Максимилиан Изяславович Немчинский
Жизнь страны на манеже цирка
Патриотическая цирковая пантомима отечественного цирка 1917–1987 гг
В 3 кн. Книга II
История создания. 1954—1987

Памяти Розетты

© Немчинский М.И., 2017

© Российский институт театрального искусства – ГИТИС, 2017

Отображение современности
«Выстрел в пещере» – Ленинград, 1954 г

Отечественный цирк стремился развиваться как постановочный. Поэтому еще с довоенных времен при каждом цирке страны существовал работник, отвечающий за художественный (читай – идеологический) уровень представлений. Он именовался артистическим директором, главным режиссером, художественным руководителем. Но круг его обязанностей не менялся. Впрочем, выполнять их было весьма затруднительно.

Ведь при существующей системе конвейера номеров артисты приезжали в город по разнарядке Главка буквально за день-два до объявленной уже смены программы. Да и то некоторые, чаще аттракционы, задерживались в предыдущем цирке, опаздывали на премьеру. Постоянные коллективы, собранные в которые артисты передвигались по стране в годы войны (так легче было организовывать их транспортировку), сочли нерентабельными и расформировали. Так что художественный руководитель, он же главный режиссер цирка, куда номера прибывали, еле-еле успевал составить их очередность в программе и наспех прорепетировать пролог, в котором приглашенный из театра артист читал обязательный монолог о связях цирковых артистов с советским народом и партией. Кроме того, постановочная работа предполагала обязательное создание новогодних елочных спектаклей, доходами от которых цирки кормились.

Только Москва и Ленинград пользовались привилегией отбирать номера для очередной смены программ. А их, по соблюдаемой еще традиции, полагалось четыре цикла в год. Мало того, к каждой премьере приглашенным артистам шились заново костюмы. А под выступления наиболее эффектных номеров расстилали яркие, изобретательно апплицированные, специально изготовленные ковры в край барьера. И танцовщицы балетных трупп (пока они не были расформированы) исполняли хореографический пролог, открывающий выход артистов. Впрочем, и в этих показательных цирках, чем дальше, тем с большей осторожностью, начали прибегать к пышной декоративности подачи номеров, чтобы избежать обвинений в низкопоклонстве перед Западом или формализме. Артистам, не успевшим еще по-настоящему оправиться после напастей военных лет, приходилось самым решительным (иногда – разрушительным) образом менять образную содержательность номеров, традиционные декоративное, костюмное и музыкальное оформления. Сборы падали. Задолженность перед государством росла.

В начале 1949 года, судя по публикациям прессы, обнаружены были наконец виновные во всех бедах отечественного цирка. Газета «Советское искусство», перепечатавшая передовую «Правды» об антипатриотической группе театральных критиков, опубликовала статью «Апологеты буржуазного цирка».

Николай Барзилович[1] поименно перечислил в ней тех, кого он обвинял в художественных, а тем самым идеологических, просчетах развития искусства на отечественном манеже. Тон статьи был категоричен. «Только полностью разоблачив космополитов-теоретиков и режиссеров-формалистов, насаждающих на аренах советских цирков чуждые буржуазные тенденции, советское цирковое искусство сможет добиться нового расцвета, стать подлинным выразителем духовной силы народов, населяющих нашу великую Родину»[2]. Первым назван был Е.М. Кузнецов. Его упорная многолетняя литературная и практическая работа по отстаиванию образной природы циркового искусства вообще и ее утверждение в деятельности государственных цирков, в том числе практическая пропаганда пантомим, даже не упоминалась. Кузнецов обвинялся в том, что «услужливо восхваляет растленное искусство буржуазного цирка». Уличены в том, что «уводят советский цирк с правильного пути, пытаются отравить его тлетворным духом буржуазного искусства», были и Б.А. Шахет с А.Г. Арнольдом, режиссеры, еще на предвоенном отечественном манеже фактически утвердившие постановочный цирк нашей страны.

Упомянутым в статье пришлось не только оправдываться, но и обороняться на специально собранном в Главном управлении цирков открытом партийном собрании. Все, объявленные виновными, пытались отмести напраслину, но были сурово, в духе времени, осуждены. Однако разоблачения разоблачениями, а все равно требовалось давать представления и выпускать новые номера, в которых контролирующие органы продолжали изыскивать недостатки. Для всех было очевидно, что изгнанную с манежа красочность и яркую образность требуется как-то восполнить. Работать над новыми программами предстояло в первую очередь тем, кто был объявлен пособником космополитов. Значит, всякий раз им следовало найти для представления форму, заранее гарантирующую от обвинений и в буржуазности, и в формализме. Самый, пожалуй, результативный, при этом и политически безупречный выход нашел Б.А. Шахет.

В системе Главка работало в то время, выступая с номерами, решенными в национальном стиле, значительное число обрусевших китайцев и корейцев. Воспользовавшись тем, что в конце 1949 года были провозглашены Китайская Народная Республика и Корейская Народно-Демократическая Республика, Шахет собрал все эти номера воедино и организовал Китайско-Корейский коллектив. Артисты эти выступали под своими фамилиями, в стилизованных национальных костюмах, с отличными ото всех прочих трюками, реквизитом, музыкальным сопровождением и темпераментом. У зрителей не возникало ни малейшего сомнения, что им удалось попасть на встречу с представителями дружеских народов, освободившихся от ига собственной буржуазии и иностранного колониализма. Тем более, что открывал программу пышный и пафосный парад с выносом советских, китайских и корейских знамен под сразу же завоевавшую популярность песню Вано Мурадели на слова Михаила Вершинина «Москва – Пекин». С оцененной политкорректностью Шахет поставил во главе коллектива Леона Танти, заслуженного артиста РСФСР и Грузинской ССР, объявленного в афишах художественным руководителем. Выступал тогда Леон Константинович с оригинальным номером музыкальной мнемотехники. Он ходил по местам, выслушивая пожелания зрителей. И стоящая посреди манежа его жена и партнерша Дора Бережинская исполняла на аккордеоне «внушенные» ей мелодии популярных песен. А завершая выступление, Танти просил уже оркестр сыграть песню, которую хотели бы услышать все зрители цирка, все народы нашей страны. И звучала «Песня о Сталине» Исаака Дунаевского. Танти, спустившегося на манеж, вновь окружали выходящие под знаменами участники программы. Политический и зрелищный пафос показа Китайско-Корейского коллектива был очевиден. Это нарядное и политически-выверенное представление проехало, собирая аншлаги, по циркам всех республик.

Но в стране на рубеже 40—50-х годов насчитывалось уже двадцать стационаров и одна передвижка. И программы в каждом из них должны были меняться четыре раза за сезон. Редкие из этих программ могли потягаться с созданием Б. Шахета как в художественном, так и в идеологическом содержании. К тому же всем было очевидно, что наиболее убедительно могла бы доказать политическую благонадежность цирка (к тому же увеличить сборы) постановка большой пантомимы. Об этом постоянно напоминали призывы самих артистов, постановления многочисленных собраний по развитию циркового искусства и, разумеется, журналисты. Понимали это и руководители Главка.

«Особое внимание мы хотим обратить на цирковую пантомиму. Этот жанр почти исчез с наших арен. С одной стороны, он яркий и занимательный, с другой – может нести значительную идейную нагрузку. Мы стремимся воссоздать жанр пантомимы в наших цирках»[3], – заявил Ю.А. Дмитриев, тогда заместитель начальника Главного управления, докладывая о художественном плане на 1949 год.

Спустя год Д.И. Кудрявцев, вновь назначенный исполняющим обязанности начальника Главка, вернулся к этой проблеме. Он доложил, что с писателем В.И. Катаевым, либреттистом-литератором Н.Д. Волковым и журналистом М.Н. Долгополовым заключены договоры на написание пантомим на современную тему. Творческому совещанию работников цирка было обещано, что полученный «безусловно доброкачественный материал позволит цирковому искусству в этом сезоне показать настоящую, полноценную, столь много лет ожидаемую советским зрителем пантомиму… что явиться переломным моментом в деле дальнейшего развития и узаконения этого забытого циркового жанра, являющегося весьма значительным фактором идейно-политического воздействия на зрителя»[4].

Появления пантомим ждали все. Она дала бы возможность отрапортовать о развертывании крупной постановочной работы на манеже. А заодно позволила бы продемонстрировать идеологический потенциал циркового искусства. Поэтому заказом сценариев дело не ограничивалось. Хотя к работе в цирке привлекали квалифицированных литераторов, Кудрявцев подчеркнул, что «резко повышены требования к качеству представляемых произведений». Он даже привел конкретные цифры. За 11 месяцев 1950 года в Главк поступило 700 рукописей, 200 из которых принято литературно-репетуарной частью, а 157 дорабатываются авторами[5].

Если над реализацией большинства этого материала трудились сами клоуны и музыкальные эксцентрики, то для воплощения в жизнь пантомимы требовался не только отвечающий запросам времени сценарий, но и режиссер, пожелавший осуществить его на манеже. В конкретных условиях цирка, скорее, наоборот, в другой последовательности – режиссер, выбравший себе сценарий для постановки. Руководство Главного управления цирков рассчитывало, что за дело возьмется постановщик, уже составивший себе имя в кинематографе или на создании сценических спектаклей. Само появление на цирковой афише такого имени являлось гарантией значимости и качества зрелища на манеже. Оно убедительно бы свидетельствовало, что директива о привлечения в цирк ведущих деятелей искусства выполнена. И дело, казалось, налаживалось.

«Г. Козинцев[6] в Ленинградском цирке возобновит пантомиму “Черный Пират” по сценарию Б. Чирскова»[7], – сообщила газета «Советское искусство». Впрочем, через несколько месяцев она, так же кратко и убедительно, опубликовала другие сведения: «Ленинградский цирк в новом сезоне поставит пантомиму Б. Чирскова на современную тему. В настоящее время над пантомимой работают режиссер Ф. Эрмлер, художник М. Бобышов и композитор А. Ходжа-Эйнатов»[8]. Однако ни заявленные кинематографисты не пришли на помощь цирку, ни объявленные пантомимы не были поставлены. Приглашенных мастеров захлестнули свои литературные, театральные и кинонеприятности. Рассчитывать цирку снова пришлось на своих штатных режиссеров. Но тем хватало обвинений, получаемых за постановку программ. Поэтому столичный, по самому своему статуту показательный цирк сознательно отказывался от такой дополнительной ответственности, как работа над пантомимой.

«Московский цирк, по сути дела, лишь “прокатывает” готовые номера, – констатировал Б.А. Эдер. – А ведь он должен задавать тон всем нашим циркам. Этого в его творческой практике пока нет. Вот уже несколько лет москвичи не видели ни одного действительно нового выступления. Между тем в Ленинграде, хотя и не всегда удачно, но все же ведутся постоянные поиски нового»[9]. К такому положению настолько привыкли, что даже руководство Главка возлагало надежды на создание пантомимы именно в городе на Неве, а не в Москве. С другой стороны, это дополнительно страховало от возможных непредвиденных просчетов постановки, на которую неожиданно могло явиться высшее руководство. К тому же худрук Ленгосцирка Г.С. Венецианов[10] сам постоянно обращался с просьбами разрешить ему работу над большими обстановочными спектаклями.

Такая настойчивость объяснялась весьма прозаично. В цирк необходимо было вернуть зрителей. Ленинградцы ощущали это значительно острей, чем Москва, привычно рассчитывающая на постоянно меняющихся командированных. Цирк утратил былой блеск и притягательность. Ведь до сих пор не удалось восстановить поредевшее за годы войны поголовье животных, конюшен дрессированных лошадей в первую очередь. Да и идеологические запреты, обернувшиеся расформированием большого количества музыкальных и клоунских номеров, а также отказом от традиционных (могущих показаться буржуазными и уж точно прозападными) костюмов, отпугивали от цирка. Представления на манеже утратили былую зрелищность и все больше напоминали показательные спортивные упражнения. Оставалась вера, что пантомима – зрелище массовое, динамичное, остросюжетное, эффектно-неожиданное – вернет цирку его былую популярность.

Впрочем, став худруком Ленгосцирка[11], Г.С. Венецианов ухитрился проявить еще большую творческую активность.

Сразу же по вступлению в должность он решил, не ожидая помощи от Главка, приступить к воспитанию при цирке новых артистов самых востребованных жанров, которые по ходу обучения могли бы принимать участие во всех постановочных работах на манеже. При поддержке директора он добился открытия двух студий-мастерских по конной акробатике и музыкальной клоунаде. Для создания клоунского репертуара удалось привлечь к работе довольно значительную группу писателей. Они трудились над репризами для коверных, над юмористическими диалогами музыкальных эксцентриков, над злободневными сценками для артистов, лишенных права продолжать смешить публику в буффонадных, объявленных космополитическими образах. Они писали стихотворные прологи, подчеркивающие убежденный патриотизм показываемых на манеже представлений. Венецианов со своим авторским активом искал новые, проходимые формы, чтобы вернуть манежу былую славу.

«В настоящее время цирк совместно с группой драматургов нашего города работает над созданием нового сюжетного произведения, где на равных правах с пантомимическими сценами должно звучать острое плакатное, политически целеустремленное слово, – заявил Ленгосцирк в рекламной брошюре на сезон 1948/49 года. Одной из интереснейших форм подобного рода, излюбленной зрителями, всегда была “водяная пантомима”. Возобновление этого жанра, уже 12 лет как исчезнувшего с циркового манежа, потребовало серьезной технической подготовки, дающей возможность в течение нескольких минут мощным каскадом воды превратить манеж в бассейн, вполне пригодный для плавания, лодок и для прыжков в воду, а также создать фонтаны, бьющие одновременно из нескольких точек под самый купол»[12].

Перед ленинградцами, замахнувшимися на постановку пантомимы, стояли еще две проблемы. Какой бы сценарий ни был в конце концов создан и одобрен Главреперткомом, в развитии сюжета любого предполагалось присутствие проверенных технических аттракционов, гарантирующих зрительский успех пантомимы. Поэтому требовалось восстановить, а по сути выстроить заново все оборудование, необходимое для подготовки и показа водяной пантомимы. Это прежде всего. А во-вторых, следовало воспитать технический коллектив, умеющий управляться с водными котлами, баками, трубопроводами, соплами, преобразованием манежа в бассейн, монтажом и обслуживанием взрывающегося моста, а также переменой декораций на манеже и сцене. Естественным казалось, что обучение это разумнее всего провести при постановке дважды осуществленного в Ленинграде «Черного Пирата». Тем более, что сохранились помрежевские листы, в которых поэтапно были расписаны действия каждого участника технического обслуживания пантомимы.

Еще в 1934 году при повторной постановке для облегчения прохождения сценария всячески подчеркивался антифеодальный характер этой традиционной пантомимы на манеже. Действительно, в классическом сюжете сластолюбивого графа (он же – терроризирующий окружающих Черный Пират), который похищал из-под венца невесту, убивал ее жених, простой крестьянин. Теперь тема сословного противостояния героев была усилена кинодраматургом Г.Б. Янгфельдом, приглашенным в авторы сценария. Но на этот раз, при повышенном идеологическом контроле не помогало даже утверждение, что это – цирковой вариант тираноборческого «Овечьего источника» Лопе де Вега. Новая версия была отвергнута. Тогда Венецианов предложил, чтобы не отпугивать работников реперткома, заменить «пантомиму», как определение жанра будущего спектакля, на «монументально-синтетическое сюжетное представление», что позволяло объяснить необходимость присутствия в нем плакатного, политически целеустремленного слова. В последнем варианте, к написанию которого в помощь Янгфельду был привлечен опытный сценарист Б.Ф. Чирсков, от старого либретто остался, пожалуй, один только сюжетный ход. У пантомимы появился даже придуманный общими усилиями подзаголовок – «Вольный мститель». В новом варианте под прозвищем и плащом Черного Пирата скрывался уже не развратный граф, а защитник угнетенных селян. После его гибели, надев черный плащ и маску народного мстителя, сражался за свою любовь, спасая похищенную невесту, Жан Мартель. Чтобы разрушить недоверие к бессловесному действию, создатели пантомимы решились добавить финальный диалог с социальным разъяснением происходящего.

Г р а ф. Я повесил тебя, а ты жив… Я стрелял в тебя. Я видел, как ты упал!.. Ты сам дьявол!

Ж а н М а р т е л ь. Я – человек! И убить нас нельзя… Нас много![13]

Хотя все оборудование, необходимое для подготовки и показа водяной пантомимы, было восстановлено и заново отстроено (за что руководство Ленгосцирка получило впоследствии строгий выговор Главка), работа эта ничем не завершилась[14]. Последний, безупречный, казалось бы, вариант сценария был в числе прочих, «чуждых советскому цирку буржуазно-эстетских, формалистических номеров»[15], отвергнут решением общего собрания парторганизации Главка.

Очевидным становилось, что ставку необходимо делать на пантомиму, поднимающую современную проблему. Это обостряло трудности. Ведь будущий спектакль ни в коем случае не должен быть ни безыдейным, ни формально-отвлеченным. Поэтому и отбор возможных тем, и создание вариантов, пригодных для их циркового преобразования, был длителен и тщателен. Благодаря этим поискам впервые оформилась идея создания пантомимы, посвященной одной из грандиозных послевоенных строек. Работа приняла столь реальные формы, что Венецианов сообщил о ней как о состоявшемся факте. «Наиболее ответственной нашей задачей в новом сезоне является постановка большой водяной пантомимы “Победа в пустыне” – так условно называется ее сценарий, – писал он уже в 1951 году. – Тема спектакля – великий сталинский план преобразования природы. Постановочную бригаду возглавляет заслуженный деятель искусств, лауреат Сталинской премии Г.А. Товстоногов»[16].

Впрочем, выпуск водяной пантомимы, обещанный еще в 1949 году, не удалось осуществить и в 1951-м. Не помогло даже участие в работе режиссера, ставшего одним из популярнейших в Ленинграде.

Постоянно получая непредвиденные отказы в осуществлении представляемых Главку сценариев, Венецианов мало того, что изобретал к каждому циклу развернутые обстановочные прологи, ухитрялся создавать своеобразные тематические спектакли. Персонально разоблаченный на собрании как «буржуазный эстет», насаждающий в цирке и студиях «формализм и худшие образцы буржуазного мюзик-холла»[17], он всякий раз старался подкрепить избранные темы неоспоримыми идеологическими обоснованиями.

Так, возможность сослаться на стокгольмское воззвание постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников мира, на котором особо была отмечена роль женщин в борьбе за безопасность человечества, позволила выпустить программу «Женщины – мастера цирка». Представление, в котором на манеж выходили исключительно артистки, от воздушной гимнастки Раисы Немчинской до дрессировщицы львов Ирины Бугримо-вой, безусловно заинтересовало зрителей. Даже конюшню дрессированных лошадей Бориса Манжелли выводила его жена Антонина Ивановна. А в качестве коверного клоуна была приглашена любимица Ленинграда, артистка Театра музыкальной комедии Г. Богданова-Чеснокова. Правда, здесь Венецианов перестраховался. В помощь ей он оставил Бориса Вяткина, постоянного тогда коверного Ленгосцирка, с его собакой Манюней. Но каждое его появление особо обыгрывалось. Гликерия Васильевна, одетая в нарядное вечернее платье, ловко проделывавая все традиционные клоунские репризы, исполнявшая написанную для нее когда-то Дунаевским пародийную вариацию алябьевского «Соловья», каждый выход Вяткина неукоснительно прерывала: «Уходите, Борис! Здесь же одни женщины!»

Был Венециановым создан спектакль «Родине любимой», состоящий фактически из трех самостоятельных спектаклей, разделенных антрактами. В первом, посвященном сбору урожая в колхозе «Победа», все участники номеров были переодеты в стилизованные сельские одежды, в том числе и комик, получивший роль комбайнера. Даже специально написанная клоунада развивала избранную тему и рассказывала о том, как хитроумный бедняк боролся с мироедом и становым. Все номера, от акробатов-прыгунов на русских качелях Вениамина Белякова до «Русской тройки», подготовленной жокеями-наездниками Александра Сержа, объединяла праздничная музыка Исаака Дунаевского к только что вышедшим на экраны «Кубанским казакам». Второе отделение целиком было отдано решенному в русском плане аттракциону смешанных животных Ивана Рубана. Бывший кузбасский шахтер, он появлялся в клетке, одетый в русскую рубаху навыпуск, под руку с огромным медведем в сарафане, а покидал манеж, взвалив на плечи довольно крупного медведя. Третье отделение превращало в своеобразный спектакль то, что все оно посвящалось искусству цирка братских республик Страны Советов. Даже клоуны представали в образе тифлисских кинто. Они выезжали на осликах, что сообщало цирковой работе дополнительный национальный аромат. Российскую Федерацию представляли акробаты Ивана Федосова, прыгающие не просто по манежу, а через выстроившиеся в ряд автомобили отечественного производства. Завершал спектакль полет на вращающейся над манежем ракете Виктора Лисина и Елены Синьковской. В финале номера из рук гимнастов разворачивался алый вымпел, летящий за ними следом, а затем, вырвавшись на свободу, опускающийся вниз и опоясывающий барьер. Выходом юных будущих авиаторов с моделями планеров и самолетов в руках, окружающих вернувшихся на землю космолетчиков, завершался спектакль. А начинался он прологом, в котором одни за другими появлялись воины, защищавшие в прошедшие лихолетья нашу Отчизну от всяческих захватчиков и напастей.

Ухитрился Венецианов даже поставить программу, в которой второе отделение начиналось водяным каскадом, за считанные минуты заполняющим манеж, а все номера демонстрировались в бассейне или над бассейном. Маленький спектакль, названный «Праздник на воде», стал по тем временам действительно цирковым праздником, поддержанным выступлениями спортсменов, бьющими под купол фонтанами и фейерверком.

Следующей постановкой, опять же на одно отделение, стал «Карнавал на льду»[18]. Тогда в нашей стране не было еще ни одного зала с искусственным льдом[19]. Это стало еще одной причиной успеха спектакля. Впервые в истории отечественного цирка вышли на лед жонглеры, акробаты, эксцентрики, танцоры. Даже эквилибристу на слабо натянутой проволоке Олегу Попову, только начавшему осваивать профессию клоуна, принесшую ему мировую славу, пришлось встать на коньки.

Эти оригинальные спектакли гарантировали цирку аншлаги и обогащали постановочный опыт Венецианова. Но мечту о создании большой цирковой пантомимы он не оставлял. Одновременно с выпуском программ и новых художественных редакций приглашенных на гастроли номеров Георгий Семенович постоянно готовил сценарии пантомим, на востребованные, по его убеждению, темы. Столь же постоянно Главк их отклонял.

Все это получило чисто цирковое завершение. Москва переслала Венецианову либретто, самотеком поступившее в репертуарный отдел от поэта Сергея Острового[20].

«Я давно думал над созданием современной пантомимы, которая бы, сохранив в себе основные элементы этого жанра (трюки, яркую зрелищность, увлекательный сюжет), могла бы предельно использовать разновидности циркового искусства, – писал Сергей Георгиевич. – Таким сюжетом для пантомимы я называю ГРАНИЦУ – со всеми ее особенностями: боевой напряженной жизнью и отдыхом. Во-первых, это дает возможность предметно показать, воспеть мужество, силу, ловкость и героизм пограничников, не считающихся ни с какими опасностями. Во-вторых, это привлечет внимание к теме бдительности (кстати, тут в гротесковом плане можно показать и ротозея).

Условно (повторяю, очень условно!) я это себе представляю так: вначале мы видим заставу в часы отдыха. Люди, свободные от нарядов, развлекают друг друга. Вот группа солдат показывает свое искусство на турнике, вот в халате – из-под которого видны сапоги – смешит друзей фокусник-иллюзионист. Вот номер с дрессированной собакой. Вот куплеты на международную тему под баян или гитару. И т. д. и т. д.

Тревога! Начальник заставы объявляет о том, что границу удалось перейти нарушителю. Вырубается свет. Идут стихи. И вот мы видим, как за нарушителем начинается погоня. Скачут лошади. Идет высокий класс джигитовки. Нарушитель отстреливается.

Идет номер меткой стрельбы. С обеих сторон. Затем мы видим горную пропасть. Через нее перекинута веревка. На большой высоте идет нарушитель. За ним идут пограничники.

Затем идет сцена переодевания. Множество неожиданных коллизий. Нарушитель пойман.

И снова мы видим заставу. Начальник заставы говорит нескольким пограничникам о том, что нарушитель оказался крупным диверсантом и что его сообщники должны с часу на час взорвать плотину, которую построили в пограничном районе несколько колхозов. Пуск плотины назначен на сегодня. Надо спешить.

Поле. Идет человек. Навстречу ему другой. Это диверсант. Вопросы и ответы. Сценка с ротозеем. Он показывает дорогу на плотину. Затем мы видим наполнение бассейна водой. Пока это происходит – у плотины собирается народ. Среди них ходит диверсант. Подскакали пограничники. По точным приметам они направляются прямо к диверсанту. Не видя выхода, тот бросается в воду. Погоня и схватка в воде. Диверсант пойман. На фоне пуска плотины – торжественный, яркий апофеоз. Разноцветной феерией – подсвеченная прожекторами – клокочет и переливается вода»[21].

Это было далеко не первое либретто пантомимы, самотеком поступившее в Главк. Лет за пять до «Границы» С. Острового, сотрудники репертуарного отдела зарегистрировали, казалось, безупречное предложение.

«Тема предлагаемой мной пантомимы “Радостный поток” почерпнута из нашей сегодняшней действительности, отражает великий и радостный труд в годы сталинских пятилеток, – говорилось в этой заявке. – Покорение советским человеком бесплодных пустынь, всенародная стройка в одной из Среднеазиатских республик грандиозного оросительного канала – такова эта тема.

Что касается жанра пантомимы, то он представляется нам условно-реалистическим. Пантомима “Радостный поток” вбирает в себя многие элементы водяной феерии. Пантомима эта не должна быть “немой”. Помимо декламационного пролога в ней будет несколько клоунских сценок и интермедий, коротких диалогов, в которых должны принять участие и артисты не разговорных жанров. Эти сценки и диалоги помогут соединить воедино отдельные номера представления и развертывать их вокруг сюжетного стержня пантомимы»[22].

Однако никакого движения этой заявке, в отличие от присланной Островым, дано не было. Очевидно, предложение сочли лишенным конкретности. Постоянно отвергались и многочисленные, разрабатывающие самые, казалось, востребованные темы сценарии, поступающие из Ленинграда (другие цирки, включая Московский, этой проблемой не озабочивались). Работы, прошедшие все мыслимые контрольные инстанции, в последний момент тормозились. И вдруг неожиданное предложение из Москвы. Можно предположить, что Венецианов, уставший ото всех отказов и проволочек, готов был взяться за осуществление перенаправленной ему заявки, надеясь, что хоть ее-то дадут довести до конца. Но что же могло привлечь в предложении поэта работников Главка?

Ответ кроется, скорее всего, в четком изложении идеологической позиции автора, в конкретно прописанном противоборстве советских тружеников, строящих свое будущее, и капиталистических наймитов, пытающихся им помешать.

В эти годы отечественные киностудии начали выпускать приключенческие фильмы. Не затих еще шумный успех «Смелых людей», как его режиссер К.К. Юдин закончил съемки еще одного фильма, «Застава в горах». Востребованность и популярность кинокартины подтверждало уже то, что за две недели после начала проката пять ведущих газет страны откликнулись на его появление. Разумеется, новая лента упрекалась за недостаточную глубину раскрытия человеческих судеб и характеров персонажей. Но Борис Полевой, автор прославленной «Повести о настоящем человеке», наиболее эмоционально оценивший достоинства ленты, невольно назвал причину того, что увлекало и постановочную бригаду, и зрителей. «Тут и жаркие схватки с басмачами, и головокружительные погони по узким горным тропам, висящим над обрывами, и прыжки всадников через пропасть, – перечислял Полевой фактически будничные события нелегкой службы пограничников в своей статье, напечатанной “Правдой”. – Тут и тигры, рычащие в зарослях, и великолепная работа служебных собак, и голубиная почта на службе у пограничной стражи. Тут и кавалерийское мастерство всадников, и отлично выдрессированные кони». Из частного факта он, отметая, разумеется, мораль и форму «ковбойских боевиков Голливуда», делал принципиальный вывод: «Советский приключенческий фильм, как все наше искусство, строится на иной, благородной основе, пропагандирующей мир, дружбу между народами, радость созидания, священные идеи патриотизма, высокие моральные качества советских людей, их смелость, твердость характера, их коллективизм, товарищескую взаимопомощь и т. д. И какое богатейшее поле раскрывается перед творческими работниками кино, работающими в этом жанре, наша героическая действительность! Какой богатый материал дает им наша жизнь, каждый день которой до краев полон пафоса труда и созидания!»[23].

И в «Заставе в горах», и в «Границе» были одни и те же герои – пограничники. Заменить «кино» на «цирк», а «фильм» на «пантомиму» совсем нетрудно. А выгода от такой работы очевидна. Поэтому, наверное, руководство Главка, да и Венецианов радостно решились на осуществление патриотического материала, утверждающего дружбу народов нашей страны, позволяющего вернуть на манеж не просто пантомиму, но пантомиму приключенческую. Лихой жанр, которого так не хватало в искусстве манежа тех лет.

Когда Венецианов встретился с Островым, они договорились писать сценарий вместе. Тем более, что Георгий Семенович как драматург обладал в этом куда большим опытом, чем поэт. Ведь за его плечами, не считая большого количества скетчей, конферансов и фельетонов, были антиколониальная пьеса «Джума Машид», еще в 20-е годы широко прошедшая по театрам страны, а потом ставшая основой цирковой пантомимы, и сценарий продолжающей демонстрироваться на экранах кинотеатров, оборонной, приключенческой ленты «Четвертый перископ». И, главное, за ним было знание цирка и его возможностей.

Заявленный Островым сюжет – нарушившего государственную границу диверсанта обезвреживает погранслужба, – должен был обрести конкретных героев и драматургию их борьбы. Сговорились, что следует поменять объект диверсии. Именно в эти годы перед советским народом была поставлена задача широкого использования малых рек путем строительства на них гидроэлектростанций. Борьба за спасение колхозной станции от покушения врага и стала стержнем действия. Поэтому решено было, что диверсант, обозленный неудачной попыткой уничтожить гидростанцию, взорвет мост. Но и это не должно было помешать пограничнику, идущему по его следам, задержать и обезвредить врага. Ведь совершал он это, опираясь на помощь окрестного населения. Ввели новый эпизод – колхозный базар. Лучшего места, позволяющего выявить и местный колорит, и свести вместе всех требующихся по сюжету персонажей, не существовало. Главный герой получил завуалированно символическую фамилию – Миронов. Ведь он действительно стремился принести мир труженикам, спокойствие которых вместе с однополчанами защищал.

Приключенческий сюжет редко когда обходится без любовной интриги. Поэтому придумана была местная девушка, в которую герой-пограничник был влюблен. Она, работая шофером, постоянно гоняет свой грузовичок с молочными бидонами из городка в колхозы, близ которых строилась гидростанция. Для активизации интриги диверсант пытается именно эту девушку принудить, шантажируя ее, перевезти взрывчатку на плотину.

Запуганная врагом, она соглашается. Но делает это, как потом выясняется, чтобы помочь любимому обезвредить врага.

Местом действия – чтобы добиться в изложении сюжета большего темперамента и колорита – избирается граница между Турцией и Арменией. Экспансивность ее жителей позволяет, не теряя стремительного темпа, ввести локальные комические сценки, никак не влияющие на сюжет, но оттеняющие его.

Пуск гидростанции (и предотвращение ее взрыва) приурочивается к 1 мая[24]. Благодаря этому двойное празднование, объединяющее и колхозников, и городских жителей, и пограничников, позволяло завершать строительство гуляньем, а приключенческую пантомиму, как и полагается, традиционным апофеозом.

Так выстроился сюжетный остов либретто пантомимы, получившей название «Случай на границе».

Трудясь над ним, авторы постоянно помнили, что они разрабатывают сюжет цирковой пантомимы. Они понимали, что зрители изначально будут убеждены в предотвращении диверсии. Поэтому стремились сочинить как можно больше препятствий, которые предстояло преодолеть для этого. Каждой действенной коллизии следовало найти трюковой эквивалент, любому его повороту придать обязательное цирковое решение, и всякое событие обставить с наиболее возможной зрелищностью. Ударный аттракцион водяной пантомимы искать не приходилось. Водопад, вырывающийся из-под самого купола цирка, предполагался изначально. Но потоку, заполняющему чашу манежа, нашли логическое оправдание, как метафоре, движущей сюжет пантомимы. Чтобы помешать главарю диверсантов уничтожить гидростанцию, пограничник открывает шлюзы. Вырвавшийся поток воды смывает врага. Второй крупный технический аттракцион – взрыв моста – также задумывался как этап их конфликта. Опытный противник не желал сдаваться. Это предоставляло возможность еще одной схватки, уже в воде. Пограничная зона как место действия и пограничники как основные его участники требовали широкого использования дрессуры. Условия службы на заставе предполагали участие конных погранотрядов и служебных (значит, отлично вышколенных) собак. Сражения с бандой нарушителей позволяли использовать наряду с различными видами конноакробатической работы и трюковую борьбу в партере. А так как местом действия была избрана южная республика, своеобразным аттракционом могло стать даже простое участие в действии обыкновенного стада, непривычных для Центральной России животных (специальная экспедиция привезла к премьере буйволов и козлов-джейранов). Современность происходящего (а заодно показ оснащенности далекой периферии транспортом) подчеркивалась включением в действие самых разных видов автомобилей, от легкового до самосвала. Все, разумеется, отечественного производства.

И Венецианов, и, как можно судить по сохранившимся вариантам сценария, Островой ценили в цирке традиционное соединение героики и комизма. Но сюжет изначально строился на борьбе с диверсантами, в которой пограничникам активно помогало местное население. Поэтому, чтобы позволить зрителям сбросить напряжение и посмеяться, комическое пришлось искать не в самом сюжете. Главная героиня получила пару пожилых родственников. Они, при полной своей самодостаточности, могли, как коверные в цирковой программе, проходить через все эпизоды, каждый раз по-новому принимая в них участие.

Уже на стадии написания сценария соавторы нашли решение такой важной проблемы реализации пантомимы, как преодоление технических пауз, необходимых для смены декораций. Решили воспользоваться приемом, открытым еще при постановке «Гуляй-Поля». Время, необходимое для перестановок на манеже, позволяло расширить рамки повествования, демонстрируя подходящие к сюжету кинокадры.

При московской постановке Вильямса Труцци они показывались на белом полотнище, затягивающем сцену. В Ленинградском, более теперь технически оснащенном цирке предполагались два экрана, установленные один против другого, сбоку от сцены и от лож центрального прохода. Кроме того, Венецианов предложил, отказавшись от привлечения обычной в таких случаях черно-белой кинодокументалистики, отснять на цветной пленке игровые фрагменты, предваряющие (или развивающие) сцены, разыгрывающиеся на манеже артистами, занятыми в пантомиме[25]. Такой прием позволял значительно расширить масштабы зрелища.

Кинофрагменты тщательно продумывались. Ведь им следовало развивать действие и держать его напряженный темпо-ритм. Вот, что должно было отвлечь от самой большой технической паузы, необходимой для превращения манежа в бассейн:

«И снова вспыхивают два экрана. С бешеной скоростью мчится по дороге мотоцикл. На сидении – диверсант. На багажнике – Арам (брат героини, помогающий в поимке врага. – М.Н.). Мотоцикл на огромной скорости преодолевает подъемы, склоны, делает немыслимые виражи на поворотах. Но за ним уже мчится другой мотоцикл. Его ведет Миронов. С еще большей скоростью, чем первый мотоцикл, мчится по шоссе мотоцикл Миронова. Расстояние сокращается. И когда диверсант видит, что ему уже от погони не уйти – он притормаживает мотоцикл и сбрасывает под откос Арама, а сам мчится дальше. Круто, с ходу, затормозил свою машину Миронов. Мгновенное раздумье: продолжать преследование или подобрать мальчика? Быстрее пули скатывается Миронов под откос, где на куче песка стоит, растирая ушибленное место, Арам. Внизу, под откосом, идет дорога, параллельная верхней. С необыкновенной скоростью мчится по ней автомобиль. Это идет подмога Миронову. Почти на ходу прыгают в нее Арам и Миронов. Машина летит дальше, все круче и круче наращивая скорость. И когда на переезде нижняя дорога уже сливается с верхней, и диверсант вот-вот должен быть пойман – опускается шлагбаум. Должен пройти поезд. Диверсант на мотоцикле успевает проскочить под шлагбаумом. Автомобиль Миронова под перекладиной пройти не может. Слышен нарастающий гул поезда. Мчится курьерский. Мелькают световые пятна. Когда поднимается шлагбаум, мотоцикл уже далеко впереди. И вновь идет бешеная погоня. Прямо по дороге – мост. Под мостом – водонасосная станция. Слева от дороги – большая котловина, предназначенная к затоплению. Скоро ее затопят, но на дне котловины пока еще стоит легкий деревянный барак, в котором живут рабочие, заканчивающие последние работы. Диверсант спрыгивает с мотоцикла. Свет на экранах гаснет. Действие переносится на манеж, который изображает котловину, только что показанную на экране»[26].

Не менее масштабные игровые вставки на экранах были задуманы и для других технических пауз. Но от этого замысла пришлось отказаться. При очередном обсуждении сценария Главк категорически рекомендовал изъять кино. Из-за этого для оправдания эпизода на мосту пришлось ввести бытовые сцены, никак с развитием сюжета непосредственно не связанные. Кроме того, для обострения действия появилась еще целая группа диверсантов, помогающих своему главарю. Решено было всячески усилить и сложности поимки врагов. Задействованы были и внешние эффекты. Сцена погони должна была проходить в грозу, под проливной дождь и сверкание молний.

Приключенческая форма пантомимы требовала предельной быстроты и напряжения в разворачивании действия. Изыскивались все возможности к обострению предлагаемых обстоятельств. Заодно пантомима получила более зазывное название – «Выстрел в пещере».

При всей определенности схватки противоборствующих сил пантомимы и трюков, через которые она разрешалась, для задуманного зрелища следовало найти убедительную образную сферу. В этом требовалась помощь художника. Венецианов обратился к И.А. Короткову[27]. Праздничность и размах, которые Иван Андреевич постоянно вносил в свои цирковые работы, его знание возможностей манежа и творческий контакт с постановочными цехами позволяли надеяться, что он и на этот раз сумеет осуществить замысел режиссера.

Как всегда при создании оформления пантомимы, необходимо было решить проблему непрерывности показа меняющихся мест действия. А их сценарий предусматривал немало. Были среди них такие масштабные, как «Базар», предполагающий прилавки с самым разнообразным товаром, была разделяющая два государства «Пограничная полоса», «Степная дорога», пригодная для проезда автомашин, и, разумеется, котлован гидроэлектростанции в манеже, соединенный с ее шлюзом на сцене. Были эпизоды и более камерные, происходящие в помещениях или ограниченном пространстве. Но, главное, при всей достоверности оформления оно должно было соответствовать правилам цирка, предоставляющим полную свободу зрительскому воображению. И, конечно же, перестановки декораций не должны были замедлять темп спектакля. Тем более, что задумывалась стремительная приключенческая пантомима. Следовало учитывать и пожелание режиссера помочь преобразовать в место действия весь объем цирка, даже постараться внедрить героев в гущу зрительного зала.

Ко всему этому художник получил еще одно задание. Венецианов, как всегда, поставил конкретную, но достаточно сложную задачу. Центром постановки являлась, разумеется, пантомима. Но ей предшествовало еще одно, традиционное, чисто номерное отделение. Георгий Семенович, настаивая на его самостоятельности, самым решительным образом возражал против участия исполнителей этих номеров в пантомиме. Тем не менее он хотел, чтобы Коротков нашел единую сферу для показа как номерного отделения, так и для пантомимы. Требование было продиктовано заботой об утверждении многожанровости цирка. Венецианов стремился наглядно внушить зрителям, что пантомима не вставной спектакль, а часть циркового представления.

Стремясь воплотить все пожелания режиссера, Коротков пришел к совершенно неожиданному решению. Он предложил отказаться вообще от строенной декорации на манеже, а все основные разговорные эпизоды сосредоточить на сцене. Там же следовало организовать решающую схватку между героем пантомимы и главным диверсантом. Все оформление манежа было сведено к богато декорированной, прямо-таки триумфальной арке, стоящей на опорах по бокам прохода на манеж и поднимающейся к самому куполу. Она обрамляла форганг, из которого появлялись как артисты первого отделения, так и персонажи пантомимы, и сцену с увеличенной для исполнения игровых эпизодов рампадой, а затем, в финале, превращалась в праздничное оформление спасенного от взрыва здания давшей ток гидростанции.

Как возможный вариант, это предложение Венецианову понравилось. Смутили его только малые размеры ленинградской сцены и невозможность для зрителей, сидящих по бокам ее, видеть происходящее. На это у Короткова был заготовлен ответ. Он предложил продолжить рампаду сцены до линии манежа. По желанию режиссера, ее можно было сделать и наездной, увеличивающейся или уменьшающейся согласно задуманной планировке картин. Для этого выдвижной планшет необходимо было снабдить двумя подвижными опорами, ходящими по рельсам, уложенным в форганге. Венецианов эту придумку одобрил еще и потому, что она решала проблему водостока. Продвинутая вплоть до манежа новая площадка, так же как планшет основной сцены, могла менять угол наклона, что позволяло добиться более эффектного силуэта потока и, что было не менее важно, легко устанавливаемого водосброса.

Вот на этой, при необходимости увеличивающейся двухуровневой сцене Коротков и предложил монтировать декорации разговорно-игровых сцен – «Пограничной заставы», «Приусадебного сада», «Отделения милиции», «Пещеры», «Здания гидростанции» и финального праздника. Перестановки можно было быстро и незаметно проводить за закрытым занавесом центральной арки портала во время сцен, происходящих на манеже. Поэтому оформление всех эпизодов сводилось к использованию одного набора фрагментов: живописного (иногда работающего на просвет) задника, перекрывающего его низ бережка, декорированного соответствующей росписью, и минимальной, необходимой по ходу действия мебели.

Трансформировался, хотя и своеобразно, манеж. Для спектакля была изготовлена богато орнаментированная барьерная дорожка. Она спускалась с внутренней стороны до манежа, совпадая по рисунку и цветам с укрывающим его большим круглым ковром. Первое отделение было составлено исключительно из партерных номеров[28], поэтому ковер до антракта лежал на манеже, оставаясь праздничным единым фоном для всех выступающих на нем артистов. Основной алый цвет ковра и дорожки повторяли украшенные восточным орнаментом занавесы, перекрывающие форганг и все арки портала над рампадой.

В антракте перед показом пантомимы ковер убирался. Ориентальное покрытие барьера оставалось, только уносились его ворота у главного прохода (у форганга их не было с начала представления). Пантомима шла на традиционном тогда опилочном покрытии. Этого требовали сменяющие друг друга конные сцены, проезды повозок и автомобилей. А оформление одного из эпизодов, происходящего на государственной границе, даже использовало эти опилки. По диаметру манежа из форганга в главный проход шла широкая вспаханная (прочерченная граблями униформистов) полоса, по сторонам которой устанавливались пограничные столбы с государственными знаками СССР и некоей (нарочито неопределенной) сопредельной страны.

Что касается дальнейшей трансформации манежа каждый раз в другое место действия, то она всякий раз происходила как часть трудового процесса принимающих в нем участие персонажей. В базар, например, пустой манеж преображался благодаря тому, что продавцы располагались на нем вместе с товаром. Явившиеся пешком, расстилали ковры. Шашлычник выносил мангалы, винодел – бочонки на козлах. Приезжали продавцы и на ишаках, обвешанных корзинами с товаром. А дыни, арбузы и капусту вывозили буйволы или лошади, запряженные в арбы. Все оставшееся пространство заполняли одетые в яркие национальные костюмы покупатели, кто пешком, кто верхом, а кто и на автомобиле. Для свободного перемещения по базару устанавливались площадки и лестницы, идущие от барьера в боковые проходы.

Кольцевые мостики, расположенные у основания купола, первоначально предполагалось использовать только для погони. Венецианов предполагал, что декорации штабов пограничников и шпионов расположатся, как это было при постановке «Шамиля», на помостах, перекрывающих верхние боковые проходы в амфитеатр. Но Коротков предложил поднять их до уровня мостика. Выносные помосты, поддерживаемые консолями, располагались перед мостиками, что позволяло снабдить каждую из них минимальной обстановкой и декоративным фоном позади. Режиссер согласился с вариантом художника. Разнесенные диаметром амфитеатра друг против друга, они помогли и в мизансценировании пролога. Для упрощения монтировки в окончательном варианте решено было сделать четыре помоста. Два (один, снабженный аппаратом для «снега», другой – для «дождя») предназначались для пролога, показывающего, в каких условиях несут службу пограничники. Остальные, на которых проходили игровые эпизоды штабов погранзаставы и шпионов, были кроме декоративного фона снабжены и тюлевым (при соответствующем освещении становящимся прозрачным) экраном спереди. Вдоль поручней обеих половинок мостиков натягивалось на все представление декоративное полотно. Оно, так же как барьерная дорожка, было расписано под восточный орнамент.

Несколько ниже мостиков, пересекая все пространство цирка по диаметру боковых проходов, ведущих на амфитеатр, располагался подвесной «воздушный» мост (хорошо знакомый тогдашним зрителям по приключенческим трофейным кинолентам). Он, снабженный приспособлениями для всевозможных провалов, предназначался для решающей схватки Миронова с одним из диверсантов. Предполагалось, что тело подстреленного врага упадет в бассейн и исчезнет в его водах.

Выше моста, почти под самым куполом, размещалось девятиметровое в диаметре кольцо-труба, засверленное в два ряда мелкими отверстиями, предназначавшееся для ливня и финальной грозы. Для этого же под куполом на разных уровнях развешивались стеклянные зигзаги молний.

Само собой, большие надежды в преображении всех мест действия возлагались на умелое использование световой аппаратуры, определяющее атмосферу и характер каждого эпизода. Электроцех продолжал возглавлять К.Д. Соловьев, принимавший участие в осуществлении всех довоенных пантомим. Он не должен был подвести и при создании этой. В световое решение спектакля включили и такую новинку, как ультрофиолетовые лампы. Они должны были придать сцене в пещере с ее сталактитами и сталагмитами дополнительную тревожную атмосферу.

Отдельно решалась проблема моста, переброшенного через бассейн. Его конструирование было отдано в руки Б.Э. Нейгибауэра из постановочной части Малого оперного театра[29].

Что касается оформления апофеоза, то его Коротков ориентировал на пуск гидроэлектростанции. Ведь всю пантомиму пограничники и помогающее им население сражались за то, чтобы она была построена в срок. И установленное на сцене сооружение давало ток. По всему цирку должны были зажечься многочисленные и многоцветные электрогирлянды. Они обрамляли портик над форгангом, перила верхних кольцевых мостиков, поднимались от них к центру купола. Зажигались лампочки и в гирляндах, соединяющих шесты, установленные вкруг всего борта бассейна. Эти бесконечные цветные огоньки отражались в заполняющей его водной глади. В воде и над водой и могло развернуться финальное торжество. И, разумеется, как завершающий аккорд праздника, из шестов, установленных по кругу барьера, мог взлетать цветной фейерверк.

Такую праздничную среду предложил художник для апофеоза.

Обходясь малыми изобразительными средствами, Коротков ухитрялся добиваться большой выразительности оформления. Но, главное, он стремился, учитывая настойчивые пожелания Венецианова, создавать бытовую и в то же время условную среду. Реальный мир, существующий на цирковом манеже и по цирковым законам.

Позволительная условность декораций требовала таких же, якобы национальных костюмов. Если первый вариант сценария, по которому и начал работу художник, прямо указывал на Армению и Турцию как место, где разворачивается сюжет, то впоследствии авторы, уступив нажиму бесконечных редакторов, отказались от его точного географического обозначения. Остались армянские имена и фамилии персонажей, но это никого не смущало. Костюмов было много, ведь нужно было одеть 239 человек, и Коротков привлек к работе дочь Полину. Вдвоем они, следуя новой установке, создали красочные костюмы, соединившие в себе национальные особенности многих южных республик. Эта сочиненная художниками яркая одежда отлично контрастировала как с защитной формой пограничников, синими мундирами милиции, так и с комбинезонами рабочих или пиджачными парами местного начальства. Все диверсанты (кроме главаря) получили – так их легче можно было выделить в толпе – белые рубахи навыпуск, подпоясанные черными ремнями.

Вся эта трудоемкая, но необходимая работа шла параллельно с той, текущей, которую Венецианов как режиссер и художественный руководитель цирка не мог отложить. Циклы программ менялись с привычной для зрителей периодичностью. Что касается пантомимы, то Главк, предложив Георгию Семеновичу разрабатывать присланную Островым заявку, одобрив созданный ими совместно сюжетный костяк, переслав законченный сценарий в Главлит и даже разрешив привлечь к постановке художника, не спешил включать спектакль в план работы Ленгосцирка. Начался новый сезон, но положение не изменилось. Только в конце декабря, почти через год, начальник Главного управления цирков Ф.Г. Бардиан прилетел в Ленинград (Венецианов был занят выпуском «Елки»), еще раз собрал совещание для обсуждения сценария и дал распоряжение приступить к изготовлению декораций. Было заявлено, что «Выстрел в пещере» является мероприятием Главка на базе Ленгосцирка. Это подтвердил приказ, возлагающий осуществление «Выстрела в пещере» на Г.С. Венецианова как постановщика и режиссеров Л.К. Танти и А.Г. Арнольда. Арнольд, впрочем, почти сразу постарался отойти от этой работы. Танти с жаром за нее принялся.

Венецианов заново прошелся с Леоном Константиновичем по сценарию. Советы мастера, который помогал еще Труцци возрождать водяную пантомиму, позволили развернуть цирковое содержание «Выстрела в пещере». Казалось естественным и даже справедливым воскресить в новой работе все постановочные находки отечественного манежа при создании пантомим. Ведь со времени показа наиболее масштабных из них прошла уже жизнь двух поколений.

На одном из собраний творческих работников цирка, где в очередной раз решался вопрос его дальнейшего развития, слово взял М.Н. Румянцев. «Я не хочу сказать ничего плохого, но меня как производственника смущает, как сделать эту пантомиму, – сказал продолжающий собирать полные залы Карандаш. – Когда у нас делали елку, то все поста-новочное оборудование – это один ящик (в нем вывозили на манеж елочную хвою, смонтированную для подъема и превращения в дерево. – М.Н.), а остальное – это монтаж номеров. А сколько шума! Я сам в этом цирке работал в пантомиме Труцци, где за 21 день подготовили большой дирижабль, внизу пароход, большой апофеоз, взрывающиеся мосты, целый состав поезда – все это сделано за 21 день. А как мы сегодня, при нашей неторопливости, сделаем это?»[30]. Тогда над репликой клоуна посмеялись, сочтя ее за шутку.

Но в конце 1953-го всем, работающим над «Выстрелом», было уже не до смеха.

Приказ Главка от 7 января 1954 года, утвердив постановочную группу, эскизы и макет пантомимы и разрешив сдать заказ на изготовление оформления пантомимы, сроки установил самые жесткие. Не позднее 15 января следовало назвать композитора. К 5 февраля требовалось представить на утверждение участников пантомимы. К 15-му – режиссерский сценарий. Выпуск пантомимы назначался на апрель[31].

Определяя исполнителей, Венецианов и Танти выбирали в первую очередь из крупных коллективов и аттракционов, отвечающих требованиям сюжета. Нужны были всадники. Наиболее подходящими представлялись туркменские джигиты Александра Калганова. Артистов, которым по сценарию следовало перебираться по канатной дороге, и выбирать не пришлось. Ходить по прямому и наклонному канату могла только труппа Абиджана Ташкенбаева. Для участия в массовых сценах не имелось ни одного национального коллектива, кроме азербайджанского, организованного Микаилом Джабраиловым. Все они прибыли по разнарядке в Ленинград.

Венецианов как практикующий режиссер цирка, вопреки выводам очередной развернутой дискуссии о специфике искусства манежа, не соглашался, что его основой, определяющим началом служит трюк как таковой. «Ведущим началом каждого художественного произведения является драматургия. Театральной драматургией является речь, в драматургии балета речь отсутствует, а тема, сюжет существуют. В пантомиме драматургия также ищет других выразительных средств, – утверждал он. – В театре сначала рождается пьеса, потом режиссерская экспозиция, потом работа актеров. В цирке часто бывает иначе, есть тема, но в процессе работы, в процессе режиссерского обсуждения вносятся изменения, добавляются те или иные трюки»[32]. Вот и в артистах, выбранных для участия в пантомиме, он хотел видеть – и надеялся воспитать – способность к отображению драматургической основы трюка.

Заявленное сценарием жесткое противоборство героев определило и четкую, почти плоскостную характеристику всех персонажей. Тем более, что большинство из них несло чисто функциональную нагрузку. Что касается основного, движущего сюжет конфликта, то он развивался в основном между пограничником, его девушкой и шпионом. Представлялось, что это облегчит распределение ролей и работу над ними. Надежды не оправдались. Уже пробные читки показали, что найти исполнителей главных ролей среди собранных для постановки цирковой пантомимы номеров не удастся. Все предпосылки для создания яркого фольклорного зрелища, казалось, были соблюдены. Тем более, что со многими из приглашенных артистов Венецианов встречался при выпуске своих предыдущих программ. Там их номера, даже несколько трансформированные, убедительно вписывались в постановочную концепцию режиссера. Но для спектакля, где требовалось поменять привычные манежные образы и, главное, суметь донести до зрителей текст, прибывшие оказались не подготовленными. Хотя пантомима и предполагалась немногословной, оказалось, что мало кто из прибывших сможет участвовать в разговорных сценах. Создалась парадоксальная ситуация. Задуманную современную цирковую пантомиму невозможно было поставить силами прибывших цирковых артистов. Пришлось искать героев на стороне.

Девушка-шофер нашлась на вокальном отделении Ленинградской консерватории. Ее имя и фамилия – Рубина Калантарян – вошли в сценарий и афишу. Приглашенному Венециановым для работ по актерскому мастерству с цирковыми артистами Л.Г. Дурасову (после одиннадцати лет выступлений на сцене Московского театра им. Евг. Вахтангова он решил поменять профессию) пришлось согласиться стать главным диверсантом. После долгих поисков кандидата на главную роль вызвали на пробу и тут же утвердили молодого выпускника Ленинградского театрального института им. А.Н. Островского, не успевшего еще заявить о себе на сцене, – Николая Ельшевского.

Разумеется, для участия в цирковой пантомиме одного владения словом или вокалом было недостаточно. Цирк должен оставаться цирком. Но на этот случай имелся давно проверенный выход из положения. В необходимый момент один исполнитель подменялся другим (так же одетым и загримированным), владеющим трюками необходимого жанра.

Так, вместо Дурасова пробегал по канату, падал с него и с моста в воду, бился там с пограничником Иркин Ташкенбаев, а его кузен Абиджан заменял на канате Ельшевского.

Приступили к разговорным сценам и прикидке мизансцен в кабинете худрука и танцевальном зальчике. Для переноса репетиций на манеж (там каждый день, кроме пятницы, шли представления) требовались декорация и игровая бутафория. Своих постановочных мастерских у цирка не было, и все заказы пришлось размещать по ленинградским театрам. Но там в первую очередь заботились о выпуске своих плановых спектаклей. 11 апреля Л.К. Танти записывает: «Что же служит препятствием для точного выполнения работ по намеченному плану? Конструктивные сооружения “моста”, выдвигаемой сцены, горизонтального каната, воздушного передвижения вагонеток, даже самосвал и другие приспособления подаются не в срок. Сцены базара, моста и апофеоза только намечены в режиссерской экспозиции, разметки на манеже еще не было»[33].

Репетировали в основном только джигиты. Калганов отрабатывал с ними заказанную сцену конного боя. Ельшевский вызвался сесть на лошадь и самому, без подмены, присоединиться к той части джигитов, которая изображала пограничников. Осваивал он и акробатические приемы для схваток в партере и на вертикальном канате. Дурасов, а с ним и Танти отрабатывали с комиками игровые сцены. Репетировали встречу Миронова и Рубины. На роль ее брата отобрали из цирковых детей 12-летнего Юру Гуламова, начали натаскивать его на роль Арама. Стали появляться в цирке проводники служебных собак. Они (готовили нескольких, страхуясь от возможных случайностей) должны были привыкнуть к Ельшевскому, научиться выполнять его команды. Гоняли собак каждый день по кольцевым мостикам, отрабатывая сцену погони. Ельшевский, отказавшись от подмены (Дурасов охотно на нее согласился), бегал вместе с ними. Во время этих репетиций решили установить на одной из площадок кольцевых мостиков забор, через который должны были перелезать и пытающий уйти от погони диверсант, и преследующие его собака и пограничник. Ельшевский вызвался даже пройти и по канату. Но этому режиссеры категорически воспротивились. Тем более, что на каждую репетицию стал наведываться инспектор обкома Союза РАБИС, выискивая и пресекая нарушения техники безопасности[34].

Но не это оказалось самым страшным. Неожиданно выяснилось, что цирковые артисты нового поколения актерски совершенно не развиты. Мало того, даже в своих жанрах, не говоря о других, владеют только трюками, которые исполняются ими в номерах. Это разглядели по выпуску пантомимы и рецензенты. «Совершенно беспомощно выглядят, например, всадники в картине “конный бой”: они проносятся, нелепо размахивая в воздухе саблями, и никакого, конечно, боя не получается, – напечатала “Смена”. – А ведь в обычной цирковой программе – это искусные наездники, владеющие высоким мастерством джигитовки»[35]. Точно такая же проблема возникла и с канатоходцами. Они были не в состоянии влезть по вертикальному канату, так как в их номере не было такого приема. Ни режиссеры, ни руководители номеров справиться с этим не смогли. Вместо работы над образным разрешением спектакля пришлось тратить время на отработку с артистами примитивных, но не входящих в композицию их номеров цирковых навыков. И срочно придумывать, что предпринять для спасения пантомимы.

Пришлось поменять предварительные замыслы использования музыки для оформления каждого из 16 (включая пролог) эпизодов. Надежда Симонян и Юрий Прокофьев, приглашенные композиторами пантомимы, много и успешно писали в те годы для театра, кино и телевидения, поэтому умели гибко и точно воспринимать и реализовывать режиссерский замысел. Музыкальный образ спектакля не выстраивала какая-либо сквозная тема. Музыка, в соответствии с режиссерским замыслом, распадалась на отдельные законченные номера, всякий раз иначе соединяющиеся с разворачивающимися под них действиями картин. Иногда они совпадали с характером происходящего, как галоп в сцене погони. Иногда стремилась подхлестнуть неторопливость действия на мосту, готовя разворачивающуюся в ее финале схватку. В сцене на государственной границе специально написанная элегия «Рассвет» нарочито контрастировала напряженности происходящего. Часто музыка держала (скорее, определяла) характер и ритм действия. Так строился и «Конный бой», и «Восточный базар», и «Борьба над пучиной». Традиционные увертюры, предшествующие демонстрации сюжета (открывая пантомиму, она звучала после пролога), строились на мелодичных, радостных звучаниях, в которых, по заданию режиссера, «современные мелодии, должны идти рука об руку с национальными, фольклорными напевами, знаменуя собой нерушимую дружбу братских советских народов»[36]. Такого же характера торжественный марш звучал в апофеозе. Вся эта музыка должна была исполняться симфоническим оркестром цирка[37].

Но для участия в пантомиме были приглашены также квартет баянистов под руководством В.Д. Курчанова и национальный музыкальный ансамбль Баба Кулиева. Они понадобились Венецианову для того, чтобы в музыкальную структуру спектакля, помимо оркестрового сопровождения, входили номера, вплетенные в сюжетную ткань. Если оркестр[38], фактически невидимый зрителю, создавал мощный эмоциональный фон действия, то в целом ряде эпизодов, и прежде всего на базаре, музыканты, одетые в необходимые по сюжету одежды и играющие на настоящих национальных инструментах, сообщали происходящему дополнительную достоверность.

Это была удачная попытка спасти действенную, эмоциональную зрелищность спектакля. Перепляс под баяны танцоров, переодетых в пограничную форму, завершал картину вечернего отдыха на заставе, прерванного построением по тревоге. А так как перед пляской пограничники (артистов цирка в этом подменяли уже не танцоры, а приглашенные спортсмены) упражнялись на спортивном коне, стоящем там же, на рампаде, то удавалось с самого начала представить зрителям собирательный образ разносторонне развитого советского воина.

Точно так же появление на базаре музыкантов с национальными инструментами, собирающих время от времени своей игрой покупающий и даже торгующий народ, позволяло менять и мизансцену, и атмосферу картины. Национальный ансамбль, уже невидимый, придавал своим аккомпанементом особую лиричность пению героини.

В этот нарочито создаваемый разнобой музыкального языка органично вписывалась и игра на эксцентрических инструментах комических персонажей пантомимы.

Участие азербайджанских артистов придавало пантомиме несомненный национальный колорит. Но к этому требовалось и цирковое, соответствующее сюжету содержание. Некоторые из трюков исполняемого ими репертуара, которые ложились на сюжет, включили в сцену базара. «Факир», собравший зевак, изрыгал из себя столб пламени. Галантерейщик, завлекая покупателей, прямо из воздуха доставал ленточки, платочки, материю. Все это охотно раскупали обступившие его женщины. А когда скупой хозяйственник отказывался, ссылаясь на отсутствие денег, заплатить за понравившийся ему отрез, манипулятор Мансур Ширвани подставлял горшок к его одежде, и оттуда начинались сыпаться монеты. Пригодились и музыкальные клоуны, играющие на национальных инструментах. Фактурная, запоминающаяся пара Георгия Меликова и Константина Абдулаева, получив небольшой текст, начала входить во многие сцены пантомимы. Роль неорганизованного хозяйственника досталась А. Рзаеву. Но в основном участников коллектива можно было использовать только для создания массового фольклорного фона, для развертывания приключенческого сюжета. Первые же репетиции показали, что на большее рассчитывать не приходится. Они профессионально исполняли трюковые комбинации своих номеров. Но никакими цирковыми навыками, выходящими за их рамки, не владели.

Венецианов и Танти начали искать выход из сложившейся ситуации. Решили привлечь артистов, приглашенных для первого, номерного отделения и находящихся в цирке на репетиционном периоде. Обратились к Николаю Лихачеву. Он как раз с новыми партнерами восстанавливал свой жонглерский номер. Как профессиональный артист Лихачев согласился помочь. Вместе с жонглером коллектива Умаром и своими партнерами он подготовил перекидку овощами и фруктами. Режиссеры построили вокруг нее целый эпизод. Торговцы, сгрузившие привезенный товар в неположенном месте, вынуждены были переместить его туда, куда указывал непреклонный распорядитель базара. И незадачливые торговцы начинали перекидывать свои арбузы и капусту через весь манеж. Приданные им в помощь доброхоты-помощники из проходящих по базару покупателей превратили простую переброску предметов в темпераментную, потешную и отвечающую месту действия сцену. Охотно откликнулись на просьбу режиссеров и музыкальные эксцентрики братья Феррони. Артисты, рожденные и воспитанные в цирке, прошедшие за свою жизнь чуть ли не через все жанры, они творчески отнеслись к тем заданиям, которые им доверили. Энрико пополнил ряды конных басмачей, поскольку там требовался комически-трусливый участник. Наталий, получив роль брадобрея на базаре, вызвался брить сразу двух клиентов, набросив на них одно покрывало. Танти, подхватив придумку младшего кузена, предложил, чтобы в разгар бритья брадобрея отозвали по срочному делу. Намыленные и недобритые клиенты, по-прежнему связанные одной материей друг с другом, обнаруживали своего мастера спокойно попивающим вино на противоположной стороне базара. Нашлось дело и одному из эквилибристов с трамплином А. Сухареву. Он подменял Дурасова, исполняющего роль главного диверсанта, в тех эпизодах, где требовалась цирковая выучка. Он сражался с Мироновым в пещере на свисающей веревке и, «разрубив» веревку, сбрасывал героя с трехметровой высоты. Оставлены были для участия в пантомиме и работавшие в предшествующем цикле «Вечеров клоунады» Рубен Арутюнян и Леонид Минералов. Артистов, выступающих со своими осликами в образах тифлисских кинто, охотно включали во все национальные программы, объявляя по необходимости то грузинскими, а то армянскими клоунами. В пантомиме их бессловесные восточные репризы во многом оживили сцену базара. Они и вмешивались во все происходящее, и затевали перепляс. А их брошенные без присмотра ослики как бы мешали и проходящим, и проезжающим. Пригодилось участие кинто, как и целого ряда персонажей и животных базара, также на мосту.

Используя проверенные аттракционы пантомим прошедших лет и сознательно насыщая ими свой спектакль, Венецианов и Труцци стремились их не просто повторить, но и обогатить. Так произошло со сценой раненой лошади, обреченной на горячий зрительский прием. Перед тем, как распростертые на манеже животное и всадник приходили в себя и начинали помогать друг другу, к ним выбегала служебная собака с санитарной сумкой на боку. Она ложилась рядом с пограничником, лизала ему лицо, приводя в чувство. Придя в себя, тот доставал из сумки бинты, перевязывал раны животному и себе. Лошадь садилась и, дождавшись, чтобы всадник взобрался в седло, поднималась и, хромая, уносила его с манежа.

Создания водяной пантомимы добивались так долго, что, казалось, должны были предусмотреть все. Даже, заново восстанавливая водное хозяйство, позаботились о том, чтобы сброс каскада происходил не через две, как было до войны, а через четыре трубы, да еще увеличенного, двенадцатидюймового диаметра. И, действительно, эффект потока, за считанные минуты заполняющего бассейн (за три с половиной минуты – подсчитали дотошные журналисты – емкость в 250 кубометров), оказался самым впечатляющим в спектакле. Со взрывом моста этого добиться не удалось. Так как не планировались прыжки на лошадях с рампады, сочли излишним восстановление в манеже кессона, увеличивающего глубину бассейна[39]. Поэтому падение двух створок моста не вызвало ожидаемого выброса воды.

Мост планировался как эффектный, но проходной аттракцион. Его должны были быстро установить после схватки на канате. И так же быстро убрать после взрыва и пленения шпиона-полковника. Но, когда конструкцию привезли в цирк, она оказался настолько громоздкой и неподъемной, что сразу же стало ясно, что подготовка к его установке в манеже потребует антракта[40].

Отпала и надежда убрать мост с манежа до окончания спектакля. Непомерный вес моста, вынудивший оставить его и на апофеоз, значительно ограничил планировавшиеся действия в бассейне. Хотя, как и предполагалось, были приглашены 16 пловцов, массивные опоры моста и его широкий настил сильно мешали фигурному плаванию. Пришлось не только давать новое задание руководителю группы пловцов, но срочно заново придумывать и оформление, и решение апофеоза. Ведь вместо открытого для любых действий на воде бассейна, свободными остались два сектора, разделенные мостом с рухнувшими центральными створками. Выход оставался только один: восстановить мост и на нем развернуть апофеоз. Коротков предложил воспользоваться приемом трансформации манежа в базар самими участниками этой картины. Преображение моста на глазах зрителей в место празднества должно было стать началом и частью апофеоза. Физкультурники и физкультурницы, появляясь с шестами, соединенными гирляндами, украшали ими и перила моста, и окружность борта бассейна. Мост (во время вырубки его рухнувшие створки поднимались и закреплялись в горизонтальном положении) и становился основным местом проведения апофеоза.

Из-за этого вынужденного антракта пришлось пересматривать действенную наполненность обоих отделений пантомимы. Картины первого достаточно активно нагнетали развитие сюжетной интриги: обыденная жизнь пограничной заставы между служебными караулами; штаб зарубежной разведки и изложение задуманной диверсии; нарушение государственной границы; пограничный штаб, отдающий приказ найти и обезвредить нарушителя; степная дорога, на которой шпиону удается сесть в автомашину, идущую в город; сад девушки-шофера, куда являются посланник шантажирующего девушку шпиона и ее друг-пограничник, этого шпиона выслеживающий; базар, сводящий всех героев вместе; отделение милиции, где излагается дальнейший план обезвреживания шпиона. Таким образом, для второго отделения оставались взрывы плотины и моста – два (три, если считать и апофеоз) основных технических аттракциона пантомимы. Но из-за антракта потребовались дополнительные картины, а отсюда и новые действующие лица. Иначе диспропорция отделений стала бы излишне очевидной. Пришлось увеличивать число диверсантов, вводить еще две погони и придумывать сценки на мосту, которые оправдали бы долгую паузу на его установку. Все это не могло не сказаться на замедлении темпо-ритма спектакля.

Все понимали, что эти нововведения обязательно приведут к торможению действия, но другого выхода в создавшемся положении найти не смогли.

Вообще, по мере поступления игровых конструкций и аппаратов многое пришлось менять на ходу.

Уже при монтировке пришлось отказаться от подвесного моста, пересекающего подкупольное пространство по линии боковых проходов. Его эффектно раскачивающийся, но широкий настил с такими же неустойчивыми перилами мешал слишком большому числу зрителей следить за происходящим на манеже. Чтобы сохранить сцену борьбы над водой, приспособили воздушный канат номера Ташкенбаевых, стационарно закрепив его без нижних, идущих на манеж подпорок. Он, имитирующий канатную дорогу, закреплялся на весь спектакль на уровне, обычном для номеров этого жанра. Чтобы придать цирковому аппарату видимость канатной дороги, параллельно горизонтальному, рабочему тросу пустили еще один, наклонный. По нему должна была скользить вниз вагонетка, сбрасывающая диверсанта в воду. В ходе репетиций пришлось отказаться и от этого варианта. Вагонетка, как и планировалось, летела вниз. Но диверсанта не сбивала (и артист отказался, и техника безопасности категорически возражала). Придумали еще один вариант: диверсант, увидев несущуюся на него вагонетку, убегал к месту крепления каната, оттуда по приставленной трубе взбирался на кольцевой мостик, а с него по техническому открытому туннелю к центру купола. Там-то в него и попадала пуля пограничника. Убитый бандит (подменивший его манекен) с 24-ме-тровой высоты летел в воду.

По причинам совсем не драматургическим (требовалось увеличить техническую паузу) пришлось вводить еще одну погоню. Не мудрствуя, вновь пустили очередного диверсанта и преследующего его Миронова со служебной собакой по круговым мостикам. Но чтобы не повторяться буквально, к выносной площадке одного из мостиков приставили идущую от лестницы зрительского прохода амфитеатра доску. Диверсант с Мироновым и собакой спускались по ней, и погоня продолжалась уже среди рядов, прямо по ногам зрителей. Ельшевский – Миронов даже пробирался, балансируя, по барьеру, отделяющему партер от амфитеатра (погоня эта шла в лучах прожекторов в то время, как в затемненном бассейне наводили мост).

Задержка с выпуском пантомимы заставила вносить изменения даже в текст. Из-за того, что премьера состоялась в середине мая, задействованное открытие гидростанции пришлось объявлять уже посвященной не майской, а Октябрьской годовщине.

Достаточно благополучно проходили репетиции с грузовичком, самосвалом и легковушкой, хотя и они поступали не в договоренные сроки[41]. Водители-профессионалы и даже Р. Калантарян легко научились вписываться в форганг, центральный проход и манеж. Но со сводными репетициями возникла необходимость развести их в узком проходе на конюшню, в вестибюле, в круговом фойе, уставленными к тому же громоздкими конструкциями моста. В прогонах, когда потребовалось приспособиться к необходимому темпу действия, выяснилось, что лошади падают на асфальтированном полу (после того, как всадники проносились через манеж, они незаметно для зрителей возвращались на конюшню), на непросыхающем деревянном настиле моста. Пришлось доставать веревочные маты, застилать ими фойе. Проблемой становилась каждая мелочь. Только после прогона с пуском воды выяснилось, что рампаду необходимо протирать, так как на ней должны появляться празднично (и чисто) одетые персонажи. Пришлось выделять людей и тряпки.

Зрители следили, конечно, за артистами. Но качество их творчества подготавливали (незаметно для зрителей) униформа и весьма многочисленный обслуживающий персонал. От гримеров, костюмеров, служителей при животных, специально приглашенной группы водолазов, осветителей, пиротехников зависели четкость и качество показа. От их простой и привычной, но согласованной работы зависел успех спектакля.

Работая над «Выстрелом», Венецианов установил для себя самого еще за столом, что создавать следует цирковой, другими словами, ярко зрелищный спектакль. К такому решению призывали и его восприятие цирка, и сам приключенческий жанр постановки. Это означало прежде всего резкое противопоставление положительных и отрицательных героев.

«Если вся группа советских людей и подается в пантомиме совершенно реалистически, то для диверсанта и его сообщников применяется существенно отличный прием.

Сцена штаба диверсантов разрешается в характере мрачного гротеска. Она тонет в полумраке, из которого выделяются только отдельные контуры профилей лиц, совиных глаз, хищных пальцев[42]. Этим приемом хочется подчеркнуть звероподобный облик этого сброда, мрак и обреченность мира, посланцами которого являются эти международные авантюристы, – определил режиссер принцип своей работы с артистами. – Примерно такими же приемами подаются диверсанты и в следующих эпизодах: ползущие в предрассветной мгле кустарники вдоль границы, зловещая фигура на ходулях в маскировочном балахоне, шныряющая из сумрака, как бы из царства тьмы, тени, мечущиеся в пещере в призрачном ультрафиолетовом свете»[43].

Сюжет пантомимы держался фактически на трех персонажах – Миронове, Рубине и главаре диверсантов, который в программке станет именоваться «полковник иностранной разведки». При всех трудностях поиска исполнителей на эти роли задуманное удалось осуществить. Л. Дурасов, воспитанник вахтанговской школы, сумел создать на доставшемся ему драматургическом материале острохарактерный образ (в трюковых эпизодах этому способствовали трюки, исполняемые подменяющими его цирковыми артистами). Рубина Калантарян брала своим бесхитростным обаянием и хорошим вокалом. Ее умение водить грузовик представлялось достаточным для сопоставления с цирковым профессионализмом. Стройный и подтянутый Ельшевский за два с небольшим месяца репетиций овладел многими трюками и приемами, четко их исполнял на манеже и в седле, и на вертикальном канате, и даже в воде, куда прыгал с полутораметровой высоты. Но он не обладал яркой актерской индивидуальностью, тем, что в старом кинематографе именовали типажом, поэтому и заслуживал упреки в духовном обеднении своего старшины Миронова. Но, впрочем, это постоянная участь всех положительных героев. Даже популярнейшего Сергея Гурзо, пограничника из «Заставы в горах», укоряли в недостаточном раскрытии моральных и духовных качеств. Да, за Ельшевским не стоял романтический порыв, который так важен в цирке, и тем более в приключенческом. Но для зрителей, заполнявших цирковой амфитеатр (да и кинозал тоже), главным являлись не общественные качества героев, а то, что на их глазах воочию, вживую, разворачивались увлекательные сцены выслеживания, погони, схваток. Разумеется, все были заранее уверены, что врагам не удастся их коварный замысел, что победа будет за нашими пограничниками. Но захватывали подробности этой борьбы среди торговцев и покупателей мирного колхозного базара, в лихой конной рубке, схватке на свисающем в пещеру канате, в погоне, которая происходила не только где-то вдалеке, но и среди рядов и проходов зрительного зала. Когда неожиданно (хотя и был обещан афишами) врывался водяной вал и не только смывал на своем пути изготовившегося к диверсии врага, но и долетал брызгами до всех и каждого, даже до сидящих на последнем ряду галерки, не оставалось времени и возможности на спокойную и рассудочную оценку. Великая магия сопричастности перечеркивала любые просчеты и ляпсусы.

А их, к сожалению, хватало.

Зная о недоброжелательном отношении контролирующих органов к самому понятию «цирковая пантомима», Венецианов пытался подстраховаться. Уже заметка, анонсирующая будущую премьеру, сообщала о «большом сюжетном представлении»[44]. Либретто настаивало на этом же, как казалось автору, обстоятельно и убедительно. «Попытка показать на манеже образы наших современников, развернуть средствами цирка широкую картину жизни советских людей на одной из границ нашей необъятной Родины, показать в будничной обстановке подлинное геройство, патриотизм и дружбу народов Советского Союза – задача трудная и для цирка совершенно новая, – подчеркивалось в изданной цирком брошюре. – Поэтому и самый жанр спектакля “Выстрел в пещере” не может быть механически отнесен к пантомиме. Это цирковое представление, в котором живое слово сочетается с напряженно развивающимся действием»[45]. Но все равно журналисты расценивали цирковую работу по более привычным канонам разбора театрального, психологически достоверного спектакля. Такую наиболее безапелляционную оценку опубликовал «Вечерний Ленинград». «Важная тема, выбранная авторами спектакля, давала возможность создать жизненно правдивый цирковой спектакль, осуществить его постановку на должном идейно-художественном уровне, – значилось в рецензии “Замысел и его воплощение”. – Но они пошли по другому, ложному пути, подчинив содержание спектакля цирковым трюкам, демонстрации эффектной техники. В результате идейный смысл постановки оказался искаженным, тема бдительности советских людей – решенной поверхностно, а порой и неправильно (легкость перехода границы всей группой диверсантов, случайность в разоблачении шпиона)»[46].

Больше всех, пожалуй, досталось положительным героям. «Для изображения сложных психологических состояний героев актеры прибегают к иллюстративным штампованным жестам, которыми испокон веков изображали в театре любовь, страдания, презрение и другие человеческие чувства, – огорчалась Л. Булгак, привыкшая оценивать сценические постановки. – Например, никакого волнения не вызывает игра Р. Калантарян, исполнявшей роль Рубины. Она обращается только к внешним знакам чувств, прижимая руки к сердцу, хватаясь за голову и т. д.»[47]. Но ведь, остановившись на кандидатуре студентки-вокалистки, Венецианов верил, что ее вокальные данные, темперамент, миловидность победят, надеялся на зрителя, который приходил в цирк смотреть и верить.

То, что сам факт показа спектакля на манеже цирка требует отличных от сценических средств выразительности, рецензентами в расчет традиционно не принималось. Повышенная зрелищность, активная артикуляция и посыл при подаче текста, порой иллюстративная жестикуляция, спасающая от недостатков акустики, продленный разворот мизансцен, которого требовал круговой обзор, значительно отличались и не могли не отличаться от подчеркнуто бытового, достоверно убедительного существования артистов на театральной сцене. К тому же претензии эти касались в основном исполнителей ролей комических персонажей, клоунов, которые самой профессией были приучены именно к такому контакту со зрительным залом. И в первую очередь главного героя, Миронова. Самим сюжетом он был поставлен в условия, когда преследование врага и акустика цирка требовали от него не тонкого психологического проникновения в роль, а громкого, открытого, приказного тона.

К этой нарочито открытой, громко-праздничной, несколько плакатной интонации спектакля на манеже постановщики приучали с самого начала пантомимы, со специально предшествующего сюжету пролога.

Раздвигались занавесы верхних боковых арок возвышающегося на сцене портика. Тут же прожектора выхватывали из темноты выстроившийся вдоль рампады квартет фанфаристов и юношей, стоящих попарно на ступенях лестниц, обрамляющих форганг. Фанфаристы вскидывали свои трубы, и, подхватывая их пронзительно-торжественный сигнал, юноши выкрикивали четверостишья о трудной, но почетной службе пограничников, охраняющих мирную жизнь страны.

И с последней репликой взрывался увертюрой невидимый оркестр. А прожектора ловили вылетающую из форганга группу конных пограничников. Они проносились вдоль барьера и, остановив коней в центре манежа, замирали, вглядываясь в даль.

И тут же прожектора по музыкальной фразе взмывали высоко вверх, вырывая из темноты постовых, стоящих на охране рубежей Родины, и в летящих хлопьях снега, и в хлещущих струях дождя, и появляющуюся на манеже шеренгу пограничников с овчарками. И сразу же становилось понятно, что нарушители границы обнаружены, что диверсанты будут уничтожены…

Столь же парадно, даже помпезно выстраивался апофеоз.

…Пограничники с автоматами наизготовку конвоировали (по борту бассейна) обезвреженных диверсантов. Следом шли проводники с собаками. За ними – Миронов с Рубиной, ее брат, мальчишки, которые принимали такое деятельное участие в выслеживании врагов. Они обходили бассейн под мелодию той элегии, которая звучала в начале пантомимы, когда зрители впервые видели пограничную полосу, и начиналась рассказываемая цирком история.

И через паузу свет заливал весь венчающий форганг портик, освещал четырех юношей, рассказчиков от цирка, по его бокам, и квартет фанфаристов на краю рампады. Торжественный сигнал фанфар подхватывали чтецы, завершая свой рассказ о тех,

– Кто всегда на посту!..

– У кого храброе сердце, зоркий глаз и твердая воля!..

– Кто ночью и днем, в стужу и в зной охраняет сон наших детей, светлую любовь юности, счастье и труд народа!..

– У кого на плечах погоны цвета весенней листвы, а в сердце любовь к Родине!!![48].

И тут же мощно вступал оркестр цирка с торжественным маршем. Свет заливал и манеж, и сцену, и восстановленный мост. Распахивался основной занавес портала, открывая плотину новой гидростанции. А на станке перед ней выстроились пограничники с букетами цветов, и Миронов с Рубиной, и ее брат со своими друзьями-пионерами.

А затем, как положено, по мосту проходили пограничники и строители в национальных костюмах республик нашей страны. Развевались знамена. Бассейн и мост украшались гирляндами на высоких шестах.

Центр моста превращался в эстрадную площадку. На ней, сменяя друг друга, появлялись акробаты, эквилибристы, жонглеры. Пела Рубина. Плясали пограничники.

Снова звучали фанфары. И все вокруг преображалось. Вспыхивали фонари на плотине гидростанции. Загорались гирлянды вкруг манежа и над перилами моста, гирлянды, идущие вверх от круговых мостиков. Под самый купол взлетали по фермам цветные полотнища с национальными орнаментами. Жонглеры подбрасывали и ловили горящие факелы.

Физкультурники-пловцы с моста, а девушки с борта бассейна ныряли в воду.

А из шестов на мосту и барьере вылетал цветной фейерверк…

В такое празднично-плакатно-парадное обрамление апофеоза и пролога и была помещена сама водная пантомима. Цирковой рассказ о современных событиях, о современниках. Разумеется, его приключенческий сюжет требовал романтического изложения. Для этого и был рожден цирк.

Но в условиях регламентированной жизни общества и искусства все поступки следовало четко замотивировать. Тем более в цирке, за молчанием которого постоянно подозревали скрытый второй план. Это и вызвало необходимость разговорных сцен. Их хотелось сделать минимальными. Но пришлось – обстоятельными. Излишнюю дидактичность разговоров постарались, где возможно, если не заменить, то разбить песнями и плясками. И, разумеется, теми поступками, к которым слово не могло ничего добавить или конкретизировать. Это были в основном погони и схватки. Для того и другого необходимо было всякий раз разыскать иное место и форму, качественно не похожую на предыдущую. Здесь убедительность происходящего требовала отточенности от каждого трюка и жеста. Отсутствие или неоправданность того или другого еще могли сойти с рук в массовых сценах. В них недостатки отдельных исполнителей было трудно разглядеть. Совсем иначе обстояло дело в сценах сольных и парных.

Так получилось, что оба ведущих участника цирковыми навыками не владели. Как ни парадоксально это звучит, не владели и те цирковые артисты, которые были назначены им на подмену. К началу 50-х годов то поколение профессиональных мастеров, разносторонние таланты которых, воспитавшие их династии или стремление превзойти иностранных гастролеров приучили к выступлениям в различных номерах, постановочных фрагментах представлений или пантомимах, уже покинуло манеж. Среди собранных для постановки «Выстрела» такими качествами обладал один Л.К. Танти (поэтому Венецианов с радостью принял его режиссерскую помощь и полностью передоверил сцену базара). У остальных и профессиональная, и актерская выучка ограничивались натаскиванием на владение теми элементами, которые требовались для исполнения номера.

При написании экспозиции будущей пантомимы планировалось, например, что драматического актера – полковника с того момента, как его смывает поток, подменяет канатоходец. Именно он должен был из заполняемого водой котлована набросить на проходящую над бассейном канатную дорогу веревку, подняться по ней и уже там, на канате, вступить в схватку с поджидающим его Мироновым. На первой же репетиции в манеже выяснилось, что артист, виртуозно работающий на горизонтальном, под куполом натянутом канате, которого ради этого сражения и пригласили в пантомиму, не в состоянии (как и вся узбекская труппа его номера) выполнить простейший подъем по вертикально висящему свободному канату. Пришлось на этот подъем подменять уже его самого одним из участников силовой акробатической пары, вызванной для работы в 1-м, номерном отделении.

Из-за этой двойной несостоятельности артистов – цирковые не могли качественно овладеть текстом, приглашенные из театров – достаточно сложными трюками – пришлось пересмотреть распределение трюкового и словесного материала. Значительно выросло число комических персонажей и количество исполняемых ими сцен. Некоторые из них, например, спор незадачливого хозяйственника со служебной собакой, выполняющей приказание своего проводника охранять мешки этого хозяйственника, появились исключительно из-за необходимости заполнить паузу, требующуюся для монтировки в бассейне тяжеленного моста. И каждый спектакль артисты были вынуждены варьировать длительность сцены (она проходила на выносной площадке купольного мостика), ориентируясь на готовность декорации. Занимательные сами по себе, эти сценки-вкрапления тормозили развитие интриги. Этому не очень способствовали и повторяющиеся несколько раз сцены Рубины с полковником-диверсантом или с его пособниками. Как ни серьезна была причина уступчивости девушки (ее шантажировали выкраденным комсомольским билетом), советские зрители заранее были убеждены, что подруга пограничника не может стать пособницей врагов.

В стремлении активизировать действие пришлось увеличивать число различных погонь. Первая из них – конная схватка пограничников с басмачами – работала на сюжет. Наемники отвлекали пограничников от места нарушения главным диверсантом государственной границы. Последующие же являлись лишь иллюстрацией того, что поиск диверсантов не прекращается.

Времени катастрофически не хватало. Главк, который так долго тормозил запуск пантомимы, упрекал цирк в срыве оговоренных сроков. Вместо середины апреля премьера была назначена на 14 мая. Но снова пришлось отменить спектакли и возвращать раскупленные билеты. Чем дальше, тем очевиднее становилось, что ожидавшегося срастания разноплановых средств выразительности не происходит. Создать, как Венецианов и Танти надеялись, целостный синтетический спектакль не удавалось. Хотя А. Арнольд и отказался от участия в совместной работе, он уступил просьбе Венецианова приехать в Ленинград на выпускной период. Арнольду Григорьевичу удалось за прогонные репетиции добиться единственного, что еще можно было исправить. На генеральных и особенно на первых премьерных спектаклях он вынудил и артистов, и униформу подобрать темпо-ритм спектакля. Но общая постановочная концепция сохранилась без изменения. «Это не пантомима (по жанру), – с обычной для него едкой категоричностью констатировал Арнольд, – а инсценировка, приплетенная к цирку»[49].

В конце концов «Выстрел в пещере» выпустили. Через две недели на его просмотр пригласили журналистов.

Спектакли уходят. Остаются рецензии.

Но насколько они объективны? Сравним публикации.

Немного похвалы:

«Впечатляют такие эпизоды, как бурный водный поток, низвергающийся на арену, взрыв моста, погоня за диверсантом, восточный базар, сцена конного боя, поставленная А. Калгановым, борьба над пучиной в постановке А. Ташкенбаева, грозовой ливень, а также отдельные танцевальные и музыкальные номера»[50];

«Сцена борьбы на подвесной канатной дороге с точки зрения использования жанра цирковых канатоходцев задумана хорошо и интересно, но исполнительски недостаточно ярка»[51].

Принципиальная разница оценок:

«Балаганно решены образы Гаспаряна, дяди Рубена и дяди Сурена. Сценаристы вульгаризировали черты национального характера этих хороших советских людей. Авторы заставляют Гаспаряна вести с пограничником, преследующим врага, нелепый спор о том, что важнее – задержание шпиона или доставка кишмиша. В стремлении во что бы то ни стало вызвать смех они до предела оглупили Гаспаряна и его друзей, особенно в сцене “уговаривания” служебной собаки»[52];

«Интересна сценка, в которой изображен недальновидный хозяйственник Гаспарян (артист А. Рзаев). Сидя в кузове самосвала на мешках с кишмишем, он не хочет уступить пограничникам машины для погони за бандитами. Незадачливого говоруна вместе с его кишмишем скидывает самосвал. … Все это – клоунада и в то же время необходимые эпизоды спектакля»[53];

«Многочисленные обстановочные и зрелищные эффекты отнюдь не органически вытекают из действия, из драматической ситуации, по большей части привносятся чисто механически, задерживая развитие фабулы»[54];

«В спектакле “Выстрел в пещере” трюки не выпирают, не превращаются в самоцель, не нарушают правды происходящих событий»[55].

Цирк все еще не решаются признавать самостоятельным видом искусства. Что ждут, являясь на просмотр, от спектакля на манеже? Оценивают ли они то, что видят, как рядовое сценическое произведение или как своеобразное цирковое зрелище? Отсюда выводы после просмотра:

«“Выстрел” прозвучал вхолостую, большая работа коллектива цирка не дала должного результата»[56];

«Большая, не только постановочная, но и очень сложная организационная работа проделана режиссерами Г. Венециановым, Л. Танти и художником И. Коротковым. Им помогал весь персонал цирка, принимающий постановку этого спектакля как задачу новую и коллективную»[57].

Можно считать, что большинство публикаций работу Ленинградского цирка сочли, в принципе, удачной.

Предпринимались различные попытки сохранить «Выстрел в пещере» в репертуаре Главка. Решено было перенести ее в столицу. Но дирекция Мосгосцирка воспротивилась превращению своего манежа в прокатную площадку для работы ленинградцев. Венецианов и Островой получили задание написать «сухой» вариант пантомимы, что давало возможность осуществить ее в каком-нибудь цирке страны, лишенном больших постановочных возможностей. Но и этому не суждено было произойти. Директора сочли нерентабельным принимать (значит, и оплачивать) постановку, требующую, не считая животных, более 200 исполнителей.

Закончился продленный благодаря «Выстрелу» на месяц сезон Ленгосцирка[58]. Разъехались артисты. Разобрали декорации. Сдали в костюмерную костюмы.

Работа над «Выстрелом» жестко обозначила проблемы, не решив которые, за цирковую пантомиму не стоит и браться. Ничего нового, они были известны и раньше.

Создание современного постановочного зрелища на манеже (пантомимы в первую очередь) требует актерски одаренного исполнителя. Одного умения выполнять те или иные трюки для этого недостаточно. Необходимость исполнения определенного трюка, тем более трюковой комбинации возникает как развертывание определенной смысловой ситуации, четко выстраивающей драматургию номера. Ведь цирк стремится к воссозданию действительности. Искусство манежа призвано отображать жизнь.

Но крупная постановка невозможна и без слаженной работы многочисленного технического персонала. Обслуживание пантомимы намного сложней и разнообразней, чем работа постановщиков в театре. Если обязанности работников, отвечающих за световое и звуковое оформление, практически тождественны, то отвечающие за перестановку декораций, конструкций и переоборудование манежа и трансформацию подкупольного пространства значительно полнее задействованы в самом художественном процессе создания спектакля. Они должны не просто точно и слаженно исполнять свои обязанности. Не следует забывать, что в их круг входят и служители за животными. Если они даже не появляются на манеже (чем часто пользуются для увеличения массовости действия), без их участия в подготовке животных к выходу в эпизод или приему тех по возвращении, ораганизации тщательного порядка на конюшне и за кулисами пантомима невозможна. И эта незаметная для зрителей часть постановочной работы должна быть тщательно продумана и отрепетирована.

Чтобы осуществить все это, современный цирк требовалось превратить в постановочный. Не просто по организации художественной, но и всяческой поделочной работы. Очевидной становилась потребность учреждения Главным управлением своеобразного производственного комбината с мастерскими, способными изготавливать костюмы, аппаратуру и, если потребуется, декорации к готовящимся на манеже новым произведениям циркового искусства, от номеров и клоунад до аттракционов и пантомим.

Проблемы, давно назревшие и очевидные, работа Ленинградского цирка вновь обозначила как одни из первоочередных.

Е.М. Кузнецов, занявший к тому времени пост заместителя начальника Главного управления цирков (работа ленинградцев ему не понравилась), записал тем не менее:

«Самый опыт обращения государственных цирков к большому сюжетному спектаклю на современную тему приобретает несомненное принципиальное значение. Он воочию напоминает о забытых выразительных возможностях советского цирка, выдвигает перед творческими работниками цирка, арены новые, значит и заманчивые задачи»[59].

Но все это предстояло решить в будущем.

Что касается настоящего, то, наверное, лучшая оценка проделанной работе была дана Энрико Феррони, одним из участников спектакля, на производственном совещании Ленгосцирка, обсуждавшем выпуск «Выстрела в пещере». Артист был предельно краток:

«Пантомима идет, и публика на нее тоже идет»[60].

Зритель, не обращая внимания на просчеты постановки, проголосовал за востребованность цирковой пантомимы.

Прививка классики
«Москва горит» – вариант 1955 г

Столичный манеж открыл зимний сезон 1955 года непривычной программой. В нее вошли исключительно выступления победителей Творческого смотра новых цирковых номеров 1952–1953 годов. По этому же принципу была составлена и программа, закрывавшая предшествующий летний сезон.

«После нескольких лет надоедливого использования одних и тех же сил конвейера, советский цирк, его артисты сейчас, наконец, снова живут кипучей творческой жизнью, – свидетельствует “Советская культура”. – В 20 цирках страны – Ленинградском, Тбилисском, Саратовском, Рижском, Бакинском, Магнитогорском и других – был проведен всесоюзный творческий смотр новых номеров, в котором участвовало более 100 артистов. Многие из них в настоящее время выступают в Москве.

Большинство участников первой смотровой программы утверждает на арене советский исполнительский стиль, отличительными чертами которого являются высокая техника, простота и выразительность»[61].

Впрочем, как уже повелось, похвалами рецензии не ограничивались.

«Интересная и разнообразная программа Московского цирка, к сожалению, не лишена недостатков в таком важном жанре, как клоунада.

Артист Константин Берман давно знаком москвичам как разносторонне талантливый клоун. Теперь он выступает с группой молодых клоунов[62]. Однако, по моему мнению, это творческое содружество не принесло успеха, – завершал свою благожелательную рецензию Асаф Мессерер. – Коллективная работа клоунов оправдана тогда, когда она приобретает опору в остроумном тексте, когда найдены сюжетные ходы, когда есть, так сказать, сценарий. Я, увы, не вижу этого в исполненной ими клоунаде. Только одна сценка “Мыльный пузырь”, сыгранная этой группой клоунов, может быть названа удачной, и то главным образом благодаря талантливой игре К. Бермана[63]. Правда, молодые артисты не прибегают к грубым, избитым штампам старой клоунады, но нельзя сказать, что они нашли новый стиль. В их исполнении еще много неопределенности, серости и даже скуки».

Но, даже не приняв эти новинки, маститый балетмейстер счел необходимым отметить само стремление постановщиков программы к работе с артистами. «Это заслуживает большой похвалы, ибо воспитание молодого поколения артистов цирка должно вестись не только в стенах училища циркового искусства, но и в повседневной работе на арене. В этом – залог успеха развития нашего циркового искусства»[64].

При всей справедливости этих рассуждений они относятся, по сути дела, не к развитию циркового мастерства всей страны, а к программам на столичных манежах. В Ленинграде по-прежнему стремился разнообразить свои постановки Г.С. Венецианов. А.Г. Арнольд, исполняющий обязанности главного режиссера Московского цирка (Б.А. Шахет умер), занимался этим же в столице. В напарники он все чаще привлекал одного из педагогов Студии разговорного жанра цирка М.С. Местечкина. Значительно увеличилось число режиссеров, приглашенных к работе на манеже. Правда, большинство из них занималось постановками парадов и прологов в цирках, разбросанных по всей стране.

Что касается номеров, то их усовершенствованием и даже созданием по-прежнему предпочитали, да и вынуждены были заниматься сами артисты цирка. Продолжающие гастролировать обогащали собственные выступления или создавали, иногда даже меняя жанр, новые, помогали коллегам. Оставившие манеж, устраивались педагогами в училище или в мастерские Центральной студии.

Все чаще к созданию номеров стали привлекаться балетмейстеры. Кроме Г.А. Шаховской, ставшей чуть ли не постоянной участницей постановочных групп Московского цирка[65], в работе над номерами участвовали И.В. Курилов, П.Л. Гродницкий, Г.В. Перкун. Все они, а Галина Александровна в первую очередь, обладали даром придавать танцевальным фрагментам игровое содержание. С их помощью трюки становились частью активного взаимодействия артистов, выстраивающих более или менее подробный сюжет, обостряющий восприятие номера. Благодаря этому раз за разом росла гармония соединения выступлений на манеже и звучания оркестра. Музыка, как правило, становилась не сопровождением, а мелодичным выражением трюковой работы. Популярные композиторы все чаще писали специальные композиции и для отдельных номеров, и для целых представлений.

Провозглашенная концепция мирного существования мало-помалу сказалась и на внутренней жизни страны. И до цирка докатилось то, что, по повести И.Г. Эренбурга, начали именовать «оттепелью». Ведь потеплели даже международные отношения. В страну стали приезжать иностранные гастролеры (своих за границу еще не выпускали). Следом за «Comédie Française» стали появляться и зарубежные цирковые программы. Поначалу приглашались представители стран социалистического лагеря. Артисты из демократической Венгрии, потом и Чехословакии, позже – демократической Германии были интересны не только новыми трюками или аппаратурой, но и взаимоотношениями, которые они, только появившись из-за занавеса, устанавливали со зрителями и развивали между собой. Хотя иностранцы на манежах наших стационаров выглядели профессионально и убедительно, чувствовалось, что им привычнее более камерные залы варьете и мюзик-холлов.

Часто отечественные зрители и артисты восторгались в номерах гастролеров совершенно противоположным. Профессионалов, например, поразил у чешки Марии Рихтеровой, выступавшей на швунг-трапе, финальный трюк. Артистка, балансирующая на спине, неожиданно взмывала над грифом и, провернувшись в пируэте, падая вниз, цеплялась подносками за веревки трапеции. Зрители, конечно, аплодировали этому трюку, но настоящей овацией отмечали совсем другое. Гимнастка, спустившись по канату после своей поистине воздушной работы, оказывалась на лежащем посреди манежа листе фанеры. И лихо отбивала на нем чечетку.

Разумеется, отечественные артисты дружно и качественно перенимали, включая их в свой репертуар, все увиденные трюки. Что же касается попыток овладеть новой манерой подачи номеров, то никто из мастеров манежа, и так преследуемых вечными подозрениями в формализме и низкопоклонстве перед Западом, даже не поспешил ею воспользоваться. Все уже привыкли к тому, что цирк должен прежде всего воспитывать своего зрителя. И демонстрировали это иногда с чрезмерным усердием.

Рекордсменов-прыгунов под руководством Ивана Федосова, к примеру, в той же программе открытия Московского цирка после исполнения сложнейших акробатических прыжков заставили разыграть клоунскую сценку. Невесть откуда появившийся канцелярист требовал прекратить прыжки до получения разрешающей их бумаги. Федосов писал заявление и отправлялся за визой. Под все более убыстряющуюся музыку его гоняли от одного канцелярского стола к другому. Не добившись никакого результата, акробат разрывал свое заявление с просьбой совершить очередное сальто и, сдвинув столы, прыгал через все три, прорвав на лету вывеску «Главсальто»[66]. После этого Федосов обращался к зрителям:

Друзья! Смелее сметать с дороги будем
Все то, что портит жизнь советским людям!

Не делом, так словом цирковое начальство старалось убедить всех (а свое начальство, отвечающее за культуру и идеологию, в первую очередь) в актуальности и политической благонадежности всего, что демонстрирует манеж.

Впрочем, иностранных коллег мучили те же проблемы, что и отечественных.

«Несколько лет назад у нас слишком примитивно строилась литературная часть программы, – признавалась венгерская журналистка, сопровождавшая гастролирующих в Москве земляков. – Многие считали своим долгом возложить на каждую клоунскую шутку непомерную политическую нагрузку, другие впадали в противоположную крайность: упорно держались за устаревшие приемы. Но если будут устранены штампы в игре и масках, у клоуна появится больше возможностей применять свои индивидуальные приемы. Политическая актуальность вовсе не исчезнет, если она естественно и органически войдет в клоунские шутки»[67].

Наши артисты, а тем более руководство, старались не излагать в прессе так откровенно болевые творческие вопросы. Но выходы из этого положения находили те же самые (других и не было). Венгры гордились, что, обратившись с призывом ко всем писателям страны участвовать в конкурсе на лучшую клоунаду, получили хороший результат. Около тридцати писателей, изучив технику и традиции клоунады, добились в этом жанре известных успехов. Разумеется, и Главное управление цирков осуществляло подобную деятельность, но в несопоставимо больших масштабах. За 1953/54-й и 1 квартал 1955 года от профессиональных авторов было принято 1336 новых литературных произведений. Поступило 656 реприз для клоунов-коверных, 189 куплетов и интермедий, 149 клоунад, 45 произведений, посвященных сельскохозяйственным темам, а также ряд реприз и клоунад на темы о борьбе с алкоголизмом и суевериями. Было создано и 16 произведений крупной формы (сценариев и текстов для аттракционов и коллективов, сценариев пантомим)[68].

В отчетных докладах и на страницах прессы можно было обойтись идеологически выверенными обещаниями. Но для того, чтобы привлечь в цирк зрителей, необходимы были номера не только с хорошим литературным текстом, но и с невиданной аппаратурой, с захватывающими трюками, поражающие воображение представления. А кроме того (может быть, и прежде всего), требовались стационары, куда стремился бы зритель, чтобы все это увидеть. Те здания, которые широко и в рекордные сроки возводили по стране в довоенные годы (в основном деревянные стены с земляной засыпкой), если не были разрушены, пришли в полную негодность. Но, несмотря на небольшую сеть цирков, артисты ухитрялись обслуживать свыше 20 миллионов зрителей ежегодно.

Новый начальник Главка, четвертый за последние три года, Ф.Г. Бардиан сумел добиться в Госплане на восстановление цирков небывалой ссуды. Решая проблемы организационные и хозяйственные, он стремился профессионально влиять и на творческий процесс. Для этого требовался помощник, знанию цирка и художественному чутью которого можно было бы довериться.

Бардиан сумел уговорить Е.М. Кузнецова занять пост своего заместителя по художественной части[69].

Евгений Михайлович, несмотря на классическое образование, предостерегающее возвращаться в одни и те же воды дважды, не устоял и переехал в Москву. Как и многих других, занимающихся художественной жизнью цирка, его замыслы активизации постановочной культуры искусства манежа чуть не погребла управленческая текучка (в цирке к проблемам творчества относятся и корма животным, и ткани для артистических костюмов). Тем не менее Кузнецов сумел выкроить время и для главного, для репертуара.

В сезон, когда Кузнецов возглавил художественную работу Главного управления цирков, стране предстояло отметить немало знаменательных дат. Готовились отпраздновать 300-летие воссоединения Украины и России, 37-ю годовщину Октября, а, кроме того, приближался 50-летний юбилей первой русской революции. Исполнялось и 35 лет учреждения государственных цирков. Подразумевалось, что все эти даты предстоит отразить в цирковых программах. Не должна была быть забыта и еще одна важнейшая тема начала 1950-х. Вся страна была нацелена на освоение целины и залежных земель. А ведь цирку следовало заниматься не просто развлечением зрителей, но и воспитанием своего молодежного зрителя в свете исторических решений ЦК партии и решений XIX съезда КПСС (такой пассаж был обязательным в любых выступлениях и статьях) убежденными строителями коммунистического общества.

К этому времени благодаря обращению Главка в секретариат Союза советских писателей на объединенном совещании секций драматургии и сатиры и юмора, посвященном работе писателей по созданию репертуара для цирка, эстрады, радио и художественной самодеятельности, а также на расширенном заседании секретариата Союза писателей, собранном для обсуждения работы секции сатиры и юмора, выступал представитель Управления цирков. Судя по всему, убедительно.

Подводя итоги последнего совещания, А.А. Сурков, заместитель председателя правления Союза писателей, подчеркнул, выражая мнение всего секретариата, важность и ответственность работы писателей по созданию репертуара для мастеров манежа.

Благодаря этому Управлению цирков удалось пополнить свой авторский актив писателями – членами Союза. Впрочем, хотя для цирка стали писать такие известные, к тому же отмеченные званием лауреатов Сталинской премии (что представлялось крайне важным), поэты и драматурги, как Константин Симонов, Сергей Михалков, Анатолий Сафронов, от создания сценариев цирковых пантомим они уклонялись.

В поисках автора, одна фамилия которого служила бы гарантией качества будущего циркового спектакля, Кузнецов вспомнил В.В. Маяковского, официально уже признанного лучшим и талантливейшим в стране. Ведь «Москва горит», поставленная в Московском цирке, была последним, написанным поэтом произведением. А, кроме того, грядущий юбилей первой русской революции совпадал с 25-летием со дня кончины поэта. И уже одно соединение этих двух дат должно было свидетельствовать о том, что советский цирк заботится об идейной содержательности своих спектаклей. К тому же литературный материал был проверен постановками на манеже.

С присущими ему основательностью и методичностью, Евгений Михайлович обратился к изучению поставленного С.Э. Радловым спектакля. В поисках материалов он едет в Ленинград, в Музей цирка. Но коллекция, пережившая годы блокады в неотапливаемом здании, значительно пострадала позже, при реконструкции цирка, от прорыва водопроводных труб. Ничего, кроме разрозненных фотографий московской и ленинградской постановок разыскать не удалось. В помощь остались только фрагменты воспоминаний, записанных со слов покойного Д.С. Альперова, участвовавшего в пантомиме, газетные рецензии, а главное, текст Маяковского.

Обратившись к нему, Кузнецов сразу же зафиксировал три факта. Во-первых, «Москва горит» завершалась аллегорической сценой ликвидации кулачества как завершающим итогом революционных боев, начатых в 1905 году и продолженных в 1917-м. Во-вторых, изложение сюжета в публикуемом тексте В. Маяковского значительно отличалось от осуществленной на манеже постановки. А в-третьих, эмоционально хлесткие названия картин, напечатанные в цирковых программках и повторяемые книжными публикациями, не исчерпывали эпизодов пантомимы (как в сценическом варианте, так и в печатном тексте) и не совпадали с ними. Вывод напрашивался сам собой. Необходимо было восстановить логическую последовательность излагаемых событий. Требовалось создать современную редакцию истории, рассказанной 25 лет назад. И адресовать ее предстояло совершенно другому поколению зрителей, которым следовало растолковать целый ряд событий и фамилий, не требовавших ранее никаких разъяснений. И Евгений Михайлович поступил так, как делал уже не раз, увлекшись идеей добиться постановки на манеже той или иной пантомимы. Он попытался набросать каркас режиссерского сценария.

Но для этого следовало подытожить, что конкретно не приняли зрители (от лица которых выступали рецензенты) в первой постановке. Кузнецов обратился к прессе, сделал выписки.

Наиболее суровы были оценки постановки пантомимы, перенесенной на ленинградский манеж[70].

Б.Л. Бродянский, киносценарист и критик:

«Отсутствие композиционной четкости мешает зрителю усвоить основные политические выводы циркового спектакля (здесь и ниже выделено автором. – М.Н.).

Плохо и невнимательно проработана сцена постройки баррикады у памятника Пушкину. …

Кривая интереса и зрительского внимания падает к финалу.

Особенно это сказывается в апофеозе, растянутом и наполненном водой в прямом и переносном смысле слова до отказа. Кстати, основной трюк – водяной каскад в данной постановке использован механически, он пристегнут в качестве наивного символа “стихии революции”.

Наконец, основной недостаток – отношение постановщика к словесной ткани пантомимы.

Получив долгожданное слово, цирк не сумел донести его до зрителей»[71].

А.А. Дорохов, журналист, много писавший о цирке:

«Средства цирка применены верно, умело и предельно выразительно, но:

Шутки любит цирк, но между шуток веселых
Вспомни – как мёрли отцы в запоротых городах и селах.

Вторая половина задания остается невыполненной. Замыслы автора встречаются с неумением достойно их воплотить. …

Тема затопленной в крови революции, волнующая даже в самых сухих официальных отчетах и сводках, здесь оставляет зрителя холодным, не зажигает гневом, не вздымает пафосом революционных боев. Авторская канва не наталкивает постановщика на хотя бы минимальное использование богатейшего арсенала выразительных средств цирка.

Режиссер идет привычным путем театральных инсценировок, поверхностных и неубедительных на арене. Грохот и дым выстрелов, пиротехнический пожар, суетливая толпа статистов теряются в глубине амфитеатра. Цирк, перефразируя слова Толстого о Леониде Андрееве, пугает, а зрителю не страшно.

Так обстоит дело с первой частью пантомимы, посвященной собственно пятому году, о которой до сих пор шла речь. С началом второй части, после неудавшегося и проходящего незамеченным публикой трюка с падением царского орла, идет резкое снижение в развертывании пантомимы, начисто смазывающее все положительные стороны ее первой части.

Уже самые кульбиты через обруч Керенского демонстрируют явное непонимание цирковой стихии и ложное использование трюка вследствие противоречащей его сущности смысловой нагрузки. Затем идет непонятная и неумная сцена в спальне Александры Федоровны. А там начинается невразумительная и нудная белиберда, связанная с необходимостью во что бы то ни стало использовать водяной каскад в “один миллион литров”.

Привести в действие всю водяную машинерию – дело довольно сложное и требующее времени. Вместо того, чтобы честно объявить антракт, постановщик усиленно пытается связать несвязуемое и старательно подводит под “арену под водой” идеологическое обоснование. Из разных кинофильмов нарезаны кусочки, склеены вместе, снабжены лозунгами и надписями. Они слепо мерцают на экране и убеждают единственно в безграмотности и бездарности их монтажеров. А дальше – бесконечно льется вода, уныло барахтаются утопающие кулаки, добросовестно и скучно скользят в свете прожекторов пловцы и развертывается заимствованный из прежних постановок невыразительный и казенный апофеоз. Зритель жалеет, что спектакль не кончился на середине»[72].

Московскую постановку оценивали доброжелательнее. Но и здесь не обошлись без замечаний.

И.А. Уразов, журналист, заведующий редакцией журнала «Цирк и эстрада»: «Основная трудность при создании новых, сегодняшних пантомим заключается в том, чтобы они были явлением цирка.

С этой стороны в “Москва горит” не все благополучно. Хотя бы сцена с Наполеоном и Керенским, задуманная по-цирковому, получилась как в пародии на провинциальную драму. И пока она шла на сцене, зритель пытливо старался рассмотреть, как на манеже готовились к пуску воды…

К сожалению, в “Москва горит” вода вне сюжета. Это пантомима “сухопутная“, а вода – по традиции – для апофеоза, как некая дань стоящим без дела бакам и оборудованию.

А макеты трактира, церкви и т. д., сметаемые потоками воды, – единственная попытка смыслового оправдания дрессировки наводнения, – во-первых, самое зрелище водопадов отвлекло внимание от этого режиссерски плохо сделанного момента, а, во-вторых, эта символика вряд ли стоила столько-то литров воды и приготовлений»[73].

А.А. Гвоздев, литературовед и театральный критик, увлеченный анализом структурного построения литературных и сценических произведений: «…следует указать, что слово Маяковского недостаточно вынесено к зрителю, доведено к нему вплотную…

Цирковая инженерия, индустриальная техника должна была бы подкрепить четкую структуру и плакатность образов Маяковского. А так пропал и задуманный поэтом финал с вращающейся турбиной, вспыхивающими лучами и электрифицированной картой пятилетки. Это следует принять как настойчивое напоминание о том, что цирку необходимо индустриализироваться и вооружаться современным техническим оборудованием. Тогда не придется больше затягивать на долгое время сооружение бассейна и заполнять невольно образующийся антракт надоедающими кинокартинами…

…Все-таки смеха мало. В тексте Маяковского его гораздо больше. Его призыв: “Хохочи, товарищ цирк!” – остался невыполненным до конца. Нет эпизода, где рабочий “вытаскивает под уздцы целый табун памятников царей” (от Петра до Николая II). Не развернулся в комический фарс и барахтающийся в водопаде кулак. Недостаточно бурно и смешно идет сцена со спасающимся от полицейских рабочим, хотя разверстка преследования на веревочной лестнице намечена интересно»[74].

Разыскал Кузнецов и свою рецензию на ленинградский повтор постановки: «Надо заметить, что Маяковский явно недостаточно знал цирк (иначе при его подходе он мог бы неизмеримо богаче построить действие и не впадал бы в примитив) и к тому же, как известно, скончался как раз в разгар репетиций своей пантомимы в Московском цирке, не успев даже ее дописать. Так что финал дописывал Асеев. Сценарий совершенно очевидно не сделан до конца: это канва, нуждающаяся в дальнейшей доработке. И прежде всего в доработке политической. Смысл событий 1905 года отражен бледно. К сожалению, в силу разных причин эта доработка не была произведена режиссурой (режиссер Сергей Радлов, по экспозиции которого ставилась пантомима, отошел от постановки, не докончив ее) – и так на плакатах московского, а теперь Ленинградского цирка утвердился этот явно сырой спектакль.

Спектакль сырой и противоречивый, новаторский по замыслу и малоудачный по выполнению, режиссерски плохо сработанный (особенно финал), где смысл и значение событий 1905 года почти не выявлены, где наряду с блестками сарказма и сатиры на царскую Россию очень много “воды”, а сама вода мало оправдана и мало обыграна, где, с точки зрения исполнительской, многое расхлябано, и наряду со всем этим встречаются отличные эпизоды и мелькают подлинные цирковые образы»[75].

Все эти претензии, хотя и адресуемые постановке, но в определенных моментах относящиеся и к сценарию, следовало свести воедино и учесть при создании новой версии.

Маяковский, как известно, предложил игровой материал, составленный из самостоятельных разножанровых картин. И каждая из них, по договоренности с Радловым, имела своих действующих лиц. Хотя в цирковой программке и было напечатано (а потом вошло и в книжные публикации), что «Москва горит» состоит из 21 картины, в поставленном спектакле это было не так. Радлов и Ходасевич по чисто производственным причинам, опасаясь потерять темпо-ритм зрелища из-за частой смены декораций, стремились укрупнить картины. Поэтому в спектакле их стало, считая апофеоз, пятнадцать[76].

Уже перебеляя рукопись, Маяковский поменял обозначение жанра будущего спектакля. Хотя он и станет именоваться «героическая меломима» – так «Москва горит» будет афишироваться при московской постановке – в этом неожиданном неологизме есть невольное, а может быть, и сознательное преувеличение. Придуманное поэтом обозначение жанра должно было подчеркнуть своеобразие предлагаемого зрителям зрелища, в котором наряду с пантомимическими сценами есть также основанные на звучании стихотворного или песенного слова. «Героическая», точно так же, как вынесенная в название «меломима», подчеркивали эмоциональную энергетику всего происходящего на манеже. Впрочем, самый поверхностный анализ позволял убедиться, что картин, целиком основанных на звучащем слове, не больше, чем поддержанных только оркестром.

Перечитав сценарий, Кузнецов понял, что очередность эпизодов явно нарушает исторический ход событий, который продолжали изучать на марксистско-ленинских семинарах во всех республиках Советского Союза. Это было легко исправить, перекомпоновав эпизоды. Подобную работу уже проделал С.Э. Радлов при постановке пантомимы, хотя Маяковский и писал свою пантомиму по разработанному ими совместно сценарному плану. Кузнецов постарался прежде всего выстроить имеющийся в пантомиме материал в логической последовательности развития революционной ситуации в стране. Он фактически продолжил работу самого Маяковского, который характеризовал свой сценарий как «сознательный литературно-исторический монтаж»[77].

Начать следовало с объяснения причин революции. И «Пирамида классов» перекочевала в начало зрелища. Все остальные картины, таким образом, становились отражением этапов борьбы пролетариата с притеснениями царизма. Угнетаемым следовало разъяснить их права (листовки «Подпольной типографии»), сплотить для сопротивления («300.000 бросили работу»), призвать заявить свои права («На баррикады!», «Штурм фабрики Шмидта»), не дать отчаяться от поражения («Смолкли залпы запоздалые», «Нет! За оружие браться нужно»), вдохновить на победу («Безглавый орел»). Так выстраивал Кузнецов героическую линию пантомимы.

Однако Евгений Михайлович не мог не заметить того, на что обязательно обратили бы внимание многие его современники. Всем еще был памятен случай с «Молодой гвардией» С.А. Герасимова. Героический и патриотический фильм о молодогвардейцах, пользующийся огромной популярностью во всей стране, неожиданно был снят с показа. С.А. Герасимову и А.А. Фадееву, по роману которого картина создавалась, пришлось дописывать и доснимать сцены, доказывающие, что молодые комсомольцы боролись с гитлеровскими оккупантами под руководством работавшего в подполье обкома партии Краснодона. И хотя связана эта доработка была, по слухам, с личным указанием Сталина, но и сегодняшнее руководство страны с повышенным вниманием следило за идеологическим воспитанием граждан, особенно молодых. А именно на привлечение молодежного зрителя ориентировал свою репертуарную политику тогдашний цирк.

Чтобы исправить ситуацию, Кузнецов вставил в текст Глашатаев хрестоматийные строчки о Ленине и партии. Но для пантомимы, где каждое утверждение должно обрести действенную образную форму, этого было явно недостаточно. Разрозненные картины следовало объединить сквозным персонажем. И он обязательно должен был восприниматься как партийный функционер.

Разумеется, Кузнецов знал, что Маяковский сознательно не выделял кого-либо из восставших против царизма. «Я нарочно показывал белых “героев“ и красную массу», – подчеркнул поэт, отвечая на вопрос, прозвучавший при обсуждении пантомимы[78]. Но новые времена требовали своих решений. Еще раз пересмотрев отобранные сцены, Евгений Михайлович отметил, что только в одной из них звучит откровенный призыв к противоборству властям. Звал бастующих к сопротивлению в начале картины «На баррикады!» безымянный рабочий. Но в постановке С. Радлова эту роль исполнил Н. Красовский, который участвовал перед этой картиной и в сцене распространения листовок («Полиция на трапеции»). Тогда, еще раз перечитав сцены подпольщиков, Кузнецов понял, что этот безымянный рабочий мог бы приехать за листовками в типографию и, если оставить его живым, мог бы возглавлять строительство баррикад и предводительствовать даже штурмом Зимнего.

Убежденный революционер (он был единственный из положительных персонажей, кого Маяковский наделил небольшим поэтическим монологом), этот рабочий мог бы без всяких натяжек появиться во всех героических картинах пантомимы. А чтобы его руководящая роль была заявлена изначально, Кузнецов решился дописать картину, у Маяковского отсутствующую, – «Революционную маевку». Сделал он это в приемах поэта, который, добиваясь достоверности своего поэтического рассказа, включал в действие революционный фольклор тех лет. Придуманный Кузнецовым Рабочий, зовущий на забастовку, запевал популярную революционную песню[79], а его соратники, появляющиеся один за другим, ее подхватывали.

Заявленный подобным образом герой легко становился участником любого, раньше и без его присутствия самодостаточного эпизода. В подпольную типографию он мог бы явиться за прокламациями. Мог распространять листовки, а потому и спасаться от преследования («Полиция на трапеции»). Мог, как это и предложил Маяковский, организовать митинг возле памятника Пушкину («На баррикады!»). Чтобы сохранить трагический накал сцены, от офицерской пули мог бы погибнуть не он, а упомянутый автором подросток. Это позволяло Рабочему войти во все последующие картины. Он мог принять участие в сражении с ротой Семеновского полка, сплотить единомышленников после декабрьского поражения («Смолкли залпы запоздалые»), возглавить штурмующих Зимний дворец («Безглавый орел»). Ведь именно свержением царизма и следовало завершать пантомиму, премьера которой планировалась к очередной годовщине Октября.

Ради такой трактовки представлялось возможным даже отказаться от обязательного в цирковых пантомимах финального водопада. Впрочем, хорошо понимая, какое противодействие вызовет подобное предложение у администрации, Кузнецов не закрепил этой мысли на бумаге.

Разумеется, осуществление такой крупной идеологической, принципиальной для цирка работы требовало одобрения контролирующих жизнь страны органов. Кузнецову повезло. В директорской ложе цирка он столкнулся с заместителем министра культуры В.С. Кеменовым (тогда еще работники этого учреждения посещали цирковые представления). Им удалось переговорить об уместности блеска и пышности в цирке, о необходимости установить творческие связи с зарубежными коллегами, но, главное, о желании возобновить на манеже постановки пантомим, и, в частности, в связи с приближающимся 50-летием революции 1905 года той, что была написана В. Маяковским. Кеменов предложил отложить обсуждение проблемы до появления сценария, чтобы разговор мог стать конкретным.

Желая убедиться в правильности выбранной им позиции в обработке произведения Маяковского, Кузнецов напросился на встречу с Н.В. Петровым, в глубине души рассчитывая, что тот в дальнейшем примет на себя постановку пантомимы.

Начиная с 20-х годов Евгений Михайлович как руководитель Театрального отдела ленинградской «Красной газеты» постоянно рецензировал постановочные опыты Николая Васильевича во многих театрах северной столицы, вплоть до тех, которые он осуществлял как художественный руководитель на сцене, уже переставшей именоваться Александринкой и еще не получившей имени А.С. Пушкина. Эти годы научили их с интересом относиться друг к другу. Более тесно они сошлись, когда Петров режиссировал «Тайгу в огне», одним из соавторов которой был Кузнецов. Ему вдвойне было интересно мнение Николая Васильевича, так как тот совсем недавно вместе с С.И. Юткевичем и В.Н. Плучеком выпустил на сцене Московского театра сатиры после 24-летнего перерыва «Баню» Маяковского. И сделали это режиссеры, вспомнив театральную молодость, с тем «цирком и фейерверком», которых требовал поэт от постановщиков своей драмы. С энтузиазмом принятый зрителями спектакль был положительно оценен (кроме отдельных замечаний) даже прессой. «Остро раскрывая сатирическую направленность пьесы, театр вместе с тем ярко показывает ее героическую линию, связанную с пафосом борьбы за первую пятилетку, – четко обозначил постановочную концепцию спектакля Театра сатиры Б.И. Ростоцкий. – Режиссура, верная мысли Маяковского, понимала, что без раскрытия героики пьесы не будет до конца выявлена и ее сатира (выделено автором. – М.Н.)»[80]. Стремление найти баланс между героикой и сатирой чрезвычайно воодушевляло Кузнецова при работе над созданием современного сценария «Москва горит».

Беседа с Петровым помогла Евгению Михайловичу убедиться в правильности выбранной позиции. Режиссер, полный еще проблемами, которые предстояло решать при сценическом воплощении текста Маяковского, загорелся рассказом гостя и договорил-додумал немало из того, что не давалось Кузнецову в руки. Но главным результатом этой встречи стала убежденность, что решать на манеже «Москву горит» следует как пантомиму-феерию[81].

Это предполагало зрелищный и эмоциональный размах, избыточность, энергетику, то, что в наше время принято именовать интерактивностью.

Героические сцены следовало максимально развернуть не только за счет их массовости, но прежде всего всячески выстраивая драматургию противостояния в достижении любой поставленной цели. Каждое событие подавалось и разрешалось как знаковое.

Подчеркнуть героику действия следовало и за счет вкрапления в него контрастных сатирических акцентов и целых сцен. И они должны были всячески укрупняться, решаться не просто как клоунские, а выстраиваться в приемах политической буффонады и образной гиперболы.

Реализуя такой постановочный ход, подчеркивая контраст отношений к одним и тем же событиям, Кузнецов не только поменял картины местами, но и перемонтировал их содержание. Следовало предпринять все возможное для поддержания и развития высокой энергетики темпо-ритма. Это стало одной из причин укрупнения картин пантомимы и перемонтажа предложенных текстом поэта эпизодов.

Была, например, укрупнена и перемонтирована картина «300.000 бросили работу». В новом варианте она складывалась из тех эпизодов, которые именовались «Фаршированная бомба» (из нее был вынут текст листовок), «Полиция на трапеции» и «Забастовка». Сцены эти в постановке Радлова решались как самостоятельные и законченные, что решительно подчеркивалось показом разделяющих их других, законченных и самостоятельных сцен. В новой композиции они естественно переходили из одной в другую, развиваясь героически, а то и по-цирковому буффонно, разрастаясь от местного протеста до всеобщей забастовки. За счет заимствований из других картин перед «Страстной площадью» была составлена даже новая сцена митинга. Текст листовок, который в сценарии Маяковского рабочие зачитывали вслух, превращался в протестные лозунги собравшихся бастовать рабочих. Следом за этим был введен текст Глашатаев о позиции Плеханова, переданный выступающему на митинге меньшевику. Пение «Варшавянки», объединяющее спорящих, органично завершалось речью Рабочего, призывающего митингующих на баррикады.

Такое же обоснование событий и поступков было вынесено на киноэкраны. Но и там оно решалось не однозначно – принимало то исторически-достоверное (финальные кадры фильма С.М. Эйзенштейна, где броненосец «Потемкин», поднявший красный флаг, проходил мимо не решающейся остановить его Черноморской эскадры), а то метафорическое выражение (взмах руки рабочего останавливал движение и заводских машин, и железнодорожного состава).

Так же разножанрово, и бытово-достоверно (вывоз заводчиков с производства на тачках), и в приемах образной метафоры (появление рабочих с рукавами-лозунгами, призывающими к забастовке на все увеличивающихся ногах-ходулях) разворачивался сюжет на манеже.

Другая картина, хотя и озаглавленная «Подпольная типография», в контрастном эмоциональном переплетении объединила упорную пропагандистскую работу революционеров, разглагольствования конституционных демократов и оголтелый рев черносотенцев. На это противопоставление разных слоев общества работали даже и словесные рулады кадетов, и призывы к погрому сборищ «Союза Михаила архангела», и молчаливая работоспособность подпольных печатников. Поэтому Кузнецов и передвинул «Типографию» в самое начало пантомимы, следом за «Пирамидой классов». И это было чисто идеологическое перемещение. Ведь именно революционная печать помогла эксплуатируемым объединиться, раскачать и уничтожить эту отжившую свое пирамиду.

Правильность выбранной Кузнецовым постановочной концепции подтвердили и в ЦК КПСС. Желая заручиться поддержкой неординарной постановки, начальник Главка переслал сценарий в отдел науки и культуры ЦК. Кузнецова дважды приглашали к его руководителям. П.И. Рюмин и Б.М. Ярустовский в первый раз, после общей беседы, просили сохранить стройность мысли и политическую остроту Маяковского, освободить пантомиму от дурновкусных вещей тогдашнего цирка (вроде эпизода «Штаны его величества») и обострить динамичность зрелища. На второй встрече, как можно судить, разговор был долгим и предельно конкретным. Кузнецов записал наиболее существенные, с его точки зрения, замечания:

«1) “мало Маяковского”; наиболее резкий отказ от Маяковского – эпизод “Маевка”; нужен ли данный эпизод? (думается, совершенно справедливые замечания: и ко мне эта сцена залетела случайно, под впечатлением сборника “Революционная поэзия”!..); после “Пирамиды классов” = “статика на статику”, “хор на хор”; известное торможение действия; 2) текст Маяковского – только у отрицательных персонажей; можно и нужно “уравновесить” такое положение, дополнительно введя текст из других его произведений (по примеру “автоцитат” самого Маяковского в сценарии!!!); 3) Центральные задачи – обострить напряжение действия; сквозная линия – тема “пирамиды классов” = “подгнила” = “как ее сокрушают, как она рушится, как ее опрокидывают, как нижний этаж пирамиды подтачивает верхний” – отсюда: прямой ход после пирамиды классов – к подпольной типографии (листовки!..); 4) При этом “1917-й год” – скомкан, “потонут”; 5) Избежать дурной театральности, больше насытить цирком – начиная от мелочей и кончая режиссерской выдумкой = изобретательностью (напр. “кольцевые вагонетки”!!!), так, чтобы держать зрителя (в остром напряжении); 6) Найти финал (без праздника и пловцов; б.м. скульптурная фигура Мухиной)» (все выделено автором. – М.Н.)[82].

Большинство замечаний отвечало собственным ощущениям Кузнецова, он их даже отметил восклицательными знаками. Именно такими приемами он и пытался сблизить сценарий Маяковского с современными театральными тенденциями.

Учитывая вполне разумные пожелания работников ЦК, а также включив импровизации, от которых не удержался Н. Петров, слушая его рассказ о задуманной постановке, Евгений Михайлович закрепил наконец на бумаге постановочный план будущего спектакля, или, как он сам его озаглавил, краткую режиссерскую экспозицию.

Он сохранил очередность отобранных картин, убрав лишь ту, которую написал сам. Прописал активное участие в каждой революционной сцене Рабочего (теперь ставшего узнаваемым представителем партии; его, как Ведущего персонажа, следует писать с заглавной буквы), убрал четырех Глашатаев Маяковского, распределив их реплики между Музыкальным клоуном, Рыжим клоуном и Рабочим. Перенеся его в другую картину, добивался, что разрозненный текст получал иной смысл и значение. Исключил, как и в своем первоначальном варианте, обе сцены с Керенским, зато вернул парад памятников царям (которым не воспользовался Радлов). Нашел еще один прием увеличения текста революционеров. В действие были включены популярные песни, прямо отвечающие смысловому повороту картин, мобилизующих его участников на конкретные поступки (дважды, как лейтмотив протеста, «Смело, товарищи, в ногу», «На улицу, товарищи», «Варшавянка»), и многие сатирические («Всероссийский алкоголик» и целиком включенная «Нагаечка», из которой Маяковский ввел в свой сценарий только второй куплет). Целиком, как монолог Рабочего, было включено популярное стихотворение Б.М. Тарасова «Смолкли залпы запоздалые» (его первой строкой Маяковский назвал одну из картин).

В этом варианте отсутствовал еще один эпизод, дополнительно к тому, в котором прыгал через обручи-назначения Керенский. Кузнецов решился отказаться от «Собак на балу», хотя рецензенты постановки 30-х годов дружно его хвалили как истинно цирковой. Трижды прерываемая сцена бала в честь дарования конституции проездом тюремных карет с арестантами, где и арестантов, и лошадей, и кучеров, и городовых сопровождения изображали одетые в соответствующие одежды собаки, казалась к середине 50-х годов совершенно наивной аллегорией. Даже при первой постановке рассматривался вариант, чтобы городовых изображали не собачки, а артисты в собачьих масках.

Весь заново переосмысленный постановочный материал был распределен по следующим эпизодам:

1. Пирамида классов.

2. Подпольная типография.

3. 300.000 бросили работу.

4. Куцая конституция.

5. Страстная площадь (На баррикады!).

6. Штурм фабрики Шмидта.

7. Нет, за оружие браться нужно.

8. Выстрел с «Авроры».

Перед финалом, после штурма Зимнего дворца, под кинокадры еще раз выступающего Ленина[83], Кузнецов предлагал дать выборку документального материала, в том числе и всем известную цитату «Коммунизм – это Советская власть плюс электрификация всей страны», как переход к карте ГОЭЛРО.

Это позволяло органично ввести в действие финальную картину:

«На сцене огромная светящаяся карта ГОЭЛРО со всеми станциями, существующими на сегодняшний день.

Рабочий читает текст об атомных станциях и о предложении Советского Союза помочь всем в строительстве таковых в мирных целях.

Выход иностранных делегаций.

Пуск воды.

Апофеоз (апофеоз, как и весь финальный эпизод, требует детальной разработки вместе с поэтом-драматургом и художником)».

Придуман был и пролог пантомимы, связывающий ее показ с событиями сегодняшнего дня:

«На манеж выбегает ведущий клоун (прототипом его является образ клоуна-публициста, клоуна-трибуна, созданный Виталием Лазаренко), действовавший в прологе представления и участвовавший в репризах первого отделения.

Ведущий клоун сообщает зрителям, что сегодня в цирке ожидаются гости, прибывшие на празднование 38-й годовщины Октября и 50-летия первой русской революции 1905 года, – это передовики сельского хозяйства, герои целинных и залежных земель.

На манеж для встречи гостей выходит группа артистов цирка.

Слышна песня. На манеже появляется группа гостей во главе с Рабочим (это действующее лицо проходит через всю пантомиму; при его посредстве режиссура стремится подчеркнуть преемственность революционных традиций в рабочем классе).

Ответное слово Рабочего: он водил своих товарищей на Красную Пресню, на баррикадах которой в 1905 году героически сражался его отец»[84].

Этот же исполнитель должен был появиться уже в самой пантомиме в роли своего отца.

В экспозиции Кузнецов отметил также, что дополнительный стихотворный текст, кроме пролога и заключительной картины, необходим и для вступления в эпизод «Выстрел с “Авроры”».

К середине марта законченный Е. Кузнецовым очередной вариант сценария (как всегда, казалось, что последний) был готов, в очередной раз зачитан и утвержден в управлении, после чего отправлен в Министерство культуры, откуда поступил в Репертуарно-художественную инспекцию. Положительная оценка после предусмотрительных консультаций во всех возможных идеологических и художественных инстанциях представлялась настолько очевидной, что можно было заняться дальнейшими проблемами его осуществления. Ведь краткая режиссерская экспозиция Е. Кузнецова, несмотря на ее тщательно продуманное построение, требовала поэтической и режиссерской доработки.

Разумеется, крупные постановки в каждом цирке страны всегда ожидались как нужные и важные. Но особенным вниманием прессы (и руководства) пользовались осуществляемые на столичном манеже. К постановке пантомимы по сценарию такого знакового поэта, как Маяковский, хотелось привлечь режиссера, каждая работа которого обещала дерзкое, яркое и востребованное у зрителей зрелище. Первым из них был Н.П. Охлопков, выпустивший на сцену за последние сезоны один за другим такие спектакли, как «Гроза» и «Гамлет», вызвавшие лавину противоречащих друг другу рецензий. Но он от приглашения цирка отказался. Чтобы избежать всегда изматывающего процесса уговаривания, он заявил сразу, что присланный сценарий ему не нравится. Отпали и другие возможные кандидатуры театральных режиссеров. Из цирковых рассчитывать можно было только на одного – А.Г. Арнольда. Тем более, что он являлся главным режиссером Московского цирка, а пантомима планировалась именно для столичного манежа. Не имея путей к отступлению, Арнольд вынужденно согласился, но потребовал себе помощника. Выбор пал на одного из режиссеров, работающих в штате Главка, М.С. Местечкина, тем более, что в последние сезоны он уже неоднократно ассистировал Арнольду Григорьевичу при выпуске московских программ.

Что касается предполагаемого автора, то еще на обсуждении в Главке поэтов, которых желательно было бы привлечь к доработке сценария, Кузнецов назвал Н.Н. Асеева или С.И. Кирсанова.

В тот же день, когда подготовленный им вариант сценария был переправлен в Министерство культуры, Кузнецов вручил его экземпляр и Арнольду (Н.С. Байкалов, директор Московского цирка, жестко державший в своих руках не только организационную, но и творческую работу, был в командировке).

Арнольд сразу же, не заглядывая в сценарий, заявил, что эту постановку сможет спасти лишь художник с большим воображением и искать его надо на стороне, среди цирковых таких нет и не будет. Скорее всего, подошел бы Б.Г. Кноблок. Он оформлял спектакли и охлопковского «Реалистического театра», и балетной труппы Викторины Кригер, и даже такой выдумщик, как Григорий Александров, выбрал именно его в художники фильма «Светлый путь». Что касается кандидатуры автора, то Арнольд, зная обоих, названных Кузнецовым поэтов еще со времен своей дружбы с Маяковским, отдал бы предпочтение Кирсанову. Припомнил давнюю эпиграмму: «У Кирсанова три качества: // Трюкачество, трюкачество и трюкачество», сообщил, что тот сам себя аттестует «циркачем стиха» (это Кузнецов знал и сам, перечитав написанное Кирсановым) и вообще человек веселый и компанейский. Но с выбором поэта и художника, да и с режиссерской доработкой спешить не следует. И разрешения Главлита нет, и приказ о постановке не подписан, да и Байкалов еще не дал добро. А без его согласия ни одной постановки в Московском цирке не было и не будет.

Арнольд как в воду глядел. Хотя разрешение на постановку «Москва горит» (с окончательным разрешением показа после просмотра генеральной репетиции) дано было в конце марта 1955-го, никакого движения в работе над спектаклем не произошло. Пришлось срочно заниматься новым заданием ЦК КПСС и ЦК ВЛКСМ.

Предписано было послать цирковую программу в Варшаву для участия в V Всемирном фестивале молодежи и студентов. Все, и Е.М. Кузнецов как заместитель управляющего по художественной части, и Н.С. Байкалов как директор цирка, где программу предстояло формировать, и А.Г. Арнольд, назначенный постановщиком, занялись этим находящимся под высоким контролем международным заказом.

Только 13 июля, когда организационные проблемы, связанные с цирковой делегацией в Варшаву были в принципе согласованы и решены, Ф.Г. Бардиан собрал в Главке совещание по обсуждению нового варианта режиссерской экспозиции пантомимы. Кузнецов – и как ответственный за художественную жизнь цирка вообще, и как инициатор этой конкретной работы – выступил с довольно резкой критикой недостаточного участия режиссуры в действенной разработке экспозиции. Добавил несколько политических соображений о месте исторической пантомимы в современной программе и Бардиан. Арнольд, а за ним и Местечкин заявили, что принимают эти критические замечания и обязуются уже к 25 июня (на 31-е было запланировано открытие фестиваля в Варшаве) представить новый вариант экспозиции. После этого Бардиан тут же подписал (с многочисленными контрольными сроками) приказ о постановке «Москва горит» на столичном манеже.

Все препятствия, казалось, были преодолены. Хотя произведение Маяковского и было связано с конкретным моментом истории, в ее повторную постановку вкладывали куда больший смысл. Предполагалось, что именно работа над пантомимами станет стимулом для воспитания актерских способностей артистов цирка.

Совершенно неожиданно выяснилось, что советское цирковое мастерство не только имеет все возможности вырасти в большое искусство, но именно так самым решительным образом и оценивается новыми для него зарубежными зрителями. И прежде всего в жанре, который у нас традиционно считался самым отстающим и несовременным. Ведь именно в эти годы на манеже появился артист, на десятилетия определивший развитие комического начала в отечественном, а вскоре и мировом цирке.

«Нам говорили, что для всех цирков, выступавших на фестивале, явилась совершенной новостью работа коверного Олега Попова, – сообщил А.М. Волошин из Варшавы, где проходил V Всемирный фестиваль молодежи. – Его целеустремленный образ, образ простого, веселого молодого человека, проходящий через все представление, нашел единодушное признание у коллег по профессии, у прессы, у широкого зрителя»[85].

Олег Попов был выпущен из училища как эксцентрик на свободной проволоке. Но так уж сложилась судьба артиста, что на первых гастролях в Ленинграде Г. Венецианов предложил Попову кроме выступления со своим номером ассистировать Борису Вяткину в его клоунских интермедиях. Уже через год, подготовив самостоятельные репризы в партере, Олег Попов один заполнял все паузы как коверный клоун в самых представительных цирковых программах страны. Обаятельное круглое лицо безо всякого грима, огромные голубые глаза, собственные русые волосы, а главное, доброжелательное обращение со всем, что его окружало на манеже, от куклы, становящейся его партнершей в акробатической репризе, до жонглерской сценки, когда, отчаявшись уложить овощи в кастрюлю, он начинал гонять ее по манежу, как футбольный мяч, повернули клоунаду неожиданной стороной. Эту индивидуальную особенность Олега Попова первыми разглядели и оценили зарубежные зрители. Большая кепка Попова в черно-белую клетку (придуманная художником Анелью Судакевич) на десятилетия станет для всего мира своеобразной эмблемой советского, отличного ото всех цирка.

То новое, что удивило поклонников циркового искусства за рубежом, тем более убеждало в необходимости отстаивать и развивать достижения государственного цирка во всех жанрах и видах искусства манежа. Утвердить это отличие и в создании водяной пантомимы, самого крупного и выразительного жанра циркового искусства, давно уже позабытого цирками всех стран мира, представлялось тем более важным и своевременным.

Кузнецов, пользуясь своей должностью, постоянно вызывал работников Московского цирка с отчетом о положении с постановкой пантомимы. Слушал доклады о проделанной работе. Но никаких документов не получал. Даже Арнольд с сопровождающим его Местечкиным, являясь в кабинет заместителя управляющего (Главк все еще продолжал располагаться на 2-м этаже Московского цирка, в бывшей квартире Саламонского), не зачитывали режиссерские разработки, а фантазировали, как следовало бы развернуть ту или иную картину.

Арнольд Григорьевич в одно из таких посещений рассказал, как следовало бы укрупнить и перемонтировать картину «300.000 бросили работу». В новом варианте она могла бы сложиться из тех эпизодов, которые именовались «Фаршированная бомба» (из нее был вынут текст листовок), «Полиция на трапеции» и «Забастовка». Сцены эти в постановке Радлова решались как самостоятельные и законченные, что безусловно подчеркивалось показом разделяющих их других, законченных и самостоятельных сцен. В новой композиции эти эпизоды могли естественно переходить из одного в другой, героически, а то и по-цирковому буффонно, разрастаясь от местного протеста до всеобщей забастовки.

За счет заимствований из других картин перед «Страстной площадью» вполне возможно составить даже новую сцену митинга. Для этого следовало тексты листовок, которые в сценарии Маяковского рабочие зачитывали вслух (в своем варианте Кузнецов отказался от их озвучивания), превратить в протестные лозунги собравшихся бастовать рабочих. Следом за этим соглашатель-меньшевик мог рассказать о позиции Плеханова (у Маяковского эти стихи произносили Глашатаи), после чего объединяющее спорящих пение «Варшавянки» органично завершалось речью Рабочего, призывающего митингующих на баррикады.

При другом посещении Арнольд заявил, что ему жаль расставаться с эпизодом, когда царь, из-за прихватившего с перепуга живота, вынужден менять штаны. Ведь этой сцене можно дать начало, которое наверняка порадовало бы Маяковского: царь по дороге в нужник отрывает для немедленных нужд кусок своего манифеста о свободах. Кроме того, после захвата восставшими Зимнего дворца следовало бы обязательно, раз бегство Керенского выброшено, вставить сцену ареста Временного правительства.

Предложения были и к месту, и убедительны. Но Кузнецову приходилось самому фиксировать эти импровизации.

Байкалов в этих встречах не участвовал, но именно он предложил в беседе со своими режиссерами начинать юбилейную программу пантомимой, а 2-е отделение строить над заполненным водой манежем. Тут же было решено, что это избавит от невольного неряшливого строительства бассейна во время показа пантомимы, когда устанавливались повышающие высоту барьера деревянные козлы и манеж застилался грязно-зеленым прорезиненным брезентом. А так как партерные номера в этой программе использовать не предполагалось, можно было выстроить углубленную бетонную чашу и заранее вмонтировать по ее дну и окружности сопла будущих фонтанов.

Кузнецов ухватился за это предложение. Ведь оно, мало того, что оправдывало необходимость воды в финале пантомимы, но и предоставило возможность отказаться от традиционного апофеоза с обязательными пловцами и ныряльщиками, всегда невольно набитого политическими реминисценциями. При такой новой планировке манежа героический сюжет пантомимы, посвященной борьбе за свободу и счастливую жизнь грядущего поколения, получал прямое и естественное продолжение в «Карнавальном празднике на воде». Он мог быть кратким, свободным от агитационных лозунгов и, главное, собрать в необычных производственных условиях самые показательные номера современного советского цирка.

Кузнецов оформил на бумаге итог и этой встречи.

«Все второе отделение является как бы продолжением праздника, возникающего в апофеозе пантомимы “Москва горит”.

Во время антракта вода, заполнявшая весь манеж, остается. В центре манежа возникает островок, необходимый для работы, и подготавливается вся аппаратура и необходимые детали оформления.

Погас свет, и хор вместе с оркестром исполняет новую песню – карнавальную песню представления. Выступают карнавальные лодки с цветными фонариками. Они расцвечивают воду десятками цветных световых точек и светятся изнутри.

Лодки плывут по кругу манежа. На каждой лодке, в процессе ее движения, молодые участники строят пирамиды и поддержки, образуя движущийся пластический фон для группы девушек Русаковых[86], показывающих свой номер на центральной площадке.

1. РУСАКОВЫ.

Номер закончен, лодки уезжают, и на смену им движется лодка с Рашковским и Скаловым[87]. Они исполняют серенаду влюбленных, а затем номер рыболовов, в который входит, как в первую репризу, Карандаш.

2. РАШКОВСКИЙ И СКАЛОВ (РЫБОЛОВЫ).

Рыболовов сменяет появившийся на воде Олег Попов.

3. ПРОВОЛОКА – ОЛЕГ ПОПОВ.

4. КЛОУНСКАЯ ГРУППА КАРАНДАША[88] исполняет буффонаду на воде Ю.Благова.

5. Номер СИДОРКИНА.

МОРСКИЕ ЛЬВЫ И ПЛОВЧИХИ[89].

В номере используется центральная площадка и непосредственно бассейн. По ходу номера репризы клоунской группы в воде.

6. НИКОЛАЙ ОЛЬХОВИКОВ.

На моторной лодке, движущейся по точному кругу манежа, исполняет свой жонглерский репертуар, заканчивающийся факелами, горящими цветным светом[90].

По ходу представления манеж обслуживает водяная униформа на лодках или вплавь.

Очередная реприза клоунской группы КАРАНДАША и, наконец, последний номер программы – П. ЧЕРНЕГА и С. РАЗУМОВ[91].

Завершает программу группа пловцов и пловчих.

Выезжает на лодках хор и гимнасты.

Звучит песня, иллюминация и фейерверк расцвечивают массовку на воде»[92].

Что касается непосредственной работы над самой пантомимой, то Арнольд уверял, что поводов для беспокойства нет, – Кноблок все придумает. Действительно, Борис Георгиевич принадлежал к тем редким театральным художникам, которые не подходили к материалу пьес как иллюстраторы и описатели быта. «Он, – по наблюдению исследовательницы его творчества, – как подлинный художник-режиссер, умел отбирать жизненные детали, заставлял их говорить языком театра. Поэтому в его декорациях жизненно правдоподобное становилось убедительным и сценическим». М.Н. Пожарская четко назвала основные качества Кноблока как художника: «праздничная зрелищность легких динамичных декораций, своеобразие планировок, слитность элементов оформления с игрой актера»[93].

Впервые привлеченный к оформлению зрелища цирка, Кноблок уже имел опыт создания спектакля на открытой сцене. Первой его театральной работой стали «Аристократы» Н.Ф. Погодина в «Реалистическом театре» у Н.П. Охлопкова, для которых он соорудил двухчастные подмостки, окруженные зрителями. Поэтому Борис Георгиевич был приучен воспринимать артиста не плоскостью, вписанной в сценический портал, а объемной фигурой.

Кноблок не стал объединять сцену и манеж. Но он вовлек в образную сферу зрелища купол. По его сегментам то ли нарисованные городовые, то ли одетые и загримированные под них артисты (это предстояло обсудить с режиссерами) били в колокола. Посреди пустой сцены возвышался золотой трон. За ним распластанный царский герб-орел раскидывал черные крылья шире портала. Две его маленькие головки на тонких шейках венчали короны. В лапах-руках орел сжимал, как державу и скипетр, виселицу и денежный мешок. От крыла к крылу был подвязан белый плат с ликами новой троицы – царя, царицы и Распутина. На него можно было проецировать текст манифеста, а если потребуется, и кинокадры. А в финале планировалось, что всё, находящееся на сцене, – и герб, и плат, и трон – зальет и сожжет багровое пламя победившей революции. По бокам форганга располагались убранные красными коврами лестницы. Но они, скорее, не спускались, а препятствовали добраться до помпезной бело-черно-золотой сцены. Они отгораживали трон ото всего, происходящего внизу, на манеже.

Масштабная, многоэпизодная, многожанровая, откровенно агитационная пантомима, густо населенная как благородными революционерами, борющимися за всеобщее счастье, так и царскими прислужниками, изо всех сил пытающимися удержать власть, требовала необыкновенно яркого, четкого облика меняющихся декораций и персонажей. Кноблок привлек к работе над костюмами молодого, только начинающего свой творческий путь художника Александра Тарасова. Поначалу они решили, что оформлять пантомиму Маяковского-автора следует в духе и стиле Маяковского-художника. К тому же «ОКНА РОСТА» по-прежнему оставались непревзойденным образцом революционного искусства. Четкая графика, локальный цвет этих агитационных афиш сами просились на манеж. Но уже в первых почеркушках от этой благодатной, казалось, затеи пришлось отказаться. Круговая динамика цирка не приняла фасовой или профильной статики плаката. Требовалось найти общий художественный прием, единственно пригодный только для циркового зрелища. Цирк ведь праздник, карнавал, феерия. Именно как в феерии должно все строиться и развиваться в пантомиме (еще Кузнецов сразу же отказался от «меломимы» в пользу перечеркнутой Маяковским «пантомимы-феерии»). Феерия подразумевает лихое преувеличение во всем. Сражения здесь – былинные. Герои – сильны и бесстрашны. Противники – врожденные недоумки, но наделенные властью, а оттого беспощадные вдвойне. Прогнившая империя держится на водке, церкви и штыках. И Кноблок строит на манеже эту трехсотлетнюю, но прогнившую Россию Романовых.

На огромной квадратной колымаге забитые крестьяне и замордованные рабочие вывозили умопомрачительное сооружение. Четыре стоящие в его углах огромные водочные бутылки-колонны с церковными маковками на горлышках поддерживали помост. С него под самый купол уходила покосившаяся, вся в щелях от выпавших досок, каланча. У ее основания, между водочными горлышками, закреплена была, словно вывеска распивочной, доска с зазывной надписью «Расея». Завершала каланчу пробитая местами крыша с жестяным шпилем, увенчанным сдвинутым набекрень подобием шапки Мономаха. А на смотровой площадке, украшенной трехцветными царскими флагами, дежурили, сверкая медными касками, еле державшиеся на ногах пожарники. Они сжимали в руках, попеременно обмениваясь ими между собой, шланги брандспойтов и поллитровки, из одних утоляя жажду, а из других поливая зазевавшихся прохожих.

Считая, что «Пирамиду» необходимо сохранить как точку отсчета начала революции за права человека, Кузнецов с первого момента понимал, что картину эту надо как-то оживить. Он предлагал, чтобы каждая кукла имела свой, характеризующий ее сословие жест. Придумал даже, что именно персонажи, собранные в виде кукол на разных уровнях сословной зависимости, в дальнейшем должны участвовать в сценах бала, построения карточного домика, да и во всей пантомиме. Но Кноблок выступил с совершенно неожиданным предложением. Он нарисовал в серии эскизов поистине феерическую, а главное – динамичную альтернативу «Пирамиду классов».

Любопытное, очевидно, для зрителей 1930 года (все рецензенты ее, как сговорившись, хвалили), олицетворение сословного соподчинения в дореволюционной России, у современных посетителей цирка вряд ли могла пробудить чувство социального протеста или хотя бы насмешить. Но художник, объединив вместе предложенную ему для оформления «Пирамиду классов» и отвергнутый «Табун памятников», представил режиссерам серию эскизов, в которых убедительно выразил свой замысел. Он предложил непосредственному изложению сюжета пантомимы предпослать своеобразный «Парад-алле», знакомящий зрителей не в статичной, а в игровой форме со всеми врагами революции.

Декорация «Расеи» неожиданно преображалась. Разваливалась каланча. Передняя нижняя стенка между бутылками отлетала в сторону. Из образовавшейся своеобразной торжественной арки начиналось, невесть откуда появляющееся, бесконечное шествие[94], впереди которого вышагивал военный духовой оркестр во главе с вымуштрованным барабанщиком, прижимающим к животу большой инструмент.

Этот разномастный, бурно выясняющий между собою отношения поток был разбит, как спортивные общества на физкультурных парадах, на отдельные группы. И перед каждой несли на шесте ярлык, объясняющий, какое сословие царской России он представляет. Шел генералитет, духовенство, дворянство, купечество, погромщики «Союза русского народа» и, завершая парад, тощая кляча с сохой и таким же тощим пахарем. Вся эта переругивающаяся между собой свора, совершив круг вдоль барьера, исчезала в главном проходе.

Этот марш-представление всех слоев притеснителей рабочего класса и крестьянства Кноблок решил продолжить и показом предшествующих Николаю II царей. Такое разоблачительное шествие придумали еще в 1927 году режиссер Н.В. Смолич и балетмейстер А.И. Чекрыгин для постановки синтетического действия по стихам В. Маяковского «25» (на его материале позже будет создана поэма «Хорошо»). С.Д. Дрейден реставрировал эту балетную пародию.

«Колокольный звон. На фоне черной завесы из левой кулисы выходит высвечиваемое прожектором шествие, возглавляемое митрополитами в пышных облачениях. Замыкают шествие черные фигурки монахов в клобуках, с мерцающими свечками в руках. Окруженная пляшущей челядью, в центре шествует танцующая Елизавета Петровна. Их сменяет Петр Третий, он марширует на прусский манер, печатая шаг. Отхлебнув вина из чарки, пускается в церемонный медленный танец («гроссфатер»), после чего вновь принимается маршировать. Из глубины сцены за ним следит офицер (подразумевалось, что это Орлов). Коршуном набрасывается на Петра, душит его шарфом, волочит мертвого со сцены и вскоре же вновь появляется, но уже под руку с Екатериной, окруженной красавцами гвардейцами. Гвардейцы поочередно танцуют с Екатериной, вызывая гнев Орлова.

Марш. Высоко вскидывая ноги, закинув голову назад, марширует Павел Первый, сопровождаемый гвардейцами. Те останавливаются. Разъяренный Павел мечется среди офицеров, раздавая направо и налево пощечины. Офицеры душат Павла, перебрасывают полумертвого царя с рук на руки и, наконец, неистово пляшут над трупом, чуть ли не топча его ногами. На авансцене Александр Первый снисходительно смотрит на это в лорнет. Офицеры уволакивают труп. Александр подзывает мужичка в лаптях, показывая на приближающуюся невзрачную фигурку Наполеона. Стоя рядом с Наполеоном, Александр растроганно его целует, обнимает и в то же время дает за спиной знак мужичку. Мужичок размахивается и что есть силы бьет Наполеона по шее, да так, что тот кубарем летит со сцены. Мужичок, смиренно кланяясь, подает Александру челобитную, но царь, небрежно взглянув на нее сквозь лорнет, швыряет бумагу мужичку в лицо, пинает его ногой. Усмехаясь, играя лорнетом, уходит.

Барабанная дробь. Медь военного марша. Вытянув носки, марширует Николай Первый с огромной дубиной в руке. За ним тянется длинная вереница скованных одной бесконечной цепью каторжан в серых арестантских халатах. Сгорбленные, спотыкающиеся, они медленно бредут, положив друг другу руки на плечи. Тема марша сплетается в оркестре с напевом революционных песен. Шествие каторжан обгоняет Александр Второй, разбрасывающий на ходу какие-то бумажки (“манифесты”, судя по замыслу). За ним грузно ступает тучная фигура Александра Третьего, поддерживаемого уродцем-“нетопырем” Победоносцевым. Свирепо озираясь, поплевывая в кулаки, царь играет на большой трубе. Все сильнее и грознее звучит хор каторжан»[95].

Кноблок вряд ли слышал об этой работе. Не упоминала о показе династии Романовых и присланная ему экспозиция Е. Кузнецова. Маяковский, как известно, воспользовался придумкой Смолича – Чекрыгина и включил этот эпизод в пантомиму. Но поэт преобразил его, стремясь придать цирковой характер, в «Табун памятников» (так была озаглавлена картина). Пародировались одновременно и цари, и их конные памятники, украшавшие обе столицы. Но к 1955 году все это наследие свергнутого строя было демонтировано (остались только скульптуры Петра Великого и Николая I в Ленинграде), поэтому никто из современных зрителей их попросту бы не узнал. По этой причине, ориентируясь на нового зрителя, Кноблок вернулся к шествию царей. Высмеивались при этом не их монументы, а сами самодержцы. Выход каждого превращался в развернутую клоунаду, в которой пародийно изображались и характер очередного «хозяина земли русской», и наиболее известные деяния времен его царствования.

Кноблок вспоминал, что родилась эта идея, когда ему стало известно, что на роль Николая II предполагается назначить М. Румянцева[96]. Небольшого роста клоун Карандаш, изображающий самодержца Российского, позволил художникам четко определиться в пародийной стихии, движущей, наряду с героическими эпизодами, развитие сюжета пантомимы. Художник понял для себя, что имел в виду Маяковский, постоянно призывавший к «оголенной публицистичности»[97]. Поэт не дал царю в своей «меломиме» ни одного слова, да и его участие в действии крайне ограничил. Борис Георгиевич, собрав воедино все известные ему факты личной биографии последнего российского императора и наиболее распространенные приемы выступлений цирковых клоунов, разработал насыщенную политическую буффонаду.

«Камергеры вывозят на арену огромную царскую кровать, точнее, некую помесь кареты с кроватью, где под балдахином и горностаевой мантией-одеялом в короне спало “Его величество”, – восстановил художник придуманное им антре царя. – Пробуждает его ото сна эксцентрическое исполнение камергерами “Боже, царя храни” на будильниках (камергеры – музыкальные клоуны – подхалимы-эксцентрики). Далее кровать увозили. На арене после ухода кровати оставалась золотая ночная ваза в форме короны. Шел номер одевания. С Карандаша снимали ночную русскую косоворотку до пят, предварительно дав ему царские “горностаевые” трусики. В государственной трехцветной майке с орлом, ночных лаптях со шпорами, с лейкой и лопаточкой-скипетром он поливал свой “цветник” – придворных, ожидавших его “выходки”. Он поливал все цветочное, что встречалось на пути, включая шляпки фрейлин и бутоньерки министров. За ним торжественно несли фотоаппарат на штативе с принадлежностями для проявления: красный фонарь, ванночки и пр. Сфотографировав кого-нибудь, он включал красный свет и забирался под первый попавшийся трен или кринолин статс-дамы, “проявлял” под ними и тут же милостиво дарил отпечаток счастливчику. Мимо униформы-дворников, стоявших на нижних ступенях лестницы, затем – все выше – мимо городовых, жандармов, высших чинов, генералов, министров царь добирался до трона»[98].

Это так подробно разработанное выходное антре Николая II в дальнейшем не пригодилось. Но подобным образом Кноблок решил преобразить появление каждого самодержца. Поведение их обязательно несло определенную информацию (известную всем по школьному обучению), а сам выход строился на приемах цирковой выразительности. Для каждого персонажа предлагался при этом всякий раз другой жанр. А чтобы зритель мог разобраться в происходящем на манеже, красные фигуры выносили плакатики с именами следующих за ними царственных особ.

Сохранившиеся эскизы (далеко не все) позволяют представить, что предлагал художник режиссерам.

Конную кадриль устраивали вокруг выезжающих в ландо и колясках Анны Леопольдовны, Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны[99] их верные кавалеры, от чопорно педантичных лифляндских баронов до разудалого бывшего певчего, а позже графа и полководца Разумовского.

Толпа фаворитов выносила большую фарфоровую севрскую ванну с очаровывающей их обольстительно-затянутым пластическим этюдом Екатериной.

Демонстрацией высшей школы верховой езды предполагался выезд Николая I. Сам он, с виселицей в руке (намек на казнь декабристов), восседал на лошади, высоко поднимающей передние ноги (специалисты именуют такой шаг испанским). И так же высоко вздымая ноги, маршировали перед ним два гвардейца. А следом за лошадью шли, перебирая полусогнутыми ногами, два канцеляриста с горящими канделябрами на голове и гусиными перьями за ухом. Они придерживали за углы зеленое сукно стола, за которым вышагивал адъютант, строчащий за этим столом бесконечные распоряжения.

Была предложена и трюковая буффонада. Карета с Александром II, проехав полкруга, взрывалась, разлеталась на части. Из нее вылетали брюки с лампасами, мундир, эполеты, орденские ленты, медали, даже каркающие вороны. Набежавшие городовые мгновенно очищали манеж.

Александр III, который, как известно, был кряжист и массивен, представал сразу в четырех воплощениях. Он маршировал с винной бочкой, подвязанной перед животом, как барабан, и сжимал в обеих руках кружки, которые по мере надобности пополнял из кранов, установленных в днищах бочки. За ним маршировали еще двое, одной рукой ведущие под уздцы мощного приземистого коня, а другой покачивая дымящиеся кадила. И, наконец, четвертый, Александр восседал, вцепившись в повод, на тяжеловозе.

Так, один за другим, проезжали вдоль барьера и скрывались в главном проходе все царствовавшие особы.

Завершал этот парад самодержцев проезд моднейшего (по тем временам) «мотора». Николай II, в мантии и короне, сидел за рулем в шоферской кабине автомобиля. А в салоне ехал развалившийся Распутин, облапив еле заметную рядом с ним императрицу. Машину тянули впряженные в нее, как бурлаки, рабочий и пахарь. Их погонял, вышагивая рядом в полной парадной форме, генерал-полицмейстер.

Придумав феерические персонажи для своего «Парада-алле», Кноблок постарался таким же образом подать и декорацию пантомимы. Он создал на манеже буффонно решенную среду, в которой должно быть душно и тошно нормальному человеку. Сменяющаяся на манеже декорация должна представить всю Российскую империю, почитающую себя могучей и несокрушимой. Но при всем своем показном величии существующую и движущуюся только благодаря крестьянам и рабочим, которые – в буквальном смысле – тащут ее на своих плечах. Поэтому все элементы декорации откровенно выкатывались на манеж и укатывались с него.

Кноблок решил, что декорация в пантомиме не может просто обозначать место действия. Она, как цирковой аппарат, должна помогать артисту выполнить трюк, работающий на создание его манежного образа. Для эпизода «Штаны Его Величества» режиссерам был предложен особым образом изготовленный манифест, от которого царь, в припадке «медвежьей болезни», мог отрывать изрядный кусок. Для «Полиции на трапеции» в подкупольном пространстве располагались, превращенные в крыши, мостики воздушного полета и оформленные под водосточные трубы ловиторки. Взбираясь на них и перепрыгивая с одной на другую, рабочий уходил от преследования полицейских. А сами они, пытаясь остановить смутьяна, срывались и летели (на амортизаторах) до самой земли. Кноблок придумал и в макете проверил эффектный разгром забаррикадированной восставшими фабрики. Здесь художник решил объединить в теснейшем взаимодействии технические трюки (стекла, разлетающиеся от винтовочных выстрелов, всполохи огня, отлетающие куски кирпичной стены) с перемещениями по этажам отстреливающихся рабочих[100].

Все это требовало тщательной проверки монтажно-постановочных работ. Ведь в пантомиме предстояло использовать – как это принято в цирке – открытый огонь. К тому же здание должно было не сгорать, а разваливаться от артиллерийских залпов. И эти кирпичные глыбы должны были при падении обязательно оставаться на сцене. Для «Выстрела с “Авроры”» был придуман алый вымпел, летящий от носа крейсера и орудийной башни, появляющихся над оркестром, к дворцовым воротам, установленным на сцене.

При всех этих по делу и к месту придуманных частных моментах игровой подачи декорации, требовалось найти общую художественную концепцию пантомимы-феерии, ее броский художественный образ. Он должен был объединить и политическую непримиримость, которую требовал поэтический материал Маяковского, и откровенную зрелищность феерии. И решить это следовало в приемах, свойственных исключительно цирку.

Ведь цирк, в отличие от театра, предполагает совершенно иной угол восприятия происходящего – сверху вниз. Поэтому художнику предстоит прежде всего найти решение того фона, на котором обычно разворачивается цирковое действие, – ковра, выстилающего весь манеж. Ведь зрители именно на нем видят все происходящее.

Обрамленный нарядной барьерной дорожкой (феерия!), манеж в корявых булыжниках являлся основным местом действия. Здесь дефилировали, хвастая богатством и властью, «хозяева жизни». Здесь сражались за свое будущее угнетенные. Сюда на всеобщий показ, на народный суд вывозили на низких помостах-колымагах все необходимое для продолжения сюжета. Смена декораций превращается в действенную часть феерии. Никаких «полных перемен» в темноте. Здесь и перестановки – часть зрелища. Найти убедительное решение манежа и означало найти художественный образ цирковой пантомимы.

Однако значительнее всех буффонадных декораций и предложений (развернутых в эскизах) выйти в построении различных сцен на клоунское антре мобильной декорации, помогающей артистам в конфликтных ситуациях, помог найденный художником образ разрастающейся революции. Революции расстрелянной, но все равно обретшей силы и победившей.

Вспомнил ли Кноблок Ивана Шадра, который начал лепить прославившую его скульптуру к 20-й годовщине революции 1905 года, а показал на выставке в честь десятилетия Октября под названием «Булыжник – орудие пролетариата», или брусчатку Дворцовой площади, или булыжную мостовую Красной Пресни, не смог бы подтвердить и он сам. Ведь площади и главные улицы большинства городов, а Москвы и Ленинграда в первую очередь, были уже заасфальтировны. Булыжник уже ушел в историю, но перевоплотился в образ революции. В такую замощенную площадь и превратил Борис Георгиевич манеж. На сером окрасе булыги прекрасно читались любые цвета декораций и костюмов. Но Кноблок был не оформителем, а подлинно театральным художником. Он всегда стремился создать пространство для игры и видел главную задачу театрального художника в том, чтобы слиться с действием возможно теснее. И обладал, по утверждению А.А. Михайловой, «необходимыми для этой задачи качествами – чувством жанра, чувством сцены, чувством пространства»[101].

В «Москва горит» не текст, а зримый образ, равный по емкой убедительности стихам Маяковского, должен был воплотить атмосферу происходящего. Расстрелянная революция – это кровь на мостовой. И Кноблок придумал, как эту метафору сделать зримой.

Планировалась металлическая конструкция в диаметр манежа, позволяющая установить параллельную ему площадку. Она монтировалась из серых матовых фрагментов плексигласа, повторяющих форму булыжника. Оргстекло было настолько толстым, что могло выдержать тяжесть и людских масс, и конных отрядов. Эта площадка, снабженная внутренней подсветкой, могла поэтому окрашиваться в любой цвет.

Кроме того, в подсветке предусматривались окрашенные красным лаком электролампы индивидуального включения, расположенные в многокамерной изолированной конструкции мостовой. Зажигая их в определенных группах и последовательности, можно было добиться впечатления разливающегося кровавого пятна в любом месте булыжной мостовой. Наиболее эмоционально должно было воздействовать появление такого пятна непосредственно после винтовочного залпа. Весомо и зримо возникал образ расстреливаемой революции.

Но эти же заливающие булыжный манеж красные пятна могли обретать и другой смысл, если стреляли революционеры. Жесткое разделение на красных героев и белых карателей, воспитанное с детства, вызывало у всех зрителей нужную ассоциацию. И фигуры восставших, залитые красным светом прожекторов, шли по булыжникам, становящимся красными по мере их продвижения, – это создавало уже аллегорическую картину победы народа. Художник предлагал режиссерам возможность выстроить таким образом патетический финал. Вот как он передал словами зарисовки, которые постоянно варьировал на листах эскизов:

«Неправильной формы отдельные пятна, возникающие в хаотическом порядке, постепенно нарастая, заливали всю поверхность – мостовая захлебывалась в красной крови.

Через световую цензуру в алых лучах прожекторов на местах кровавых пятен, оживая, приподнимаются отдельные красные фигуры рабочих. Густая сетка кинжальных прожекторных лучей вновь накаляет мостовую докрасна.

В финале символические группы красных рабочих, монументально скульптурно скомпонованных на пламенеющей булыге, как бы зажигали своими развернутыми знаменами все пространство цирка, заливая алым цветом все до купола включительно. И рухнувшая оттуда черная масса двуглавого орла, символа ненавистного порядка, в корчах сгорала, пожираемая пламенем и клубами дыма»[102].

Все согласились, что художественный образ пантомимы найден.

В качестве композитора был приглашен Ю.А. Левитин. Прекрасный мелодист, создатель опер и ораторий, одна из которых была отмечена Сталинской премией, автор музыки ко многим художественным фильмам и еще большему количеству мультипликационных, он стал популярным благодаря песням, исполняемым Марком Бернесом. К работе над пантомимой он был привлечен просто по стечению обстоятельств. Два года назад на экраны страны вышел фильм «Арена смелых», посвященный молодым артистам цирка. Хотя лента и именовалась документальной, снята она была в специально отстроенном на «Мосфильме» помпезном павильоне и составлена из фрагментов случайно собранных номеров. Фильм напоминал показательный театрализованный концерт. Но его музыкальное сопровождение убедительно подчеркивало различие жанров и темпов выступлений артистов. Г.С. Венецианов, консультировавший этот фильм, порекомендовал композитора, вместе с которым работал над постановкой номеров и программ, к участию в создании пантомимы. Юрий Абрамович охотно принял предложение написать музыку для пантомимы, тем более планировавшейся к показу на столичном манеже. Ведь после злосчастного постановления об опере «Великая дружба» оркестр Московского цирка числился среди лучших музыкальных коллективов страны. Он был пополнен профессиональными исполнителями и увеличен до состава большого симфонического.

Левитина особенно привлекла возможность объединить в одном музыкальном материале фрагменты, поднимающиеся до патетических высот, и темы городских мещанских (а потому запретных) мелодий. Он написал развернутые, богато интонированные композиции для героических картин. А для буффонных номеров были созданы потешные оркестровые номера. Ведь работа над мультфильмами приучила композитора к созданию произведений, легко вбирающих интонацию фольклора, маршей, бытового романса.

Музыка к пантомиме не представляла собой целостную музыкальную симфонию. Она, следуя структуре постановки, распадалась на четыре законченных, самостоятельные номера. Иногда это были тематические сюиты, определяющие длительность и ритм картин. Так решалось музыкальное оформление картин «Подпольная типография», «300.000 тысяч бросили работу», «Штурм фабрики» и «Выстрел с “Авроры”». В картине «На баррикады! (Страстная площадь)» оркестр подхватывал начавшееся без аккомпанемента пение «Варшавянки» и, помогая разразившейся схватке сплотившихся с рабочими горожан против конных и пеших царских солдат, переходил в трагедийно-героическую сцену. Для «Пирамиды классов» и объединенного с нею «Парада царской династии» был написан пародийный, со скачущим ритмом помпезный марш. Он исполнялся симфоническим оркестром цирка, но порой в его звучание вторгался «живой» звук духовых инструментов и большого барабана марширующих по манежу военных музыкантов. Бурлацкая «Эх, ухнем!..», разработанная под частушечный лад, сопровождала все перестановки, в ходе которых на глазах у зрителей меняли на манеже декорации. Несколько раз оркестр имитировал исполнение на шарманке заунывной «Разлуки». И, разумеется, открывала пантомиму увертюра, в которой мелодии современных массовых песен переплетались с песнями революционными. Планировалось и развернутое завершение апофеоза, но его написание задерживал отсутствующий текст хоровой песни, заканчивающей намечающееся феерическое зрелище.

Уже в начале сентября Левитин проиграл собравшейся постановочной группе почти все заказанные номера. «Отлично!» – записал в дневнике Е. Кузнецов. Байкалов на прослушивание демонстративно не явился.

Хотя цирковая пантомима, поддержанная интонационно точно подобранной музыкой, и подразумевает, что все происходящее на манеже должно быть понято без слов, политическая оценка событий должна быть четко сформулирована и донесена до зрителей. Маяковский это понимал и именно на таком приеме и построил свою «Москва горит». Ее новую версию так же следовало соотнести с сегодняшним днем. Связь времен должна была быть не только показана, но и подтверждена поэтическим словом. Энергичным, кратким, лозунговым.

Выбор Н.Н. Асеева и С.И. Кирсанова как поэтов, которых следовало бы привлечь к доработке сценария, был предсказуем. Ведь в их творчестве литературоведы всегда находили развитие поэтических принципов Маяковского. Они и сами разделяли подобную точку зрения. Оба еще до войны опубликовали поэмы, ставшие поэтическим доказательством этого утверждения. Асеев издал «Маяковский начинается». Кирсанов – «Пятилетку», которую завершил с энергичным максимализмом:

В тюремных камерах,
                              в шахтах узких,
всюду,
            где сдавлен
                             локаутом цех —
знают:
          пятилетка
                         не только
                                       для русских,
а для французов,
                         для немцев,
                                          для всех!
Пятилетка
                 и негру
                             стала родна
и китайцу,
               что спину
                              над рисом клонит,
и индусу,
             бунтующему, видна —
пролетарии мира!
                         Рабы колоний,
генеральная линия
                            есть
                                   одна:
мы для вас
                нажимаем
                                на труд
                                           втройне,
небывалой
                 мчим
                         быстриною,
коммунизм
                 построим
                              в одной стране, —
ваше дело:
             построясь
                             к борьбе
                                          стройней,
СДЕЛАТЬ МИР
                       ОДНОЮ СТРАНОЮ.
                                                (выделено автором. – М.Н.)[103].

Именно С. Кирсанова удалось уговорить принять участие в работе над пантомимой (Асеев сразу и без объяснения причин отказался[104]).

Обратившись к постановке пантомимы спустя четверть века после ее написания, следовало как можно ярче показать неизбежность того взрыва народного гнева, который и стал ее сюжетом. Но пятидесятилетняя дистанция между пресненскими боями и современностью позволяла из этой исторической перспективы иначе взглянуть на самою власть, пытающуюся усмирить ощутивший свою силу народ. Теперь можно и нужно было подчеркнуть смехотворность усилий защитников отжившего свое строя в борьбе с обрушившейся на них революционной силой. Принципиальная, выстроенная Кузнецовым установка постановочного, а значит, идеологического решения пантомимы, получит позже отражение в отборе исполнителей. На роли отрицательных персонажей будут отобраны лучшие клоунские силы советского цирка. И в расчете на это разрабатывались сатирические вкрапления в действия.

Кирсанов не только убедительно справился с этим заданием, но даже написал буффонадную интермедию с участием царя, в которой ухитрился изложить, по сути дела, всю предысторию декабрьского восстания. Интермедия располагалась между эпизодами «Пирамида классов» и «Подпольная типография». Ее, как самостоятельный эпизод, завершающий парад самодержцев Российских, представляли зрителям два ведущих.

«П е р в ы й а р т и с т (объявляет).

“Предсказание будущего”.

Участвуют:

попугай Первый и Николай Второй. У кого слабые нервы – домой.

В т о р о й а р т и с т. История страшная —

как стонала под царской пятою

Россия вчерашняя.

Крошечный царишко-Николашка останавливается. Полу огромной горностаевой мантии держит гигант-жандарм.

Н и к о л а ш к а (что-то визжит, обращаясь к жандарму).

Ж а н д а р м. Предсказатель —

тут еще?

П о п у г а й. Тут еще.

Н и к о л а ш к а (визжит жандарму).

Ж а н д а р м. Августейше Всемилостивейше приказываю:

Предсказать мне будущее!

П р е д с к а з а т е л ь. Слуш ваш ертск вличство, предсказываю!

А ну, попка,

тяни гороскоп-ка,

тут их целая стопка.

(По указанию предсказателя попугай вытягивает листок.)

П р е д с к а з а т е л ь (отбирает листок у попугая).

Так, попка, так…

П о п у г а й. Царррь кррровавый дурррак.

П р е д с к а з а т е л ь (зачитывает листок).

Гласит предсказание: Предстоит тебе царь, кровавый январь, захлебнешься народною кровью.

Н и к о л а ш к а (что-то визжит жандарму).

Ж а н д а р м. Их императорское величество указывает, что с ними сие уже это было! И кровь, хе-хе не повредила высочайшему здоровью!

Предсказывай поновей!

(По указанию предсказателя попугай вытягивает листок.)

П р е д с к а з а т е л ь (отбирает у попугая и зачитывает листок).

Потерять тебе, царь,

на японской войне неисчислимое количество русских сыновей!

Ж а н д а р м. И это было,

и не повредило их императорскому величеству.

(По указанию предсказателя попугай вытягивает листок.)

П р е д с к а з а т е л ь (отбирает у попугая и зачитывает листок).

Предстоит тебе, царь,

опасная

встреча,

опаснее, чем русско-японская сеча:

в первый раз

с рабочим народом

встреча

с глазу на глаз!

Н и к о л а ш к а (дико визжит, закатываясь).

Ж а н д а р м. Кто смеет царю

такие сулить предсказания?!

Отдаю приказание:

взять, арестовать, в кандалы

заковать, ать, ать, ать…

П о п у г а й. Царрь кровавый дурррак…»[105].

После этого на манеже начинался серьезный рассказ о героической борьбе пролетариата.

Внезапный перерыв в работе над выпуском пантомимы, вызванный и неожиданной подготовкой молодежной программы для Всемирного фестиваля молодежи, и упорным противодействием со стороны Московского цирка, смешал все запланированные сроки проведения репетиций в пассивный период, между программами летнего и зимнего сезонов. Под срывом оказался и график показа пантомимы. Все это требовало срочной и решительной активизации работы.

Становилось понятно, что выпуск пантомимы к Октябрьским праздникам – о чем упоминалось в стихотворном тексте, дописанном Кирсановым, – никак не состоится. Необходимо было успеть хотя бы к годовщине 1905 года. Кроме объективных причин, дело тормозило отсутствие поддержки со стороны дирекции цирка. Байкалов до сих пор не мог смириться с тем, что постановку пантомимы Маяковского именно в столичном цирке включили в план художественно-творческой работы на 1954–1955 годы без предварительного согласования с ним. «Николай Семенович в цирке был настоящим хозяином: строгим, придирчивым, своенравным и беспокойным. Штат держал, что называется, в ежовых рукавицах. Любой литературный материал, который приносили авторы, в первую очередь попадал в его руки. Только после одобрения директора репризу или текст передавали режиссерам, – вспоминал Ю.В. Никулин, к которому Байкалов питал предрасположение. – Трения директора цирка с Главком достигали порой такой остроты, что для улаживания конфликтов приходилось вмешиваться вышестоящим инстанциям»[106].

Следовало, наконец, окончательно определиться с исполнителями пантомимы. Участие в ней конной группы «Али-Бек» (Кантемировы), учащихся Циркового техникума, клоунской группы техникума[107], клоунской группы Центральной студии циркового искусства было закономерно и даже не обсуждалось. Следовало пригласить хор, духовой оркестр, пловцов и пловчих спортивного общества «Трудовые резервы», подкрепление из подшефных воинских частей. Но и это было делом привычным.

Сложность представлял выбор основных исполнителей.

Хотя спектакль и планировался как феерия, активно использующая все средства цирковой выразительности, в ней должен был достойно прозвучать текст поэта, ведь, по меткому замечанию А.К. Гладкова, «все слова Маяковского должны подаваться, как на блюдечке, курсивом»[108]. Это в первую очередь касалось ведущих. К этому времени уже отказались от мысли, что они должны предстать в образах Музыкального и Рыжего клоунов или в облике клоуна-публициста, наподобие Виталия Лазаренко. Тем более, что сама фактура задуманного спектакля отвергала облик Глашатаев, прописанный Маяковским. К тому же фактическим героем и сквозным персонажем пантомимы становился Рабочий. В него, по замыслу авторов, перевоплощался современный рабочий, посетивший с друзьями места декабрьских боев 1905 года и приехавший с ними в цирк на Цветном бульваре, в котором показывалась пантомима о том героическом времени. Эту связь поколений зрителям предлагалось домыслить самим, потому что роли современника и героя пантомимы исполнял один и тот же артист. На его же долю приходился и основной революционный текст. Поэтому исполнителя такой роли было решено искать на стороне. Выбор пал на всенародных любимцев, известных каждому по кинофильмам, Николая Крючкова (признанный вожак) или Михаила Кузнецова (пылкий романтик). В сценах, требующих цирковой выучки, киноартиста незаметно подменяли или акробат, специализирующийся на каскадах и прыжках в партере (в этом можно было положиться на турниста Михаила Николаева), или, для перелетов под куполом цирка, гимнаст (вольтижер воздушного полета с амортизаторами Анатолий Вязов). На роли Ведущих, которые и представляли феерию и могли участвовать в ее эпизодах, планировались молодые, обаятельные, прекрасно сложенные прыгун-рекордсмен Владимир Довейко и гимнаст Виктор Лисин[109], постоянно открывающие прологи программ, в которых участвовали их номера, чтением стихотворных монологов, а также свободно владеющие разговором на манеже коверные клоуны Евгений Бирюков и Анатолий Векшин, выходящие здесь, разумеется, не в масках своего амплуа.

Что касается других, как правило, клоунских и буффонных ролей, то для них предстояло собрать лучших комиков советского манежа. Вопрос о Карандаше-царе считался уже решенным. Но и остальных требовалось отыскать настолько же профессиональных и популярных. Выбор пал на клоунов из группы «Семеро веселых»: А. Глущенко, А. Юсупова, А. Лагранского, на более опытных П. и Л. Лавровых, П. Тарахно, А. Дубино и Н. Березовского.

Кирсанов понимал, что, согласившись на участие в переделке пантомимы Маяковского, он не оберется упреков и со стороны почитателей поэта, и тех, кто считал его политизированным рифмоплетом. Но желание увидеть воскрешенной работу старшего друга заставило его в конце концов дать согласие. При этом Кирсанов поставил условием, чтобы его фамилия упоминалась лишь как сценариста и автора интермедии. Кузнецов за такую формулировку радостно ухватился. Ведь это гарантировало, что автором «Москва горит» остается Маяковский, да еще к этой, крайне значимой для афиши цирка, фамилии присоединяется такой крупный поэт, как Семен Исаакович.

Кирсанов, кроме буффонной интермедии, в которой был задействован царь, и мелких вставок, требующихся корректурой нескольких картин, написал стихотворный диалог, открывающий вступление в пантомиму, и поэтический текст для апофеоза.

Хотя все сроки были нарушены[110] и практические работы по осуществлению декораций и костюмов, перестройке манежа и воссозданию водного хозяйства и не начинались[111], Кузнецов продолжал борьбу за осуществление пантомимы. Эскизы и макеты Бориса Кноблока, костюмы, разработанные А. Тарасовым, обещали феерическое зрелище. Яркие мелодии, полные трагической, возвышенной патетики и самой бесшабашной, злой буффонады, написал Юрий Левитин. Доходчивые стихи, необходимые для финала пантомимы, привез вернувшийся после отдыха на Кавказе Кирсанов. Поэт выполнил обещание, данное самому себе у гроба Маяковского. Строфы, предшествовавшие апофеозу (и становящиеся сердцевиной апофеоза), разворачивали финальные строки последней, так и недописанной поэмы. Общими стараниями поэта и режиссуры эта связь стала бы очевидной для всех явившихся в цирк на задуманный спектакль.

…После того, как восставшие врывались в ворота Зимнего дворца, после того, как черный герб-орел падал из-под купола на пылающие булыжники манежа и сгорал, живой Маяковский на кинокадрах, снятых в Колонном зале, провозглашал (звучала фонограмма голоса поэта и ее повторяли надписи по всему куполу):

Отечество
             славлю,
                         которое
                                     есть,
И трижды —
             которое будет!

К пылающим над сценой цифрам «1905» и «1917» добавлялись яркие «1955». По всему цирку вспыхивали на всех языках слова «Мир», «Дружба» и, образовав светящуюся спираль, начинали движение, кружа и увлекая за собою весь цирк. Под самым куполом молодой гимнаст в спортивном костюме с надписью «СССР» на груди произносил заключительный монолог:

Друзья!
            Когда свободен труд,
– то крылья
            у людей растут! Все,
       что века мечталось людям, —
мы превращать
                        в реальность
                                            будем!
И атом будет нам служить
и помогать нам
                        лучше жить!
Зальем мы
                 ночи
                        морем света…

На мгновение вспыхивали все фонари, отсветы колыхающихся вод бассейна заполняли все вокруг.

Где скажем:
                 Сад!
                        Там будет сад!

Тотчас купол заполняли световые деревья, цветы, клумбы.

Там, где зима —
                        устроим лето!
Прикажем —
                    хлынет водопад!
И, например, вот здесь —
                                      арена,
нам стоит
               лишь взмахнуть рукой —
весь цирк
               немедленно,
                                   мгновенно
Зальет весеннею рекой.

П е р в ы й и в т о р о й а р т и с т ы (стоящие каждый на своей трапеции, по бокам говорящего).

Не может быть…
                        тут… где арена…
весь цирк?
                 Немедленно?
                                    Мгновенно?

Гимнаст. Да!
                         Стоит лишь
                                               взмахнуть рукой!
Первый и второй артисты.
                          Рукой взмахните,
                                                    очень просим, —
                          чтоб тут весною

                                                   стала осень!
ГИМНАСТ. Все в этом мире
                                           в нашей власти!
                   Вода —
                   Пускай течет вода!
                   Ведь наше будущее —
                                                    счастье,
                   весна
                            на долгие года!
                   Итак,
                            весенняя вода,
                   немедленно,
                                     теки сюда —
                   во славу
                               мира и труда![112]

Ответом на эти слова под призывный сигнал горна из-под самого купола в манеж обрушивался мощный водопад. И сам бурный поток, и его капли, разлетающиеся по всему амфитеатру, непрестанно меняли цвет в лучах прожекторов. И гимнаст, словно увлеченный этим полетом, начинал накручивать, посреди движения воды и света, бесконечные круги на вращающемся лопинге.

И вдохновенное слово, и мощный водный аттракцион, и захватывающий цирковой трюк, сливаясь воедино, поддержанные взметнувшимся к самому куполу звучанием хора, становились продуманным чудом, воздействию которого невозможно было противиться.

Ничего этого зритель не увидел.

Приказы начальника управления цирками не срывать установленные сроки выпуска пантомимы ни к каким ощутимым результатам не приводили. И Ф.Г. Бардиан вынужден был просить вынести вопрос о показе пантомимы «Москва горит» в торжественные дни 20-летия первой русской революции, генеральной репетиции, по словам В.И. Ленина, революции Октябрьской, на коллегию Министерства культуры. Но так случилось, что коллегию эту вел сам министр Н.А. Михайлов. Он сразу же прервал докладчика, когда тот заговорил о патриотическом и гражданском значении постановки Маяковского в цирке. «Политика и… цирк?.. Надо ли?..»[113].

Постановили, что не нужно.

И хотя были придуманы и продуманы в эскизах, макете, чертежах декорации, созданы эскизы костюмов, разработан принцип увеличения объема циркового бассейна, определены, стянуты к Москве участники пантомимы и второго, номерного отделения спектакля, все было остановлено и отменено.

Цирковую пантомиму трудно придумать, но еще труднее осуществить.

Клоунская пантомима
«Пароход идет “Анюта”» – Ростов-на-Дону, 1961 г. «Салют смелым» – Горький, 1969 г

В 1959 году управляющий Главком Ф.Г. Бардиан добился разрешения отметить 40-летие государственного цирка. Не остановило даже то, что декрет о национализации зрелищных предприятий был подписан в августе, когда у стационаров страны наступал период межсезонья. Празднование решили провести на стадионе. Газеты наперебой сообщали об этом. Наиболее притягательным был призыв «Олег Попов приглашает вас на “Динамо”»[114].

Разумеется, для этого спектакля собрали лучших артистов. Двое всадников в белых одеждах на белых лошадях, Дзерасса Туганова и Валерий Денисов, под оркестр столичного цирка, усиленный приглашенными музыкантами, четко демонстрировали перед 54 тысячной аудиторией фрагменты высшей школы верховой езды. Над полем зависали два вертолета с закрепленными под их фюзеляжами трапециями. Гимнастические трюки Раисы Немчинской и Доната Моруса казались еще сложнее из-за неимоверной высоты, на которой они исполнялись. Гаревую дорожку стадиона заполняла пестрая кавалькада. Открывала ее праздничная, пестро одетая, бурлящая толпа клоунов[115]. Движущиеся за ними колонны мотоциклов с колясками и без колясок и разукрашенные грузовики с откинутыми бортами провозили вдоль всего стадиона артистов, исполняющих трюки всевозможных цирковых жанров. Завершал этот круг почета Олег Попов, клоунская машина которого то вытягивалась, то превращалась в восьмерку, а то, как с удовольствием писал рецензент, «и совсем пропадала в клубах дыма»[116].

После кавалькады начиналось само представление. Превосходные артисты, кажущиеся, правда, совсем игрушечными посреди футбольного поля, работали по всему стадиону. На специально выстроенных конструкциях и под стрелами подъемных кранов мелькали фигурки воздушных гимнастов. По высоко растянутым канатам бегали и танцевали канатоходцы, проносился на мотоцикле эквилибрист. В разных местах поля кружились ренские колеса, перебрасывали обручи, булавы и тарелки жонглеры, строили акробатические пирамиды, крутили, разбежавшись, сложнейшие прыжки акробаты. А всадники Северной Осетии мчались вдоль трибун с трюками отчаянной джигитовки.

Но главенствовали клоуны. В ходе представления на различных участках поля разыгрывались антре и на бытовые, и на международные темы (текст транслировали репродукторы). Но основные комические интермедии исполняла разномастная клоунская толпа, которая открывала кавалькаду.

Довольно быстро после открытия праздника начинался «марафонский бег», который возглавлял Олег Попов. Он шел, как и положено на стадионах, по гаревой дорожке фактически на всем протяжении представления. А в паузах, во время смены номеров, «марафонцы» разыгрывали всевозможные недоразумения, которые комментировал диктор. Но основным, ударным комическим аттракционом циркового праздника на стадионе, как было задумано, стал клоунский футбольный матч. Он также шел под комический комментарий (Юрий Благов написал и для матча, и для марафонского бега специальный репризный текст). Дополнительным сюрпризом для поклонников футбола явилось то, что комментировать встречу команд «артистов цирка» и «болельщиков» пригласили любимца всей страны Вадима Синявского.

Время показа масштабного представления было рассчитано таким образом, что, начавшись при дневном свете, оно заканчивалось в лучах прожекторов. А в финале свет на стадионе вырубался, и завершал праздник, по законам цирковых феерий и пантомим, грандиозный фейерверк.

Эта, по словам газет, «волнующая демонстрация достижений советского цирка»[117] вобрала в себя все лучшее, что было придумано и проверено при показе цирковых программ на стадионах. Ведь один из постановщиков праздника цирка на «Динамо» Е.А. Рябчуков (в московском спектакле ему помогал М.С. Местечкин) был инициатором создания специального коллектива, организованного для летних выступлений в открытых спортивных сооружениях страны[118].

К середине 1950-х годов было отремонтировано немало стационаров и началось строительство новых во многих республиках (как правило, в их столицах). Тем не менее значительное количество населенных пунктов было лишено возможности увидеть цирковые представления. Директора крупных цирков устраивали иногда выездные спектакли. Но они, как правило, преследовали чисто коммерческие цели. Ведь неприспособленность стадионов к подобным зрелищам (здесь отсутствовало и необходимое освещение, и места крепления аппаратуры) не позволяла механически переносить манежное зрелище на нецирковую площадку. Однако стремление освоить эти масштабные открытые помещения было велико. Соблазняло огромное количество неохваченных цирковым зрелищем зрителей. С другой стороны, хотя и начались почти регулярные зарубежные гастроли специально собранных для этого коллективов, оставалось еще немало артистов, которых требовалось трудоустроить на летний период. Решить обе эти проблемы одновременно (добившись при этом значительных финансовых выгод) и позволило проведение цирковых представлений на стадионах. Хотя вместительных зрелищных помещений в городах не хватало, чаще они попросту отсутствовали, всегда имелись окруженные зрительскими трибунами футбольные поля. В небольших городах и стадионы были поменьше, чем в областных и районных центрах, но в каждом городе размеры спортивных сооружений позволяли за два-три раза, а где и на одно выступление собрать почти все городское население на гастроли Московского, как обещали афиши, цирка.

Поэтому, чтобы представить мастеров манежа во всем блеске их мастерства, и был сформирован специальный коллектив для выступлений на стадионах.

За три летних месяца этот коллектив умел, выступая на двадцати шести стадионах, обслужить до полумиллиона зрителей. В этих спектаклях удалось проверить самые разнообразные приемы организации не просто массового, а именно циркового зрелища. Удалось отладить способы преобразования номеров для необычных условий показа и приемы доставки артистов к их аппаратам или к месту работы. Но, главное, Рябчуков утвердился в своем мнении, что ограничиваться при этом исключительно номерами, которые при формировании программы принято именовать «спортивно-акробатическими», невозможно. «Цирк немыслим без клоунов, вызывающих у зрителей веселый или саркастический смех, – записал он, собирая артистов еще для первого коллектива. – В представление будут вкраплены различные клоунские интермедии и репризы. Метко бьющая в цель сатира сочетается в них с веселой шуткой. Практика показала, что радиофикация стадиона с успехом позволяет проводить выступления артистов разговорного жанра – сатириков и музыкальных эксцентриков. Слово на стадионе так же необходимо, как на цирковой арене. Хлесткое, умное, лаконично выражающее мысль и убедительно сказанное слово дает великолепную разрядку между номерами зрелищного характера»[119].

Благодаря радиофикации стадионов разговорную клоунаду удавалось представить довольно широко, не чураясь международных проблем и прибегая в сатире на бытовые темы к частушкам. Советским клоунам полагалось не забывать о своей гражданской позиции.

Тексты выходных монологов, прологов и эпилогов, посвященные революционным датам и значительным событиям в жизни страны, постоянно заказывал своему авторскому активу репертуарно-художественный отдел Союзгосцирка. Большая работа велась по созданию сатирических диалогов, куплетов, антре и реприз. Они должны были соответствовать идеологическим целям партии и отражать значительные хозяйственные достижения государства. И при этом вызывать смех в зрительном зале. Сатирикам всегда жилось трудно. Не легче было и в период, когда с самой высокой трибуны страны была провозглашена необходимость в современных Гоголях и Салтыковых-Щедриных. Ведь вынужденно признавая подобную установку, реализацию ее старались излишне не поощрять. Именно тогда Юрий Благов, пишущий для цирка и печатающийся в «Крокодиле», четко охарактеризовал создавшуюся ситуацию:

Мы за смех, но нам нужны
Подобрее Щедрины
И такие Гоголи,
Чтобы нас не трогали.

Поэтому и сами клоуны, и исполняемые ими клоунады постоянно находились под строгим контролем. Требования к ним постоянно менялись. Но всякий раз за их выполнением строго следило цирковое руководство, с которого, впрочем, спрашивали еще более строго.

Традиционные коверные, которые владели, как правило, если не всеми, то большинством цирковых жанров, обходились пародированием выступавших до их появления на манеже номеров, а иногда даже сами включались в какую-либо трюковую комбинацию тех или иных артистов. Но советские коверные обязаны были прежде всего демонстрировать и свою гражданскую позицию. Об этом приходилось заботиться пишущим для цирка авторам. Злободневные репризы, создаваемые ими по заказу, быстро устаревали и потому сразу же рассылались Главком всем исполнителям для включения в репертуар. Те же клоунады, которые могли рассчитывать на долгую жизнь, закреплялись за конкретными исполнителями.

Чтобы исполняемые на манеже репризы могли постоянно оставаться актуальными, в репертуарном отделе придумали даже так называемые «тексты-каркасы». Создавались разговорные схемы, которые могли легко пополняться востребованными в городе гастролей местными темами. Впрочем, от этого новшества довольно быстро отказались, ведь клоунам полагалось обличать и конкретные городские недостатки, и события международной политики, а они часто отбирали не тот материал, по которому следовало выступать с манежа, а тот, для отображения которого имелся подходящий готовый каркас. Поэтому предпочтение отдавалось сатирическим произведениям, создаваемым проверенными, а потому и востребованными авторами. «Не отрицая необходимости в репризах на темы благоустройства города, ремонта жилья, коммунального обслуживания, – упорно напоминал главный редактор репертуарно-художественного отдела Союзгосцирка А.С. Рождественский, – мы все же хотим подчеркнуть, что важнейшими темами для сатирических реприз и интермедий являются темы борьбы со всеми пережитками прошлого, мешающими нашему движению вперед к коммунизму, со всеми отрицательными явлениями, которые были подвергнуты острой и беспощадной критике на январском Пленуме ЦК КПСС»[120].

Никто не отрицал справедливости этого мнения, тем более подкрепленного ссылкой на одобрение партии. Спорили лишь о путях его воплощения на манеже. Об этом регулярно писали газеты. Сложившуюся ситуацию анализировали специально созванные конференции. Проблему эту постоянно обсуждали на всевозможных советах и заседаниях Главка. Собрали даже Всесоюзное совещание по вопросам клоунады. Его результат был предсказуем. Недостатки репертуара и подготовки новых клоунов и так были всем досконально известны[121]. Ю.А. Дмитриев, член Художественного совета Главка и основной докладчик на совещании, в очередной раз процитировал слова А.В. Луначарского, что «клоун смеет быть публицистом». Газетная заметка удовлетворенно отметила, что управляющий Союзгосцирком Ф.Г. Бардиан «призвал клоунов смелее вторгаться в жизнь, активнее бороться с недостатками, утверждать на манеже новые качества советского человека – строителя коммунизма»[122].

Куда дотошнее вопросы репертуара обсуждались на периферии. «Цирк не признает скуки, в цирке должно быть весело, каждый цирковой номер – это отдельное законченное произведение, – заявил директор Ростовского-на-Дону, год назад заново отстроенного стационара Г.А. Алиев, – и настало время восстановить номера, которые цирку необходимы, ведь они новые и на сегодняшний день». И Гавриил Алексеевич перечислил те, без которых в былые времена не обходилась ни одна программа:

«1. Соло-клоун.

2. Буффонада.

3. Комик-прыгун трамплинист.

4. Клоунада-антре.

5. Эксцентрики-акробаты.

6. Эксцентрики каскадеры-прыгуны.

7. Комик-турнист.

8. Комик-вольтижер в полете.

9. Комик-пародист.

10. Комик-жонглер.

11. Комик с дрессированным мулом-ослом.

12. Сатирик-соло.

13. Сатирический дуэт.

14. Сатирик-эксцентрик.

15. Танц-комик.

16. Музыкальные сатирики.

17. Дуэт музыкальных сатириков.

18. Музыкальные эксцентрики.

19. Музыкальный скетч “Капелла Ульмана”. Сделать современную сатиру.

20. Конный скетч “Семейство Браун”.

Ведь конная сценка “Браун” – это насмешка над разбогатевшим семейством, которое пришло учиться верховой езде. Почему это не восстановить? Давайте думать о том, чтобы восстанавливать жанры, которые давно забыты». Он же назвал путь, позволяющий осуществить эту, такую нужную работу: «Надо создать циркам такую обстановку, чтобы они были творческими базами, чтобы мы могли влиять на это творчество. А то мы существуем на правах не то проката, не то агента по снабжению»[123].

Главный режиссер Ростовского цирка пошел в своих пожеланиях еще дальше. «Было бы хорошо, если бы цирк вернулся к тому, чем он был богат раньше, – заявил Е.А. Рябчуков. – Это пантомима, где всегда рождалась клоунада. Надо возродить к жизни пантомимический жанр, возродить к жизни коллективы, что обеспечит творческий рост артистов, поможет создавать представления, основанные на искусстве ансамбля, создавать новый репертуар с артистами разговорного жанра»[124].

Но «возродить» в творческой среде означает открыть заново. В стремлении найти новые комические ситуации и маски на манеже имелся несомненный резон. И был он связан с постоянными требованиями не просто обновлять, но осовременивать клоунский репертуар. Стремление ввести злободневную современность в строгие рамки буффонадного антре чаще всего не приносило желаемого результата. Поэтому уже не гротесковыми, а нелепыми становились попытки смягчить для этого привычные маски «белого» и «рыжего». Традиционное становилось устаревшим.

Нести злободневную гражданскую позицию много проще позволяли образы, в которых выходили клоуны, заполняющие паузы между номерами. И происходило это благодаря тому, что создаваемые коверными маски обладали определенной бытовой достоверностью. Поэтому коверные клоуны предпочитали, чем дальше, тем решительнее занимать место, не предназначавшееся им ранее в цирковой программе. Из-за исчезновения из репертуара всех многочисленных комических жанров (названных в выступлении Алиева, но и хорошо известных и без него) именно комики у ковра приняли на себя их обязанности. Это привело к самому решительному изменению роли и значения коверного в современном цирковом представлении. «Теперь уже не коверный клоун пристраивает свои репризы к паузам после номеров заранее составленной программы, а сама эта программа сплошь и рядом составляется при непременном участии коверного клоуна из номеров, удобных для него с точки зрения последующего обыгрывания их наиболее ударными репризами, – четко обозначил Г.С. Венецианов сложившуюся в отечественном цирке ситуацию, которой был вынужден следовать и в своей постановочной работе. – Теперь реприза коверного уже не служебная прослойка в паузе между номерами, а почти самостоятельный номер программы, временами маленькая клоунада»[125].

Благодаря именно так складывающейся системе формирования показа представления, безмерно выросло значение личности самого артиста, выступающего в этом, наиболее трудоемком и ответственном цирковом жанре, повысилась его актерская заразительность, темперамент, улучшилась трюковая оснащенность. Такие мастера были нарасхват и наперечет в цирке.

В стремлении решить эту проблему еще в начале 50-х нашли, казалось, выход – начали вместо коверных-солистов или парных коверных создавать клоунские группы. Одной из причин их появления можно было бы считать широкое распространение разного рода массовых зрелищ. Однако более значимой явилось, пожалуй, изменение самого характера спектаклей на манеже и создание сравнительно постоянных (на несколько лет) программ. «В стойком цирковом коллективе не только пролог, но и все представление строится так, чтобы артисты выступали в случае надобности не только в собственных номерах. В подобной программе вместо коверного можно выпустить группу комиков, которые исполняют ряд реприз и интермедий, – отмечал В.А. Ардов, которого как профессионала, пишущего для цирка, проблема эта занимала далеко не умозрительно. – Нельзя не учесть, что разнообразные интермедии и “шаривари” группы коверных клоунов особенно уместны, если в труппе нет сильных комиков, способных в сольном выступлении или в дуэтном антре привлечь внимание зрителей»[126].

Создание клоунских групп стало своеобразной легализацией такой формы представления, как «Вечера клоунады». Ведь издавна руководители цирков при снижении сборов прибегали к такой беспроигрышной мере. И клоуны программы, и представители других жанров, мало-мальски владеющие актерскими навыками, наскоро вспоминали популярные антре, куплеты, репризы, подготавливали пародийные номера. Из всего этого составлялась программа в два отделения (третье отводилось присланному по разнарядке аттракциону). Клоунские выступления сменяли друг друга, а между ними время от времени демонстрировались и физкультурно-спортивные номера программы. Но и при этом в паузах между трюковыми комбинациями разыгрывались клоунские интермедии.

Постепенно и в обычных программах паузы между номерами вместо одного коверного стали заполнять собранные вместе артисты, владеющие как комическими, так и просто цирковыми жанрами. Они могли разыгрывать интермедии, появляясь все вместе, попарно, а иногда и по одному. При этом исполняться могли как пародии на только что показанные номера, так и клоунады, самостоятельные разговорные, а то и музыкально-эксцентрические сценки. Иногда эти группы собирались вокруг клоуна, уже добившегося популярности. Так организовался небольшой коллектив во главе с Константином Берманом. Даже Карандаш согласился принять под свою руку не имеющих еще манежного опыта выпускников клоунских мастерских (у него начали свой творческий путь Никулин и Шуйдин). Но чаще всего такие группы не имели достаточно популярного «афишного» лидера. Здесь уже брали не известностью, не мастерством, не умением, а количеством.

Одна из подобных клоунских групп добилась такой популярности, что даже получила свое собственное имя – «Семеро веселых». Как любой цирковой коллектив, в котором каждый участник стремится вырваться для самостоятельного творчества, и этот довольно часто менял свой состав. Но постоянно в группе находились артисты, которых в цирке принято именовать «разговорниками», – и исполнители куплетов, и владеющие музыкальными инструментами, и способные повторить трюки хоть какого-нибудь жанра и наделенные даром к пародиям. Поэтому те репризы, с которыми они – когда все вместе, когда и поодиночке – выходили на манеж между номерами программы, были достаточно разнообразны.

И все же упреков в свой адрес артисты, разумеется, избежать не могли. Среди постоянных претензий ко всем клоунам были обвинения в том, что они годами не меняют свой репертуар. Столь же традиционны были уверения артистов, что этому препятствуют постоянные и частые переезды. Попыткой решить проблему стало распоряжение о закреплении на длительный срок за конкретными цирками как коверных-солистов, так и клоунских групп. Благодаря такому решению в Ростов-на-Дону распоряжением Главка были присланы «Семеро веселых».

«Этот ансамбль, которым руководит опытный мастер клоунады С. Анохин, сложился из актеров театра и молодых артистов цирка – А. Векшина, А. Глущенко, П. Клементьева, В. Масловского, С. Курепова и Б. Романова, – тут же отметила их появление местная пресса. – Влюбленные в свою профессию, люди с энтузиазмом работают в области сложного жанра клоунады. За короткое время ансамбль создал “Новогодний пролог”, “Сказку-елку”, несколько своеобразно решенных реприз. Но это только начало. Работы, как говорится, еще непочатый край. У ансамбля пока нет своего творческого почерка, не найдены образы, костюмы. Сегодня ведется большая работа по художественной реконструкции клоунады. Вместо изживших себя костюмов задуманы новые, оригинальные. Абстрактные маски будут заменены острыми клоунскими характерами. Привлекаются авторы для создания новых реприз»[127].

Хотя у клоунов имелся достаточно обширный запас репризных ходов и трюков, которые благодаря помощи местных писателей и журналистов по мере необходимости обогащались, выход с ними в меняющихся программах к одному и тому же зрителю довольно быстро их исчерпал. Присланные по просьбе работающего с «Семеркой» главного режиссера цирка – а им в тот период являлся Е. Рябчуков – московские авторы Ф.А. Липскеров и В.В. Медведев, оговорив все вопросы, касающиеся новой программы для клоунской группы, ухитрились на месте написать две клоунады и вступительный монолог. Но не успели они уехать, как Рябчуков уже писал в Москву: «Крайне нужны для группы куплеты, частушки, причем было бы очень хорошо положить их на комический хор или театрализовать квартет, подразумевающий исполнение в образах»[128]. Программы в цирке шли по месяцу, но для привлечения зрителей репертуар «Семерки» менялся много чаще. За неполный сезон ими были подготовлены и сыграны выходная клоунская реприза, 7 клоунад, 3 игровые интермедии, 2 монолога, куплеты, финальная песенка, более 20 реприз, выпущен новогодний клоунский пролог и новогоднее представление для детей в 2-х отделениях[129]. Но все равно Рябчукову пришлось отправляться в Москву за новым репертуаром для «своего, ростовского ансамбля клоунады», как начали именовать «Семерых веселых» местные рецензенты.

Репертуарно-художественный отдел Союзгосцирка постоянно заказывал своему авторскому активу тексты прологов и эпилогов, выходных монологов, куплетов, сатирических диалогов. Литературный материал заказывали к конкретным идеологическим (освоение залежных и целинных земель, например) или производственным (прежде всего непременные «елки») кампаниям. Писались стихотворные монологи для таких дрессировщиков-разговорников, как Дуровы – двоюродные братья Владимир и Юрий, а позже и для их племянницы Терезы. Охотно принимался любой литературный материал, предназначенный именитым клоунам. Постоянные авторы с удовольствием выполняли заказы на всевозможные, вошедшие в моду тематические представления и уклонялись от работы над пантомимами, которыми, уже традиционно, представления на манеже не завершались. Большой спрос был на комические репризы, особенно затрагивающие современные темы. Цирковые авторы были профессионалами, многие годы пишущими для манежа. Поэтому иногда они приносили (а у них покупали) литературный материал, не предназначенный для конкретных артистов. Тексты, которыми мог воспользоваться любой клоун, сатирик или эксцентрик-куплетист, хранились в Главке в достаточно значительном количестве.

Поиск свежих реприз в папках репертуарно-художественного отдела совершенно неожиданно навел Рябчукова на невостребованное клоунское обозрение в двух отделениях. Залитовано оно было еще в 1956 году.

Несмотря на прошедшие пять лет, незамысловатый сюжет сценария не потерял своей актуальности. Основывался он на ходовой тогда теме поездки комсомольцев-добровольцев на одну из строек коммунизма. Героям обозрения предстояло сооружать гидроэлектростанцию, поэтому и добирались они до места строительства по реке. При посадке на пароход встречались один из будущих строителей и путешествующая вместе с матерью и навязываемым ей женихом девушка. Молодые люди влюблялись друг в друга и, несмотря на противодействие матери-мещанки, отправлялись вместе, как и было принято в произведения о молодежи тех лет, строить электростанцию и свою жизнь.

Эта пантомима-обозрение называлась по первой строчке популярной песни – «Пароход идет “Анюта”». В ней трудно не разглядеть откровенный цирковой парафраз пользующейся успехом постановки Московского театра «Эрмитаж» «Вот идет пароход». То был первый после войны сборный эстрадный концерт, решенный как тематический спектакль. И спектакль, и сам пароход выстраивались прямо на глазах зрителей. Постановка с аншлагами продержалась несколько месяцев на столичных подмостках и даже гастролировала после этого в Ленинграде. Вместе с тем в «Анюте» угадывался насыщенный современными реалиями повтор сюжетного хода давнишнего циркового спектакля «Веселый теплоход», выпущенного Третьей (Молодежной) постоянно действующей труппой в 1939 году[130]. Правда, к единственному сюжетному ходу того довоенного спектакля были добавлены еще несколько игровых и даже любовная линия.

И там, и здесь сюжет разворачивался как отбор самодеятельных цирковых номеров команды парохода и путешествующих пассажиров (взамен опоздавших к отплытию профессионалов) для представления в городе, в который направлялось судно. Новый вариант был оснащен, разумеется, приметами современности. Пароход перевозил строителей гидроэлектростанции к месту их работы. Это общее построение обогащала и лирическая интрига – в течение рейса соединялась молодая пара. А так как сценарий выстраивался как комический, то в нем заложены были локальные ситуации, которые позволяли усилить сатирическую напряженность действия (вздорный кляузник, пристающий ко всем с жалобами, поиск сбежавшего сумасшедшего, за которого принимают героя, путаница маскарадного и настоящего медведей, праздник Нептуна и т. п.). Даже самому факту окончания обоих отделений спектакля были предложены вполне достоверные, но вместе с тем комические происшествия. Взлетевший с подкидной доски персонаж, вцепившись в электрический провод, непреднамеренно обрывал его, вырубая тем самым свет на корабле (и во всем цирке), что позволяло объявить антракт для проведения ремонтных работ. А в финале спектакля герой, опять же случайно, бросал недокуренный окурок в ящик с пиротехникой. Благодаря этому и начинался традиционный фейерверк. Немало комических – и идеологических – возможностей таили образы недалекого, но обеспеченного стиляги, матери, пытающейся навязать его дочери. Взаимоотношения персонажей выстраивались как разговорные интермедии. Кроме того, герои постоянно обменивались репризными репликами. Приспосабливались к сюжетным ходам и несколько классические антре. Указывались в тексте и желательные цирковые номера, разнообразные по жанрам, которые предлагалось включать в спектакль из-за тематического решения, совпадающего с построением сюжета, или слегка трансформировать для циркового разрешения возникающих перипетий, или оставлять без изменений, как фрагменты будущего представления для строителей. Среди последних были даже названы конкретно уже давно работающие в конвейере эксцентрико-акробатические «Веселые повара» Федора Хвощевского и Аркадия Будницкого, а также манипуляция Григория Резникова.

Рябчуков понял, что характеры основных персонажей выбранного сценария вполне отвечают комическим образам, в которых привыкли появляться на манеже участники закрепленной за Ростовским цирком клоунской группы. Этот литературный материал мог послужить основой для создания комического спектакля. Необходимым представлялось только перевести сценарий перед его постановкой с разговорного языка на трюковой. На это требовалось авторское согласие и помощь.

У пантомимы-обозрения «Пароход идет “Анюта”» было три автора – В.Е. Ардов, М.А. Тривас и Э.Б. Шапировский. Объединились опытные (вследствие этого востребованные и плодовитые) литераторы, ни одно десятилетие поставлявшие самый разнообразный материал эстраде, цирку, а также позволительно острозубому «Крокодилу».

В обозрении было много узнаваемых отрицательных персонажей, а значит, и возможных комических игровых ситуаций. Ведь в цирке все, мешающее социально принятым нормам, полагалось изобретательно и зло высмеять. И материал позволял это сделать.

Пугающее изобилие текста не остановило режиссера. Во-первых, потому, что словесную репризу почти всегда можно постараться перевести в игровую. А во-вторых, все участники «Семерки» достаточно профессионально владели словом. Опираясь на это их мастерство, можно было постараться наиболее эффектные разговорные фрагменты развернуть в буффонадные антре. Изгнанные когда-то с манежа как явление космополитическое, теперь, при несколько ослабленном идеологическом давлении, буффонадные антре можно было попытаться вернуть, нацелив на борьбу с тем, что продолжало именоваться капиталистическими пережитками. Добившись согласия руководства на постановку выбранной им пантомимы-обозрения, Рябчуков вместе с авторами занялся переработкой сценария.

Прежде всего следовало избавиться от очевидных эстрадных ходов и словесных излишеств. Рябчуков просил исключить из действия фигуру артиста-трансформатора. Этот персонаж, путешествующий на пароходе, разузнав о необходимости пополнить программу, пытался, неоднократно меняя внешность, убедить циркового администратора включить его в состав выступающих. Оговорили при встрече и необходимость отказа от целого ряда эпизодических персонажей. Вместе с тем Рябчуков просил подумать о персонаже, который мог бы организовать и разнообразить пребывание пассажиров на борту. С последним авторы справились достаточно легко. Предложена была фигура массовика-затейника, обязательного тогда при проведении любого культурного мероприятия.

Авторы и режиссер проживали в разных городах, поэтому находить общие решения помогала почта.

Рябчуков, переосмысливая имеющийся литературный материал, составил сценарную схему пантомимы. Режиссер предложил все параллельные сюжетные ходы разрешить в первом отделении спектакля, чтобы второе целиком отдать карнавальному дивертисменту с исполнением номеров и пародийных реприз. Разумеется, при создании костяка будущего спектакля не только Рябчуков, но и авторы выдвигали свои требования. От их имени письменные переговоры вел М.А. Тривас.

«Вы совершенно правы насчет трансформатора: без него сюжет развивается прямее, мы сразу берем быка за рога. Но перенести весь сюжетный материал из II отделения в I-е оказалось невозможным – не только потому, что вымарка эпизодов с трансформатором и сокращение текста высвобождают слишком много места в I отделении, но и потому, что превращение II отделения в сплошной дивертисмент настолько обрывает сюжетную линию, что интерес к ней будет утрачен, и длительный эпизод с медведем окажется нелепостью, – писал Марк Адольфович. – Поэтому в I отделение из II-го мы перебрасываем только часть эпизодов, а некоторые оставляем на месте, причем они очень удачно вписываются в атмосферу карнавала, как, например, объяснение в любви Синичкина и Светланы (лирические герои пантомимы. – М.Н.), которое мы делаем несколько по-иному. Так или иначе, II отделение начинается прямо с карнавального шествия, сделанного совсем по-другому, нежели в предыдущем варианте. Шествие начинается танцами на манеже, в которые участники карнавала вовлекают и зрителей. Номер с медведями в конце мотивируется так: укротитель прилетел на вертолете, а комический перш используется для того, чтобы с биноклем высматривать, не летит ли он. А Вы подумайте, нельзя ли использовать вертолет, появляющийся под куполом из-за скрывающих его до времени облаков, для воздушного номера?»[131].

Как ни условны цирковые номера, обе стороны – и режиссер, и, со своей стороны, авторы – стремились найти возможность тематического, соответствующего развитию сюжета пантомимы их преображения. Или же искали пути приспособления номеров к тому месту и той потребности, которые диктовали условия их демонстрации. Акробаты-прыгуны, например, исполняющие роль пассажиров, должны были перемахнуть через барьер в прыжковых комбинациях, держа в руках спортивные чемоданчики (которые они оставляли на барьере, а окончив выступление, разбирали и проходили на посадку). Воздушные гимнастки взбирались по веревочным лестницам к своему аппарату из танцующей группы сигнальщиц парохода. Это переосмысление участвующих в спектакле номеров не прекращалось до выпуска пантомимы, когда начали появляться номера, присылаемые по разнарядке.

Иногда к средствам трюковой выразительности прибегали для оправдания сюжетного поворота. «Все связки имеют одну и ту же цель, – отметит позже тот же М.А. Тривас, анализируя приемы построения организованного действия на манеже и эстраде, – в веселой, а по возможности, и смешной форме усилить удельный вес идейного содержания в концерте, объединив номера в одно целое»[132].

Но прежде всего следовало убедительно продемонстрировать обоснованность любого поворота сюжета. Режиссер, увлеченный другими, более важными для него проблемами, часто не задумывался над тем, что создателям сценария представлялось принципиальным. «Прошу Вас учесть следующее: прежде мы, не очень-то ясно представляя себе, как это все получится на манеже, не очень настаивали на предлагаемых нами решениях, – диктовал авторский ультиматум Тривас. – Теперь, точно представляя себе, что из чего выйдет, мы просим Вас отнестись с большим вниманием к нашим предложениям. В частности, мы категорически настаиваем на том, чтобы в I отделении в сцене фотографирования снимающиеся сделали какой-либо акробатический трюк (если нужно, введите в эту группу акробата, пусть хоть стойку выжимает). Иначе совершенно непонятно, почему Синичкину пришло в голову заменить медведей цирковой самодеятельностью (выделено автором. – М.Н.)»[133].

Сюжетный ход «Анюты», задуманной как клоунская пантомима, разыгрывала «Семерка веселых». Роли были распределены среди участников группы, согласно их индивидуальностям и тем манежным образам, в которых артисты привыкли выходить к зрителям. Ни к какому перевоплощению ни артисты, ни режиссер не стремились. Клоуны разыгрывали ряд комических интермедий, складывающихся в несколько самостоятельно развивающихся сюжетных ходов. Молодой сварщик пытался остаться на пароходе, куда он проник без билета (документы остались в одежде, которую он сбросил, спасая упавшего в реку ребенка). Состоятельный стиляга добивался согласия приглянувшейся ему девушки. Мать стремилась принудить строптивую дочь принять брачное предложение выгодного жениха. Затесавшийся среди пассажиров кляузник изводил всех претензиями.

Массовик-затейник пытался всячески активизировать пассажиров для «здорового отдыха». Администратор цирковой программы сопротивлялся настояниям своего помощника и молодежной команды отсмотреть самодеятельные выступления для замены аттракциона опоздавшего к отплытию дрессировщика.

Последний сюжетный ход являлся сквозным, держащим оба отделения пантомимы.

Все эти перекрещивающиеся действенные линии разворачивались, как правило, на репризном тексте. Интрига держалась на основных сценах, каждая из которых строилась на четком контрдействии. Синичкин стремился остаться на пароходе – его пытались высадить на берег. Светлана и Синичкин ощущали взаимное влечение друг к другу – мать Светланы, навязываемый ею жених и втершийся им в доверие кляузник всячески этому препятствовали. Вплоть до того, что объявляли Синичкина сбежавшим пациентом психбольницы. Это давало повод для бесчисленных погонь, но и обеспечивало помощь герою со стороны молодежной команды и пассажиров. Опоздание на пароход дрессировщика медведей, грозившее срывом выступления перед строителями ГЭС, заставляло молодежь откликнуться на призыв Синичкина составить это представление из самодеятельности матросов и пассажиров. Таким образом, оправдывалась демонстрация в пантомиме любого количества номеров, присланных по разнарядке, и готовился успех показа все время откладывающегося аттракциона бурых медведей (дрессировщик успевал, разумеется, в последний момент добраться до парохода)[134].

Чтобы не на словах, а на деле подчеркнуть достоинства героя пантомимы Синичкина, именно ему позволялось спасти случайно упавшего в реку ребенка и стать инициатором замены выступления медведей номерами самодеятельности.

Хотя пантомима и заявлялась как клоунская, было очевидно, что все ее персонажи должны обладать и еще какой-либо цирковой, точнее – трюковой характеристикой, выступая при этом в жанре, отвечающем образу этого персонажа. Особенно это касалось положительных лирических героев. Героини прежде всего. Но так уж получилось, что, выбранная на роль Светланы миловидная Вера Иванова, хотя и обучалась в училище как воздушная гимнастка, надежд, возложенных на нее, не оправдала[135]. И Рябчуков, и авторы пытались найти выход. Первоначально они предполагали, что этому поможет исполнение ею циркового номера. «Без Вас работать очень трудно. Не только потому, что Ваш светлый оптимизм скрашивает наше скучное торопливое существование, но и оттого, что без Вас очень многое не знаем, – пишет Тривас. – Какой же номер у Светланы?» Не дождавшись вразумительного ответа от Рябчукова, авторы придумали карнавальный «Парад “звезд”», в котором Светлана должна была завоевать первое место. «Прошу Вас написать, попробовали ли Вы В. Иванову, и какой она оказалась? – настаивает Тривас. – Ели она и в самом деле так хорошо поет, как она уверяет, – надо ей писать пышный, с хором, куплет песни». Спустя еще четырнадцать месяцев, заканчивая новый вариант сценария, уже для повторного выпуска пантомимы, он пишет: «Так как Светлана ничего не может сделать, скрепя сердце, пришлось соглашаться на нелепость: объявить выборы звезды (в ходе карнавальных игр. – М.Н.), ничем не закончив этот сюжетный мотив»[136].

Не повезло и с лирическим героем. Молодой Валерий Колесников, хотя и вполне профессионально владел словом, зазывной актерской харизмой не обладал.

На что можно было точно опереться, так это на профессиональное мастерство участников «Семерки». Авторы по просьбе режиссера сосредоточились на сценах с их участием. Каждую из них старались отточить до емкой выразительности клоунады со словесным или трюковым разрешением. В первую очередь следовало скорректировать характер поведения ведущих персонажей в расчете на актерские возможности уже имеющейся клоунской группы.

Анатолий Векшин, профессионально играющий на многих музыкальных инструментах, в том числе и на саксофоне (объявленном в те годы утехой стиляг), и владеющий сатирическим диалогом, обладал всеми качествами для создания роли подобного лоботряса. Викентий Масловский, сатирик-эксцентрик, приспособил свои вокальные данные и умение пародировать всевозможные танцы к образу привередливого скандалиста. Администратором стал Александр Глущенко, бывший драматический артист с хорошим нервом, овладевший на манеже нелегким ремеслом «рыжего» в буффонадной клоунаде. Борис Романов представал в облике и меланхоличного массовика, и раздраженного парикмахера, и замордованного носильщика, и в нескольких карнавальных масках, каждый раз меняясь до неузнаваемости. Все паузы заполнял в образе разбитной бабы-бидонщицы, самозабвенно включающейся в любую заварушку, Сергей Курепов, успевший поработать и в парном антре, и соло-коверным, а потому умеющий легко импровизировать. Петр Клементьев, неторопливый и медлительный, умеющий во всем быть на подхвате, стал цирковым экспедитором. Сергей Анохин, статный, с хорошо поставленным голосом, когда-то резонер-«белый», к тому же – руководитель группы, убедительно соответствовал роли капитана парохода. Под стать этому сыгранному ансамблю была подобрана на роль матери-мещанки яркая комедийная артистка Евдокия Краснокутская. Среди этих артистов и предстояло распределить решающие игровые эпизоды пантомимы – и уже существующие, и вновь создаваемые по заказу режиссера. «Пишем все по своему разумению, – сообщал Тривас, – с тем, что в последнем, надеюсь, варианте, который придется делать уже в Ростове, когда все исполнители будут на месте, – уточним все вместе с Вами»[137].

В результате напряженной работы (были созданы четыре варианта, каждый из которых обсуждался и в репертуарно-художественном отделе, и на режиссерских коллегиях Союзгосцирка) появился сценарий, который всем инстанциям (режиссеру и авторам в том числе) показался вполне пригодным для начала непосредственной постановочной работы. Он выстроился в конце концов как игровая клоунская пантомима, объединившая все доступные цирку средства выразительности: мимическое антре, разговорную интермедию, танцевальные фрагменты, вокал (пародийный, фольклорный, молодежно-песенный), игру на музыкальных инструментах и профессиональную игру на инструментах эксцентрических (эксцентрическое исполнение на распространенных в быту гитарах, аккордеонах, саксофоне), трюковое разрешение всех, допускающих это сцен, и, разумеется, целостные цирковые номера.

Задуманная как комическая пантомима, «Анюта» должна была с самого начала восприниматься зрителями как клоунский спектакль. После прикидок различных приемов, позволяющих именно так заявить ее на манеже, авторы и режиссер нашли убедительный игровой ход. Спектакль решено было начинать выходом труппы, прямо на глазах у зрителей из подручных средств создающей пароход. Униформисты в матросках колыхали застилающий манеж голубой ковер. И по этой цирковой воде из форганга в главный проход «плыл» корабль. Его борта образовывали широкие полотнища с нарисованными иллюминаторами, которые несли матросы-танцовщицы (предполагалось, что иллюминаторы зажгутся по ходу следования). По бокам парохода крутились, подобно колесам, акробаты-прыгуны. Вместе с кораблем манеж пересекали капитан со штурвалом в руках и его помощники, пароходная труба (ее несли стоящие в плечах друг у друга акробаты), группа поваров, мачта (один эквилибрист нес на поясном перше другого с зюйдом в поднятой руке). Завершал шествие маленький матрос, который тащил огромный якорь.

Только после того, как это шествие-пароход скрывалось за занавесом главного прохода, на манеже должен был развернуться пролог – погрузка на судно. В нем, в череде законченных клоунских интермедий, перед зрителями проходили все персонажи, в коротких эпизодах проявляющие свои характеры и взаимоотношения.

Работа авторов и режиссера над текстом велась и в ходе репетиций. Никак не удавалось найти возможность представить ведущего персонажа, Синичкина не просто как лирического героя пантомимы, а как передовика производства. Уже перед самым выпуском решено было между импровизированным парадом и прологом непосредственно самой пантомимы ввести как бы документальный эпизод, где бы эта проблема была четко обозначена и решена.

На манеже появлялся режиссер-инспектор и, обращаясь к публике, интересовался, не присутствует ли в зале Василий Иванович Синичкин, которому адресована пришедшая на адрес цирка телеграмма. Спустившийся из рядов Синичкин зачитывал вслух эту телеграмму, которой он, как лучший экскаваторщик, работавший на стройке первой очереди электростанции, пригашался на ее торжественный пуск.

В принятом к работе варианте, сохранившем ведущий сюжетный ход – отбор цирковых самодеятельных номеров матросов и пассажиров, – более тщательно была разработана параллельная лирическая линия. Здесь Василий Синичкин и Светлана уже не мгновенно влюблялись друг в друга, встретившись на причале. Их чувство заявлялось как прошедшее испытание временем. Из диалога становилось понятно, что они еще студентами симпатизировали друг другу, но жизнь развела их тогда. Вася был вынужден уйти из института, освоил профессию экскаваторщика, поработал на стройке и снова продолжает учебу, но уже на заочном. А Светлане, уже выпускнице, мать решила дать возможность отдохнуть перед практикой. Заодно, воспользовавшись поездкой, выгодно выдать замуж. Выбранный ею для дочери жених, сын состоятельного отца и стиляга, путешествует с ними. На пароходе к их компании присоединился еще один прощелыга, директор магазина случайных вещей. Все персонажи получили знаковые фамилии. Директор именовался Нарциссом Склопиковым, богатый сынок – Аполлоном Трищенковым, а мамаша-мещанка была названа разоблачительно-претенциозно Хризантемой Евлампьевной. Такой же «говорящей» фамилией – Малюткин – был наделен авторами и экспедитор цирка. Предполагалось, что на эту роль должен быть назначен исполнитель крупного телосложения и высокого роста. В группе «Семеро веселых» такого не оказалось. Фамилия осталась, хотя задуманного смехового эффекта произвести уже не могла. Впрочем, и характеристики персонажей, и взаимоотношения между ними выстраивались как комедия положений. На языке цирка это предполагало наличие самостоятельных клоунад и репризных трюков.

Первым таким фрагментом становился выход на причал, в который был преображен манеж, администратора и экспедитора цирка в сопровождении носильщика с огромным ящиком на плечах. Администратор никак не мог определиться, с какого места причала начнется посадка на пароход, и носильщику приходилось несколько раз снимать с плеч и вновь взваливать тяжеленный груз. Так классическая клоунада «Разгружай – нагружай», благодаря диалогу, трансформировалась в эпизод пантомимы. Склопикова, опаздывающего к отплытию и появляющегося с намыленной щекой, догонял парикмахер, требующий с него плату за бритье. Фамилия, соединяющая в себе «склочника» и «клопа», достаточно полно характеризовала этого героя. А один из первых его поступков отметал все сомнения. Расплачиваясь, Склопиков вручал мастеру 20 копеек за бритье, а еще 40, полагающиеся за одеколон, отказывался платить, возвращая мастеру надушенную салфетку. Первой же фразой полностью характеризовался и завидный жених Аполлон. «Я вам помогу!» – заявлял он, поднимая чемоданы нареченной невесты и будущей тещи, и, передав вещи им, налегке поднимался на пароход. Приспособлено к сюжету было и фехтование соперничающих из-за Светланы Синичкина и Аполлона. В рифму проходящей почти через все первое отделение погони санитаров и врача за Синичкиным, объявленным сумасшедшим, во время карнавала, открывающего второе отделение, Аполлон начал разыскивать Светлану среди разыгрывающих его пятерых девушек, надевших одинаковые домино. Во второе отделение переместили эпизод и с переодеванием в медвежью шкуру. Здесь, среди карнавальных превращений, он стал более уместным. Мать Светланы и Склопиков были объединены на карнавале в исполнении вокально-танцевальной сцены «Петушок и Русалка». Даже администратор организовывал здесь, став одним из его участников, выступление пародийного ансамбля «Березка». Нашли возможность включить в действие и такую безотказную клоунаду, как «Торт». Тортом команда камбуза награждала Синичкина, спасшего пассажиров от вырвавшегося из клетки медведя. Однако, в силу недоразумения, торт этот оказывался на физиономии недруга героя. «Вкуснота-то какая! Везет же человеку! – завершал клоунаду массовик. – Пойдемте, отмоемся, товарищ Склопиков!»

Рябчуков собирался ставить клоунскую пантомиму, более того – развернутую буффонаду. В этом направлении авторы перерабатывали словесный материал. Такой режиссер хотел видеть и декорационную сферу, в которой буффонадному сюжету предстояло развиваться.

Художником пантомимы был приглашен А.П. Фальковский. Александр Павлович, довольно давно и плодотворно к тому времени работавший над цирковыми костюмами, вспоминал, как мучился, принявшись за оформление «Анюты», над поиском ее художественного образа. «Простое, ясное решение, как это часто бывает, пришло совершенно неожиданно. Его подсказал сам характер пантомимы. Пантомима комическая – пароход, следовательно, также должен быть “клоунским”!»[138].

И он предложил преобразить в этот клоунский пароход сам манеж.

Над форгангом располагался, обнесенный поручнями, капитанский мостик. По его центру был, как и положено, закреплен штурвал, а за ним поднималась пароходная труба. По бокам площадки находились вращающиеся вентиляционные раструбы, а так как пароход был клоунский, то оформлены они были под рыбьи головы с широко раскрытыми ртами и приспособлены для появления в них и из них членов команды. По переднему краю капитанского мостика стояло пять красных пожарных ведер, на каждом из которых была выписана одна из букв названия парохода. С мостика на палубу (манеж) спускались два никелированных трапа с высокими поручнями (а еще два, невидимые для зрителей, шли на мостик со стороны конюшни). Трапы эти, как и конструкция, поддерживающая мостик, опирались на широкую двухступенчатую площадку, придающую корабельную строгость входу во внутреннее помещение (то есть на конюшню). За правым трапом, на стенке, поддерживающей мостик, крепился на кронштейне большой колокол-рында, отбивающий склянки.

В прологе, при посадке на пароход, и трапы, и конструкцию мостика перекрывали сверкающие никелем заграждения, украшенные большими якорями и спасательными кругами с надписями «Причал № 2». Открытым оставался лишь проем под капитанским мостиком, куда и проходили прибывающие пассажиры.

Пространство под мостиком, отгороженное аккуратной корабельной переборкой с четкой линией заклепок, могло трансформироваться. Оно было совершенно открыто в прологе при посадке на пароход. Перекрыто сплошной стеной с большим застекленным иллюминатором (за которым мог появляться нужный персонаж), когда действие разворачивалось на палубе. Закрывалось разрезанными вертикальными полосами парусины. Или же – красочным занавесом во время карнавала. А так как пароход вез своих пассажиров на открытие ГЭС, то в финале в этом затемненном проеме должны были вспыхнуть электрические огоньки заработавшей станции.

Еще одна конструкция возвышалась у главного прохода над барьером (его ворота были убраны). Это был нос парохода со всеми положенными, несколько утрированными атрибутами: люком, ведущим в трюм, кнехтами для чалки, иллюминаторами-глазами и внушительным, сверкающим начищенной медью якорем[139].

Нос парохода соединял с рубкой капитанского мостика барьер. А палубу этого пузатого парохода, сам манеж, укрывал желтый, в цвет хорошо надраенной палубы, ковер (такого же цвета была ковровая дорожка, идущая по верху барьера-борта), расписанный под дощатый настил. От боковых проходов на палубу-манеж шли крутые трапы с поручнями. Для карнавала во втором отделении, в проеме под мостиком появлялся расписной занавес, верх барьера закрывала ярко-нарядная баранка, менялось и покрытие манежа. А так как на финал спектакля планировался по сценарию медвежий аттракцион, «палуба» закрывалась круглым дощатым расписным полом (к этому времени все дрессированные медведи в нашем цирке уже ездили если не на мотоциклах и велосипедах, то на роликах).

Над мостиком, целиком его перекрывая, возвышался под углом, повышающимся к манежу, тент, отороченный подборами. Эти матерчатые края, расписанные бело-голубыми волнистыми линиями, могли, как французская штора, опускаться, закрывая мостик с трех сторон. А за всем этим сооружением поднималось к самому верху купола широкое полотнище. Поверх нарисованных на нем волн и летящих чаек располагался большой спасательный круг с надписью «Пароход “Анюта”». Внутри круга было написано «идет». Планировалось, что вставка из театрального тюля даст возможность дирижеру (оркестр оставался на своем месте над форгангом) следить за происходящим на манеже. Кроме того, эта вставка, становящаяся прозрачной при внутреннем освещении, позволит делать видимым любого персонажа, стоящего за полотнищем.

Все подкупольное пространство пересекали фалы с флагами расцвечивания. Они поднимались и к штамберту воздушного аппарата, который приобретал от этого вид корабельной реи. Тем более, что на его краях были закреплены рабочие веревочные лестницы, напоминающие ванты. А во втором отделении, во время карнавала, под куполом загорались разноцветные праздничные фонарики.

Декорации получились четкими, яркими, конструктивными, выигрышными для всех перемен мест действия. А главное, предельно открытыми для всевозможных массовых перестроений. В пантомиме рассчитывали занять до 100–150 участников, поэтому необходимо было предоставить режиссеру и балетмейстеру как можно больше места для маневра.

Разумеется, запланированы были всевозможные световые эффекты. На манеж предстояло проецировать струящиеся волны. По куполу и полотнищу с названием парохода должны были проноситься облака и парить чайки. Важная роль в карнавальном преображении парохода отводилась люминесцентному освещению. Оно должно было расцветить и маскарадные костюмы второго отделения.

Хотя Рябчуков перед выпуском «Анюты» и уверял рецензента, что, «сохраняя буффонадную цирковую специфику, мы добиваемся, чтобы каждый костюм, а тем более парики и гримы были бы реалистическими»[140], он несколько лукавил. Почти все клоуны были снабжены накладными носами с различной формы усами. Костюмы же, хотя и обыденные, бытовые, уже в эскизах радовали ярким зрелищным колоритом. Избегая пестроты, четко сочетая цвета и в каждом конкретном костюме, и в общем цветовом решении пантомимы, Фальковский явно ориентировался, по договоренности с Рябчуковым, на изобразительные приемы народного лубка, яркого и лаконичного.

Подчеркнуто цирковая преувеличенность взаимоотношений отозвалась в одеждах положительных персонажей (основной массы участников пантомимы, заполняющих манеж) только насыщенным цветом одежд или щеголеватым кроем форменных костюмов команды, от капитана до матросов-униформистов. Одежды положительных персонажей, повторяющие повседневные костюмы и платья того времени, отличались только более активным, чем у выпускаемых швейной промышленностью вещей, цветом. Это особенно ярко проявлялось в тех сценах, где действующие лица заполняли весь манеж. Даже праздничной зрелищности костюмов танцовщиц удалось добиться самыми скромными средствами (этого прежде всего требовала быстрота переодевания). Основой был целиковый купальник с открытыми плечами в бело-голубую, как матросская тельняшка, полоску. Его на отдельные выходы дополняли то коротенькие черные брючки до колена и задорные береты, то поварские колпаки и передники, цветные косынки на шее, а на выход дрессировщика – блестящая униформа. Во время карнавала девушки несколько раз переодевались в различные маскарадные костюмы. А в финале пантомимы появлялись в длинных вечерних платьях.

Что касается тех героев, к которым предлагалось относиться как к комическим, то к их внешней характеристике Фальковский подошел более изобретательно. Сохраняя бытовую основу костюма, художник постарался придать ему юмористический, даже сатирический вид. Это авторское отношение создавалось тщательно продуманными, разнообразными и узнаваемыми деталями туалета или отражалось в изменении размера одежды. Помощник капитана, невысокий и чрезвычайно плотный, получил едва сходящийся на нем китель. Администратор, напротив, был одет в летнюю просторную белую парусиновую пару, брюки которой поддерживали подтяжки. Аполлон, как и положено стиляге, щеголял во всем модном, от сандалий до пиджачка с укороченными по локоть рукавами (последний писк моды). Его облик дополняли узенькие усики и обязательный кок. Фальковский, как когда-то В. Ходасевич, предлагал персонажам в эскизах и грим. Клоуны позже, в спектакле, им с благодарностью воспользовались, даже скорректировав вместе с режиссером под него свои роли. Костюмы Масловского, как и положено директору магазина случайных вещей, объединяли совершенно несопоставимые детали – от умопомрачительных лацканов пиджака до среднеазиатской тюбетейки. Такими же случайными казались и его усы. Даже администратор получил большие круглые очки и моржовые усы. В роскошных костюмах появлялась мамаша героини. Несмотря на внушительные размеры актрисы, все эти костюмы повторяли модный силуэт песочных часов. Высокую прическу, прозванную «бабеттой» (в ней щеголяли все, считающие себя модными, женщины страны)[141], прикрывала яркая шляпа горшком, донышком кверху. Уже в рейсе Хризантема Евлампьевна, успев переодеться в яркое японское кимоно, прохаживалась по палубе, прикрывшись таким же ярким японским зонтиком. Положительная дочь, в отличие от матери, пленяла всех светленьким платьицем и распущенными по плечам волосами.

Праздником для художника стала необходимость переодеть всех участников пантомимы в маскарадные наряды для карнавала, открывающего второе отделение. Но и здесь он постарался сохранить общую стилистику спектакля. «В костюмах и гриме, – подчеркивал А. Фальковский особенности своего подхода к оформлению комической пантомимы, – мною также были использованы элементы гротеска, утрировки бытовых деталей, аксессуаров, во многом решенных в подчеркнутом характере лубка»[142].

Пантомима, задуманная как череда законченных самостоятельных буффонад, прослоенных цирковыми номерами, требовала и непривычного музыкального решения. Современное по теме, молодежное по возрасту участников зрелище изначально предполагалось насытить отвечающими развитию сюжета, но самостоятельными песнями и танцами. Поэтому выбор и пал на М.Е. Табачникова. Разностороннего дарования композитор, Михаил Ефимович был широко известен своими песнями (среди них была даже созвучная названию пантомимы «Цветочница Анюта»), но создавал и оперетты, и музыку к кинофильмам, всякий раз, как и в своих песнях, улавливая неожиданные ритмические и мелодические звучания избранной темы и жанра.

Ему была близка игровая стихия пантомимы. Ведь всю войну он заведовал музыкальной частью боевого театра Южного фронта «Веселый десант».

В пантомиму приглашалась танцевальная группа девушек, но тематика их номеров – таких же самостоятельных, как клоунады и цирковые выступления, – должна была отвечать производственным надобностям корабельной жизни. Именно такая направленность танцевальных фрагментов диктовала композитору качественно другой характер построения музыкального материала и несовпадающие с предыдущими (но заранее оговоренные с режиссером) способы его воспроизведения. Предполагалось как оркестровое звучание, так и аккомпанемент находящегося в манеже гармониста. Точно так же частью происходящих событий предстояло стать и песням.

Качество написанной музыки заставило Рябчукова отказаться от первоначального решения давать песни в записи и заставило добиваться от Главка права приглашения на спектакли вокалистов-разовиков. Наряду с программными романтическими песнями требовался вокал и совсем иного характера. С ним могли справиться и участники «Семерки».

В сцену карнавала следовало ввести игровой водевильный дуэт (естественно в исполнении отрицательных персонажей) и пародию на выступление продолжающего пользоваться широким успехом танцевального ансамбля «Березка».

Постановочная группа, пополнившаяся балетмейстером Ф.И. Чуфаровым, работала слаженно. Ведь предложенное одним из членов команды, требовалось учитывать и развивать остальным. И согласовывать с режиссером, чтобы не нарушать его постановочных решений. Рябчуков, даже когда работал с артистами, продолжающими гастролировать по циркам страны, оставался в курсе всех дел. «Первый куплет песни мы написали, – докладывал М. Тривас. – Табачников написал на этот текст вполне приличную музыку. Кроме того, он сделал великолепную музыку к уборке палубы. На эту музыку надо будет писать четыре куплета текста (очень трудная подтекстовка!)»[143]. Шла информация и от Ф. Чуфарова: «Был у Табачникова. Он закончил четыре вещи и сдал. Получается неплохо. Хороша песня – комсомольская. В оркестре оно должно быть великолепно… Меня волнует карнавальный танец в семь четвертей, которые он придумал»[144].

Но кроме вокальных и танцевальных номеров от Табачникова ждали и крупные инструментальные фрагменты. Это была несколько юмористическая музыка к сцене объяснения лирических героев пантомимы, сюиты из разнообразнейших танцев для карнавала и увертюры к обоим отделениям пантомимы. Увертюра второго, карнавального отделения достаточно полно отвечала требованиям, которые обычно предъявляют к подобным произведениям, тем более, что она сразу же переходила в сюиту сменяющих друг друга танцев. Что касается той, исполнение которой планировалось непосредственно перед развертыванием сюжета, то ей предстояло служить фоном для выхода пассажиров и всего того, что предшествовало посадке на пароход, вплоть до пения и танцев заполнивших манеж участников пантомимы, «Попутной песни», поддержанной находящимися на манеже гармошками и аккордеоном, и акробатического прыжкового выступления.

Однако Рябчуков настаивал еще на одном, открывающем не сюжет, а сам цирковой спектакль музыкальном номере. Вот что заказывали композитору авторы:

«Представлению предшествует комедийная, темповая увертюра, начинающаяся с боя склянок. Музыкальное вступление к пантомиме – это в основном разработка жизнерадостной, полнозвучной мелодии молодежной песни, которая пройдет впоследствии лейтмотивом через все представление.

Увертюра завершается продолжительным пароходным гудком.

Музыкальное вступление к пантомиме – это

СОЛО ОРКЕСТРА [выделено авторами. – М.Н.]»[145].

Рябчуков ждал от композитора юмористической музыки для клоунской пантомимы. И М. Табачников не обманул ожидания режиссера.

Пантомимой «Пароход идет “Анюта”» предстояло открыть новый сезон цирка, поэтому премьера была намечена на 21 сентября. Времени для создания спектакля, при разумном его использовании, вполне хватало. И Рябчуков постарался распорядиться им как можно рациональнее. В Ростове-на-Дону обсудил с заведующим постановочной частью цирка И. Радоховым свои пожелания по изготовлению оформления и костюмов (эскизы уже были готовы). Там же изложил балетмейстеру Ф.И. Чуфарову задания по работе с заново формируемым танцевальным ансамблем[146]. А сам отправился в Воронеж (затем и в Калинин), к месту работы «Семерки». За время летних гастролей клоунской группы предстояло отрепетировать основные игровые сцены. В Москве композитор М. Табачников трудился над музыкой (когда выяснилось, что требуется обновить и музыкальное сопровождение цирковых номеров коллектива, он привлек к работе Г.Н. Зингера). Сводить персонажей с цирковыми номерами, исполнителями массовых сцен, вокалистами, оркестром предстояло уже на месте, в Ростове.

Согласно приказу Главка, открытие зимнего сезона было специально перенесено на конец сентября, чтобы начать его постановкой пантомимы. На репетиции планировался целый месяц. Но 30 августа Рябчуков записывает в дневнике: «Кроме капитанского мостика еще ничего нет. Реквизит, бутафория отсутствует. Массовые сцены делать так же по-настоящему не могу. Артисты еще не прибыли. В наличии половина программы. Мученье с Колесниковым. До чего же он бездарен»[147].

К этому времени прибыли только два партнера из группы акробатов-прыгунов, которые готовили вторым номером эксцентрическую акробатику, и соло-эквилибрист. Только они да Чуфаров, отрабатывающий с балетом танцевальные эпизоды, и репетировали на манеже по утрам. Клоунская группа вызывалась после обеда.

В ходе репетиций решено было укрупнить сцену спортивного противостояния Синичкина и Аполлона. Хвастовство физкультурными достижениями навязываемого героине жениха постарались развенчать всесторонне и убедительно. А так как проигрыша в фехтовании для этого казалось недостаточно, эту сцену продолжили за счет включения в нее французской классической борьбы. Мысль эта возникла потому, что в Ростове проживал и пользовался популярностью у физкультурников города давнишний участник популярных некогда Чемпионатов борьбы П.С. Загоруйко. Он с радостью принял предложение вернуться на манеж. Петр Степанович получил роль помощника капитана и возможность каждый вечер, появившись в обтягивающем спортивном костюме и борцовках, бросать в выигрышном приеме и Аполлона, и поспешившего к нему на помощь Склопикова[148].

Понаблюдав за репетициями акробатов Бондаря и Грошева, Рябчуков предложил балетмейстеру соединить эксцентриков с танцовщицами в сценке «Уборка палубы». Ребят вооружили ведром и швабрами. Эта совместная работа становилась вступлением к их собственному номеру.

К пароходной команде Рябчуков решил присоединить и юного Серебрякова. Его ручной эквилибр, заканчивающийся танцами на руках, от этого фактически не менялся, но позволял разнообразить необходимую по сюжету матросскую самодеятельность[149].

У «Анюты» был трудный даже для скоропалительных цирковых премьер, пожалуй, авральный выпуск. Наработанные оторванно друг от друга интермедии в исполнении участников группы «Семеро веселых» и лирических героев и танцевальные эпизоды следовало соединить с участниками рейса парохода. Их представляли прикомандированные к готовящейся пантомиме цирковые артисты (исполнители номеров), приглашенные для массовости постановки участники художественной самодеятельности и вокалисты.

Номера, тщательно отобранные и клятвенно обещанные отделом формирования и эксплуатации, прибыли в Ростов не к началу сводных репетиций пантомимы, а как на обычную программу, за несколько дней до ее уже объявленной в прессе премьеры. Правда, прибыли все, даже без обычной замены одних артистов на других, работающих в том же жанре. Только 20 сентября (премьеру уже перенесли с 26-го на 29-е) приехал оркестр. К этому времени были вчерне мизансценированы в манеже фрагменты с участием ведущих персонажей – сюжет пантомимы фактически целиком держался на них. Также вчерне были намечены сцены с балетом пантомимы и приглашенным из самодеятельных кружков города мимансом. Газеты уже сообщили, что в ней будет занято до 150 участников.

Дожидаясь сбора труппы, Рябчуков набросал для наглядности очередность эпизодов предстоящей работы:

«1. Бой склянок. Увертюра. Вступительный монолог.

2. Танец с флажками.

3. Парад “Импровизированный пароход”.

4. Выход инспектора и выход из зрительного зала Синичкина.

5. Погрузка (юнги и матросы). Проход с тачкой.

6. Выход молодежи.

7. Номер Быковских [акробаты-прыгуны. – М.Н.].

8. Выход администратора, носильщика, Малюткина.

9. Проход молодежи.

10. Выход Склопикова и парикмахера.

11. Выход мамаши Светланы, Аполлона, Светланы, Склопикова, продавщицы цветов.

12. Объявление о погрузке хищников. Выход молодежи на манеж, администратора и Малюткина на капитанский мостик.

13. Выход матери с ребенком.

14. Объявление по радио: “Внимание, идут медведи!”

15. Выход Синичкина.

16. Проход медведей.

17. Спасение ребенка.

18. Появление Синичкина с ребенком. Уход Синичкина за рубашкой.

19. Выход администратора, Малюткина, боцмана, матросов на погрузку ящика. (После ухода “семейства” за чемоданами.)

20. Выход матросов с ящиком, бросок на ящик Склопиковым одежды Синичкина.

21. Выход “семейства” с чемоданами. Уход на пароход.

22. Выход Синичкина. “Где мой костюм? Тю-тю! Уехал”.

23. Попытка Синичкина пройти на пароход. Контролеры его не пускают. Реплика Малюткина “Не огорчайся, парень” и т. д.

24. Малюткин с молодежью возвращается с цирковым костюмом для Синичкина. “Одевайся, Синичкин”.

25. Проход молодежи на пароход.

26. Попытка Синичкина проникнуть на пароход. Сцена “Где ваша бдительность?”.

27. Синичкин высаживается с парохода. Выход молодежи на манеж, на палубе – Аполлон, мать Светланы, капитан.

28. Сцена “Предъявите билет!”.

29. Уход Синичкина на пароход. “Типичный блат!”

30. Выход провожающих.

Перестановка на первое отделение»[150].

Это предстояло отрепетировать только при постановке пролога. А ведь кроме него следовало еще проработать большую часть спектакля – целиком два отделения и эпилог и шутливое вступление к пантомиме. И не только с исполнителями. Уточнялся и текст. «До сего времени эта работа не останавливается, – записывает Рябчуков за неделю до премьеры, – на каждой репетиции находится что-то новое в положениях, тексте, действии»[151]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Жонглер Н.П. Барзилович, окончив курс Н.М. Горчакова на режиссерском факультете ГИТИСа им. А.В. Луначарского, оставил манеж и был назначен директором Циркового училища.

Вернуться

2

Барзилович Николай. Апологеты буржуазного цирка // Советское искусство, 1949, 5 марта.

Вернуться

3

Стенограмма творческого совещания работников цирков о состоянии циркового искусства и перспективах его дальнейшего развития. 18 января 1950 г. // РГАЛИ. Ф. 2499. Оп. 1. Ед. хр. 174. С. 26.

Вернуться

4

Стенограмма заседания Художественного совета Главного управления цирков. Художественный план на 1949 г. 5 января 1949 г. // РГАЛИ. Ф. 2499. Оп. 1. Ед. хр. 47. С. 6.

Вернуться

5

Творческое совещание работников цирка// Советское искусство. 1950, 28 января.

Вернуться

6

Г.М. Козинцев, один из создателей ФЭКСа, острохарактерных фильмов, в их числе «Трилогии о Максиме», после войны выпускал только биографические кинокартины.

Вернуться

7

Цирки в 1949 году // Советское искусство, 1949, 8 января.

Вернуться

8

Советское искусство, 1949, 27 августа.

Вернуться

9

Б. Эдер, народный артист РСФСР. Три программы Московского цирка // Советская культура, 1953, 29 сентября.

Вернуться

10

Г.С. Венецианов, драматург и киносценарист, еще в 1932 г. стал соавтором водяной пантомимы, вошедшей в историю отечественного цирка под названием «Индия в огне».

Вернуться

11

Г.С. Венецианов сменил на этом посту Е.М. Кузнецова, который направлял развитие художественной деятельности Ленинградского цирка начиная с его реставрации и открытия после блокады. Опубликование Постановления ЦК ВКП(б) о репертуаре драматических театров и мерах по их преодолению в 1946 г. побудило Кузнецова уволится из Главка.

Вернуться

12

Ленинградский ордена Трудового Красного Знамени цирк. Сезон 1948–1949. [Л., 1948]. С. 11.

Вернуться

13

Чирсков Б.Ф., Янгдфельд Г.Б. Черный Пират: Вольный мститель. Ленгосцирк, декабрь 1948 г. // Музей цирка, Р.О. 153. С. 23.

Вернуться

14

Воспользоваться восстановленными техническими агрегатами удалось лишь через три года, когда в спектакле «Праздник на воде» одно отделение разворачивалось над бассейном.

Вернуться

15

Решение общего открытого собрания парторганизации Главного управления цирков Комитета по делам искусств при Совете Министров СССР и Московского ордена Ленина цирка по вопросу «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» от 21–22 марта 1949 г. С. 3. // Архив автора.

Вернуться

16

Г. Венецианов, художественный руководитель Ленгосцирка. Новый сезон в цирке // Вечерний Ленинград, 1951, 3 сентября.

Вернуться

17

Решение общего открытого собрания парторганизации Главного управления цирков от 21–22 марта 1949 г. С. 4 // Архив автора.

Вернуться

18

Искусственный химический состав наносил перед каждым представлением на дощатый пол А.Д. Шнайдер. Он перед войной повторил номер чешских роликобежцев Кламек, состав покрытия пола которых воссоздал (или позаимствовал) брат артиста, химик.

Вернуться

19

Малую спортивную арену и Дворец спорта открыли в Москве спустя четыре года, в 1956 г.

Вернуться

20

С.Г. Островой, часто публикующийся поэт, создатель текста популярных песен, в 1949 г. стал автором стихотворного либретто поставленной Ленинградским Малым оперным театром оперы «Угрюм-река» композитора Д.Г. Френкеля.

Вернуться

21

РГАЛИ. Ф. 1845, Островой С.Г. Оп. 1. Ед. хр. 37. С. 124–125.

Вернуться

22

Шатров Евгений. Радостный поток: Цирковая пантомима-феерия в 2-х отделениях. Заявка на сценарий // РГАЛИ. Ф. 2499. Оп. 1. Ед. хр. 435. С. 295.

Вернуться

23

Полевой Б. Приключенческий жанр в кино // Правда, 1953, 22 ноября.

Вернуться

24

Напоминаю, что премьера пантомимы планировалась на апрель. Поэтому пуск гидростанции, приуроченной сюжетом к маю, служил еще одним подтверждением связи того, что показывают на манеже, с действительностью.

Вернуться

25

Включение в действие циркового спектакля специально отснятых на цветную пленку кинофрагментов уже использовалось Г.С. Венециановым при постановке «Карнавала на льду».

Вернуться

26

Островой Сергей, Венецианов Г. Случай на границе: Сценарий циркового спектакля // РГАЛИ. Ф. 1845, Островой С.Г. Оп. 1. Ед. хр. 37. С. 21–22.

Вернуться

27

И.А. Коротков часто приглашался Г.С. Венециановым для оформления цирковых программ и спектаклей. Он участвовал в создании такой знаковой для Ленгосцирка постановки, как «Родине любимой».

Вернуться

28

Открывала отделение воздушная гимнастка В. Бабинская, затем шли акробатический этюд А. Манион и Р. Гайлевич, эквилибристы с трамплином Яковлев и Сухарев, эквилибристы с першем Золототрубовы, клоунада Д. Демаша, М. Богданова и Е. Бирюкова (последний выступал и в качестве коверного).

Вернуться

29

Мост изготавливался в 9-м стройтресте Ленгорисполкома под руководством его главного инженера А.И. Бургера, о чем специально сообщала программка. Работа шла без контроля со стороны конструктора, сначала заболевшего, а потом занятого работой над балетом «Двенадцать месяцев» в своем театре. Поэтому изготовление сильно затянули и к тому же из-за двойной перестраховки завысили его грузоподъемность, размеры стоек и перекрытия. Восьмитонное сооружение с трудом пролезало под рампаду.

Вернуться

30

Стенограмма творческого совещания работников цирков о состоянии циркового искусства и перспективах его дальнейшего развития. 19 января 1950 г. // РГАЛИ. Ф. 2499. Оп. 1. Ед. хр. 175. С. 132.

Вернуться

31

Приказ № 6 по управлению цирков. Москва, 7 января 1954 г. // Музей цирка.

Вернуться

32

Протокол производственного совещания работников Ленгосцирка от 31 мая 1954 г. // Музей цирка, р.о. 281. С. 2.

Вернуться

33

Танти Л. Когда пойдет пантомима?.. // Архив автора.

Вернуться

34

Претензии доходили до абсурда. С трудом спасли комическую сцену с хозяйственником, которого сбрасывали с самосвала. Инспектор потребовал отказаться от нее, ссылаясь на правила уличного движения, запрещающие людям находиться в кузове грузовика. Попытки доказать, что артист сидит на мягких мешках и падает в мягкие опилки, не помогли. Пришлось директору цирка дать подписку, что ответственность он берет на себя. С трудом добились разрешения и на участие детей в вечерних спектаклях.

Вернуться

35

Бельдыш Г. Пантомима на воде // Смена. Л., 1954, 11 июня.

Вернуться

36

Островой Сергей, Венецианов Георгий. Выстрел в пещере: Цирковой спектакль в двух отделениях) // РГАЛИ. Ф. 1845, Островой С.Г. Оп. 1. Ед. хр. 37. С. 34.

Вернуться

37

После постановления «Об опере “Великая дружба” Мурадели» эстрадно-симфонические оркестры цирка были срочно расформированы. Теперь номера всех жанров выступали под классические произведения предпочтительно отечественных композиторов.

Вернуться

38

В Ленгосцирке оркестр располагался в раковине над сценой, почти под самым куполом. Портал пантомимы и расположенные за ним три занавеса изолировали и оркестрантов, и дирижера от зрителей.

Вернуться

39

В 1930 г., при переносе московской постановки «Гуляй-Поля» в Ленинград, поперек манежа была вырыта 3-метровой ширины траншея, забетонированная и при надобности перекрываемая щитами.

Вернуться

40

Надвижной мост состоял из двух половин, которые в течение первого отделения пантомимы находились в кольцевом фойе, а в антракте, при установке бассейна, выдвигались из главных и конюшенных ворот и еще до подъема бортов брезента ставились передними ногами на рельсы, укладываемые по брезенту через весь манеж. По этим рельсам обе половины конструкции и со стороны центрального прохода, и со стороны конюшни сдвигались навстречу друг другу. Средний пролет моста образовывался из двух откидных щитов, которые во время хранения моста оставались закинутыми на его подвижные части, а затем, при смыкании моста, откидывались и соединялись. Эти же откидные части уходили вниз во время «взрыва» и снова поднимались перед апофеозом. То и другое осуществлялось при помощи тросов и электролебедки. Во время смыкания пролетов к ним приставляли коробчатые выдвижные пандусы-сходы со стороны главных и конюшенных ворот, обеспечивающие движение через мост.

Вернуться

41

Своего автопарка у цирка не было, поэтому пришлось изыскивать различные способы аренды нужных автомобилей. Грузовую машину, приписанную к аттракциону, согласился предоставлять для спектаклей дрессировщик лошадей Б.П. Манжелли.

Вернуться

42

Коротков досконально воплотил такое постановочное решение в оформлении штаба, расположив за четырьмя разговаривающими персонажами стену с силуэтами сообщников.

Вернуться

43

РГАЛИ. Ф. 1845. Оп. 1. Ед. хр. 37. С. 31.

Вернуться

44

«Выстрел в пещере». Новое цирковое представление // Вечерний Ленинград, 1954, 14 мая.

Вернуться

45

Выстрел в пещере. Госцирк. Л., 1954. С. 4.

Вернуться

46

Сорокина Е. Замысел и его воплощение. О цирковом спектакле «Выстрел в пещере». Вечерний Ленинград, 1954, 5 июня.

Вернуться

47

Булгак Л. Возрождение цирковой пантомимы // Театр, 1955, № 6. С. 68.

Вернуться

48

Островой Сергей, Венецианов Георгий. Выстрел в пещере: Цирковой спектакль в двух отделениях // РГАЛИ. Ф. 1845, Островой С.Г. Оп. 1. Ед. хр. 37. С. 34.

Вернуться

49

Кузнецов Е.М. [Статья о «Выстреле в пещере»] // Архив Е.М. Кузнецова. Музей цирка.

Вернуться

50

Сорокина Е. Замысел и его воплощение. О цирковом спектакле «Выстрел в пещере» // Вечерний Ленинград, 1954, 5 июня.

Вернуться

51

Евг. Гершуни, заслуженный артист РСФСР. Возрождение жанра // Ленинградская правда, 1954, 11 июня.

Вернуться

52

Сорокина Е. Замысел и его воплощение. О цирковом спектакле «Выстрел в пещере» // Вечерний Ленинград, 1954, 5 июня.

Вернуться

53

Бельдыш Г. Пантомима на воде // Смена. Л., 1954, 11 июня.

Вернуться

54

Кузнецов Е.М. [Статья о «Выстреле в пещере»] // Архив Е.М. Кузнецова. Музей цирка.

Вернуться

55

Бельдыш Г. Пантомима на воде // Смена. Л., 1954, 11 июня.

Вернуться

56

Сорокина Е. Замысел и его воплощение. О цирковом спектакле «Выстрел в пещере» // Вечерний ленинград, 1954, 5 июня.

Вернуться

57

Евг. Гершуни, заслуженный артист РСФСР. Возрождение жанра // Ленинградская правда, 1954, 11 июня.

Вернуться

58

Сезон 1953/54 г. Ленинградского цирка завершился 18 июля. Обыкновенно это происходило на второй неделе мая.

Вернуться

59

Кузнецов Е.М. [Статья о «Выстреле в пещере»] // Архив Е.М. Кузнецова. Музей цирка.

Вернуться

60

Протокол производственного совещания работников Ленгосцирка от 31 мая 1954 г. // Музей цирка, р.о. 281. С. 18.

Вернуться

61

Эрманс Виктор. На арене цирка // Советская культура, 1954, 30 марта.

Вернуться

62

В состав клоунской группы К.А. Бермана входили А. Аронов, В.Г. Байдин, В.Л. Михайлов, Б.М. Романов.

Вернуться

63

Репризу Н.Д. Лабковского можно считать образцовой по современности, минимуму текста и максимальной внешней выразительности. Комическому герою Бермана сообщали о назначении его директором клоунской группы, потом директором цирка, затем – директором всех цирков. И с каждым назначением он все пренебрежительнее относился к окружающим, прямо на глазах раздувался (при помощи скрытого баллона сжатого воздуха) до невероятных размеров. А когда становилось известно, что слухи необоснованны, лопался подобно мыльному пузырю.

Вернуться

64

Асаф Мессерер, народный артист РСФСР, лауреат Сталинской премии. Новое в цирке // Вечерняя Москва, 1954, 18 ноября.

Вернуться

65

В 40—50-е гг. Г.А. Шаховская являлась главным балетмейстером Московской оперетты.

Вернуться

66

Авторы текста Б.А. Брянский и Л.Г. Куксо, режиссер М.С. Местечкин.

Вернуться

67

Ева Майрош, венгерская журналистка. Венгерский цирк и писатели // Советская культура, 1954, 24 июля.

Вернуться

68

См.: РГАЛИ. Ф. 2742. Оп. 3. Ед. хр. 27. С. 4.

Вернуться

69

После ухода с должности художественного руководителя Ленинградского цирка в 1946 г. Е.М. Кузнецов занял пост директора Ленинградского государственного театрального музея, а позже заведующего литературной частью Ленинградского государственного академического драматического театра им. А.С. Пушкина (бывшей Александринки). Кроме того, он работал над монографиями по искусству цирка, театра и эстрады.

Вернуться

70

Художественный организатор (сотрудник, отвечающий за своевременный сбор артистов) А.Г. Петровский, объявленный афишей режиссером пантомимы, механически перенес московскую постановку в Ленинград. Исполнители (от московского спектакля остались только Д.С. Альперов и Н.Д. Красовский), без учета индивидуальных возможностей, были натасканы на новые для них роли. Также недостаточно были вымуштрованы участники массовых сцен, физкультурники и пловцы.

Вернуться

71

Бродянский Бор. «Москва горит» В. Маяковского: Цирк на пороге реконструкции // Ленинградская правда, 1931, 17 марта.

Вернуться

72

Дорохов А. «Москва горит» // Рабочий и театр, 1931, № 8–9. С. 16.

Вернуться

73

Уразов И. «Москва горит» в цирке // Цирк и эстрада, 1930, № 12 (84), май. С. 6.

Вернуться

74

Гвоздев А. «Москва горит» в Московском госцирке // Рабочий и театр, 1930, № 27. С. 11.

Вернуться

75

Кузнецов Евг. Маяковский в цирке: «Москва горит» // Красная газета, 1931, 18 марта, веч. вып.

Вернуться

76

Хотя выпущенная к премьере программка содержала перечень картин в порядке, ставшем каноническим, в постановке они оказались скомпонованы несколько иначе. Перечисляю картины осуществленной пантомимы по привычным, благодаря книжным публикациям, названиям: 1. Штаны его величества; 2. [Манифест]; 3. Собаки на балу (+ Карточная конституция); 4. Фаршированная бомба (+ Полиция на трапеции); 5. Кадеты на диване; 6. [Подпольная типография] и 7. [Проповедь попа]. В публикуемых списках картин не упоминаются: 8. 300.000 бросили работу (+ Полиция на трапеции); 9. На баррикады! (+ Царем науськан Семеновский полк): 10. Штурм фабрики Шмидта; 11. Пирамида классов; 12. Безглавый орел [взятие Зимнего дворца]; 13. Дрессированный Александр Федорович (+ Зам-Наполеон); 14. Смывай, вода (+ Не теряйте, куме, силы); Апофеоз.

Вернуться

77

Маяковский В. Выступление на выездном Художественно-политическом совете Центрального управления госцирками. 28 февраля 1930 г. // Полн. собр. соч. Т. 12. С. 419.

Вернуться

78

Там же.

Вернуться

79

«Майская песня» («Празднуйте Первое Мая!») А.Я.Коца позаимствована из сборника «Песни пролетариев» (СПб., 1907), которым пользовался при создании пантомимы и В.В. Маяковский.

Вернуться

80

Ростоцкий Б. Сила боевой драматургии: «Баня» В. Маяковского в Московском театре сатиры // Труд, 1954, 21 февраля.

Вернуться

81

Именно на создание «пантомимы-феерии о событиях 1905 года» подписал В.В. Маяковский договор с ЦУГЦем.

Вернуться

82

Кузнецов Е.М. Дневники: Февраль 1955 – февраль 1956 гг. // РГАЛИ. Ф. 2742, Е.М. Кузнецов. Оп. 2. Ед. хр. 29. С. 19–20.

Вернуться

83

Первое выступление озвучивалось стихотворным фрагментом «Москва горит».

Вернуться

84

Краткая режиссерская экспозиция пантомимы-феерии «Москва горит» («1905 год») по одноименному сценарию Вл. Маяковского // Архив автора. С. 25–26, 3–4.

Вернуться

85

А. Волошин, руководитель группы. В гостях у варшавян // Советская культура, 1955, сентябрь.

Вернуться

86

Пластико-акробатический квартет выступал под фамилией руководительницы М.Л. Русаковой (позже – Демкиной).

Вернуться

87

Г.Л. Рашковский и Н.А. Скалов – куплетисты-сатирики, выступающие под собственный аккомпанемент.

Вернуться

88

В клоунской группе Карандаша работали Ю.В. Никулин и М.Н. Шуйдин.

Вернуться

89

Т.И. Сидоркин готовил к выпуску номер с калифорнийскими морскими львами, которые в финале плавали в большом аквариуме вместе с дрессировщицей И.Е. Сидоркиной, повторяя ее движения.

Вернуться

90

Режиссеры воспользовались находкой Г.С. Венецианова, поставившего в аттракционе Ленинградского цирка «Праздник на воде» па-де-де Т.Г. Рокотовой и Г.А. Королева, обычно исполняющееся на лошадях, на плывшую вдоль борта бассейна платформу (ее незаметно толкали водолазы). Конный жонглер Н.Л. Ольховиков славился темпом своей работы, поэтому для его выступления и планировалась моторка.

Вернуться

91

Воздушные гимнасты П.С. Чернега и С.А. Разумов выступали на двойном бамбуке, прикрепленном к лопасти вращающегося самолетного пропеллера.

Вернуться

92

«Москва горит». 2-е отделение программы // Архив автора.

Вернуться

93

Пожарская М. Кноблок // Театр, 1964, № 3. С. 121.

Вернуться

94

Для появления участников пантомимы из центра пустого манежа Б.Г. Кноблок, успевший выведать все цирковые секреты, планировал воспользоваться скрытым кессоном, идущим из форганга, устроенным для иллюзионного аттракциона Э.Ф. Кио.

Вернуться

95

Дрейден Сим. «Двадцать пятое» В. Маяковского // Спектакли. Роли. Судьбы: Театральные очерки и портреты. М., 1978. С. 187–189.

Вернуться

96

Это было не смысловое решение образа, а дань традиции. В первой постановке роль царя досталась немецкому клоуну Г. Бардту, заполнявшему паузы 1-го отделения в облике Чарли Чаплина. При повторе постановки в Ленинграде – популярному коверному клоуну Ф. Кнышу.

Вернуться

97

Маяковский В. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. 12. С. 200.

Вернуться

98

Кноблок Б. Грани призвания. М., 1986. С. 350.

Вернуться

99

Петр Великий, которого, как известно, почитал Сталин и, по инерции, последующие руководители страны, в буффонадное шествие включен не был.

Вернуться

100

Технология построения этой картины в первом варианте постановки «Москва горит» была давно уже забыта, и художнику пришлось опираться на свой театральный опыт.

Вернуться

101

Михайлова А. Пространство для игры: Из опыта Б. Кноблока // Театр, 1983, № 4. С. 96.

Вернуться

102

Кноблок Б. Грани призвания. М., 1986. С. 351.

Вернуться

103

Кирсанов С. Пятилетка: Поэма. М.; Л., 1931. С. 172–173.

Вернуться

104

По свидетельствам прессы, Н.Н. Асеев принимал участие в создании текста для апофеоза «Москва горит» постановки 1930 г. Но в чем это выразилось конкретно, воспользовался ли он, как сам поэт, цитатами из его произведений или дописал свои, выяснить не удалось. Однако рецензенты его сотрудничество осудили.

Вернуться

105

В. Маяковский, сценарий Е.М. Кузнецова, текст интермедий С.И. Кирсанов. «Москва горит» («1905 год»): Пантомима-феерия // Архив автора. С. 6–8.

Вернуться

106

Никулин Ю. Почти серьезно… М., 1987. С. 280–281.

Вернуться

107

Государственное училище циркового искусства впервые за свою историю набрало в 1955 г. клоунскую группу.

Вернуться

108

Гладков А. Из воспоминаний о Мейерхольде // Москва театральная. М., 1960. С. 356.

Вернуться

109

В.М. Лисину отдавали предпочтение, т. к. в финале пантомимы, во время пуска водопада, планировалось, что он будет крутиться под куполом цирка в своем лопинге (у В. Лисина и Е. Синьковской среди номеров, с которыми они выступали, был и такой).

Вернуться

110

Из-за продления зимнего сезона под работу над пантомимой оставался всего месяц и показывать ее можно было всего тридцать дней (наступали зимние новогодние каникулы).

Вернуться

111

Манеж-бассейн был сооружен в 1957 г., когда цирк готовил к московскому VII Международному фестивалю молодежи и студентов праздничную программу «Юность празднует».

Вернуться

112

В. Маяковский, сценарий Е.М. Кузнецова, текст интермедий С.И. Кирсанов. «Москва горит» («1905 год»): Пантомима-феерия // Архив автора. С. 6–8.

Вернуться

113

Кузнецов Е.М. Дневники. Февраль 1955 – февраль 1956 гг. // РГАЛИ. Ф. 2742, Е.М. Кузнецов. Оп. 2. Ед. хр. 29. С. 90.

Вернуться

114

Евсеев Б. Олег Попов приглашает вас на «Динамо» // Московский комсомолец, 1959, 20 августа.

Вернуться

115

В клоунские костюмы были одеты и все воспитанники Циркового училища, и участники многих спортивных обществ столицы.

Вернуться

116

Праздник цирка // Советская культура, 1959, 25 августа.

Вернуться

117

Горохов Вл. Торжество новой музы // Советская культура, 1959, № 5, август. С. 2.

Вернуться

118

Многие художественные решения и номера, проверенные во время гастролей на стадионах страны, вошли в праздник на московском «Динамо».

Вернуться

119

Рябчуков Евг. Цирк на стадионе // Советский цирк, 1958, № 5 (8), май.

Вернуться

120

Рождественский А. О репертуаре на местные темы // Советский цирк, 1961, № 4. С. 27.

Вернуться

121

В 1955 г. в Государственном училище циркового искусства было открыто, наконец, отделение клоунады и музыкально-эксцентрических жанров с 2-летним сроком обучения.

Вернуться

122

Мастера смеха – о серьезном // Советская культура, 1959, 9 декабря.

Вернуться

123

Стенограмма совещания художественного совета цирка совместно с артистами цирка и творческими работниками города Ростова-на-Дону. 16 ноября 1959 г. С. 38, 37 // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться

124

Там же. С. 7.

Вернуться

125

Венецианов Г. Победа Коверного // Советский цирк, 1959, № 10. С. 14.

Вернуться

126

Ардов В. Разговорные жанры эстрады и цирка: Заметки писателя. М., 1968. С. 160.

Вернуться

127

Завадский А. В поисках // Молот. Ростов, 1961, 12 марта.

Вернуться

128

Рябчуков Е.А. Письмо А.С. Рождественскому // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться

129

Алиев Г., Рябчуков Е. Материал, имеющийся в программе клоунской группы «Семеро веселых» // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться

130

«Веселый теплоход» создавался в ориентации на кинокомедию Г.В.Александрова «Волга-Волга» и музыку к этому фильму И.О.Дунаевского.

Вернуться

131

Тривас М.А. Письмо Е.А. Рябчукову. 4 августа 1960 г. // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться

132

Тривас М. Сатира и юмор на эстраде. Формы произведений и литературные приемы. М., 1973. С. 105.

Вернуться

133

Тривас М.А. Письмо Е.А. Рябчукову. 14 ноября 1961 г. // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться

134

Для пантомимы был выбран качественный, мало в чем уступающий В.И. Филатову аттракцион Чжен-Хай-Тина. При показе «Анюты» он объявлялся под псевдонимом «Трофеос», а позже, как бы переведенный на русский язык, превратился во Владимира Тина.

Вернуться

135

Хотя в дальнейшем и предпринимались попытки найти на роль Светланы исполнительницу более актерски выразительную или хотя бы убедительно владеющую цирковыми навыками, В.И. Иванова так и осталась в коллективе до 1967 г., когда «Анюта» была расформирована.

Вернуться

136

Тривас М.А. Письма Е.А. Рябчукову. 4, 22 августа 1960 г. и 14 ноября 1961 г. // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться

137

Тривас М.А. Письмо Е.А. Рябчукову. 4 августа 1960 г. // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться

138

Фальковский А. Художник в цирке. М., 1978. С. 59.

Вернуться

139

Когда появился парад, в котором артисты пересекали манеж, нос корабля устанавливали не в антракте, как остальное оформление, а во время увертюры, звучащей в темноте.

Вернуться

140

Завадский А. Последние репетиции // Вечерний Ростов, 1961, 26 сентября.

Вернуться

141

По имени героини Б. Бардо в популярной французской кинокомедии «Бабетта идет на войну».

Вернуться

142

Фальковский А. Художник в цирке. С. 59.

Вернуться

143

Тривас М. Письмо Е.А. Рябчукову от 22 июня 1961 г. // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться

144

Чуфаров Ф.И. Письмо Е.А. Рябчукову от 27 июня 1961 г. // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться

145

Ардов В., Тривас М., Шапировский Э. Пароход идет «Анюта»: Комическая пантомима в 2-х отделениях с парадом, прологом и эпилогом // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться

146

Балетную группу с трудом набрали только к концу августа из участников танцевальных самодеятельных кружков, т. к. артисты были заняты на мероприятиях, посвященных подготовке к XXII съезду КПСС.

Вернуться

147

Рябчуков Е.А. Дневник // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться

148

П.С. Загоруйко ездил с коллективом по всей стране до 1967 г., когда пантомима была расформирована.

Вернуться

149

Позже приехавшие на выпуск М.А. Тривас и Э.Б. Шапировский написали для объявления этого номера специальную репризу «Кочегар». В.А. Серебряков сохранил найденный ему в «Анюте» костюм а также цирковой образ до конца своей актерской деятельности.

Вернуться

150

Рябчуков Е.А. Сценарная схема пантомимы «Пароход идет “Анюта”» // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться

151

Рябчуков Е.А. Дневник // Музей цирка. Архив Е.А. Рябчукова.

Вернуться