известном стихотворении Маяковского. Понятно, что никакой связи, даже самой слабо гипотетической с нравственным законом обнаружить не придется. Плевочки – и все.

Вообще, что касается нравственного внутри нас закона, о котором говорил Кант, то с ним в иные эпохи, например, в ту, в которой жил А.Д. Попов и его современники, да и мы сейчас проживаем, дела обстоят гораздо хуже – он невидим ни при каком увеличении, не различим ни на каком мониторе, а, главное, не всеми, представьте, внутренне бывает ощутим, даже на сеансе в планетарии, где звездное небо когда-то показывали нам под музыку из «Лебединого озера» П.И. Чайковского, которая должна настраивать нас на сентиментальный лад и заставляет думать о вечном. Да, далеко не всеми, можно даже сказать, не боясь преувеличения, большинством он вовсе не ощутим.

Это досадно.

Лукавство времени заключается в том, что оно о, как порождает грех, об этом оно хвастливо заявляет в своем монологе и это – правда, но, кажется, до сих пор ни разу его не покарало, хоть и утверждает обратное.

Не то, что кары, самого простого квита до сих пор нет.

А квит, поверьте, – великая вещь.

И в этом смысле эпоха А.Д. Попова продолжается до сих пор. Нет, не нравственный закон определяет время, да и когда же определял, делают это чаще всего директивы, а они меняются в зависимости от ситуации. Но всегда ли они совпадают с нравственным законом…

Вспомним еще раз монолог Времени, в данном случае заглавная буква вполне оправдана – ведь это персонаж в пьесе Шекспира «Зимняя сказка» в старом добром переводе Петра Гнедича:

Я – Время. Я вселяю ужас. Я —
Добро и зло. Я – счастие и горе.
Я порождаю и караю грех.
Неотразим полет мой. <…> Я могу
Все ниспровергнуть – все законы мира
В единый миг во тлен преобразить!
Нет перемен во мне: таким же было
Я на заре далекой мирозданья;
Я видело начало всех начал, —
При мне круговорот века свершали;
И наши дни я то ж покрою пылью,
И яркое сиянье этих дней
В преданьях назовется старой сказкой…

Старой сказкой. Вечной сказкой; у Шекспира Время как будто синоним Вечности. Вечность – какое слово страшное, поет тенор Ленский в популярном музыкальном изложении «Евгения Онегина». Действительно, какое слово – сильное слово, интересное. Особенно если вспомнить опять еще одного героя Достоевского, англизированного, как Троекуров у Пушкина и кобыла у Толстого, – джентльмена Свидригайлова, у которого вечность, несмотря на весь его английский, с ударением на первый слог, шик, выходит очень русская и представляет собой нечто вроде бани с пауками.

Со всем тем Время – какая блистательная роль для талантливого артиста, всего на две минуты появиться в начале третьего акта и исчезнуть – и такой силы монолог!

И после этих строк Шекспира еще пытаться подгонять время, рычать – время, вперед! Куда ж еще?

Но и подчиняться времени – нельзя.

Художник, если он честный, – преодолевает время.

«Если я гореть не буду…»

Стало общим местом утверждение, что человек зависит от воздуха эпохи и атмосфера времени сильно влияет на него. Особенно если этот человек художник и особенно если он режиссер, который работает с живыми людьми-актерами, из которых каждый обладает своим отношением к эпохе, действительности, обстоятельствам жизни и места действия, вплоть до индивидуальной реакции на буквально физический воздух времени, то есть просто-напросто на погоду, направление ветра и перемену давления. Что же, так оно и есть; вообще не стоит пренебрегать так называемыми общими местами, попробуем понять это ходячее выражение, как loci communes древних, как термин высокой риторики, дающий представление о «вечном» и, по словам С. Аверинцева, «неоспариваемом» идеальном выражении содержания вещей.

И в самом деле, разве можно жить во времени и быть свободным от его, скажем так, «категорических императивов». Времена бывают уж очень категоричны и императивны, часто для того, чтобы остаться человеком, то есть не потерять, не погубить свое творческое начало, а оно, собственно, и делает человека – человеком, независимо от его настоящей профессии, необходимо противостоять давлению эпохи. Далеко не все это давление выдерживают, но, в принципе, человек, это подтверждает вся наша история, оказывается способным противостоять давлению атмосферы времени, эпохи; бывает, сопротивление художника эпохе так сильно, что он сам создает свое время. Время, эпоха – становятся его временем, его эпохой. Художник всегда существует, как пели в редкой совместной, кажется, единственной, записи Фредди Меркьюри и Дэвид Боуи – «under pressure». Но он способен это давление преодолеть и создать свое время. Время Льва Толстого, время Станиславского, Вахтангова, Мейерхольда…

Талант художника, если он направлен к добру – это факел, горящий настоящим обжигающим огнем, – освещает все темные закоулки времени и выжигает в эпохе всю гадость ее. Если же талант художника направлен ко злу, а так бывает, увы, все чаще и чаще, то факел художника горит искусственным холодным огнем, он очень эффектно освещает всю гадость времени только для того, чтобы полюбоваться ею, а то и возвести ее в некий идеал, как говорили романтические критики – в перл творения. Вместо того, чтобы возвышать человека – унижает его, отказывает ему в возможности преодолеть трудные обстоятельства жизни, заставляет его опустить руки и смириться с неизбежностью зла в природе вещей. Таких негативных примеров много в истории, причем и в современной истории; для того, чтобы всеми силами бороться с такой позицией художника, который считает себя обязанным рассказать человеку о том, как ему плохо живется и что это плохое есть норма, а не отклонение от нее, который с удовольствием дегустирует зло времени, но оказывается неспособным указать человеку выход из такого положения дел. Здесь опять встает вопрос о свободе художника и о его нравственной позиции – увидеть свет в конце тоннеля. Коридоры кончаются стенками, а тоннели – выводят на свет, – пел в эпоху «застоя» Высоцкий, свободный художник в несвободные времена, потому и свободный, что видел свет в конце тоннеля. А он всю шелуху века сдирал с себя с кровью.

Когда-то в самые темные годы двадцатого века прекрасно сказал Назым Хикмет: «Если я гореть не буду, если ты гореть не будешь, если мы гореть не будем – кто ж тогда развеет тьму». Сказал, очень хорошо зная, какой ценой можно заплатить за то, чтобы быть факелом в темноте – за каждую книгу стихов его сажали в тюрьму, пока, наконец, не посадили на двадцать восемь лет в одиночку, через двенадцать лет его чудом вызволили, и он уехал в Советский Союз. «Голубоглазый турок», как назвал его Ярослав Смеляков, стал заметной фигурой советского искусства, в том числе и театра, написав ряд замечательных пьес, среди которых особое место занимает «Легенда о любви», он жил на своей новой родине, оставаясь самим собою, он и в советской России не стал конформистом.

А.Д. Попов как художник огромного масштаба, как личность, всецело устремленная к добру, был сродни великому турецкому поэту; он был человеком, вокруг которого был свой свет, своя особенная атмосфера, своя, если угодно, суровая поэзия; это привлекало к нему многих людей, этот свет его личности ощущался всеми – не только соратниками по театру, учениками, нет, в его личности было что-то такое красивое, без красивости, и человечное, что привлекало к нему всех; он также горел во времени, согревая и освещая его. Этот свет его личности ощутим и сегодня.

А ведь в жизни он шел по очень тонкой грани, по тонкому льду широко шагал – и не погиб. Жизнь свою прожил не пробежкой из одной спасительной тени в другую тень, не перелетая. Говорят, он был обласкан властью. Да, был, еще как, он обладал всеми возможными тогда званиями и премиями, но остался, в отличие от некоторых обласканных, – человеком. Все его награды и звания, как к ним ни относись, были абсолютно адекватны; он был народный артист СССР, и это было совершеннейшей правдой, уж кто-кто, а он действительно был артистом народным. Случается, хотя и редко, что личное время художника совпадает с временем эпохи, созвучно ему по тональности. Так удивительно сложилась жизнь этого большого советского человека, что в каких-то очень высоких моментах его личное время совпадало со временем эпохи. Это, конечно, было его большой удачей. Ведь чаще всего бывает иначе, не совпадают внутренние часы художника со временем эпохи; они не отстают и не бегут вперед, просто они отсчитывают другое время; из этого конфликта, бывает, рождаются гениальные, а порою и великие произведения, иногда, правда, ценою жизни художника. Но в любом случае взаимоотношения художника и его эпохи всегда конфликтны, чреваты драматическими, даже трагическими коллизиями и вообще это всегда поистине шекспировская драматургия – комедия имеет трагическую подоплеку, а трагедия горько смеется.

Одно невозможно сделать никогда – угодить эпохе.

Многие вставали на этот путь, пытаясь угождать эпохе, но, собственно говоря, угождали власти, выигрывали, бывало, в комфорте, но погибали как художники.

Нынешняя устремленность эпохи к комфорту – это устремленность в еще один тупик.

Конформизм и комфорт, это распространенная психология времени – «дачников». Сегодня слишком много расплодилось «дачников» – да, из замечательной и как никогда актуальной сегодня пьесы Максима Горького «Дачники», правда, в отличие от горьковских героев, куда как менее образованных и куда как более грубо чувствующих. Горький нынче почти забыт, его портрет на первой странице «Литературной газеты» в начале девяностых годов прошлого века позорно убрали, видно предчувствовали, что он вновь станет как никогда современным и необходимым. Но, что гораздо хуже, так это то, что приспособленцы времени, его «дачники», отлично существуют сегодня и в искусстве. Комфортно существуют.

Сто лет назад огромное количество людей искусства пошли за революцией – их время совпало с временем эпохи. Их время было временем эпохи; время эпохи стало их временем. Первые десять, пятнадцать лет революции были ознаменованы каким-то небывалым еще в мире художественным взрывом – такое количество произведений сумасшедшего таланта во всех областях искусства было тогда создано, что изучение их продлится еще очень долго, если вообще возможно постигнуть великое художественное явление до конца, оно как жизнь, не поддается никаким точным измерениям, слишком внутри себя изменчиво и способно как бы воссоздавать себя заново в зеркале времени.

Невероятные открытия свершились и в театре первого десятилетия советской власти.

Великие театральные явления первых горячечных лет молодого советского государства живы до сих пор; они в системе зеркал времени бесконечно множатся и в каждую эпоху нашего театра имеют способность обновлять его – трудно себе представить какое-нибудь достижение нашего театра, в котором мы не почувствовали бы закваску этих прошлых, но не прошедших даром великих театральных открытий первых десяти-пятнадцати лет Октября.

В эти годы состоялся талант А.Д. Попова – поставленные им «Виринея» Л. Сейфуллиной и В. Правдухина, «Разлом» Б. Лавренева, «Зойкина квартира» М. Булгакова, «Заговор чувств» Ю. Олеши в Театре им. Е. Вахтангова заставили говорить о нем как об одном из ведущих советских режиссеров, а «Поэма о топоре», «Мой друг», «После бала» Н. Погодина и «Ромео и Джульетта» Шекспира в Театре Революции сделали его одним из первых лиц советского театра, более того, сделали его настоящим, по сути, по правде, по велению, если угодно совести и времени, – лидером советского многонационального театра. Хотя, оговоримся, что слово «лидер», может быть, и не совсем идет А.Д. Попову, оно слишком технологично. Но его духовная сила, его абсолютная художественная честность, идейно-художественная, нравственная позиция были для современников безупречны, поэтому он стал таким ведущим советского театра не по назначению сверху, а по назначению времени, негласному и общему мнению театрального мира.

Вообще, попробуйте себе представить: все увеличивается слава рано ушедшего Вахтангова, ставит грандиозные спектакли Мейерхольд, что называется, с оглушительным успехом, великолепны смелые театральные эксперименты К. Марджанова, начинается славная и трагическая впоследствии история блистательного Камерного театра А. Таирова, Первая студия Художественного театра становится театром МХАТом Вторым с гениальным М. Чеховым во главе, вернувшийся из так называемых двухгодичных гастролей МХАТ, после прививки новых сил Второй студии, в том числе и режиссерских – Н. Горчаков, И. Судаков, вновь обретает былую славу и достоинство, и т. д. и т. п., и вот на этом фоне, в эпоху, скажем так, переполненную гениями, ведь мы назвали далеко не всех, надо было назвать и А. Дикого, и Н. Охлопкова, и Ю. Завадского, и А. Лобанова и еще многих других, – стать не просто заметной фигурой в театральной жизни, а стать одним из ведущих режиссеров времени, на долгие годы, до самой смерти быть флагманом советского театра!

И после смерти все равно оставаться его как бы патроном, покровителем.

Разумеется, хронология в данном случае достаточно условна – но мы именно 1934-го год считаем началом нового этапа советского театра, со всеми страшными осложнениями творческого пути нашего театрального искусства, да и искусства вообще. Чрезвычайно условно, повторим еще раз. До 1934 все было неким праздничным по духу и грандиозным художественным экспериментом; что касается собственно театра и театральной, что немаловажно, школы, а она как раз рождалась в это время, и А.Д. Попов огромные силы вложил в становление современной отечественной театральной школы, особенно – режиссерской, то Москва стала в те годы центром притяжения всего мирового театра. Сам же А.Д. Попов, начав заниматься педагогикой довольно рано, сначала под руководством Вахтангова, потом уже самостоятельно в своих первых театрах-студиях, дальше в тех театрах, которыми руководил, воспитав целую плеяду выдающихся актеров и режиссеров советского театра, кажется, до конца не осознавал, что то, что он сделал для советской, российской теперь театральной школы, – подвиг.

Не будем забегать вперед, но скажем все-таки, что выдвинутая им концепция – «художественной целостности спектакля», сама по себе есть огромное открытие в теории и педагогике театра. Рискнем сказать, что именно здесь А.Д. Попов гениально объяснил, что такое на самом деле – «сверхзадача» Станиславского. Он как никто другой понял, что означают кажущиеся на первый взгляд странными слова Станиславского о том, что в системе ничего нет – кроме сверхзадачи. Он развернул этот афоризм Станиславского в изумительно глубокое, научное и со всем тем удивительно увлекательное театральное учение. В понятии «художественная целостность спектакля» связаны в крепкий узел и одновременно исходят из него, наподобие кровеносной системы, все основные артерии театрального искусства, драматургическая, актерская, режиссерская, сценографическая, музыкально-драматургическая, а также – нервы времени…

Сегодня это театральное учение А.Д. Попова, так замечательно изложенное им на страницах его книги «Художественная целостность спектакля», ставшей для поколений режиссеров и актеров настольной книгой, исключительно важно для нашего театра, именно оно способно вновь поднять наше театральное искусство на подобающую ему высоту.

В семнадцатом году двадцатого века началось, по словам замечательного Паустовского, «время больших ожиданий», время веры и больших надежд. Перемену ожидали давно, но пришла она как всегда внезапно. Или, во всяком случае, не совсем так, как предполагали. Поэтому и встретили поначалу эту перемену так, как о ней мечталось – как праздник, и долго еще, несмотря на то, что жизнь все чаще и чаще доказывала обратное, относились к эпохе как к наступившему празднику.

И тут постепенно начиналась трагедия – праздника-то давно уже не было, на место одной разрушенной государственной машины пришла новая, совершенно уже безжалостная, угрюмое лицо ее не сразу заметили сквозь едкий праздничный цветной туман, а инерция этого праздничного отношения ко времени, к эпохе, настроения, ощущения, назовите, как хотите, все еще имела место быть, особенно в художественной среде.

Сколько тогда, в первые годы революции, было праздников, театрализованных действ, многолюдных сожжений «керзонов» и прочих буржуев, концертов-митингов и всего прочего, можно сказать, карнавального в эпохе, привычные всем театральные формы были как будто разрушены и началось время «Мистерии-буфф» Маяковского и Мейерхольда, у которого «земля вставала дыбом», как в пьесе Мартине – Третьякова: «Земля дыбом» назывался знаменитый спектакль Мейерхольда, очень остро почувствовавшего всю карнавальную, острую горечь эпохи…

И спектакль А. Попова «Комедии Мериме», поставленный им в 1924 году в Третьей студии МХТ с его знаменитой кощунственной мизансценой – пробежка актера по лику иконы, валяющейся на сцене, тоже нес в себе эту яркую праздничность эпохи, ее карнавальность. Об этом времени очень интересно написал в своих воспоминаниях художник Юрий Анненков, сам до 1924 года, до эмиграции принимавший участие в празднествах этих первых феерических лет революции. Посмотрите на демонстрации первых дней революции – очень напоминают праздник, некий карнавал. Разумеется, это был оптический обман – но он был. Вообще ко многому относились вполне по-детски, как к занимательному представлению, что-то возбужденно театральное действительно было в эпохе. Потом довольно долго от этого праздника отходили – первые годы революции, не говоря о последующих, потребовали колоссального напряжения сил. Но это были годы очень яркие, годы некой художественной высокой лихорадки. Вот «Блистающие облака», книга Паустовского, написанная спустя десять лет после революции, как она полна еще отблесками этих карнавальных лет, вся ткань этой великолепной прозы светится театральностью, острохарактерной и лиричной.

Но какая колоссальная разница между фильмами, среди которых были и два замечательных фильма-комедии А.Д. Попова «Два друга, модель и подруга» и «Сплошные неприятности», спектаклями, празднествами первых лет революции и тем же самым – в искусстве тридцатых годов: и в тридцатые годы пытались шутить и радоваться, и отнестись к жизни как празднику, сколько фильмов призваны были развеселить эпоху, и они отчасти это делали, ибо самый великий и единственный режиссер эпохи сказал – «жить стало лучше, жить стало веселее». Стало быть, был приказ – веселить. Но как же они были фальшивы, все эти «Веселые ребята», «Цирк», «Весна», «Волга-Волга» и прочие, надолго отравившие художественный вкус эпохи. Это работы талантливых режиссеров, спасаемые только музыкой и, конечно, совершенно выдающимися актерами. Хотя сегодня смотришь эти фильмы, и ловишь себя на грустной мысли, как же обидно, что такие великие актеры подтачивали свой талант в таких, в сущности, антихудожественных работах, кстати сказать, полностью по манере и приемам скопированных с голливудских штампованных музыкальных комедий. По сравнению, скажем, с искренними, но добавим, абсолютно идеологически выдержанными, комедиями двадцатых годов, первых десяти-пятнадцати лет революции они тяжеловесны и главное – неискренни. В тридцатые годы в силу вступил – ранжир. Да, конечно, некоторые художники, среди них и А.Д. Попов, могли этот ранжир преодолеть, но все же он очень сильно ограничивал творческие силы художников.

Молодой Паустовский решил служить народу, по его словам, в той области, которая представлялась ему наиболее действенной и соответствующей его силам, в литературе.

Замените слово «литература» словом «театр», и это станет позицией молодого режиссера Алексея Попова, которой он не изменял всю жизнь.

Началась грандиозная, колоссальная драма – она ждет своей правды.

Никакого комфорта, никакого благополучия – об этом думать-то никто не мог по причине несущественности таких понятий для людей, которые строили свое будущее, свою новую в нем, небывалую еще жизнь и делали это с величайшим напряжением сил, невзирая на трудности и лишения сегодняшнего дня. Бесполезно спорить о том, стоит ли лишать себя сегодня благополучных условий жизни, рассчитывая на блага, которые принесет будущее, тем более, что будущее не благодатная осень, как в поэме «Времена года» К. Донелайтиса и в прекрасном спектакле Э. Някрошюса, и чаще всего никаких благ не приносит тому поколению, которое ради него отдает свою жизнь.

С кем спорить?

Никто и спорить не будет – вопрос ясен, надо стремиться сегодня жить хорошо и удобно, а для этого надо иметь много денег и дальше по наклонной…

Не станешь же утверждать, что жить надо сегодня нехорошо и неудобно; исторические условия не те; сегодня мы страна, каких много, собственно, ничем особенно не отличающаяся от большинства стран мира.

Но в то время страна была единственной страной в мире, в которой на деле стали осуществляться народные мечты о справедливости, и этой стране, чтобы их осуществить, приходилось и защищаться, и идти на жертвы. Злорадно тыкать пальцем, дескать, а вот ведь что получилось – не надо бы; это из сегодняшнего благополучия делать неблагородно, впрочем, нет уверенности, что смысл этого старинного слова сейчас не затемнен, скажем проще – стыдно, но крепкой уверенности в точном понимании и этого слова, нет; великая народная трагедия заслуживает хотя бы почтения и правдивой памяти.

Конечно, даже в самом страшном сне, если они вообще видели сны, проваливаясь в них после тяжелого трудового дня, как провалился в сон герой спектакля «Поэма о топоре», все эти люди, эти труженики, то есть – народ, которые строили новый мир, не могли увидеть то предательство, которое готовило им будущее – когда все, что они создавали своими руками ради прекрасного будущего, снова будет принадлежать кому-то одному, и этот один снова присвоит себе плоды их труда. «Скажи, пожалуйста, – говорит один персонаж из пьесы непопулярного сегодня Максима Горького, – а в будущем воровать будут?» И его собеседник, ни секунды не задумываясь, отвечает: «Непременно, пока не придет кто-нибудь один и не украдет все».

Это сцена из пьесы Горького «Варвары».

Народ, конечно, великая субстанция, пройдя все эпохи нашей очень интересной, до дрожи захватывающей истории двадцатого века, и самые высокие и самые тяжелые, истратив огромное количество сил, многое выдержал, остался самим собою и – выжил; власть же испытаний не выдержала, нет, она переродилась и предала народ и только поэтому выжила.

Но это произошло гораздо позже.

Что двигало А.Д. Поповым и его современниками, его соратниками по театральному искусству, да и вообще художниками и людьми его круга, мы уже говорили – совесть. Но еще добавим – убеждения.

Убеждения – это очень важно; убеждения – это то, что дает возможность жить и творить. Убеждения – это и есть вопрос совести; в то время революционных потрясений художники, как и вся огромная страна, разделились на два лагеря – принимавших революцию и ее не принимавших. И с обеих сторон были люди кристально честные; разделение привело русскую культуру к большой беде, нанесло русской культуре глубокую рану, которая не зарубцевалась до сей поры. И сейчас об этом невозможно говорить спокойно, но в те, далекие уже времена сто лет назад, вопрос о том, какую сторону примет художник был вопросом жизни и смерти. В буквальном смысле, вспомним судьбу Блока, так радостно, до неистовства, приветствовавшего революцию и погибшего в ее стихии. Не говоря уже о страшных потерях революционных лет и Гражданской войны.

Революция пришла с прекрасными лозунгами свободы и справедливости. Равенства и братства. Казалось, что начала осуществляться вековая мечта народа о справедливости – ведь именно эту его мечту, искупленную столетиями страданий, разделяли с ним русские художники.

Так личное время молодого художника Алексея Попова, для которого понятие народ было совсем не литературным, более того, для которого народ – был не понятие, а родная, живая, плотная, тесная среда обитания, он вырос среди народа и сам по себе был его органической частью, ему не нужно было думать о том, как слиться с народом, так, повторим, его личное время совпало с временем эпохи. Для него не было вопроса, на какой стороне он должен находиться, кому служить своим искусством – он был внутренне, по самой своей корневой сути близок революционным идеалам и готов был сделать все, чтобы эти идеалы из области мечты перешли в жизнь, стали ее основой, ее реальностью.

Нам сейчас специально очень мешают разглядеть в том времени воплощение народных чаяний, но советская власть в те далекие революционные годы действительно сделала колоссально много для того, чтобы вырвать человека из рабства и духовного, и материального, правда, одно другого стоит и, в сущности, мало отличается одно от другого. Самое же главное из ее многочисленных положительных дел – это то, что она дала народу образование. Из тех сотен тысяч учащихся школ, рабочих факультетов, о которых говорил Ленин в первые годы советской власти, выросла со временем советская многомиллионная интеллигенция – да, судьба ее была, мягко говоря, непростой. И не спешите сразу же вспоминать знаменитые слова Солженицына об «образованщине», будто бы он этим придуманным словом обозвал советскую интеллигенцию, не надо спекулировать на имени замечательного писателя. Не интеллигенцию как таковую он имел в виду, а как раз вот таких нынешних – готовых все унизить в нашем прошлом. Но она, настоящая интеллигенция техническая, художественная, научная – была, это факт, который из нашей советской истории не уберешь, роль ее в нашей советской истории огромна. Не случайно мы сегодня, переживая очевидный кризис образования, вздыхаем и вспоминаем великолепную систему советского образования.

Это поразительным кажется сейчас, но основная задача советского образование была – воспитание разносторонне образованного человека, а не узкого специалиста, воспитание, как тогда говорили, гармонически развитой личности. Другое дело, что страшно мешала этому система идеологического контроля, которая часто превращалась в удавку на шее мыслящего человека. Но этого мыслящего человека, тем не менее, советская власть взрастила, воспитала и от него-то и потерпела в свой час поражение.

Так во времена революции и долго еще после нее убеждения и совесть художников не противоречили друг другу.

Так началось служение выдающихся деятелей русского театра рождавшейся советской стране, новому советскому народу. Нет, ни в коем случае никаких зазоров между убеждениями художников и лозунгами эпохи не было.

Надо сказать, что приходится сегодня, как это ни дико звучит, напоминать молодым людям и о том, что была такая страна с трудной, трагической, порою страшной историей – Советский Союз. И что в этой стране были великий народ, великие наука, культура и искусство. Был великий театр, который создавали поистине великие люди, великие граждане. В данном случае количество эпитетов великий кажется только недостаточным.

Именно этим людям, среди которых Алексей Дмитриевич Попов – фигура одна из наиболее ярких, мы обязаны сохранением всего лучшего, что было и есть в русском театре. Сохранить и передать будущим поколениям традиции и заветы, открытия и свершения русской театральной школы – были осознанные или нет, но непреодолимые и неоспариваемые призвание и задача этих людей.

И они эту задачу выполнили.

Другое и печальное дело, что мы с этим наследством делаем. И здесь мы снова попадаем в область убеждений. Опять надо говорить о внутреннем кредо художника.

«Здорово вы Канта разделали…»

Сегодня молодым режиссерам, да уже и не очень-то молодым, но, как это принято сегодня, непременно и перманентно молодящимся, погруженным в сладкий процесс самовыражения за счет автора, совсем не понять, какой путь свершили эти люди; сквозь какой бурелом времени они продирались к правде, без которой немыслим русский театр, никогда ни в какие времена не перестававший говорить о человеке и открывать ему самую сокровенную правду о его житие-бытие.

Сохранять правду нашего театрального искусства было трудно.

За это порою расплачивались жизнью.

Об этом нынешнее поколение режиссеров часто просто не имеет понятия, но это еще полбеды, а настоящая беда заключается в том, что это поколение не желает ничего об этом ни знать, ни понимать. Как очень часто не имеет оно понятия и об истории родной страны. В этом они мало отличаются от остальных молодых людей самых разных профессий. Но может быть это и не совсем вина нынешнего поколения: в самом деле, всегда ли мы серьезно и непредвзято говорим с ним о прошлом нашей страны, всегда ли они получают достоверную о нем информацию, о чем речь, когда сегодня из учебного процесса порою изымается история литературы и, что кажется невероятным, даже история русского советского театра.

Сегодня как будто бы говорят молодежи – не оборачивайтесь назад, не уподобляйтесь Лотовой жене, смотрите только вперед, в будущее, которое по определению должно быть прекрасно, но разве можно что-то увидеть в будущем, когда его нет еще? Можно это будущее попытаться построить, даже, скорее, спроектировать, но для этого нужно очень хорошо знать и понимать прошлое. Иначе поспешишь вперед, а прибудешь назад, в прошлое, да еще самое худшее. В самой древней древности у всех народов были мифы, в которых герои претерпевали всякие несчастья только из-за того, что они оглянулись. Из них самые популярные – это миф об Орфее, который оглянулся на тень своей жены Эвридики, и она исчезла; в Библии это рассказ о том, как оглянулась назад, на пылающий Содом, жена Лота и превратилась в соляной столб. Историки культуры с удовольствием занимаются этими занятными историями, они, может быть, очень мудрые и весьма поучительные, но еще они и очень грустные, тоска берет читать такие вещи. В самом деле, всего-то только оглянулся – и тебя страшно наказывают.

Наше общество, в том числе и его юная, молодая составляющая как будто боится участи сладкозвучного Орфея и любопытной Лотовой жены – что-то слышало про прошлое, но страшно боится наказания за попытку в него непредвзято заглянуть и попробовать его понять. Но как раз, может быть, из-за этой, чуть ли не кафкианской боязни наказания и рискует превратиться в соляной столб; рискует потерять и тень надежды на лучшее будущее.

Надо смело заглянуть в прошлое, чтобы узнать и понять его, если мы этого не сделаем – сделают это, да уже и делают с успехом другие, и образ его может быть окончательно искажен. Конечно, идти вперед с постоянно вывернутой назад головой – глупо и опасно. Кстати, и это упражнение сегодня достаточно распространено – все в прошлом, ничего лучше прошлого нет, и быть не может, и все нынешнее плохо, а уж будущее – еще хуже. Другая сторона медали – все в прошлом ужасно, все сплошные потери, ничего нельзя взять в сегодня и уж тем более в будущее – это мистическое будущее стало чуть ли не синонимом загробной жизни. Право, надо как-то по-особому себя к нему готовить, поститься, что ли.

А ведь надо бы сейчас благоустроить, и как можно скорее, наше настоящее, наше скоротечное нынешнее время, а как это сделать, не познав ошибки и открытия прошлых лет нашей страны, нашего искусства, в нашем случае – искусства театра, у которого, как это ни странно, ошибок и провалов в прошлом было гораздо меньше, чем побед. Но все же, прежде чем двинуться в путь, надо бы запастись здравым смыслом, который, как говорил Маркс, претерпевает существенные изменения, отправляясь в тяжкий путь познания. По этому пути идти трудно, надо бы сначала оглянуться и посмотреть, а что там осталось позади, что там было до меня. А было много чего – и прекрасного, и ужасного, что ж за радость выпячивать одно в ущерб другому…. Вот и надо бы понять, отчего было то и это, и как сделать в будущем так, чтобы прошлые беды не вернулись снова.

Не зная историю своей страны, своего народа, не интересуясь ими – как же еще можно ощутить свои корни?

В театральной теории есть такое понятие – «режиссура корня», оно идет от Станиславского и стало для целого поколения художников советского театра, особенно таких, как А.Д. Попов, серьезным инструментом их работы, о «режиссуре корня» всегда говорил своим ученикам замечательный театральный режиссер и педагог А. Гончаров. Не докопавшись до глубоких корней пьесы – спектакль не поставить по-настоящему. Но докапываться до корней произведения – это процесс очень сложный, трудоемкий, часто неблагодарный – чем глубже ты вспахал драматургию, чем ближе увидел лицо автора, тем сложнее и сложнее становится процесс воплощения произведения автора на сцене, гораздо легче, обойдясь без этого, порою изматывающего духовного труда, заняться самовыражением, используя автора, то есть живя за счет другого художника, эксплуатируя его, по сути, обкрадывая.

Будем откровенны – у некоторых нынешних режиссеров нет никаких обязательств перед автором; как их нет и перед временем. Наша история, если внимательно к ней присмотреться, ко многому обязывает художника, прежде всего требует от него известного самопожертвования, так было всегда и так, надеемся, будет – процесс познания искусством жизни может очень много неприятностей принести художнику, он, этот процесс, требует от художника жертв, а как же неприятно это сознавать, куда легче строить рассказ о свободном и всегда радостном творчестве. Интересно, у кого же было такое.

Самое простое, но не самое легкое искушение для художника – это успех. Вот тут и требуется некое самопожертвование, на которое способны далеко не все, в том смысле, что художник не должен поддаваться внешнему успеху, не должен идти за модой в искусстве, а это очень трудно – не идти за модой, когда от тебя этого требуют; а ведь очень не хочется прослыть отсталым, ведь и публика воспитана уже в этом ключе непременного успеха. Послушайте невинную на первый взгляд, вполне объяснимую, но очень вредную, разлагающую публику рекламу, в которой продается факт искусства или то, что выдается рекламой за такой факт: все лучшее, все в первый раз, все – единственное в мире, все актеры – великие, в рекламе все – самое великое. Самый настоящий самолет на самой большой сцене Европы, на нем, кстати, предлагается полетать, выиграв это право в лотерею, ретроавтомобили и лошади, особенно приятно, что актеры объявляются сразу после лошадей. Между прочим, речь идет о сцене Театра Российской Армии, которую арендует какой-то очередной мюзикл, о той самой сцене, на который ставил свои великие спектакли А.Д. Попов, его соратники, его ученики. А ведь все это старые балаганные зазывания и завывания раусовых дедов на ярмарках: а вот живая русалка в бочке, а вот удав слопает на ваших глазах кролика, народ валом валит, интересно, как это удав пообедает кроликом. В общем, сейчас – «все на продажу», так назывался фильм Анджея Вайды.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.