Галина Гонкур
Лягушата

Я сижу на лавочке около песочницы. Моя маленькая дочь, Сонечка, названная так в честь своей прабабушки, возится в песке, лепит куличики, хохочет, закапывает пупса, откапывает пупса – в общем, получает удовольствие от солнца, теплого денька, прогулки, безмятежного и безопасного детства. А меня трясет от моих ужасных воспоминаний! Контраст – просто душераздирающий. Я уговариваю себя не думать, а любоваться Сонечкой. То получается, а то – нет. Итого – мы обе заняты.

Соне три года, так что можно было бы уже подумать и о выходе на работу. Муж зарабатывает достаточно, чтобы мы могли оплачивать няню. Но я не уверена, так ли уж мне хочется ходить в какой-нибудь офис, сидеть там восемь часов к ряду, плюс минимум два часа на дорогу туда и обратно, и лишать себя целой кучи удовольствий: от общения с дочерью, от возни по хозяйству, от теплых или холодных, солнечных или пасмурных, ветреных или тихих, деньков, каждый из которых дорог мне чрезвычайно. Каждый из них я проживаю со вкусом, вникая в каждую минуту, внимательно прислушиваясь к тому, как она протекает через меня, эта жизнь, складываю эти бесценные мгновения в свою внутреннюю копилку. Карьера, наверное, это хорошо, но я никак не могу ответить себе на вопрос точно ли мне это надо. И точно ли стоит Париж обедни.

Интересно, я так ценю свою нынешнюю жизнь и каждый ее миг потому, что были у меня тяжелые времена, когда мне казалось, что всё, жизнь моя окончена, и я сгнию тут, в этой темнице, между рядов с двухэтажными койками в бараке? Завалюсь за тумбочку, не найду сил встать, выпрямиться и заставить себя передвигать ноги, дышать, моргать, да вообще – функционировать, и тихо помру. Вся сойду «на нет», кончусь, иссякну, исчезну – выбирай любой глагол, смысл останется тем же: была и нету, вся вышла, как и не было меня. Спасла меня тогда только библиотека. Дома не читала ничего, а там – прямо как наркоман, взахлеб, весь день ждала, когда будет возможность сесть за книжки.

У меня в руках зажаты письма. Те самые, которые, мне казалось, я никогда больше не увижу. Письма, которые в те давние времена я отправляла в никуда, как дети пишут Деду Морозу. На конвертах я писала «Светлане Ивановой, г. Нетудайка, главпочтамт, до востребования». Получается, они до нее доходили, она читала их, письма эти, раз конверты распечатаны? И она все-все про нас знала? Как же так, читала мои призывы о помощи и не спасла нас, не вытащила своих кутят из этой мясорубки?! Раз эти письма, вот они, передо мной, то где же мама? Кто этот человек, что прислал их мне, и зачем он это сделал? Столько вопросов и ни одного ответа.

Про кутят – это я видео вспомнила, на ютьюбе недавно смотрела: какая-то южная речка вышла из берегов, затопляет улицу маленького села все более широким и грозным потопом. Собака-мать, видя, что вода начинает грозить гнезду с ее щенками, начинает перетаскивать их на возвышение, на сухое и безопасное место. И последнее дитя собачья мать тащит уже из последних сил, рискуя своей жизнью: поток едва не смывает ее, то и дело накрывая с головой. Но материнское чувство и важность цели берут верх, и она спасается сама и спасает своего дитеныша. А наша мать могла нас спасти от мучений, и не спасла, рисковать собой не стала…

Мне очень хочется достать свернутые листки и перечитать письма, которые когда-то были так важны для меня. Но я ужасно боюсь, что тогда весь ужас и кошмар прошлого накроют меня с головой, как та река – героическую собаку. А я с таким трудом закрыла дверь в свое прошлое, сняла его как старую шубу и забросила на чердак. И теперь я буду спасать сама себя и не спасу. Потому, что мать спасала дитя, а я буду спасать себя саму, а это совсем другое дело.

То есть, что получается? Лучше не читать эти письма, а просто сжечь, порвать, выкинуть? Но там же, в этих конвертах – маленькая я, Карина, наша жизнь, наши боль и смятение, еще живой папа. Как же можно это взять и просто выбросить?! А если читать – смогу ли я еще раз закрыть ту дверь, еще раз выкинуть всё это из своей жизни? Как же быть, как будет правильнее… И посоветоваться мне не с кем. Никому и никогда в своей новой жизни я не рассказывала о том, из какого ада я сюда пришла. Вернее, рассказывала мужу, Кириллу. Но мы тогда еще договорились с ним не вспоминать, не разговаривать об этом больше никогда. Он видел, как мне было плохо, понимал: если отогнать прошлое, ни настоящего, ни будущего у меня не будет. А теперь эти письма и все сначала. Нет, только не это!

Руки сами открывают конверт, непослушные глаза выхватывают первую строчку: «Мне очень трудно жить, мама»…

«Мне очень трудно жить, мама. Нет, не так. Мне совсем невозможно жить, мама. Если мы с Каринкой что-то делаем не так, а мы очень много делаем не так: я принесла «тройку» из школы, Каринка сварила борщ и нечаянно его пересолила, ты же помнишь, она всегда ужасно любила всё соленое, папа нас наказывает. Он страшно изобретательный на наказания: просто побить нас ему неинтересно, хотя он все равно бьет. Кстати, наказывает всегда он нас обеих, даже если провинилась только одна из нас, называет это «коллективная ответственность». Может заставить встать на колени и ползать по полу в одних трусах, ползать и повторять: мы – гадины неблагодарные, а не дочери, папа, прости нас, засранок. А может дать каждой из нас по ремню и заставить бить друг друга по очереди.

У Карины – большая красивая грудь, это я – вечная плоскодонка. Как-то раз было такое. Он нас опять заставил ползать, в одних трусах. Карина очень стеснялась ползать перед папой без лифчика. Она ползала, а грудь качалась туда-сюда, соски напрягались, становились большими и выпуклыми. А папа смеялся и говорил: смотри, даже сиськи твои стыдятся тебя, качаются горестно из стороны в стороны. Сажал ей на спину плюшевого медведя, помнишь, ты мне его на день рождения подарила, и кричал, смеясь: «нно, лошадка!».

Я некрасивая, мама. Ужасно худая и плоская впереди, почти как мальчик. Мне тоже было тогда стыдно ползать перед ним в одних трусах. Но, наверное, Карине было стыднее, у нее же грудь больше. После того, как он закончил нас наказывать и отпустил, Карина очень злилась на меня. Она всегда после таких историй злилась. Садилась на диван и плакала. Если я хотела ее утешить, она выходила из себя, орала на меня и прогоняла прочь. Она совсем другая, не такая, как я: мне важно, чтобы кто-то был рядом, посочувствовал, пожалел. А ей было ужасно стыдно, что кто-то был свидетелем ее позора.

Отец так издевается надо мной! Например, недавно я мылась в душе, закрывшись в ванной на крючок. Он начал ломиться в ванную и требовать, чтобы я немедленно открыла – ему нужно помыть руки. Почему нельзя помыть руки в кухне, если я в душе, это мне было непонятно. Я думаю, он специально это делал. Он стучал, а я не открывала. Не потому, что я непослушная – ты же знаешь, я послушная. Просто когда он начинал орать и материться – я цепенела и не могла ни говорить, ни шевелиться.

Он сломал замок и все-таки вошел. Я стояла в ванне, мокрая и испуганная. От холода или от страха по мне бежали огромные, как жуки, мурашки, даже больно стало, какие они были огромные. Он зашел в ванную, отдернул шторку.

– Ну, и чего ты мне не открывала?

– Я же моюсь, я тут голая, – едва слышно прошептала в ответ я.

– И что? – усмехнулся он, обшаривая меня глазами с ног до головы. – Чего ты стесняешься? На что тут смотреть? Ты такая плоская, что настоящему мужчине это не интересно.

И повернулся к раковине, стал мыть руки. Я решила отвернуться и побыстрее домыться. Ополоснула себя из душа и стала намыливаться. Мне казалось, это должно было как-то разрядить обстановку – ну, типа, мы с ним оба тут по делу. Он повернулся ко мне и стал смотреть что я делаю. От страха я уронила мыло, и оно начало летать по бортам ванной из стороны в сторону. Я загадала, что если оно выскочит из ванны на пол – у меня все будет плохо, а если не выскочит, то все будет хорошо. Мыло не выскочило, удержалось внутри. Но потом равно всё было плохо.

Мне очень стыдно тебе рассказывать, что он пытался со мной там делать. Просто поверь: всё было очень плохо и неправильно. Но я смогла тогда спастись, и до последней черты, как у него с Кариной, дело не дошло. Я схватила с полки вазу, в которой было сложено мыло, пробники шампуней и еще какая-то мелочь. И ударила ею папу по голове. Было много крови, он поехал в травмпункт и ему там голову зашили. Он вернулся, орал на меня, что станет из-за меня инвалидом. Но я не виновата! Если бы ты была там, ты бы меня поняла, не надо было бы обьяснять. Поняла и защитила, и ничего такого бы не случилось.

После этого он больше не пытается приставать ко мне, ну, как к женщине. Бьет, оскорбляет, унижает, издевается – это да, это есть. В таком, ну, взрослом смысле он занимается Кариной. Так и говорит, если что-то не так: хоть бы сестру пожалела, ей ведь за тебя отдуваться!

Мне-то как раз сестру жалко. А вот почему ему Каришу совсем не жалко, он же наш папа и постоянно говорит, что любит нас? Правда, еще он говорит, что ты – гулящая женщина. И мы с Кариной не его дочери, а ты нас нагуляла. Но мы ему не верим. Мы же ваши с ним дочери, правда, мама?».

Ремиз Калантарли и Света Иванова познакомились в туристической поездке по Русскому Северу. Маршрут туристической поездки был такой: Москва – Архангельск – Каргополь – Соловки – Архангельск – Москва. Всего две недели.

Вообще, странно переться на Север отдыхать в благословенную пору начала сентября в средней полосе, когда вокруг пусть и не крымский, но все же бархатный сезон. Но и у Ремиза, и у Светы были определенные обстоятельства.

Света отработала два летних месяца в студенческом сельхозотряде на юге: собирала персики и чай в районе Лазаревского. Наелась солнца, жары и моря по самую маковку. За отличные результаты работы в «трудовой четверти» в профкоме института ее и еще трех мальчишек-сокурсников наградили почетным значком «Передовик строительных отрядов» и путевкой под названием «Заповедные уголки Русского Севера». Мама Светы, Татьяна Кирилловна, правда, посмеялась, сказав, что раньше на Соловки ссылали за преступления, а теперь такой поездкой стали награждать отличившихся, что за времена пошли. И что вообще-то нормальные люди на Севере не отдыхают. Но Света решила, что это мама вредничает: на юге она была сто раз, да и вот, только что вернулась. А на севере когда еще представится случай побывать? Так что очень правильную ей награду вручили, со смыслом.

Ремиз попал в ту же экскурсионную группу по выигранной в лотерею путевке. Вообще, он не считал себя везучим и сроду больше рубля в лотерею «Спортлото» не выигрывал. Да и билеты лотерейные он не покупал, еще чего не хватало, только если на сдачу всучивали или еще как-то на халяву получалось. А тут в месткоме прямо-таки обязали разобрать тираж Гослото. Никто почти ничего из сотрудников «Тишинсквысотмонтаж» ничего не выиграл, только Матронина три рубля, да вот Ремиз – путевку на Русский Север. Даром же – неохота было отказываться. Да и других планов на отпуск у Ремиза в этот раз не было.

Сблизились Ремиз и Света уже в Каргополе. До Москвы, где начинался их маршрут, каждый добирался самостоятельно, Света доехала в плацкарте с однокурсниками, Ремиз долетел на самолете, оказия подвернулась из соседнего с Тишинском Савгорода, где был аэропорт. В Архангельске группа была еще сильно разобщена, общались кучками. Там Света осталась одна: у одного из однокурсников в Архангельске оказался двоюродный брат, который сказал приезжей молодежи, что Каргополь с Соловками – ужасная дыра и предложил остаться, порыбачить и погулять по городу, а на обратном пути снова присоединиться к туристической группе. Парни согласились, а Света решила продолжить поездку.

Каргополь и вправду сначала показался страшной дырой: темно, грязно, скучно. Это в средней полосе начало сентября – настоящий кайф: уже не жарко, но еще и не холодно. Куча фруктов, солнечно, все вокруг окрашено в золото с охрой, гуляй-не хочу. На Русском Севере сентябрь выглядит примерно как конец ноября в европейской части страны: по ночам уже может и подмораживать, кругом грязь, сырь и хмарь, особенно в глубокой северной провинции.

Днем всю туристическую группу возили по окрестностям Каргополя. Им показывали старинные церкви, украшенные знаменитым «белокаменным узорочьем», и впечатление у Светы об этих местах постепенно менялось: да, холодно, грязно, неустроенно, но сколько же вокруг красоты! И какая удивительная природа, скромная, неяркая, не чета черноземному буйству, но присмотришься – и раскрывается какое-нибудь естественное чудо прямо у тебя на глазах! То прихотливо изогнутая березка изо всех сил борется за жизнь, то ягода какая мелькнет во мху под деревом. В общем, как говорится, красота в глазах смотрящего.

Вроде и Россия, думала Света, но как же по-иному выглядят места вокруг! Большая у нас страна, Советский Союз. Дома в деревнях стоят компактно, никаких сараев на отшибе: первый этаж – хозяйственные помещения, на втором – люди живут. В деревнях рядом с родным Тишинском она такого и не видела. А здесь все продумано для того, чтобы и урожай сохранить, и скотине не дать померзнуть, и самим в жестких природных условиях выжить. Огромные бурые бревна, небольшие окна, надежные тяжелые двери – эти добротные постройки были рассчитаны на много поколений.

Вечером Света торчала в гостинице, ибо гулять по ночному Каргополю смысла не имело, да и небезопасно это было. В единственной на весь город гостинице на первом этаже находился такой же единственный на весь город ресторан, где ежевечерне буйно гуляли местные рыбаки-промысловики, обмывая улов с Онеги, которая шумела на близкой окраине городка. А на втором этаже в номерах сидели туристы и туристки, и вздрагивали от каждого молодецкого запева, доносящегося снизу. Ибо в 23:00 ресторан закрывался и певунов выставляли вон. А какое тут «вон», когда время детское и кровь кипит в жилах, подогретая алкоголем? На улицах в это время года было очень грязно, поэтому догуливала компания в коридорах гостиницы. Пьяные рыбаки сбивались в кучки, сшибались в драке «стенка на стенку», а потом все вместе, с живописными разбитыми носами и глазами, украшенными свежими бланшами, шли по коридорам в поиске приключений, это у них называлось «поиграть в туристов». Охрана, милиция – все прятались по углам, не решаясь мешать этой стенькиразинщине.

Вот тут Света и подружилась с Ремизом. Первый раз в его номер она попала совершенно случайно. Туалет в гостинице был общий и она как раз шла оттуда к себе в номер, как вдруг на второй этаж через пожилого охранника пробился какой-то пьяный гуляка из ресторана, первая ласточка очередного пьяного загула. Света, увидев его красное, потное лицо с безумными глазами, так испугалась, что завизжала и побежала по коридору. Ремиз открыл дверь своего номера, услышав ее крик, – Света и забежала к нему в поисках убежища. Ремиз сильной рукой задвинул ее себе за спину и сказал:

– Сиди и ничего не бойся. Я сам разберусь.

И она сразу ему поверила. И в то, что можно уже больше не бояться. И в то, что он сам разберется. Скала, а не мужик! Не побоялся за женщину вступиться. То есть, не только скала, но и рыцарь. Среди ее знакомых таких, кажется, не было.

С этого вечера они все время держались вместе. Садились на соседние сиденья в автобусе, ходили друг рядом с дружкой за экскурсоводом по музеям и полуразрушенным церквям, занимали места за одним столиком в кафе, где их кормили очень просто, но очень сытно. Как в детстве: синеватые макароны, котлета из хлеба с размером со среднюю подошву и гора квашеной капусты. А еще компот из сухофруктов, восхитительно отдающий сушеной грушей, и коржик. Настоящий, молочный, из детства, с волнистыми краешками, которые так вкусно откусывать по очереди, выравнивая круг.

Света ела коржик, запивала компотом и с восторгом смотрела на Ремиза. Красивый восточный мужчина. Взрослый, уверенный в себе. Хорошо одет, отличные манеры. С ней, девчонкой, общается с уважением и церемонными ухаживаниями. Она от этого, кажется, на глазах взрослеет и хорошеет. У нее женский опыт небольшой, один мальчик был, еще в школе, но они только целовались: у Светы от тех поцелуев кружилась голова и захватывало дух, а еще слабели ноги, и она очень всего этого пугалась, этих непривычных ощущений. Пугалась, отрывалась от мальчика, уносилась домой, быстро перебирая тонкими ногами по щербатым подъездным ступенькам, на ходу вытирая с губ мальчиковы слюни. А тут – совсем другое, всё по-взрослому, по-настоящему.

Света росла в исключительно женской семье: у нее не было не только отца, но и деда, сколько она себя помнила вокруг нее были только мама с бабушкой. Так-то, понятное дело, в процессе зачатия, мужчины участие, конечно же, принимали. Но выполнив свой долг, их потом сразу уносило ветром перемен вдаль за горизонт. Дед, как рассказывала Свете бабушка, завербовался на север, «за длинным рублем», как она с неодобрением каждый раз подчеркивала. И пропал. В смысле, не вернулся. То ли с длинным рублем у него не получилось и он решил не возвращаться, размышляла тогда еще маленькая Света, то ли он себе кого-то там, на севере, нашел, получше бабушки – эту версию выдвигала мама, когда бабушка выходила из кухни. Ну, да, дедушку можно понять, думала Света, разглядывая бабушку критичным взглядом юной женщины: толстая, маленькая, с бородавкой на носу и кричит все время, ругается. Пирожки печет, правда, очень вкусные, и блинчики – тонкие, прямо ажурные, кружевные. Но, может, дедушка выпечку не любит, вот и не вернулся.

Она, кстати, еще долго потом рубли не любила. Сначала бумажные, а потом и монеткой. У всех почти девчонок дедушки были, а у нее – нет. И все из-за этого проклятого длинного рубля, чтоб ему пусто было. Три, пять, десять – это нормальные деньги, а вот от рубля – одно горе детям. Хоть бы отменили его, что ли.

Вообще бабушка была личностью сильной, но противоречивой. Тиран и деспот, она была надежной опорой их маленькой женской семье, состоящей из трех женщин. Когда-то давно, еще в детстве, в продуктовом магазине, в очереди за бананами, ее обидел какой-то дядька. Света там была вместе с бабушкой и играла в куклу, пока женщины коротали время, общаясь между собой. В какой-то момент кукла выскочила из ее рук и упала прямо дядьке на ногу, наверное, не столько сделав ему больно, сколько напугав, так, что он аж ойкнул от неожиданности. А потом он взял, да и выписал Свете подзатыльник. Он же не знал, что при Светиной бабушке, Софье Дмитриевне, такого делать нельзя ни в коем случае. Сама она могла и посильнее врезать «своим девкам», как она их с мамой называла. А вот чужим их трогать – ни-ни.

Бабушка повернулась, смерила дядьку с ног до головы тяжелым взглядом, подняла его вверх, крепко держа за полы пальто, и понесла в сторону застекленного прилавка. Толпа расступилась: в основном, в очереди стояли все свои, местные, хорошо знавшие Софью Дмитриевну, как и то, что в гневе ей лучше не перечить и поперек ее дороги не вставать. Не свои же были впечатлены эпичностью зрелища и тоже молча уступали дорогу.

Софья Дмитриевна в гробовой тишине донесла обидчика внучки до прилавка с мороженой рыбой и опустила его прямо задом на стекло. Стекло треснуло, пропустило внутрь прилавка чужакову попу. Остановило его падение внутрь только гора смерзшейся до каменности нототении, на которую он и сел.

Бабушка демонстративно отряхнула руки и сказала ошалевшему от происходящего мужику:

– Вылезешь – и дуй отсюда! Чтобы я тебя тут больше не видела!

Пострадавший открыл было рот, чтобы возразить. Но за бабушкой стояла толпа народу и взирала на обидчика Светочки явно неодобрительно, так что мужик почел за лучшее ретироваться, как и было приказано. Этот образ, кстати, остался с нею на всю оставшуюся жизнь: когда потом, уже взрослой, она сталкивалась с неприятным человеком, то старалась успокоить себя, представляя его сидящим на куче мерзлой рыбы – ну, в том смысле, что возмездие настигнет обидчика обязательно и неотвратимо, без ее, Светочкино, личного участия.

Вечером того же дня, перед сном, маленькая Света вспоминала эту ситуацию и благодарила бога или кого там надо благодарить (верующей она тогда не была, да и кто верил в те времена?) за такую бабушку, с которой ничего не страшно. «А мне любое море по колено, а мне любые горы по плечу!», как пел Лягушонок из мультфильма. Только бы бабушка всегда была рядом!

Наверное, для женщины это все же неправильно – это не она сама придумала, это она услышала, как женщины обсуждали увиденную битву бабушки с мужиком, потом уже, во дворе. Такое поведение мужику еще пристало, говорили женщины, но для женщины это все-таки недопустимо. Но, думала Света, что же делать, если мужчин у них в семье нет? Может, и дедушка-то не вернулся потому, что бабушки боялся? Был, например, плохим человеком, обижал маму, а бабушка его за это – рраз, и на нототению! А он взял и сбежал. В любом случае, кроме бабушки их защитить некому. А кругом вон сколько плохих людей! Хорошо теткам говорить, они, наверное, все при мужьях и при дедушках!

С папой у Светы тоже не сложилось. На вопросы подросшей Светы про папу мама говорила, что он был герой и летчик, погиб на Северном полюсе (за дедушкой, наверное, полетел, думала Света, отнять дедушку у длинного рубля). А бабушка, когда мамы дома не было, говорила, что «отец твой козел и пусть только покажет свои глаза бесстыжие – скалку не пожалею, об хребет ему сломаю». Как это может быть так, думала Света, раскрашивая принцессу в альбоме, что они люди, и бабушка, и мама, и она сама, а папа – козел? Как мама могла на козле пожениться? И что, если бабушка на него со скалкой, а он на нее – с рогами? Козлов она видела, дед Анатолий, который жил на окраине Тишинска в частном доме, выгуливал летом козла и двух козочек. Козочки были хорошенькие, а козел – ужасно страшный. Но вопросов она бабушке не задавала, а то еще кричать начнет. А потом и интересоваться темой отца перестала, нету – и не болит. Может, он вообще плохой человек был, как тот, которого бабушка в магазине на рыбу мороженую посадила? Хотя нет, такого быть не может, в их семье – все только хорошие!

В их туристической группе на Русском Севере мужчин почему-то почти не было, только вот Ремиз, хромой пенсионер Карл Иванович, невзирая на свое увечье мужественно посещающий все пешие экскурсии, и толстый парень по имени Гера, который все время ел – и в музее, и в столовой, и даже в автобусе, пока они ездили от одной каргопольской деревни до другой. Света про себя его называла «Гера-термит» и тихо посмеивалась над его постоянным чавканьем. Остальными членами их тургруппы были женщины, в основном, пенсионного возраста. Так что Ремиз на этаком фоне сиял бриллиантом и соперников не имел. Светина любовь к восточному принцу развивалась с огромной скоростью в трудных условиях северного путешествия.

Вообще, она росла тихой и мечтательной девушкой, пошедшей характером скорее в маму, чем в бабушку. Любила переписывать песни в песенник, смотреть фильмы про любовь и фантастику всякую, верила в чудеса и в неизбежность победы добра над злом. Если она видела, что на ее глазах случается обратное и зло положило добро на обе лопатки, она поступала просто: закрывала руками глаза и поворачивалась к схватке спиной. Вдыхала, выдыхала и говорила себе: «Завтра все будет совсем по-другому! Мыслить нужно позитивно, тогда с тобой ничего плохого не случится! Чудеса приходят лишь к тем, кто в них верит». И что-то к ней утром действительно приходило. Она считала это добром, такие были у нее убеждения.

К концу второй недели, к окончанию их поездки, Ремиз себя вел со Светой уже как почти муж, ну, как Свете представлялось поведение мужа в такой ситуации: садился в автобусе всегда с ней рядом; занимал ей место в столовой, если приходил туда первым; не давал местным алкашам клянчить у нее деньги, когда они выходили на прогулку по Архангельску, где должна была закончиться их поездка, брал ее за руку, если Света чего-то испугалась или разволновалась чересчур. Ей это очень льстило, она чувствовала себя прямо совсем взрослой, да и Ремиз ей нравился всё больше. Все само собой очень удачно складывалось и Свете казалось, что это верный признак того, что она на правильном пути. Бабушка всегда говорила: если что-то твоё – оно к тебе в руки плывет, судьба придет – за печкой найдет. Так что она почти уверена была, что Ремиз – ее судьба. Он ведь сам пришел и ее выбрал.

В последнюю ночь в архангельском отеле, где Свету поселили одну в двухместный номер, Ремиз пришел к ней и, сломив не очень уверенное сопротивление, превратил ее из девушки в женщину. Превратил по-быстрому, грубым наскоком, молча. Потом влез в свой халат, обул тапочки и ушел. Все так же молча. Света сначала поплакала, было больно и неприятно, вот оно, оказывается, как все бывает, а не как девчонки в институте рассказывали, и вовсе не как в кино. Но зато любит! Взрослый мужчина, работает уже, красивый! А выбрал ее, из всех выбрал! Маме, наверное, надо рассказать. Хотя, может, и не стоит. Ругаться она будет, точно. И бабушка опять будет кричать. А мама – плакать. Как всегда.

Сначала, когда она вернулась из поездки домой, Света молчала про свои туристические приключения. Но потом случилась задержка, смысл которой она поняла сразу, а потом и гинеколог в институтской студенческой поликлинике подтвердила: ошибки нет, у Светы будет ребенок. Тут Света все-таки поплакала, конечно. И рассказала все маме. Мама тоже поплакала. На их общий плач пришла бабушка. Она, как обычно, кричала и ругалась. Затем записала себе на бумажку данные Ремиза и прогнала их с мамой спать. Свете вообще легко было предсказать реакцию мамы и бабушки на любое событие: мама всегда плачет, а бабушка всегда ругается. Но то, что ругается, а иногда и подзатыльник выписывает, можно и перетерпеть, ибо если в их семье кто-то и умеет справляться с проблемами, так это именно бабушка. На нее вся надежда. Больше ее, Свету, точно никто не спасет.

В следующие за этим разговором выходные в их дом приехал Ремиз. Был он хмур, недоволен, но в основном помалкивал. Выслушал бабушку, которая снова кричала, теперь на тему «не затем мы нашу ягодку растили, чтобы она нам потом в подоле принесла!», посмотрел на плачущую Татьяну Кирилловну и сделал Свете предложение. Еще бы не сделал! Сразу было видно: предложению предшествовала бабушкина разъяснительная работа. Может, с одним Ремизом, может, и со всей его семьёй. Света, конечно, этого наверняка не знала, не видела, не присутствовала. Но, зная бабушку, понимала, что та ни перед чем не остановится на пути спасения родной кровиночки.

Спасибо бабушке, конечно. Но снова всё было как-то не так, как Свете мечталось. Никаких «упал на одно колено, протянул кольцо и сказал, что только о ней всю жизнь и мечтал». Ремиз даже ни разу ей не сказал, что любит ее, ни тогда, в Архангельске, в отеле, ни сейчас. И вид у него был, когда он ей предложение делал, такой… Сердитый, раздраженный, что ли. И свататься он пришел без цветов, и не нарядный. Небритый, с заспанным лицом, в волосах – перо от подушки. На Свету вообще не смотрел. Да и ни на кого не смотрел, уперся взглядом в стол, сказал, что «все, я понял, женимся», встал и ушел. Не так она этот момент себе представляла, вовсе не так. Как и свадьбу, которая прошла скоропалительно, праздновалась у Ремизовой родни и представляла собой такой сложный и длинный ритуал, что Света, мучимая ранним токсикозом, совершенно ее не запомнила. Остались в памяти лишь череда незнакомых лиц, злые глаза свекрови и салатового цвета унитаз в кафе, где все это проходило и где ее то и дело тошнило, хотя она и не ела в этом кафе практически ничего.

Жить после скоропалительной свадьбы они стали у Ремиза дома, вместе с его родителями и двумя сестрами. Такого семейного уклада Света не могла себе и представить. Во-первых, потому, что в ее семье не было мужчин, и как с ними себя принято в семье вести она не знала. Во-вторых, отношение к мужчинам в восточных семьях – дело вообще особое. Все женщины в ее новой семье относились к Ремизу как к принцу крови. Сёстры прислуживали брату так, будто он не был им родным и младшим родственником, а был их господином, а они ему – рабынями. И теперь вот и Света пополнила ряды прислуги в этой семье. Ела она вместе с сестрами мужа после того, как покормят мужчин. Обращаться к свекру напрямую права она не имела. Оспорить любое распоряжение свекрови – тоже. Номер в семейной иерархии у нее был самый последний, уже после сестер, которые вообще-то были младше нее. Иноверка, она была для всей семьи существом последнего сорта, где-то ближе к домашним животным.

Помимо инакости Светы, того факта, что она чужачка, семья Ремиза на ее счет имела еще один резон для нелюбви: отсутствие приличного приданного. Не о такой партии они мечтали для своего принца. Русская, да еще и из бедной семьи – глупее, безнадежнее пары их любимый принц Ремиз подобрать не мог. Светина беременность отчасти примиряла мужнину часть родни с ее существованием – хоть плодовитая, не больная досталась, но дальше Света заглядывать боялась. Учебу ей пришлось бросить: сочетать студенческие заботы с домашними хлопотами оказалось невозможно.

– Зачем ей учиться, послушай, а?

Был вечер, вокруг веранды трещала какая-то обильная насекомская природа. К верхним стропилам веранды дома свекров были подвешены две электрические лампы, имитирующие керосиновые, на свет которых слеталась уйма мошкары. На веранде остались только муж Ремиз и свекровь, Кудаса Агилюровна, остальные члены большой мужниной семьи уже разошлись по своим комнатам.

– Ну, мам, она уже половину отучилась, осталось всего ничего, пусть бы, может, и закончила. И будет у меня жена с высшим образованием.

Приятно, конечно, что Ремиз заступается, но таким ленивым голосом говорит… Сейчас свекровь надавит и он уступит, сто процентов уступит.

– И что она с этим дипломом делать будет, а?! – свекровь продолжала наступление на упрямого сына. – Ты, может, ее работать отправишь? Пусть лучше старается женой хорошей быть. Книжки надо было в детстве читать. А теперь пусть полы моет да за мужем лучше ухаживает. Самое подходящее для женщины занятие.

– Мамуля, не нервничайте. Вы правы, как всегда. Пусть дома садится. Тем более, ей рожать уже скоро.

– Да, вот, правильно! Я отцу твоему все это время сказать стеснялась, что его беременная невестка не дома сидит и приданное малышу шьет, а в институт таскается непонятно зачем, перед чужими мужиками подолом трясет. Так он до сих пор и не знает, какое безобразие у него под носом творится.

– Ну, теперь уж и не говорите ему. Всё же решили уже, – в голосе мужа послышалось даже некоторое заискивание перед матерью. Свекра тут все боялись, даже бесстрашный Ремиз.

Света стояла в темном маленьком коридоре, отделявшим кухню от выхода на веранду. В ее руках был тяжелый медный поднос, семейная реликвия, в числе немногих других вещей приехавшая в Тишинск вместе с семьей Ремиза с далекой исторической родины. На подносе стояли чайные пары, массивная хрустальная сахарница и пузатый заварник в затейливых вензелях, полный ароматного черного чая с травами. Она и раньше-то особой силой не отличалась – бледная моль, астеничная русская девочка с невыразительными чертами лица, будто нарисованными акварельными красками, подмытыми струями летнего ливня. А теперь, с огромным животом, входящим яйцом в комнату впереди Светы, и тем более еле удерживала этот груз на весу. Но стояла, терпела, боялась пошевелиться: хотелось дослушать разговор и не выдать себя.

– Ай, Ремиз, ай, хитрец, – засмеялась в ответ свекровь, подхрюкивая и постукивая пальцами в крупных перстнях по столешнице. – Знаю, знаю чего ты боишься: что отец тебя за твои глупости в бизнес не возьмет или долю маленькую выделит. Правильно делаешь, бойся!

Вот она как с Ремизом разговаривает, думала Света, облокотившись в изнеможении о стену и поддерживая поднос снизу твердым выпуклым беременным животом. Матка почти все время была у нее в тонусе, участковый гинеколог уговаривала ее лечь в стационар, полечиться, пугала, что небезопасно это для здоровья будущего малыша. Но и Ремиз, и свекровь были категорически против больницы. Приходилось терпеть, ослушаться Света боялась.

– У нас в роду как-то без больниц обходилось, – поджав недовольно губы, прокомментировала рассказ Светы о походе в женскую консультацию свекровь. – И ты сама родишь, нечего придумывать, беременность – не болезнь. Ты, значит, в больницу, а за мужем кто смотреть будет? И слышать ничего не хочу про глупости эти! Иди вон лучше, белье повесь, хватит бездельничать. Все бы тебе придумать, как от работы отлынить, русская лентяйка!

Так что работала она по дому почти до самых родов столько же, сколько и сестры Ремиза. И еженощным сеансам супружеского секса ее постепенно вырастающий живот тоже не мешал. Вернее, ей-то он мешал, а вот Ремиза это обстоятельство совершенно не останавливало от получения супружеского удовольствия. А самочувствием ее он не интересовался, еще чего не хватало.

– Давай, повернись ко мне спиной! Не видишь, что ли, мне неудобно!

– Ремиз, доктор сказал, что мне сейчас нельзя сексом заниматься.

– Дура твоя докторша! Мужчине секс нужен. Она, что ли, будет ходить и меня удовлетворять? Или я, по-твоему, должен при живой жене проституток покупать? Поворачивайся, я сказал!

И Света плакала, но поворачивалась. Боялась она мужа до онемения, до дрожащих колен. Боялась его крика, тяжелых кулаков, тычков в спину такой силы, что она улетала от них в другой конец комнаты. Боялась, что он повредит ребенку, который уже толкался вовсю, высовывая через будто истончившуюся кожу ее живота то маленькую круглую пяточку, то острый локоток. Про УЗИ в их маленьком городке тогда и не слышали, и Свете было приятно гадать о том, кто там у нее внутри, мальчик или девочка. Рассматривать детскую одежку в специализированном отделе «Детского мира», трогая и поглаживая задумчиво то голубой костюмчик, то розовый, размышлять какой будет ребенок, на кого похож: беленький как она, или смуглый – в Ремиза. А муж… Ну, что муж. Зато за ним как за каменной стеной! Кормит, поит, крыша над головой. У многих и такого нет.

– Ремик, а Ремик! Ты спишь уже?

– Что надо?

– А ты уже думал как мы ребеночка назовем?

– Что тут думать. Будет мальчик – Аркалык назовем, наше родовое имя.

– Аркаша, значит. Ну, если по-домашнему. Хорошее имя. А если девочка, а?

– А если девочка – сама как хочешь называй. Хотя нет. Ты дура, тебе доверь – ты глупость какую-нибудь придумаешь. Каринкой будет, как моя бабка. Но дочь мне не рожай, слышишь? Мне пацан нужен, продолжение нашего рода. Так и запомни. Девку тебе назад в брюхо затолкаю!

Строгий он у нее. Но ничего, любит. Если каждую ночь он ее хочет – значит, точно любит. Если бы не любил – не лез бы к ней так часто, правильно ведь? А что неласковый, так он же из другой семьи, другой веры. Может, у них просто так принято. И потом, вот родит она ему ребеночка, красивого-прекрасивого. Он на него посмотрит, умилится и заживут они душа в душу лучше всех. Главное, в это верить. Если верить правильно, то все так и случится, она точно знает. И в кино это показывают, и в книжках пишут. И у нее так будет.

На самом раннем этапе супружеской жизни, когда она еще очень болезненно реагировала на все, что с ней происходило, подолгу обдумывая каждое событие и происшествие, да и вообще – отношение к ней в семье мужа, она пыталась обратиться за помощью к своим маме с бабушкой. Несмотря на то, что за ее перемещением вне дома родители Ремиза очень следили, она старалась нет-нет, да и выбираться иногда к своей прежней семье. Принимать у себя в гостях маму с бабушкой ей строго-настрого не разрешалось. Они, конечно, могли прийти, дверь бы им открыли. Но маме с бабулей хватило одного визита в дом сватов, чтобы понять, насколько они тут нежеланные гости. Приняты они были на черновой кухне, в подсобном помещении, где поздним летом и осенью делались заготовки, за пустым столом, с облезшей от долгого использования столешницей. Каждые пятнадцать минут к ним заходила свекровь и прикрикивала на Свету, отправляя ее то с одним, то с другим заданием прочь из кухни. На мать с бабушкой она даже не смотрела, будто и не было их. Тут и совсем дурак догадается, что не надо в этот дом в гости ходить. А то другой раз могут и на кухню не пустить, во дворе гостить будут, разговаривать, перекрикивая хриплый лай цепного волкодава Алгира.

Света очень скучала. И по легкой, детской домашней жизни, и вообще. Жизнь была теперь у нее такой трудной, хотелось ласки, жалости. Хотелось почувствовать себя маленькой, любимой, нужной. До слез хотелось, так, что она даже просыпалась иной раз по утрам вся в слезах. Неужели так тяжело будет всегда? Неужели она больше никогда не увидит того Ремиза, который подавал ей руку в поездке и занимал столик в кафе у окна? Но она гнала от себя эти мысли. Потому что если не верить в лучшее, то жить совсем станет невозможно.

Как-то, быстро освободившись после приема в женской консультации, она заехала домой. И мама, и бабушка были на месте, резали капусту для засолки. У Светы защипало в носу: раньше она любила сидеть с ними на кухне, помогать в разных кулинарных делах, слушать истории про прошлую жизнь, которые так смешно рассказывала бабушка. А теперь им вроде и не нужен никто, сами справляются, а она, Света, стала здесь лишней.

Света со слезами, взахлеб стала рассказывать им как непросто и безрадостно ей живется в доме мужа. В основном, обращалась она к бабушке, к Софе Дмитриевне, – на маму надежды не было. Вон, она опять начала плакать, едва Света начала свой рассказ. У Светы тоже защипало в носу. Сумбурно, конечно, получилось, с этим рассказом, она скакала с темы на тему, жалуясь то на мужа, то на свекровь, то в принципе на жизнь в целом. Но это было вполне объяснимо: и накопилось у нее камней за пазухой множество, и времени было мало – Света знала, что задержись она тут чересчур, мужниного гнева за вольные прогулки ей не избежать.

У мамы от ее рассказа затрясся подбородок. Она отложила в сторону нож и недорезанную кочерыжку и, как всегда в сложных ситуациях, посмотрела на мать. Софья Дмитриевна тоже остановила работу, резким движением кинула нож в сторону, отгребла вбок нарезанную капустную «лапшу», уложила на освободившееся пространство грубые, крупные как у мужчины, ладони.

– Ну, и чего ты от нас хочешь?

Тон и грозный взгляд обещали многое и недоброе. Свете бы тут спохватиться и остановиться: она знала крутой бабушкин нрав и первые признаки того, что сейчас ей достанется на орехи, верно считывала. Но ее несло – не остановить, очень уж долго она терпела и молчала. Горе горькое иногда выплакивать надо, а то может изнутри разорвать.

– Ба, ну нет моих сил больше! У меня живот на нос уже лезет, а свекровь мне два ведра с помоями в руки и гонит во двор. А у меня матка в тонусе, я могу не доносить ребеночка.

– Ты глянь на нее, – еще более громко и раздраженно возопила бабушка, обращаясь к матери. Подбородок у той задрожал еще сильнее, мать обхватила себя за плечи и смотрела, не отрываясь, на присутствующих глазами кролика перед закланием.

– Избаловали мы тебя, Светочка, вот что я тебе скажу! И мать твоя – во-первЫх строках! – завела гневную речь Софья Дмитриевна. – А я ей говорила: не делай за дочь ничего, пусть сама учится хозяйничать. Попадет в мужнину семью – наплачется. Вот, всё по моему и вышло! Вот тебе и достается теперь за материны ошибки. Никудышняя ты, видать, хозяйка, пусть хоть в мужниной семье теперь тебя воспитают, раз мы не смогли!

Мать уже плакала во всю мочь, не расцепляя рук, склонив голову вниз и вздрагивая плечами. Как всегда молча, тихонько, не возражая. И, как всегда, не оспаривая вердикт и выводы главы семьи. Свете всегда очень хотелось спросить мать в таких ситуациях: кого ей больше жалко, ее, Свету, или себя. Но вопрос этот, произнесенный даже внутри, казался Свете обидным и дерзким, и произнести его вслух она никогда не решалась.

Бабушка потом еще долго шумела на тему «поделом тебе, балованной» и «нам за тебя, белоручку, стыдно!», закончив выволочку фразой «чтобы я этого больше не слышала!». Света так расстроилась, что, в конце концов, составила матери компанию и тоже сидела молча, пригорюнившись и вся в слезах. Время пробежало быстро, ей пора было уходить. Да и смысл задерживаться: понятно же, что помощи она тут не получит. Хуже бы себе не сделать. И на что она только рассчитывала, снова на чудо?

Правда, бабушка пошумела-пошумела, но позже помочь все же попыталась. Да и немудрено: пусть иногда она и действовала с грацией слона в посудной лавке, но любила внучку и хотела ей добра. Узнала Света об этом из вечернего скандала с мужем.

– Жаловаться на меня решила? – закричал Ремиз на Свету, не успев войти в дом.

Воротник рубашки у него был оторван, половина пуговиц на плаще либо была вырвана с мясом, либо моталась, как в Светином детстве говорили, «на сопельке». Света с грустью поняла, что помогать ей бабушка решила в свойственной ей манере: за грудки – и на нототению.

– Ремик, ты на нее не сердись! – Света решила выступить в данной ситуации «послом мира». Дорого ей, похоже, встанет то мимолетное желание выговориться.

– Ты сама дура и родня у тебя сумасшедшая! – продолжал бушевать Ремиз. – Где это видано: пожилая женщина на мужчину, мужа своей внучки, с кулаками кидается?! Говорили мне родители, не женись на русской, а я, дурак, не слушался. Вот и огребаю теперь.

Света, было, хотела сказать, что не все русские бабушки дерутся, да и вообще – Софья Дмитриевна дерется не потому, что злая и русская, а просто она темпераментная и по-другому решать вопросы не умеет, но после первого удара мужа все мысли из Светиной головы вылетели. Тогда ей изрядно перепало тычков и пощечин, и с тех пор она больше помощи на стороне не искала.

Единственная, с кем у Светы в мужниной семье складывались отношения, хотя бы чуть-чуть, хоть как-нибудь, – Ганиша, младшая сестра Ремиза, ровесница Светы. Дружбой это было назвать сложно, скорее, приятельство, и то весьма своеобразное. Ганиша всё время ссорилась со своей старшей сестрой, Керуной. Та вела себя с младшей, как записной армейский дембель с новобранцем: гоняла сестру в хвост и в гриву, могла и подзатыльник выписать, пока старшие не видят (на Свету они обе в такие моменты внимания обращали не более, чем на предмет мебели), переваливала на нее часть своей работы, а если Ганиша пыталась протестовать, то подавляла протест быстро и жестко – пинками и зуботычинами, конечно, пока родителей не было рядом.

За живость характера и не присущую обычно восточным девушкам дерзость Ганишу часто наказывали старшие, не разрешали гулять, не позволяли приводить в дом подружек. Живой, смышленой и энергичной девчонке было, конечно же, скучно в такие моменты и она поневоле общалась со Светой. А Света и рада была возможности хоть с кем-то поговорить! Ганиша себя блюла и не позволяла Свете забыть, что невестка тут – существо второго сорта, из «касты неприкасаемых», и если уж с ней общаются «люди высшей расы», должна это ценить и вести себя соответствующе, уважительно и с соблюдением дистанции. Света же терпела и радовалась общению с Ганишой как заключенный – прогулке или свиданию.

Когда родилась их первая дочь, Карина, Света с Ремизом переехали в новую квартиру, на другой конец города. Ремиз был уже довольно успешным бизнесменом, присоединившись к отцу и дяде в их деле. Сначала это была сеть ларьков, которые потом превратились в мелкие, но многочисленные магазины по всему городу. Все это приносило всему семейству неплохой доход, позволяя жить им всем, по местным меркам, на широкую ногу. Правда, эта самая «широкая нога» мало касалась Светы. Муж дарил ей драгоценности в год два раза, на день рождения и на годовщину их свадьбы, иногда, под настроение, даже снимал в такие торжественные даты ресторан и устраивал званые приемы. Там никогда не было ее родственников или друзей, только родня Ремиза и нужные ему люди – это было не столько празднование знаменательных дат, сколько удобная возможность провести ряд встреч в неформальной обстановке. А драгоценности сразу после торжества он у нее отбирал и клал в банковскую ячейку, для надежности. Да и то сказать, куда ей их носить, если дальше детской площадки она не выбиралась? Этим вся причастность Светы к мужниной состоятельности и заканчивалась.

В новой квартире Свете жилось и лучше, и хуже одновременно. Лучше было тем, что рядом не было Ремизовой родни, которая откровенно не любила ее. Языка их она не выучила, знала только некоторые, наиболее часто употребляемые, слова, так что о чем они там шепчутся за ее спиной, насмешливо поглядывая в ее сторону, она не понимала. Рождение ребенка не принесло ей повышения статуса, хотя девочку, Карину, любила вся семья. Один только Ремиз был недоволен: он хотел сына и к рождению дочери отнесся как к факту очередного непослушания со стороны жены.

Хуже ее новая жизнь была тем, что здесь, в новой квартире, она была совершенно и абсолютно одна. Гостей в дом водить запрещалось, даже со своими матерью и бабушкой она вынуждена была встречаться на лавочке у подъезда, иначе Ремиз и побить ее мог. Ребенка оставить и съездить к старым подружкам или на квартиру к родным ей было не с кем, и пока Карина была маленькой, дорога на общественном транспорте тоже исключалась: ребенка сильно укачивало, просто таки выворачивало наизнанку. В легковой машине ее не тошнило обычно, но на такси у Светы не было денег: Ремиз давал их ей каждый день по утрам под расчет и вечером требовал отчетности с чеками, и на такое баловство, как такси, там средств заложено не было. Даже кухня не стала отдушиной: готовить приходилось из тех продуктов, что приносил в дом Ремиз. Перечень блюд для приготовления диктовался этим самым набором – что муж принес, то и готовить надо. Так что единственной радостью и отдушиной для нее были частые визиты Ганиши, которая могла приехать понянчиться с племянницей, привезти Свете что-нибудь вкусненькое, поиграть с Каринкой, пока Света вздремнет после регулярных ночных недосыпов. Каждый раз приезд золовки для Светы был настоящим праздником, она очень к ней привязалась.

Постепенно жизнь ее в новой квартире вошла в свою, очень монотонную, колею: подъем рано утром, приготовление Ремизу завтрака с Кариной под мышкой: девочка очень плакала, если оставить ее одну в кровати, что сильно раздражало мужа. Потом он уходил на работу, а Света должна была навести порядок в доме (в любой момент, вернувшись, муж мог пройтись белым носовым платком по плинтусам или верхней части шкафов, за появление серого налета на белой ткани – бил Свету). Приходил он домой обычно поздно: то засиживался в ресторанах с друзьями или деловыми партнерами, то ехал после работы сразу к родителям («ты дура, не можешь нормально приготовить ни плов, ни лагман, ни даже лепешек нормальных напечь»), по возвращению мылся, ложился в кровать, в обязательном порядке насиловал Свету (она уже и забыла, что проведение времени с мужем в постели может приносить удовольствие!), и, молча повернувшись к стене, засыпал.

Казалось бы, такая жизнь могла сломать и куда более крепкого, сильного человека, чем Света. Но ее очень выручало присущее ей светлое качество: нескончаемая вера в чудо. Несмотря на всю мизерность и беспросветность своей жизни, она продолжала верить, что вот завтра, или послезавтра, или, может, послепослезавтра обязательно произойдет удивительное и отношения их с мужем изменятся. Он наконец увидит, как она старается для семьи, какой она хороший человек и будет вести себя с ней иначе. Шли дни, недели, их сменяли месяцы, ничего не менялось, но вера ее в непременное светлое будущее от этого почему-то только укреплялась. Оно все равно когда-нибудь настанет, не может не настать. Иначе и жить незачем. А жить Света собиралась долго.

Когда накатывало беспросветное отчаяние, Света включала телевизор – метод срабатывал почти всегда. Что-то не заладилось у них в квартире с антенной: телевизор был согласен показывать только один канал, «Дискавери». Света сунулась было к Ремизу, чтобы он дал ей денег на вызов телевизионного мастера, но тот только махнул рукой, дескать, некогда тебе телевизор смотреть, у тебя семья, муж, ребенок. Пришлось смотреть что давали. Канал оказался очень интересным и рассказывал ей совсем про другую жизнь. В этой самой другой жизни в космос летели корабли, клонировались животные и был даже какой-то бозон Хиггса. Это так диссонировало с ее реальной жизнью, что это оказывало на Свету некоторый психотерапевтический эффект. Мозг сильно скучал и требовал интеллектуальной пищи.

– На проходящей сейчас конференции Moriond в сессии, посвященной бозону Хиггса, экспериментаторы не только показали новые результаты по конкретным процессам, но и рассказали о том, как эволюционирует ситуация в целом. Так, в докладе доктора Шперка были приведены сводные результаты по всем каналам рождения и распада бозона Хиггса, а также измерение констант связи бозона с различными частицами. Сводка хиггсовских результатов в данных ATLAS и CMS была также показана в первый день пошедшей конференции.

Голос у диктора был мягкий, бархатный и очень успокаивал Свету.

– Данные о связи с «очарованными кварками», а также взаимодействие бозона Хиггса с самим собой, пока слишком трудны для извлечения и анализа. Предсказанные СМ значения станут доступны для измерения только через несколько лет, в режиме HL-LHC. Однако пытаться проверить эти процессы можно и сейчас, поскольку различные варианты «новой физики» предсказывают здесь усиление относительно СМ.

Очарованные кварки, надо же, думала Света, подкладывая под голову маленькую подушку-думку и готовясь чуть-чуть подремать, пока дома была тишина. Короткий дневной сон был для нее как чудо, маленькое вырванное у жизни удовольствие, тайная радость: узнал бы Ремиз – был бы недоволен.

Ночью Света спала плохо: во-первых, долго не могла успокоиться после мужниных регулярных сексуальных наскоков. Ремиз делал ей больно, совершенно не пытаясь возбудить ее, выкручивая ей грудь, руки, ноги так, щипал и сильно мял, чтобы получать какое-то одному ему известное удовольствие. Потом он засыпал, начинал храпеть, а она лежала и мучилась от боли в тех местах, где ее касались мужнины руки. И от обиды тоже, да. Во-вторых, она ужасно боялась проспать плач дочери. Еще в самом начале, когда они сюда переехали, одна из мамочек на площадке рассказала ей историю о своей знакомой, у которой страшной смертью умер ребенок. Перекатился ночью на спину, хотя укладывали его спать на бок, срыгнул и подавился рвотными массами, задохнулся, пока мать спала. И теперь страх, что такое случится и с ее дочерью, не давал Свете уснуть.

Недосыпала она регулярно, и худа была настолько, что Ремиз ругался:

– Я когда-нибудь об твои кости порежусь. Как худая кобыла, сколько не корми, а все костями гремишь.

Каждый раз после таких слов Света плакала. Правду говорили во дворе, что она на мать похожа, а не на бойкую бабку.

«Мама, как только ты ушла от нас, нам стало совсем невыносимо. Мы раньше думали, что нам жилось плохо, пока ты была рядом с нами, но мы ошибались. Видимо, гнев отца ты брала на себя. И вот только как тебя не стало, мы поняли, как может быть ПЛОХО.

В школу мы с Каринкой ходим по очереди. Потому что если ходить вместе, да и еще и уроки делать, к экзаменам готовиться, то дома не будет порядка и наготовленной еды, как папа хочет и требует. Я очень-очень надеялась, что в школе нам помогут, когда с папой стало совсем нестерпимо жить. Учитель физкультуры видел у Карины синяки на ногах: отец избил её за разбитую вазу. Посмотрел, хмыкнул и ничего не сказал. А жаловаться и рассказывать правду ей было стыдно.

И медсестра видела синяки на моих руках, ты же знаешь, как отец любит щипаться если что не по его делается. У меня ими прямо все руки были изукрашены: синие, зеленые пятна, с кровоподтеками – всех цветов радуги. Медсестра посмотрела, поморщилась, но ни о чем меня не спросила. А как самой про это начать говорить? Нас с одноклассницами в медицинский кабинет по трое запускали. Стыдно же такое при чужих девчонках рассказывать. На нас и так в классе все косились, будто чувствовали, что мы такие, ну… Порченые.

Ты же помнишь, папа всегда забывал закрывать входную дверь в квартиру. И когда к нам без стука приходили соседи или почтальон, он ужасно ругался на тебя. Теперь за это получаем мы. Я ужасно забывчивая, Карина иногда про это вспоминает и подстраховывает папу. Но не каждый раз. И тогда мы обе получаем от него по первое число.

И готовить, мама, оказывается, сложно очень. Ты нас не научила, книжек таких в доме нет, а интернет нам папа не разрешал, говорил, что там одна гадость и разврат. Хотя что он с Кариной делал – ни одному интернету не снилось, вот где разврат-то…

Потом мы, конечно, выкрутились. В магазине внизу, на первом этаже, 2 раза в неделю газету бесплатную выкладывали на стойки, «Шутейка» называется. И там, на последней странице, все время рецепты какие-нибудь публиковались: оладьи, борщ украинский, творожная запеканка с изюмом. Мы с Каринкой вырезали их и в тетрадку вклеивали. Постепенно набралась целая куча рецептов. Не все у нас получалось: то пригорит, то пересолим, папа нас бил сильно за это. Иногда полотенцем, иногда палкой своей. Он как хромать стал, палку себе купил. Дорогую, из какого-то редкого дерева и ручка у нее в форме головы волка. Так что, когда бил, главное, чтобы за ручку держался, а не за противоположный конец, а то морда волка прямо дырки в руках-ногах у нас оставляла.

Мне потом следователь говорил на допросах: что же вы никому не жаловались, что же до такого довели? А кому жаловаться, мама? Кому чужая жизнь интересна?

Карина спервоначала пыталась с бабушкой Кудасой поговорить, пожаловаться на отца. Но та очень разозлилась и отхлестала Карину по щекам. Я спряталась за занавеской хозяйственной, всё видела. Бабушка била и кричала на Карину:

– Говори сейчас же, мать научила на отца напраслину возводить? Признавайся немедля, мать твоя, проститутка, тебя подучила? Если я узнаю, что ты про моего сына такие гадости кому-нибудь еще говоришь – своими руками удавлю, в землю положу и даже памятника не поставлю. Чтобы никто тебе не кланялся, никто о тебе не плакал. Надо же, прямо в суку весь приплод, не девки, а дряни записные!

Каринка тогда совсем и окончательно замолчала. Мы с ней обе бабушку Кудасу боялись ужасно. И сама она была крута нравом, и отцу могла рассказать – тогда всё, пиши пропало, он бы нас со свету сжил, а перед этим еще бы и помучил. Но иногда все-таки я решала побороться, попробовать. Хотя лучше бы и не пробовала, наверное. Права Карина, которая после разговора с бабушкой Кудасой замолчала и мне запрещала посторонним про нашу жизнь рассказывать.

Пожаловалась я как-то раз своей классухе, у Каринки-то мужик был классным руководителем, она его стеснялась. А у меня Мария Ивановна, с ней можно, я и решила с ней поговорить после уроков.

– Арина, ты что такое говоришь? Вы с папой поссорились, что ли?

– Мария Ивановна, он нас бьёт, он нас мучает! А с Кариной даже хуже, чем мучает. Только мне неудобно про это говорить.

– Да вы же с Кариной из троек не вылезаете! Конечно, он недоволен и пытается вас приструнить. Ты вот что, давай мне дневник. Я твоего отца в школу вызову, мы с ним поговорим на эту тему!

Вот тут я испугалась не на шутку.

– Мария Ивановна, не надо дневник, не надо отца в школу. Он же вам скажет, что ничего не было, а потом нас с Кариной убьет. Пожалуйста, очень вас прошу!

Но Марья Ивановна все же сделала по-своему. В конце журнала телефоны родителей были записаны. Ты уже от нас уехала, и телефона твоего мы не знали. Так что еще в начале года записали в журнал папин. Вот по нему она ему и позвонила, вызвала отца к себе.

Он нас не убил, конечно, после этого. И даже испугался, притих на некоторое время, синяков у нас не было целых недели две примерно после его визита в школу. Зато он убил Марсика, кота нашего. Помнишь его, рыженький такой, пушистый, еще при тебе котенка папа домой принес? Завел нас с Каринкой на кухню, дверь закрыл и стал Марсика убивать. Положил его на пол, взял кухонный тесак и начал ему лапы по одной отрубать. А что бы Марсик не орал, чтобы соседи не услышали, он ему на шею давил, чтобы тот пищать не мог. Так и помер кот, то ли от кровопотери, то ли задушил его отец.

Марсик мне долго потом еще снился. Я, наверное, кричала тогда по ночам. В такие моменты меня Каринка будила, просила замолчать, успокоиться. А как-то отец услышал мои крики, пришел, разбудил и по щекам нахлестал, чтобы я не орала. Я так старалась, чтобы Марсик не снился, я даже бога об этом просила, ты же нас «Отче наш» читать научила. Вот я прочитаю молитву и прошу: «Пусть мне Марсик больше не снится! Пожалуйста, боженька, если ты есть, сделай так, пожалуйста!». А он по-прежнему снился. Наверное, это потому, что бог обижался на меня за то, что я не слишком сильно в него верила, что говорила «если ты есть». А так делать было нельзя. Ну, вот такие у меня мысли на этот счет».

– 26 ноября готовится совершить посадку на Марс американский космический аппарат «InSight», стартовавший с Земли 5 мая. Ученые особенно внимательно относятся к этому этапу миссии, учитывая неудачную посадку европейского модуля «Скиапарелли», который разбился в 2016 году.

У NASA в этом отношении самый успешный опыт в истории освоения космоса: с 1999 года американцы удачно посадили на Марс четыре марсохода, два из которых – «Оппортьюнити» и «Кьюриосити» – работают и сейчас. При этом посадку «Кьюриосити» называют «семью минутами ужаса»: аппарату пришлось совершить множество сложных действий в короткий промежуток времени без поддержки с Земли.

Телеканал «Дискавери»

Разница между первым и вторым ребенком, между Кариной и Ариной, была небольшая, всего чуть больше года. Света не хотела рожать второго, не собиралась, по крайней мере. Но в круговерти домашних дел и возни со старшей дочерью просто пропустила момент второй беременности. А когда поняла, что с ней происходит – было уже поздно что-то предпринимать.

Ремиз очень ждал сына, чтобы хоть со второй попытки сбылось его желание. Так и говорил Свете:

– Один раз напортачила – хоть второй раз сделай, что тебе велено, роди мне сына. Девок в семье и так слишком много. Это у вас, у русских, можно с голой жопой замуж выходить. А у нас каждой девочке приданое приличное положено. Сына хочу, слышишь?

Но сын и в этот раз не получился. Прямо как в анекдоте:

– Поздравляем, у вас родился ребенок!

– Сын?

– Нет.

– А кто же?

Ремиз был так сердит, что даже не встретил Свету с Ариной из роддома. Ну, то, что он к ней всю неделю, которую она там провела, не ходил – это она нормально восприняла. Он и с Кариной ее не навещал, что поделаешь, человек такой, да и занят очень. Но все-таки потом встретил, с родней вместе, с цветами, шариками и нанятым кинооператором, а теперь, со второй дочерью, вообще не пришел, ни сразу, ни потом. Она ему накануне смс отправила, со временем и датой выписки. Ремиз ничего не ответил, но он так часто делал. А вот то, что так и не пришел – это было неожиданно и неприятно.

Света оказалась в затруднительном положении. Во-первых, у нее не было подходящей одежды: она ложилась в роддом в первых числах ноября, когда погода была не по-осеннему мягкой, так что рожать она приехала в ветровке, а теперь на улице была настоящая зима. Так быстро время летит, не успеваешь оглянуться…

Когда у нее начались схватки, Ремиз сказал, что сам отвезет ее в больницу – он не любил, когда в дом приходили чужие люди, и для врачей «Скорой помощи» исключения делать не собирался. Света очень боялась, что родит по дороге, прямо в машине мужа, и наверняка испортит чехлы: женщины на детской площадке рассказывали ей, что только первые роды длинные, а вторые и последующие – куда быстрее. Но с мужем спорить себе дороже, эту нехитрую истину Ремиз вколотил оплеухами в нее накрепко. Так что она скрючилась на заднем сиденье, сжала коленки покрепче и терпела, пока ее не переложили на каталку в приемном покое.

И да, во-вторых, у нее с собой не было денег, совсем. Света все же рассчитывала, что Ремиз будет ее навещать, ну, или кто-нибудь из родни точно придет, можно будет взять у них деньги и побаловать себя, например, чем-нибудь вкусненьким из больничного буфета. Но не случилось, за всю неделю ее не навестил не только муж, но и вообще никто и ни разу. Через пару дней после родов она позвонила было своей родне, не с первого раза, но все же застала мать, но та тоже не могла к ней прийти: бабушка попала в больницу с высоким давлением, и мама все свободное от работы время просиживала у нее: «Доченька, ну, никак не получается, времени совсем нет! Ты позвони мужу, попроси его, пусть он к тебе придет». Света спорить не стала, и уж тем более опять поднимать сложную тему своей странной семейной жизни. Попрощалась, передала бабушке привет и свои пожелания выздоровления, и повесила трубку.

Так что проблема как добраться из роддома домой теперь встала перед ней в полный рост. Мобильные телефоны тогда не были распространены, были столичной, новомодной штучкой. Домашний телефон не отвечал. Служебного телефона мужа у нее не было: Ремиз считал, что беспокоить его на работе «бабскими штучками» нельзя. У свекрови было то занято, то никто не брал трубку.

– Калаларли, чего стоишь? Заходи давай в мой кабинет за выпиской, время уже, через час ведь с вещами на выход, – строго выговорила ей проходившая мимо старшая медсестра.

Ее новую, «замужнюю», фамилию, Калантарли, никто не мог запомнить. Так что в роддоме ее звали Калаларли, в детской поликлинике медсестра выкрикивала «Лалакарли, на прием!», в детской кухне на бутылочках было написано вовсе какое-то восточное заклинание вроде «Баба Карли». Она уже привыкла и не обижалась. Света вообще уже мало на что обижалась, так выдрессировали ее новая жизнь вообще и муж в частности.

За выпиской, ага, подумала она. А дальше-то как быть? Но она и не из таких положений выкручивалась. Она еще и не то могла.

Час до выписки прошел довольно энергично. За это время Света успела получить документы, собрать свои вещи, и еще несколько раз позвонить на домашний телефон и свекрови. Эффекта эти звонки принесли по-прежнему ровно ноль.

– Карлимарли, вещи на ребенка давай! – заглянула в палату медсестра. – Мне ж ребенка твоего к выписке надо готовить, переодевать.

Света покраснела от стыда и смущения:

– Вы простите, пожалуйста, – как всегда во время волнения затараторила она. – Наверное, у мужа что-то случилось. Он не приехал пока, и дозвониться я не могу.

– Так родителям позвони, – не сдавалась медсестра. – Всему-то вас учить надо. Во время беременности прям разжижение мозгов у вас наступает, ничего не соображаете.

Так, видимо, придется врать, ничего больше не остается.

– Так мы с мужем неместные, видите, какая у меня фамилия? Далеко наши родители, нет смысла им звонить.

Ну, и что, что врать нехорошо? Что остается-то? Расстилаться, что ли, перед медсестрой, описывая ей свою сложную семейную жизнь?

– И что ты мне предлагаешь теперь? – подбоченилась грузная медсестра. – Не выписывать тебя, что ли? Так не положено!

Света умоляюще сложила руки на груди:

– Простите, пожалуйста. Можно я попрошу вас помочь? Пожалуйста! Я вас отблагодарю потом.

– Потом? – усмехнулась сестра. – Что отложено, как говорится, то потеряно. Много вас тут таких, обещалок. Ладно, оставляю тебе дите в больничном белье, и одеяло дам. Но обещай мне, что привезешь назад. А то у меня потом из зарплаты вычтут.

– Обещаю, тетечка, честное слово, обещаю! – горячо откликнулась Света. – А еще помогите мне такси вызвать, пожалуйста!

Через час она садилась в такси со свертком, укутанным в серое больничное сукно, в руках. За спиной на крыльце роддома стояла группка встречающих: выписка была общая, домой отпускали сразу человек 6. Всех выписывающихся женщин родственники приветствовали цветами, надувными шарами и радостными выкриками, на парковке стояли украшенные лентами машины. И только Света чувствовала себя никому не нужной оборванкой.

Ехать она решила к свекрови, дом большой, наверняка кто-то там есть. У них можно будет дождаться Ремиза, чтобы он их с ребенком домой забрал. Да и Карина наверняка была там же, в доме свекра со свекровью.

– Улица Юлюса Янониса, пожалуйста, дом 105, – сказала Света, устаиваясь с ребенком на заднем сиденье.

– Частный сектор? Район БАМа? – уточнил водитель, разворачиваясь.

– Да, сразу за памятником Пушкину, – согласилась с водителем Света.

Маленькая Арина будто всё понимала: лежала в кульке тихо, не шевелясь. Водитель, слава богу, попался неразговорчивый: тихо играла музыка из магнитолы, он спокойно крутил рулем, иногда что-то бормоча себе под нос, не обращая на Свету внимания. Света откинула угол одеяла: розовощекая малышка тихо спала, длинные тонкие ресницы были почему-то мокрыми, будто она только что плакала. Носик пупочкой исправно дышал, слегка шевелились аккуратные лепестки ноздрей. Смешная такая, любовно рассматривала дочь Света: губами пожевывает прямо как бабушка! Надо, кстати, матери будет позвонить, спросить как там ба.

Интересный водитель какой. Лепные, четкие черты лица. Волосы темные, с крутым, тугим локоном. Выраженный кадык, на длинной, мощной шее. Модель, а не таксист. Свете стало стыдно, что она так откровенно рассматривала чужого мужчину, она отвела взгляд. Слава богу, он больше за дорогой следил, не обращал внимания на любопытную пассажирку.

Наконец машина остановилась около дома свекрови. У калитки снег аккуратно почищен, горит лампочка над крыльцом, невзирая на дневное время – экономить на себе в семье считалось чем-то неприличным, «нищенскими замашками», как говорил свекор. Значит, дома.

– Простите, пожалуйста, – начала продвигаться по сиденью к выходу Света. – Я сейчас возьму у родственников деньги и вынесу вам.

Водитель повернулся, первый раз за всю дорогу, и недоверчиво уставился на Свету.

– Не сбежишь? – решил уточнить у нее таксист.

– Ты смешной, – фыркнула в ответ Света. – Я – взрослая женщина с маленьким ребенком, куда мне бежать то? Тем более, ты у порога стоишь и видишь, в какой дом я захожу. Куда ж я денусь-то.

– Ну, хорошо, – согласился водитель. – Иди. Я жду. Только недолго, у меня план. Если я везде стоять буду – шиш с маслом к концу дня заработаю.

– Жди, – повторила Света. И вышла из машины.

Дома была одна свекровь. Свекор, наверное, был на работе, а Ганиша в институте: это только ее, Светина, учеба свекровь раздражала, а дочерям они давали неплохое образование.

– Кудаса Агилюровна, добрый день, – вежливо поздоровалась Света, остановившись на пороге.

– Света? – свекровь оторвалась от просмотра какого-то ток-шоу по телевизору и изумленно посмотрела на невестку.

– Да, я. Вот, Ремиз меня из роддома не забрал, пришлось к вам приехать.

Свекровь выключила телевизор, раздраженно бросила пульт на диван и встала навстречу Свете.

– Ну, не встретил, и что теперь? – заговорила она с места в карьер на повышенных тонах. – Мужик работает, пашет как вол, чтобы тебя с твоими щенками прокормить, а ты жалуешься? Он вон с работы приходит, мне помогает, отцу помогает, с дочерью твоей старшей возится.

– Да я не жалуюсь, – примирительно ответила Света. – Просто мне ехать больше некуда.

– А чего его объяснять? Ехала бы ты лучше домой, – не сдавалась свекровь. – Здесь ты что забыла? Приедет вечером Ремиз, возьмет Карину, тогда и они домой приедут. А ты пока дом к приезду мужа с дочерью прибери, еды наготовь.

«Дров на месяц наколи, На год кофе намели, Посади среди цветов, Сорок розовых кустов, И пока не подрастут, Подметай дорожки тут». Бессмертная Золушка и ее мачеха.

– Понимаете, Кудаса Агилюровна, у меня денег нет и ключей, когда в роддоме принимали, я все вещи Ремизу отдала. Сейчас вот выписали, мне некуда было ехать. Вот, решила к вам. Слава богу, такси быстро довезло, а то я боялась, что девочка проснется и плакать будет, а мне ее и не покормить.

– Такси?? – раненным бизоном взревела свекровь. – Ты, я смотрю, разбогатела – на такси катаешься.

– Простите, вы не могли бы потише? Ребенок может проснуться. Я вас очень прошу, дайте мне взаймы, пожалуйста, немного денег. Водитель у калитки ждет. Мне с ним расплатиться надо и отпустить его.

– Совсем с ума сошла? – рявкнула в ответ свекровь. – Мне замечания делаешь, на такси катаешься, деньги занимаешь. Я Ремизу скажу, пусть он тебе мозги вправит.

Светлана не выдержала и заплакала. Ее слезы, похоже, только еще сильнее вывели свекровь из себя.

– Что ты тут слезы льешь? – перешла она уже совсем в какой-то заоблачный регистр. – Это мне в пору плакать! Мой сынок, мое солнце, умный, успешный, красавец, мы ждали, что жена у него будет – царица, не меньше! А он тебя в дом привел, голодранку, мышь полевую! Он просто очень порядочный человек, потому и тебя терпит, и щенков твоих! Скажи спасибо, что мы его таким воспитали! А тебе все мало, сюда еще незваная приперлась!

Договорив-докричав, она развернулась и ушла к себе в комнату, на второй этаж.

Как она, оказывается, меня ненавидит, думала Света. О чем она таком уж большом попросила, что свекровь на истерику сорвалась? Похоже, просто накопилось у нее на душе, только и ждала повода, чтобы нелюбимой невестке все это высказать.

Тут из дальней комнаты на смену матери вышла Ганиша, видимо, она все слышала, но не хотела при матери выходить.

– Ты, Света, терпи, – сказала золовка. – Мама привыкнет. Терпи и получше о Ремике заботься. Попробуй лучше, пойми маму: не о такой невестке для любимого сына она мечтала, совсем не о такой. На тебе деньги на такси, триста рублей хватит?

«Папа очень любит порядок. Помнишь, как он ругался на тебя, если находил что-нибудь не на своем месте или, не дай бог, пыль где-нибудь? Как он проверял всегда насколько тщательно ты убрала, белым платочком? Вот с нами так же было. У нас с Кариной дежурства по уборке были, через день мы убирали квартиру. Если одна из нас плохо справилась – бил обеих, это же коллективная ответственность. Заставлял раздеваться догола, ложиться на диван рядышком и бил. У него ремень был, солдатский, с толстой железной пряжкой, специально для наших наказаний, он его где-то у себя в комнате прятал. Вот им и бил. Следы он оставлял ужасные. Его поход в школу постепенно забылся, ничего же потом не случилось, и он снова нас бить начал. Я мечтаю найти его ремень и выкинуть. Палку вкидывать не буду, он все-таки хромой и без палки ему трудно.

А еще он стал Каринку к себе в комнату на ночь забирать. Мне, мама, ужасно страшно. И одной в комнате страшно – каждый раз, когда я ночую без Каринки, мне снятся ужасные сны, кошмары. И за Каринку страшно, что он с ней там делает? Я ее пытаюсь расспросить, но она на меня прикрикивает: не твое дело, не лезь! А сама плачет после таких ночей, я видела. Одна радость: не каждую ночь забирает, а только когда пьяный домой приходит. Он нечасто пьет, у него же поджелудочная больная, ты же знаешь. Но раз в неделю точно пьяный приходит, и тогда Каринке деваться некуда.

Мне было очень обидно, когда он ругался и обзывался. Как-то было мое дежурство по дому. Я убрала на кухне и оставила в центре стола солонку. Стол же у нас старый, пластик весь порезанный. А солонка ярко желтая, красивая, нам тетя Ганиша на Восьмое марта подарила набор: желтая солонка и красная перечница. Я подумала, что красиво будет, если я ее в центре стола поставлю. Она будет отвлекать внимание от старой столешницы, и кухня будет выглядеть наряднее. Ох, как он ругался, когда пришел! Сначала просто кричал, а потом схватил солонку и запустил ею в меня. Я от неожиданности не успела увернуться, солонка больно ударила меня в лоб, соль высыпалась и попала мне в глаза. Щипало очень сильно! Потекли слезы, я испугалась, что соль разъест мне глаза и я ослепну.

Папа пинками погнал меня в ванную. Я еле шла, не видно же ничего, натыкалась то на углы, то на мебель. Он от этого злился еще больше. «Дура», «кретинка», и еще матом – что только он мне не кричал. Наконец, я зашла в ванную и начала нащупывать кран руками – глаза ело так, что я не могла их открыть. Он на меня снова закричал «Дура слепошарая!» и ударил по затылку. Я ударилась ртом о кран, выбила зуб и у меня потекла кровь.

На следующее утро меня очень дразнили ребята: глаза у меня были красные как у кролика, видимо, соль им все-таки повредила. И дырка во рту вместо зуба. Они мне кричали на перемене «сплюнь через дырку, сплюнь!», а я снова плакала. Я думала, Марья Ивановна обратит внимание и спросит меня что случилось. И вот тогда я ей все расскажу, и она пожалеет, что мне не верила. И теперь уж точно сделает что-нибудь. Было очень страшно и обидно: ведь я могла бы удариться о кран чем-то другим и стать инвалидом. Или даже вообще умереть. Но Мария Ивановна только сказала: «Пойди в туалет и приведи себя в порядок! На кого ты похожа?». И я поняла уже совсем-совсем точно, что мы никому не нужны.

Мама, почему ты не отвечаешь на мои письма? Я пишу тебе каждую неделю на тот адрес до востребования. Письма не возвращаются, но и ответов от тебя нет. Мама, пожалуйста, приезжай и спаси нас! Мне очень страшно! Ты только Каринке не говори, что я тебе пишу про все это. Она запретила мне тебе писать».

Ученый Хэ Цзянькуй из Южного научно-технологического университета в китайском Шеньчжэне объявил, что ему удалось создать первых в мире генетически модифицированных людей.

Гены девочек-близнецов, которые недавно появились на свет, были отредактированы при помощи технологии CRISPR-Cas9, которая позволяет найти в ДНК нужный ген и удалить или подправить его.

У близнецов был отредактирован единственный ген – CCR5, изменение которого должно снизить риск инфицирования ВИЧ.

Девочки, получившие имена Нана и Лулу, совершенно здоровы, объявил Хэ Цзянькуй в видео-обращении.

Телеканал Дискавери.

Трудно сказать, любил ли Ремиз девочек. Да, был строг, требователен, но Света считала, что настоящий отец таким и должен быть. Мама – для того, чтобы баловать, отец – воспитывать. Они никогда и никуда не ходили вместе, семьей, если он их и замечал в доме, то только для того, чтобы заставить их что-то для него сделать – подать, принести. Бить не бил, так только, мог замахнуться или прикрикнуть. А вот ей самой от мужа по-прежнему крепко доставалось.

Свете становилось все очевиднее, что муж ее не любит. Некоторое время ей еще хватало упорства закрывать глаза руками: уговаривать себя потерпеть и считать, что Ремиз просто очень строгий и холодный человек. В доме, где нет любви, жить холодно и неуютно. В какой-то момент Света призналась себе, что да, она – нелюбимая жена, это факт. Поплакала она, погоревала (все-таки она была больше мамина дочь, чем бабушкина внучка!) и решила, что она будет любить за двоих, за себя и за Ремиза. Потом еще некоторое время подумала и поняла еще одну вещь: она не любит мужа. Да и не любила никогда. И стараться полюбить его снова она не хочет и не будет.

Не уходить от мужа у нее было много причин, все из них она считала очень важными и вескими. Но самое главное, что держало ее долгие годы рядом с мужем – ее всегдашняя и неколебимая вера в чудо. Что если она встанет завтра, а жизнь совсем иная? Солнышко встало и всех согрело. И как-то все вокруг само устроится. Может же быть такое, правда? А пока – ну, что ж, пока любви нет, что тут поделаешь. Надо терпеть и верить. Сбежишь, не дождавшись – сама же потом дурой будешь. Но жизнь, состоящая только из веры и терпения, становилась все труднее и труднее.

Эти самые терпение и вера стали убывать по мере того, как вырастали девчонки. Света с ужасом стала задумываться о том, что вскоре их постигнет та же судьба, что и ее – судьба жертв. Это сейчас, пока они еще маленькие, он их не трогает. Да и ее в качестве жертвы мужу вполне хватает. А что дальше будет – страшно подумать. Вот тут ее веры уже не хватало, вера в чудо давала сбои.

Сначала, когда только-только стало понятно, что дно еще не достигнуто и к ее собственным страданиям могут добавиться муки дочерей, она растерялась. Пусть она сама выбрала себе такого мужа, уже даже как-то и пообвыклась в своей странной жизни. Но мысль о дочерях заставляла все сильнее биться ее сердце, Свету холодной волной окатывал ужас и страх за судьбу девчонок.

Она была довольно симпатичной женщиной. От нервов и постоянного насилия, которое приходилось терпеть, была в ее внешности какая-то мрачноватая субтильность, модная и рекламируемая в женских журналах. Ремиз по-прежнему держал ее в черном теле, ограничивая в деньгах, насилуя и поколачивая. Света была хорошей матерью, отказывала себе во всем, чтобы кормить, поить и одевать-обувать детей получше. Организм у нее был молодой, сильный, выдерживал аскетичный режим существования. Сейчас бы вообще диетологи такую аскезу одобрили. Ну, а тогда у нее просто по-другому не получалось.

Она по-прежнему сидела дома, не работала: муж был категорически против ее выхода за пределы дома. Ей было очень скучно. Подруг ей было завести негде, так, была пара мамочек-соседок, с которыми она общалась на детской площадке. Она даже как-то их к себе домой пригласила, на чай с собственноручно сделанной шарлоткой, но Ремиз их не одобрил. Сказал, какие-то они распущенные, развязные слишком, чтобы духу их не было и все такое. Было в этом что-то мистическое: стоило ей нарушить запрет мужа, как он возникал тут как тут, будто уходя на работу оставлял в квартире свои глаза и уши. И от этого она еще больше его боялась, до немоты, до полного оцепенения и безволия.

Бабушка, поболев несколько лет, умерла, девчонкам Светиным было тогда девять и десять, соответственно. Маму бабушкина смерть подкосила. Первый год после ее смерти был особенно тяжелым. У Татьяны Кирилловны начались проблемы с сердцем, открылась астма, про которую мама с детства не вспоминала. В общем, ей не до Светы было: получила инвалидность, уволилась с работы и сил у нее хватало только сходить в продуктовый магазин на первом этаже того же дома. В те редкие дни, когда Ремиз разрешал ей съездить к матери, и Света навещала ее, разговаривали они только про материно здоровье. Про детали посещений различных врачей, динамику или отсутствие таковой в ее анализах, про те или иные лекарства и их взаимодействие с организмом Татьяны Кирилловны. А до Светиных проблем как-то дело в разговорах не доходило. Да Света, в общем, и не настаивала: помочь мать ей не поможет, только зря страдать будет, чего это все обсуждать.

После смерти Софьи Дмитриевны, как показалось Свете, Татьяна Кирилловна очень изменилась. Сначала она очень остро переживала уход матери, отсюда, наверное, и сердечные проблемы, и астма. Через некоторое время врачи смогли подобрать ей адекватную терапию, позволяющую вполне сносно существовать. Но за прошедшее до этого момента время мать так привыкла стоять одной ногой на пороге собственной могилы, что поменять отношение к себе вместе с изменением самочувствия в лучшую сторону она все равно не могла. Или не хотела.

Пока была жива строгая мать, Татьяна Кирилловна была как девка-чернавка из старых сказок. При Софье Дмитриевне права слова Татьяна Кирилловна не имела, считалась себя неудачницей, недотепой и негодной ни на что более, чем работа по дому – так мама ей всегда говорила. Со временем Света начала догадываться, что именно бабушка была причиной распада брака матери и ухода из семьи ее отца, но выяснить поточнее возможности не было. Так что при жизни своей матери жила Татьяна Кирилловна трудно и с оглядкой.

И тут матери не стало. Сначала было страшно и трудно: Татьяна не привыкла думать, что-то решать самой, решения всегда были за матерью. И самостоятельная жизнь Татьяне казалась страшным незнакомцем, который стоит под дверью, дышит тяжело в замочную скважину, ходит за ней по улице и ждет, чтобы жертва зазевалась, чтобы схватить ее и погубить. Потом, по мере того как время проходило, а ничего страшного не случалось, она стала успокаиваться, и даже находить определенные плюсы в своем нынешнем одиноком положении.

Окончательное чувство наступившей свободы настигло ее как-то враз, в один январский день. На улице мела пурга, а так хотелось чаю с конфетами. Но Татьяне Кирилловне даже подумать о выходе из дому было страшно. И тут она вспомнила, что в платяном шкафу, за кучей наглаженного и накрахмаленного постельного белья, у матери был запас конфет, на подарки нужным людям типа врачей или чиновников в управе.

Она вошла в комнату матери, где неизменно поддерживала порядок весь этот год, мыла полы и вытирала пыль, на цыпочках, будто могла кого-то потревожить. Открыла шкаф (черт, дверца так и скрипит, надо маслицем намазать, мать всегда так делала), сдвинула бельё чуть в сторону. Так и есть, три коробки конфет, «Огни Москвы», «Белочка» и «Птичье молоко», на месте. Она аккуратно, как живую, взяла в руки самую верхнюю коробку, «Белочку», и, едва ступая, ошеломленная вседозволенностью, пошла на кухню.

В этот вечер она съела всё – и «Белочку», и «Огни Москвы», и даже большущую упаковку «Птичьего молока». Прошло много лет, конфеты уже были старые, по темному шоколаду легла белая патина налета. Но ей не стало плохо, не расстроилось пищеварение, не высыпала крапивница, как у нее раньше бывало при переборе со сладким. И вообще, подумала она, хватит «завтраков» и «на-черных-дней». Жить она теперь будет совсем по-другому: для себя и во имя себя. И никто ей не сможет этого запретить. Хватит, набатрачилась. Матери больше нет, она ей была преданной дочерью и прислуживала ей до последнего. Дочь Светочка? Уже взрослая и замужем, свои дети есть. Живет, правда, с мужем плохо, жалуется. Ну, да это ее жизнь, пусть сама голову над этим ломает. Теперь ее собственное время настало. Бог его вообще знает сколько у нее той жизни еще. Некуда больше откладывать, надо жить здесь и сейчас.

После этого судьбоносного «сладкого вечера» она и внешне начала меняться. Всегда худая, сутулая, она будто начала разгибаться. Спина распрямилась, вес прибавился, да так, что ее врач советовала пересмотреть диету, неполезно уже так сильно и быстро поправляться в ее годы. Даже цвет лица изменился, румянец откуда ни возьмись, проступил на щеках. Может, потому, что плакать она практически перестала. То ли за годы жизни с матерью свою норму выплакала, то ли поводов больше вокруг себя для слез не видела. И не хотела видеть: стоило кому-то начать ей жаловаться, будь то дочь, или соседка Ирина Александровна, которую весь подъезд называл ИрСанна, разговор она сразу сворачивала. Правду в интернете пишут: окружать себя надо только всем хорошим, а с плохим не сталкиваться, не пускать его в свою жизнь. А там плохого не напишут!

– Как живешь, деточка?

Татьяна Кирилловна прихлебывала свежезаваренный ароматный чай с бергамотом, он был ее слабостью всю жизнь. Между глотками чая аккуратно складывала в рот цветные мармеладки – спасибо Свете, знает, чем порадовать мать. В этот свой визит, вырвав пару часов, пока муж на работе, а девчонки в школе, Света добралась до мытья кухонных окон и плиты в родном доме. Теперь помещение сияло чистотой, в воздухе легко пахло цитрусами, она любила этот запах и все моющие средства выбирала с отдушкой.

Света открыла было рот, чтобы рассказать про все свои трудности, про тяжелый характер мужа, про постоянный дефицит денег, про нескончаемые детские проблемы, но вовремя спохватилась и ответила:

– Все хорошо, мамочка!

– Ну, и слава богу! Я тебе сейчас расскажу, ты обалдеешь. Ты Малаховское шоу смотришь на Первом? Нет? Да ты с ума сошла, все смотрят. Там последний раз такое показали, я аж обалдела. Тетка, моя ровесница, тоже дочь у нее, тоже взрослая и с мужем своим отдельно живет. Так вот, она вдова, много лет одна жила. А тут на старости лет с ума сошла и за молодого мужика замуж вышла. И он у нее поселился, и она даже прописала его. Представляешь?

– Ну, бывает, мам, что тут говорить, – вяло отреагировала Света. Смешная мать, про ток-шоу спрашивает. Когда ей телевизор-то смотреть, с ее загруженностью. Да и показывает он у них по-прежнему один «Дискавери», она уже и смирилась с этим.

– Ну, так вот, – продолжила мать, закидывая в рот еще одну мармеладку. – Она дочь бросила, на внуков плюнула и своей личной жизнью занялась. Можешь себе представить? Ей чужой мужик важнее родной дочери и внуков оказался.

Света крутила ложкой в кружке, размешивая уже давно растворившийся там сахар, ерзала на стуле, все пытаясь устроиться поудобнее. Спину неприятно ломило от усталости: помимо маминой кухни, она сегодня с утра еще и свою кухню отдраила.

Интересно вспомнить, когда мать последний раз внучек видела? В прошлом или позапрошлом году, на елке новогодней, кажется, в театре. Она как раз в аптеку за своим льготным лекарством ездила, и аптека, по счастью, оказалась рядом с театром. Девчонки, Карина с Ариной, в момент ее прихода хоровод со Снегурочкой водили вокруг елки. Мать спросила:

– Которые наши? А, вон те две? А чего они с хвостиками, а не косичками? Я тебе в детстве всегда косички заплетала, так аккуратнее девочка выглядит.

Потопталась на месте еще немного, а потом уехала, а то через час к ней ИрСанна должна была зайти, они вместе кроссворды полюбили разгадывать. А еще ж добраться надо!

– Я б такого себе никогда не позволила, – решительно продолжила свою речь Татьяна Кирилловна. – Еще чего, позориться перед всем белым светом. Чувство меры надо иметь. И совесть!

На последних словах она даже прихлопнула ладонью по столу, будто ставя жирную точку. Мама бы одобрила как дочь сейчас живет, дома порядок и никаких тебе чужих мужиков в доме!

– Не волнуйся, мамочка, – успокоила мать Света. – Тебе это вредно.

Отставила в сторону кружку. Вздохнула, улыбнулась виновато:

– Мам, пойду я, ладно? Ремиз скоро с работы придет, а у меня на ужин гарнира еще нет. Да и уроки с девчонками делать. Давай тут, не скучай без меня.

Мать обиженно сложила губы куриной гузкой:

– Ну, вот так всегда! Забежишь на минутку и сразу убегаешь. Даже не поговоришь с матерью, не расспросишь ее ни о чем. Кстати, все попросить тебя хочу. У меня же в комнате фотографии Арины с Кариной висят, три штуки. Так меня тут ИрСанна прямо застыдила. Говорит, что ж ты, Татьяна, фотки то у тебя старые висят, девочки там совсем малышки. А старшая уже в школу пошла. Прямо неудобно мне перед соседкой, хотя чего лезет не в свое дело – непонятно. И ты тоже, Света, хороша, не следишь: фотки старые, а ты и не видишь. Принеси мне новые, я их повешу, а то прямо позор мне через это выходит.

– Хорошо, мама, я принесу!

Света ехала домой и все прокручивала и прокручивала в голове разговор с матерью. Сначала ее так душила обида, что даже немного трудно было дышать. Ну, почему, почему все так? Дома ад, и у матери не лучше. Ни от кого ей нет поддержки, сочувствия, доброго совета. Но потом успокоилась.

Не виновата мать ни в чем. Бабушка была сложным человеком, и мама всю жизнь посвятила ей. Нельзя теперь от нее требовать, чтобы она занималась ее, Светиными, делами. Маме-то ведь и самой для себя пожить хочется. А Светина жизнь… Ну, что ж, придется как-то самой выпутываться.

«Когда мы с тобой встретимся, я тебя обязательно спрошу почему ты уехала и оставила нас с отцом. Уехала и пропала навсегда. Ни письма, ни звонка, ни единой встречи. Как будто утонула или инопланетяне тебя унесли. Как будто бы не было тебя никогда на этом свете. Но ты же была!

Наверное, ты ответишь мне про деньги что-нибудь, про жилье, про свою новую любовь. Мама, но ведь это неважно! Можно жить в подвале и питаться одной картошкой. А можно жить так, как живем мы: с регулярной нормальной едой и в аду. Мы же твои дочери, как ты могла нас бросить отцу на растерзание? Ты ведь знала какой он человек и могла предположить, что с нами будет без твоей защиты. Мама, как ты могла?!

Отец все придумывает и придумывает новые забавы над нами. Вот как-то, например, пришел домой и говорит: «Я вам буду массаж делать. Вы в школе за партой сидите, спина устает. Надо улучать кровообращение, а то сколиоз будет, искривление позвоночника!». Ну, и началось…

Я не буду тебе подробно писать про это, потому что раз писать, то, значит, и вспоминать. Просто поверь: то, что он с нами делает – это и обидно, и больно одновременно. Просто ужас один, да и только Я от его «массажей» по нескольку дней в себя прихожу. Как начнет меня, бывало, мять и тискать, так я взмолюсь: «Папочка, миленький, не надо, пожалуйста! Мне больно, мне плохо!». А он от моих криков, кажется, еще сильнее распаляется.

Я понимаю, конечно, то, что он со мной и с Кариной делает – это неправильно. И даже как-то я ему про это сказала. А он мне ответил: «Я вас опекаю и воспитываю, я за вас отвечаю, и я лучше знаю, что для вас хорошо!». Но после той истории в ванной дальше просто издевок надо мной все-таки дело не идет.

У Карины как-то мальчик появился, до подъезда ее провожал, портфель носил. Отец узнал откуда-то про мальчика, может, просто из окна кухонного увидел, оно же у нас как раз на вход в подъезд выходит. Так он Варела, брата двоюродного, подговорил, с друзьями его, они парня этого избили и сказали ему, что если около Каринки его увидят – совсем убьют. Каринка так потом плакала. А папа у нее телефон мобильный забрал на целую неделю и сказал, что она – «проститутка, как и мать твоя». И по щекам ее отхлестал, аж кровь из носу пошла. Хоть и часто он нас по лицу бьет, но как-то так правильно это делает, что следов на виду почти никогда не остается.

Ты всегда меня учила искать во всем плюсы. Я очень долго искала плюсы в нашей новой жизни, с папой и без тебя. Наверное, один плюс все-таки есть: мы стали очень дружны с Кариной. Я не представляю себе, чтобы с каким-то чужим человеком я смогла бы так дружить. Это, видимо, потому что у нас с ней есть общая тайна. Мы не можем никому рассказать о том, как живем, что у нас в доме происходит. И эта тайна – она как цепь, которая нас с сестрой сковывает и связывает. Я в учебнике по литературе прочла выражение «крепкие узы». Вот это про нас с Кариной. Как наручники. Хотим мы или не хотим, а дружить приходится. Невозможно жить хотя бы без одной родной души.

Я всегда больше бунтовала, гораздо больше, чем Карина. Она почти сразу смирилась с нашей новой жизнью, со всеми нашими стыдными мучениями. И мне все время запрещала помощи искать, говорила «это позор, мы никому не нужны, на нас потом все будут пальцами показывать». Но я все-таки совершила еще одну попытку нас спасти – обратилась в милицию».

– Новое исследование NASA показало, что Сатурн теряет свои кольца по худшему из предполагаемых учеными сценариев. При нынешней скорости разрушения они могут полностью исчезнуть через 100-300 миллионов лет. «Это достаточно короткий срок, особенно с учетом того, что возраст самого Сатурна превышает четыре миллиарда лет», – заявил основной автор исследования, научный сотрудник Центра космических полетов имени Годдарда Джеймс О”Донохью. На создание зонда «Кассини», который смог пролететь 22 раза между поверхностью Сатурна и его кольцами, было потрачено, в общей сложности 3,9 млрд. долларов. Зонд был запущен в космос в октябре 1997 год. Это открытие огромной ценности для всего человечества, его значение для изучения космоса трудно переоценить.

Освобождение пришло откуда не ждали. Любовь, миром правит любовь, как пишут в женских романах. Любви не было в доме, но душа Светина тосковала по любви, искала ее. И, кажется, нашла.

Она собралась сдавать вещи в химчистку, приурочив поход к рекламной акции, обещавшей существенные скидки. Конец весны, самое время привести в порядок зимнюю одежду. Но рекламируемый химчисткой дисконт начинался с нескольких вещей, так что выгоднее было поднабрать одежды побольше. Ее светлый пуховик, куртки девчонок, пальто Ремиза. Вещей набралось очень много. Химчистка вроде и недалеко, но столько вещей ей все же туда в одиночку не дотащить. Как же быть? Нужно вызывать такси, на общественном транспорте никак. У Светы были небольшие свои деньги, сэкономленные от тех крох, что давал ей на жизнь Ремиз. Рублей двести оттуда она вполне может взять. Жаль с деньгами расставаться, но вещи дороже стоят. Ремиз хотел, чтобы его семья хорошо выглядела – это ведь, прежде всего, его репутация. Так что одевал он жену и дочерей в хороших магазинах.

По вызову приехал мужчина, примерно ее ровесник. Внутри салона была закреплена карточка с его фотографией и именем: «Сергей Сизевский». Красивое имя, аристократическое прямо, подумала она, пытаясь разглядеть лицо водителя в зеркале заднего вида. Она всегда садилась сзади, ее Ремиз так приучил: во-первых, говорил он, сзади безопаснее. Во-вторых, неприлично замужней женщине чужому мужчине, водителю, коленки показывать. Она еще раз посмотрела в зеркало заднего вида. Строгие черты лица, густые брови, светлые волосы волной, чуть седоватые на висках – прямо настоящий ариец, да и только.

Это знакомство, наверное, не имело бы продолжения, не случись по дороге в химчистку небольшого ДТП: Света была не из тех, кто с мужчинами в такси знакомится, еще чего. Но тут все получилось прилично: в их стоящее на светофоре такси врезался молодой лихач на белом «опеле», испугался содеянного и уехал. Сергей попросил поддержать его и стать свидетелем в ГИБДД. Вызвали ее к следователю всего один раз, продержали недолго, но отношения между нею и Сергеем успели завязаться.

То, что случился этот роман именно сейчас, тоже было не случайно, Света убеждалась в этом все больше и больше. Сергей недавно разошелся с женой, а Света уже так сильно боялась к этому времени своего мужа, так тяготилась им, что созрела для новых отношений. Масла в огонь подливал все возрастающий у нее внутри страх за дочерей: ладно она, пиши пропало, ее жизнь в аду, но им-то все это за что? Чем старше они становятся, тем больше понимают. Неровен час он переключит свои садистские замашки на них – что тогда она будет делать? Если все оставить как есть, то сама она из этого болота не вылезет, и девчонок не спасет, помощь какая-то ей все равно нужна. Даже если встать и уйти – Ремиз найдет ее и вернет. Да еще и изобьет сильно. Куда ей идти одной, без денег и друзей? У семьи Ремиза весь город схвачен, вмиг ее найдут и вернут мужу, еще хуже жизнь станет после этого.

Любовь к Сергею возникла у нее не сразу. Сначала-то Света относилась к общению с ним как невинному, но тайному удовольствию. Она не считала, что изменяет мужу. В ее понимании изменять – это значило бы спать с чужим мужчиной. Ну, или уж хотя бы целоваться. А ничего такого она на этих нечастых свиданиях не делала. Просто встречались, просто гуляли, стояла отличная золотая осень, начало сентября. Отовсюду, из припаркованных машин, магазинчиков и кафе, неслась песня группы «Лицей» про осень и сбросивший листья лес. И там еще потом про «май, вечный май». Под маем автор песни, наверное, что-то другое имел в виду, думала Света, прогуливаясь с Сергеем. Наверное, это песня про любовь. Типа, сейчас осень, а когда-то были весна и любовь. Но тогда это странно: любить можно в любое время года. Она, кстати, Ремиза тоже осенью полюбила. И сейчас вот у нее Сергей, и тоже осень. Сергей «у нее»? Аж краска прилила к щекам, хорошо, что он этого не заметил.

Таксист ее случайный, кстати, вообще был странноватый парень. Всю прогулку мог промолчать, если Света сама какой-нибудь разговор не затевала. Но если она начинала – тему подхватывал с готовностью. С руками к ней не лез, уважал, соблюдал дистанцию. Хмурый такой был, будто всегда без настроения. Свете иногда казалось, что она ему не нравится: лицо у него всегда уж больно недовольное. Света ему сказала ей не звонить, и он ни разу этой просьбы не нарушил, даже смс не слал. Встречались они только по Светиной инициативе. С одной стороны – хорошо, безопасно. Свете даже думать не хотелось что с ней сделает Ремиз, если узнает. А с другой – обидно все-таки. Будто ему и не хочется совсем с ней встретиться, не скучает, не вспоминает о ней в разлуке, не ревнует к нелюбимому мужу.

Жить она стала в тот год несколько посвободнее. У Ремиза появилась другая женщина. Сначала Света об этом не догадывалась, ей Ганиша про это рассказала. Они по-прежнему с ней подружками были, а неудачный романа Ганиши сплотил их еще больше.

Золовка Светина круто вляпалась, с точки зрения ее семьи, а именно – влюбилась в русского. Семья едва пережила выходку Ремиза, с приводом в дом невестки-иноверки, а тут Ганиша такой же номер отколола. Ремиз-то ладно, мужик, ему простительно. Все равно все дети его будут, а не русской этой. А вот Ганише такого спускать нельзя, она баба, другое дело совсем – виданное ли дело на порчу бабу из рода отдавать?! И вся семья стала на дыбы.

Сначала с парнем этим, Игорем, поговорил дядька Ремиза и Ганиши, Султан. Встречу назначил в своем кафе, чтобы спокойно все обсудить можно было, чтобы не вышло ничего за пределы семьи. И так позор, но пока только свои в курсе, до земляков дело не дошло. Они семью итак Светой подкалывают. Так что надо все замять пораньше, пока до большой огласки дело не дошло.

Разговор не особенно получился. Султан денег Игорю предложил, неплохую сумму, особенно для нищеброда этого. С условием, что тот деньги возьмет, из города исчезнет и с Ганишой не будет пытаться связаться. Симку сменит, адрес электронный, что там еще… Ну, страницы в соцсетях от нее заблокирует, это всё несложно. И даст дурочке этой влюбленной про себя забыть. У бабы волос долог, а ум, как известно, короток. Особенно много стараться не придется.

А этот козел русский чего-то заартачился. Деньги брать отказался, много неприятных, неуважительных слов наговорил Султану. Ну, Султан сдержался, оставил свои слова ответные при себе, негоже перед мальчишкой себя ронять. А спустя некоторое время Игоря около дома встретили крепкие ребята. И всё-всё ему разъяснили: и как к старшим надо относиться, и что ему со своим мнением надо сделать и куда его засунуть. В этот раз Игорь оказался сговорчивее. Деньги взял, с горизонта исчез.

Ганиша первое время все-таки страдала. Плакала, скучала по Игорю, пыталась его разыскать. Отец ее оказался мудрым человеком, свою дочь хорошо знал. Показал ей видео, как их парни ее возлюбленного жизни учат, а потом – как он деньги берет за отказ от своей дамы сердца. И Ганиша не то чтобы утешилась, скорее, как-то окаменела сердцем. Дома молчала, делала каменное лицо если кто-то из родни про бывшего жениха упоминал. А поплакать, если уж очень разбирало, ходила к Свете.

Эта история сильно сблизила их. Света стала больше доверять Ганише, та прекратила с ней надменничать, нос задирать. Так что, когда у Ремиза появилась девка эта на стороне, сестра, не задумываясь, донесла на него Свете. Все в подробностях рассказала. И что молодая, и что бережет ее Ремиз, не бьет. Балует любовницу, дорогие вещи ей покупает, на отдых заграницу ее отправляет. Вот это было Свете обиднее всего: ей так хотелось куда-нибудь съездить, мир посмотреть! Она же все-таки жена, мать его детей. А он деньги на сучку эту спускает!

Нельзя сказать, что Света расстроилась от этой новости, про любовницу мужа. Нет, сначала-то она, конечно, вскинулась: как так, она всю себя на благо семьи отдает, а этот гад! И все такое. Но быстро успокоилась. Мужа она давно не любит, и его самого, и семью его. Так что, получается, все очень кстати: и дома он будет поменьше бывать, а, значит, ей будет меньше доставаться за любые, даже самые мелкие, прегрешения. И возвращаться будет в хорошем настроении, получив всевозможные удовольствия. И у нее теперь времени больше свободного появилось, свою мертвую хватку у нее на шее муж слегка ослабил. Так что всё к лучшему в этом лучшем из миров!

Поэтому, когда в ее жизни появился Сергей, она уже не особенно себя укоряла за роман на стороне. Даже в какой-то из дней мстительно подумала, что счет у них с Ремизом теперь «один-один». Хотя, вряд ли, конечно, Ремиз со своей барышней так же, как она с Сергеем, невинно гуляет. Но все равно, как-то ей уже не так обидна была мужнина неверность. Думать о том, что у него эта барышня отнюдь не первая, ей совсем не хотелось, унизительно это как-то. Тем более, что сто процентов оно так и было. А про неприятное она долго думать не любила.

– Ты, я смотрю, не очень и расстроилась, что у мужа твоего баба на стороне.

Светино спокойствие не укрылось от глаз Ганиши. Видно было, что золовка очень внимательно наблюдает за реакцией Светы. Сегодня у них «в меню» были очередные сплетни о том, как ублажает Ремиз свою новую любовь, какие суммы на нее тратит, какие дорогие подарки ей покупает. Выложила Ганиша эти новости Свете и стала внимательно наблюдать за ее реакцией.

Что-то в этом все же есть нехорошее, думала Света, подбирая слова для ответа на вопрос. Ощущение такое, что у Ганиши самой жизнь не складывается, и она как-то даже злорадствует по поводу того, что и у Светы все нехорошо. Это она еще не знает, думала невесело Света, как именно они с ее братом живут. Знает, что не очень, но без подробностей, не в деталях. Не хотелось ей жаловаться, она себя всегда от этого удерживала.

– Да устала я уже, Ганиша, расстраиваться, сколько можно, – невесело усмехнулась Света.

Ганиша подлила себе кипятка в кружку, не любила она крепкий чай, вечно какую-то едва желтую водичку пила, Ремиз смеялся над ней и называл любимый напиток сестры «ослиной мочой».

– Неужели не ревнуешь, сестра? Он все-таки муж тебе! – и с острым любопытством заглянула Свете в лицо.

Свету аж передернуло, так ей стало неприятно. Отговорившись необходимостью подрезать еще бутербродов к чаю, она встала из-за стола.

Она кромсала булку, стараясь делать куски ровными и одинаковыми, и думала о том, что неслучившаяся, грубо разбитая родными, любовь испортила Ганишу. Будто раз у нее счастья не случилось, то и у других его не должно быть. Это она еще про Сергея не знает. Света несколько раз хотела рассказать ей о своем робком романе, но останавливала себя. Другие все-таки порядки у мужа в семье. Дружба дружбой, а узнает Ганиша про ее роман – наверняка донесет и Ремизу, и свекрови. Это большой позор для всего рода, вряд ли она смолчит и Свету поддержит. Такая вот у них дружба, не очень полноценная, ну, да что поделать. Края знать и помнить приходится, из разных они песочниц все же.

– Не ревную, Ганиша, – сказала она в ответ на вопрос золовки, и, в общем, не соврала. Чего ревновать и мучиться, когда ее жизнь от мужниной измены стала только лучше. Но этого она не стала говорить Ганише, сдержалась.

Зато золовка сдерживаться не стала:

– Почему тебе так везет, я не понимаю!

Ганиша почти кричала, или почти плакала – что-то такое сильное, болезненное Свете послышалось сквозь ее слова, рвалось изнутри.

Она неподдельно изумилась:

– Мне? Повезло? Ты смеешься или как, я не пойму?

– Да, повезло. А ты еще этого и не ценишь. Захотела – вышла замуж. Захотела – дети появились. А у меня нет ничего, я так и засохну в одиночестве, как старый цветок в горшке.

Она подскочила со стула, схватила в руки горшок с алоэ и потрясла им перед Светиным носом, будто в подтверждение своих слов.

– Ты с ума сошла – мне завидовать? – удивилась Света. – Ты же мою жизнь знаешь, собаки на улице лучше живут, чем я.

– У тебя есть свобода и семья. Не родительская, а своя собственная. У тебя есть настоящая жизнь! Ты просто не понимаешь, какая ты счастливая. А ты этого даже не ценишь!

Вот и поговорили. Поди, знай, кому арбуз, а кому – свиной хрящик. У всех вкусы и виды на жизнь разные. Свете иной раз удавиться от такой жизни хочется, только дочери и останавливают. А для кого-то ее жизнь, оказывается, предмет острой зависти.

Отношения с Сергеем, вроде бы развивались, а вроде бы и нет. С одной стороны, встречи их стали регулярными. Света привыкла не только видеть своего «как бы любовника», но и обсуждать с ним все важные для себя вопросы. Он, правда, такой откровенностью и доверительностью не отличался, но Свету не слишком это занимало: дети, Ганиша, мама – свободного места в мозгу почти не оставалось. Лучше ее бы вот кто-нибудь послушал да посоветовал бы что-то дельное. Так что Сергей оказался для нее очень гармоничным товарищем по прогулкам. И даже то, что он не настаивал на сексе между ними, ее тоже устраивало: Ремиз сумел привить ей стойкое отвращение к этому занятию. Ну, или она от природы такая холодная женщина была, как теперь это точно узнать…

Так, в этой как бы связи, которую Света привыкла уже вплетать в свою текущую супружескую жизнь, незаметно прошел год. И когда Сергей собрался уезжать к себе на родину, в соседнее государство, когда-то отвалившееся, как перезрелый плод, от тела большой и могучей страны, Света очень испугалась, занервничала. Как так, как же она будет без него?!

– Почему ты вдруг решил с места сорваться? Чем тебе здесь плохо?

Снова был сентябрь, снова золотая осень, время года, от которого щемит на душе и мысли лезут в голову исключительно романтичные.

Они сидели на небольшом взгорке у пруда, на окраине города, где не было никаких практически шансов встретиться случайно с кем-то из своих знакомых. Кормили крошками семейство уток, кругами плавающее напротив них в ожидании угощения, грелись на последнем, скудном осеннем солнышке, и болтали.

– А что мне здесь делать? Таксовать дальше? Так это я могу делать и дома, в Нетудайке. Такой же город, как Тишинск твой, не хуже и не лучше. Только там я буду жить в своем доме, с мамой – есть кому за мной поухаживать, покормить, белье постирать, то да се. А не во вшивой, занюханной общаге, как здесь. Там природа, люди другие, куча знакомых, а здесь что? Живу как собака какая, ни украсть, ни покараулить. Таксую за копейки, матери стыдно сказать соседям чем я тут занят. Там-то у меня совсем другие возможности будут!

Сергей говорил, не поворачиваясь к ней, будто сам с собой, разламывал хлебный мякиш, аккуратно выбирая его из круглой краюхи, широким веером раскидывал по воде, дожидался, пока птицы все соберут с поверхности, и кидал новую порцию. Такой он жалкий, думала Света, глядя сбоку на него. Как стареющий мальчишка. Вон, пуговица на рубашке оторвана, на сопельке висит. Около уха щека не добрита, торчит пучок волос: один волос русый, другой совсем седой. Даже пахнет от него как-то так… Одиночеством, что ли? Так пахнет в заброшенном жилье, сухо, безжизненно и печально. Жалко было его так, что аж сердце щемило. Стыдно ему таксистом работать, надо же. Почему стыдно-то? Работа как работа, не хуже и не лучше других. Ну, не работал бы, раз стыдно, выбрал себе другую какую работу, которой мог бы гордиться, кто не дает-то.

Интересно, подумала Света. Вот всегда он так. Вроде здесь, а вроде и не здесь, вроде да, а вроде и вовсе нет. Вроде с ней говорит, а вроде и сам с собой. Вроде от встреч не отказывается, но звонит почти всегда она ему первая. Он за этот год всего два раза сам позвонил, и оба – по делу: один раз ему помощь нужна была с выбором подарка матери, он в размерах и фасонах не очень понимал. А второй раз он попросил ее стать его поручителем в банке, при взятии кредита. Света и не подумала отказываться: не дурак же он, знает, что делает, рассчитывает свои возможности. Да и к кому ему тут, в Тишинске, обратиться, если не к ней, самому близкому, считай, ему здесь человеку.

– А как же я? – решилась на прямой вопрос Света. – Как же я? Тут, что ли, останусь?

– Ну, поехали со мной. Если хочешь.

Надо все-таки спросить, наверное. Когда если не сейчас. Другой раз, может, и не получится решиться на такую тему.

– Сереж, – осторожно начала она. – А как ты меня с собой зовешь – ведь мы даже не были… Ну, не спали вместе ни разу. В качестве кого я с тобой поеду?

Сергей поморщился от ее вопросов. Помолчал, но тему не обрубил, как он часто делал, ответил все же:

– Ну, не спали и не спали. У меня, Света, принцип такой: с чужой женой не спать. А то взяли моду – прыгать из кровати в кровать. От меня бы вышла и в тех же трусах – к мужу. Дело ли это?

Ого, да тут прямо стройная теория по теме, оказывается!

– То есть, получается, встречаться с чужой женой можно, а спать – нельзя? – решила уточнить его точку зрения Света.

– Ну, встречаться. Эдак ты с сотней людей за день встречаешься: с кем-то в очереди вместе стоишь, с кем-то – в маршрутке едешь. Не измены же это все!

То есть, получается, она ему не дороже соседа по маршрутке? Фигасе заявочки. Довольно обидно получается. Интересно, они год встречаются – у него что, нет никого? Год воздержания – это круто. Ну, он такой парень, принципиальный, мало ли. Лучше его про это не спрашивать, обидеться может. Да и она не слишком хочет знать правду на эту тему. Хватит с нее мужа с его сложной половой жизнью. Да и, честно сказать, она в постель к Сергею точно не рвется, чего про это говорить.

– А что ж ты тогда меня с собой зовешь, если я тебе не дороже соседки по очереди в магазине?

Обида все же нарастала внутри Светы горячим клубком. Только не плакать, повторяла она себе как заклинание, только не плакать! Вряд ли она еще раз сможет решиться на выяснение отношений. Лучше уж сейчас проговорить все до самого конца. Постель бог с ним, но отношения – это святое! Душа ее осталась нетронутой, была ранимой и очень чувствительной.

– Ты что, обиделась, что ли? Так-то сказать, я тебя, конечно, больше знаю, чем соседку по очереди, – улыбнулся в ответ Сергей. – И потом, я ж тебя не заставляю все бросать и ехать со мной. Сама решай надо тебе это или нет.

Он не злился, не ссорился с ней, просто говорил. И от этого его незаинтересованного спокойствия она себя чувствовала почему-то еще более обиженной.

– А девчонки как же, Кариша и Ариша, дочери мои? С ними как быть?

Горбушка у Сергея кончилась. Он стал отряхивать брюки от налипших крошек, как-то даже преувеличенно старательно и долго. Одна из уток, которой, видимо, крошек не слишком много досталось, сунулась было на берег, подобрать то, что просыпалось на берегу и до воды не долетело, – Сергей встретил ее пинком, не понравился ему, похоже, вопрос про девчонок Светиных, разозлился он. Хорошо, что почти промахнулся: утка ринулась в сторону, и его ботинок лишь по касательной задел ее крыло. Свету неприятно резанула эта сцена: только что птичкам «утютюкал» и кормил, и тут же – пинком. Что значит мужик: грубый, резкий, без сантиментов. Вот и с ней он так. Год встречаются, разговаривают, откровенничают, а тут, на тебе – «ехать или не ехать, дело твое, я же тебя не уговариваю». Да и вообще – есть ли они на свете, нормальные, хорошие мужики? Она вспомнила разных ученых и исследователей, которых ей регулярно предъявлял канал «Дискавери». А они, интересно, какие? Такие же, как Ремиз и Сергей, или другие? Наверное, другие. Там, где обитают эти очкастые ученые, вообще, наверное, другая жизнь, как в книжках про другие планеты, которые она так любила читать в школе.

– А что девчонки? Не с собой же их тащить? Там у меня дом небольшой, и мама живет, – тем временем у Сергея таки созрел ответ на вопрос. – Да еще сестра часто погостить приезжает. Мы им с тобой итак на голову свалимся. Ну, это еще туда-сюда. Но девок чужих туда везти и моим родным на шею вешать – перебор. Пусть здесь остаются. Отец им, чай, муж твой. Вот пусть и позаботится о дочерях. Авось, не перетрудится.

«Мы». Значит, все-таки любит. Ну, как минимум, она ему точно нравится. Это хорошо, приятно. Но как же она оставит дочерей? Она же мать!

– Ты мне их предлагаешь тут оставить навсегда? – решила уточнить все до конца Света.

– Ну, навсегда-не навсегда – как тут сейчас сказать, – несколько смутился от Светиного вопроса Сергей. – Сейчас вот так получается, это точно. А там мало ли куда жизнь повернется. Может, ты вообще от меня уйти захочешь, жизнь – она такая штука, полосатая. Так что им сейчас тут лучше будет, я так считаю! Да и мама моя не обрадуется, я тебе точно говорю. А она у нас все-таки глава семьи, хозяйка дома. У нас в семье так всегда: как мама скажет, так и будет. Лучше одним ехать, а потом уже, по приезду, как мама к тебе привыкнет, поймет, что ты хороший человек, вот тогда ее разрешения и спросить про дочек твоих. Вот такие мои мысли будут по этому поводу.

Остаток времени, который Света в этот день могла уделить Сергею, прошел скомкано. Мысли об отъезде, о возможности уйти от опостылевшего мужа, страх оставить девчонок без матери, надежды на то, что ее жизнь может пойти по другому пути, и она, наконец, может стать счастливой и любимой, а потом и дочерей из этого болота вытащит, налезали одна на другую. Ее бросало то в жар, то в холод, она плохо замечала происходящее вокруг, будто оглохла и ослепла – сил хватало только на размышления.

Бабушка не зря говорила мне, что я дура дурацкая, думала Света, укладывая в этот вечер девчонок спать. Карине было уже четырнадцать, Арине – тринадцать. Засыпали они, конечно, уже давно сами, но надо было проследить: чтобы помыться не забыли и белье поменять, чтобы портфели в школу на завтра собрали, чтобы вещи свои, по всей комнате разбросанные, по местам разложили. Благо, занятия это были ежевечерние и вполне могли быть исполнены на автомате, не мешали Светиным мыслям метаться по черепной коробке, как мышам при виде кота.

Ремиз пришел домой поздно, изрядно пьяный. Прошел сразу к себе, буркнув что-то хамоватое в ответ на Светино предложение поужинать. Ну, и слава богу, не будет мешать размышлениям, облегченно вздохнула Света. В такие дни она не шла в супружескую спальню, оставалась на кухонном диванчике, плед и маленькая подушка были припасены у нее для такого случая в стенном шкафу. Пьяный, Ремиз ужасно храпел, так, что спать не было никакой возможности. Был бы трезвый, за не приход в супружескую постель она огребла бы по первое число. А тут прямо счастье привалило: и пьяный, и явно от бабы своей пришел, значит, сыт. В своих предположениях она не сомневалась: во-первых, муж пришел домой в одном носке, во-вторых – вся одежда духами пропахла. Значит, сегодня ему Света точно не нужна будет. Прямо увольнительная у нее, усмехнулась она невесело про себя.

Вот и думай тут, размышляла она в тишине уснувшей квартиры. Девчонок, конечно, жалко. Строг с ними Ремиз, чуть что не так – то уши дерет, то дома сажает, а может и ремнем пониже спины пройтись. Девчонки боятся его ужасно, как он в дом – притихают сразу, как мыши под веником. Если он с ними заговаривает – стоят, головы опустив, в глаза не смотрят, односложно отвечают, от страха аж подбородки трясутся. Но, как ни крути, Сергей прав: он все же девочкам родной отец. Будет ли им лучше с чужим мужиком? Ох, неизвестно, непонятно ничего…

Но и о себе надо хоть раз в жизни подумать, продолжала нелегкие размышления Светлана. Девчонки что, выросли почти. Туда-сюда, несколько лет – и разлетятся из гнезда, замуж или учиться куда-нибудь. И она останется с постылым и жестоким мужем один на один. Кроме того, годы идут, она и сейчас уже так себе товар на рынке невест. Она вспомнила, как зашла в магазин нижнего белья – денег, как обычно, не было, так просто зашла, как бабушка говорила, «глазами поторговать». Ей приглянулся на витрине кружевной комплект необычного, прихотливого какого-то цвета, подошедшая продавщица сказала, что он называется «увядшая роза». Вот она и есть теперь – увядшая роза. Что ж, так и в могилу сойти, нелюбимой и вечно битой женой? В другую, следующую, более счастливую, жизнь только буддисты верят. А комплект тот она не купила. Красивый он, конечно, но на что он ей? На себя саму, что ли, в зеркале ванной любоваться?

Так-то оно так. Но правильный ли вариант для нее Сергей в такой ситуации? Какой-то он мамсик. «Как мама скажет», «приедем, спросим маминого разрешения». Какой из такого мямли муж? С другой стороны, мужик-мачо у нее уже был, хватит, наелась – из ушей лезет. Лучше пусть будет рохля и мамсик, чем такой вот тиран и деспот, как Ремиз.

А девчонок как иначе спасать, снова поменяли направление Светины мысли. Это пока он с бабой своей, помягчел как-то, поутихли бури в доме. Но ненадолго это. Семью свою он не бросит, не разведется, этого в роду у мужа принято не было. Значит, как закончится интрижка – всю злость свою домой принесет, мало им всем не покажется тогда. Недаром Ганиша ее предупреждала, что-то у Ремиза с любовницей не ладится последнее время. Да и то сказать, если та девка молодая-красивая, то зачем ей Ремиз? Отнюдь не олигарх, обрюзг последнее время, живот отрастил. За собой следит мало: волосы из носа пуком мохнатым торчат, дезодорантов не признает, изо рта пахнуть стало – видимо, что-то с желудком или с зубами. Небольшой подарок для юной красотки, если она хороша собой, то она себе богатого и красивого может найти, не чета подержанному Ремизу.

Если она не уедет – он будит мучить всех троих, Света продолжала размышлять на животрепещущую тему. Тогда уж она совсем с ума сойдет, что довела до этого, что не избавила девчонок от ужаса домашнего. Сергей, конечно, в отцы чужим дочерям не рвется, но, глядишь, как-то все обустроится, она что-нибудь придумает и вытащит из этого болота не только себя, но и девчонок. Уедут тогда они далеко, убегут от Ремиза и там их никто не найдет. Под лежачий камень вода не течет. Если она не предпримет что-нибудь, то никто другой спасать их не придет. Надо решаться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.