Daria D.
Привычка притворяться

Part 1

Просыпаться в очередной заученный наизусть день давно вошло в поганую привычку, легшую в основу последних лет его существования. Трель будильника, от которой уже по инерции просыпаешься аккурат за минуту до ее звучания, чтобы выключить – лишь бы только не резануло по ушам. Бодрящий душ. Спешно приготовленный завтрак из того, что есть – много ли найдётся в холодильнике одинокого мужчины, живущего одной только работой, даром что не на ней? Свист закипающего чайника. Наскоро сваренный кофе – чтобы не в сухомятку, и чтобы его горечь разбавила пресность ещё одного дня. Холод города, от которого ноют суставы. Запах дождя и листва под ногами – осень любит так о себе заявлять. Остывший за ночь салон машины. Потом работа. Тут для разнообразия целый простор: рожи у преступников рознятся, как и совершенные ими деяния – мелочи, конечно, но череду друг на друга похожих дней по-другому и не разбавить. В конце дня – тренировка, чтобы не растерять форму. Холодный ужин, потому что руки не дошли подогреть, к нему – крепкий виски. Не пьянства ради, а для спокойного сна – кошмары так не липнут.

Трель будильника, душ, завтрак, свист, горький кофе, служба, тренировка, холодный ужин, виски, сон, трель будильника, душ, завтрак… Всё как по накатанной, и шага в сторону не сделать – на это ни желания, ни сил, но при случае можешь от одиночества и скуки завести при лунном свете тоскливую волчью песнь. Дмитрий думает, что так бы и сделал, помутись он рассудком. А, может, он уже? Настолько нереальным кажется происходящее вокруг – как будто попал в симуляцию: грёбаный Sims или что-то вроде. Как будто это его личный день сурка, и прервать порочный круг получится, только если усвоить сверхважный урок, ради которого, собственно, и было всё устроено. У него вся жизнь – сплошные уроки, перемаранная кляксами тетрадь не слишком способного и прилежного ученика. Он знать не знает, за какой из них забыл отчитаться и перед кем, но расплачивается за это сполна. В скулёж не ударяется, обычно сурово молчит и смотрит – тяжело, хмуро. Жалеть себя ему не по статусу, хоть и осточертело всё в край.

– И я рад тебя видеть! – саркастичный комментарий Курта вырывает его из меланхолии. Слишком бодро для такого раннего часа – хоть кто-то здесь рад наступлению нового дня. Дмитрий и не заметил, как тот вошёл в кабинет. Он скользит по нему усталым взглядом, кривит губы в ответной полуулыбке – у него к чужому жизнелюбию выработался иммунитет. Жмёт руку в знак приветствия.

Отвечает не сразу, бросая скупое:

– Задумался, извини.

– Выглядишь хреново, – Курт заваливается на стул, закидывая ногу на ногу. – Ты вообще спишь? Или у тебя бурный роман с бутылкой виски?

– Проницательно.

– Я слишком долго тебя знаю, – тот ухмыляется.

Дмитрий закатывает глаза, но на мгновение теряет фокус, не выдержав – поднимает взгляд и неожиданно серьёзно спрашивает:

– А у тебя бывало… когда просыпаешься и не понимаешь, зачем? Не потому, что хочешь сдохнуть, а потому что всё одинаково? Словно кто-то стер все краски.

– Тебе стоит взять отпуск, а не грузить мне голову с самого утра, – хмыкает Курт, качнувшись на стуле. Но, словив хмурый взгляд собеседника, замолкает, неожиданно став серьёзным. Добавляет, с минуту раздумав: – Да бывало, чего уж там. Только я тогда краски искал, а ты, похоже, решил забить.

– Красок нет, – вяло отзывается Дмитрий. Уже жалеет даже, что это начал. Ему в общем-то и так нормально. Перекладывать проблемы на чужие плечи не хочет – еще не дай боже начнут жалеть и смотреть с сочувствием. – Я искал. Первое время. Потом бросил.

– Не скажи, – Курт смотрит пристально. – Ты просто меряешь всё чёрно-белыми понятиями. Смешай краски – получится серый. А серый – это уже интереснее. У серого оттенки есть…

– Это философия от человека, который три раза бросал посещать психотерапевта?

– Это жизненный опыт от человека, который трижды возвращался к бывшей? Так что мы квиты, – Курт криво усмехается. Затем смещает тему, вновь возвращая себе веселье – Дмитрию остаётся только удивляться тому, как быстро ему удается переключаться: – Кстати, как тебе твоя напарница? – он делает особый акцент на последнем слове, предвкушая чужую реакцию. Звучит с издёвкой – так бы оно и было, не будь они знакомы столько лет. Это Курт, и он в своей привычной манере остряка.

Дмитрий не раздражается, только морщится, как от зубной боли, и потирает двумя пальцами переносицу. Ну конечно. Он не забыл: Джеймс, будучи в прескверном расположении духа, великодушно отдал ему на растерзание девчонку.

«Ты же у нас гребаный авторитет, вот и поделишься своим опытом с молодняком!»

Преподнёс как подарок – по факту же все равно что загнал иглу прямо под ноготь:

«А вот и Одри – будущий свет криминальной психологии…»

И чем она ему не угодила?

– Она не напарница. Только под ногами путаться будет, – в его словах сквозит очевидное презрение – не столько к девчонке, сколько к начальству, решившему проявить утаенное ранее самодурство. Ему ни к чему проблемы, а девчонка – является их живым воплощением, потому что едва ли она сможет принести пользу. Миловидная, с портфелем, больше похожим на дизайнерскую сумку – это, в общем-то, она и есть – одетая с иголочки, никогда не бывавшая в полевых условиях – да он, верно, шутит!

И Дмитрий мог бы сказать, что дело в профессионализме, в опасениях за качество работы, но все куда прозаичнее – в ней слишком много непредсказуемости. А он терпеть не может, когда у него под ногами почва шевелится.

– Уже хочу взглянуть на это юное дарование.

– Там не на что смотреть.

– Красивая хоть?

– Мы сменим тему?

– Значит, да…

Дмитрий в ответ только вздыхает, давая понять: он не намерен развивать этот диалог.

– Брось. Ты брюзжишь хуже моего соседа, а ему вообще-то глубоко за семьдесят!

– Я привык работать один.

– Так ты и работай, – Курт разводит руками, – завалишь её бумажной волокитой и вперед. Но, если хочешь мой совет…

– Не хочу.

–…тебе стоит перестать строить из себя непойми что. Избавься ты уже от этого мрачного флера! Глядишь, и жизнь засияет новыми красками. Женское общество точно этому поспособствует!

Дмитрий с трудом находит в себе выдержку, чтобы не швырнуть в него карандаш. Он не любит болтать попусту, он не любит обсуждать коллег. Ещё больше он не любит, когда кто-то непрошено лезет ковыряться в его душе с таким видом, как будто знает в этом толк.

Смекнув, что перешёл черту, Курт спешно встаёт, чтобы ретироваться, шутливо поднимает руки, как будто сдаётся, и пятится к двери. На лице – не единого намёка на раскаяние, в глазах – чертята и ребяческое озорство. Дмитрий отчаянно хочет перестать видеть в нём себя прежнего. Вздыхает, глядя с укоризной – так обычно взрослые смотрят на разбушевавшихся в порыве веселья детей:

– Знаешь, кого ты мне напоминаешь?

– Скажи, Джима с его вонючим коучингом – и я выйду в окно.

– Именно его. Окно, к слову, открыто.

– Ох, ну да, давай, избавься от единственного человека, готового слушать твой старческий бубнеж! – Курт ухмыляется, но в голосе уже мягче звучит ирония. – Но я серьёзно. Образ волка-одиночки – это, конечно, круто и брутально, но только в киношке.

– Я тебя услышал, – обрубает Дмитрий. Ему не нужны эти лекции, и он действительно начал все это зря.

– Ладно-ладно! И тебе хорошего дня!

Дверь закрывается с характерным щелчком. Дмитрий располагается в кресле поудобнее и подтягивает к себе папку, чтобы ознакомиться с материалами по новому делу.

С уходом Курта всё вокруг него встаёт на паузу. О том, что время непреодолимо несётся вперёд, свидетельствуют только часы, что отбивают свой ритм, нарушая повисшую тишину. Слушать её приятно, и не то что бы Дмитрий стремился к затворничеству. Держать других на четко вымеренной дистанции – уже привычка, его собственный бронежилет. Да, волк одиночка – и что? Так живётся проще и дышится легче. Ему не хочется менять давно сложившийся уклад. Не можется, если на чистоту: настолько с ним сросся, что любая перемена видится как отрезанный наживую кусок от него самого. Это просто не для него. Он с застоем давно смирился. Ему нравится вязнуть в своём болоте, а Курт – ну, что Курт? Он просто время от времени оказывается не против его на время разбавить – Дмитрий очень ему за это благодарен.

Где-то в коридоре отчетливо звучит цокот каблуков. Звук приближается к его двери и затихает. Затем следует три глухих стука, скрип. Непривычный для этих стен аромат заставляет его наконец-то поднять глаза: обычно здесь пахнет пылью, чуть реже – кофе из автомата. В руках у Одри – той самой девчонки – два бумажных стаканчика с логотипом какой-то кафешки – источник того самого запаха, мягкого и сладкого… корица? сироп? молоко?

Она стоит в дверях, небрежно придерживая плечом косяк. На губах – тень усмешки, в глазах – тот самый непрошеный блеск уверенности, который всегда раздражал его в людях, убежденных в своей уникальности и способности перевернуть чужой мир парой лёгких движений.

Каштановые прядки лежат на плечах Одри небрежно – растрёпаны стараниями ветра. Пальто выглядит слишком тонким для такой погоды, но идёт к её блузке, длинной атласной юбке и остроносым ботинкам. На тонком девичьем запястье поблёскивает золотой браслет, и это всё уже слишком – избыточно элегантно, вычурно – неуместно для этой мрачной конторы. Он подмечает это невольно, между делом, молча окидывая её взглядом, лишённым всякого выражения. Говорить не спешит, желая глупо надеяться на то, что девчонка зашла не в ту дверь, просто ошиблась адресом.

Может, сейчас она уйдёт? Может, если закрыть глаза и ущипнуть самого себя, она исчезнет, как дурной сон?

Дмитрий моргает и на всякий случай больно щипает себя за бедро сквозь плотную ткань тёмных джинсов. Морщится. И нет, она всё ещё здесь. Непринужденная, спокойная, осматривается так, как будто бы кабинет выделен ей лично, и она уже знает, как расставит в нём мебель.

Разговор Одри начинает первой:

– Вы принципиально не улыбаетесь – или я просто не в той категории? – уголки её губ чуть дёргаются, едва заметно приподнимаясь.

Дмитрий кидает на неё ленивый взгляд. Сразу пытается считать, как одного из подозреваемых. Она глядит так, как будто бы нисколько не волнуется после вчерашней их стычки. Лицо расслаблено, подбородок чуть приподнят. Взгляд не прячет и не сутулится в попытках сжаться до размера субатомной частицы, чтобы стать невидимкой и не отсвечивать – очевидно, хочет, чтобы ее считали здесь ровней.

– Я принципиально работаю.

– Уныние – значимая часть вашей работы? – Одри прикрывает за собой дверь.

Он замечает, как она проходит к его столу. Походка у неё лёгкая и уверенная, ровно, как и тон голоса. В каждом её движении и жесте сквозит самодовольное «я здесь, и мне всё по плечу». И едва ли это походит на стремление быть признанной или хотя бы кем-то замеченной, на попытку сфальшивить, изобразив внешнюю уверенность – не то. Она просто знает себе цену. Наверняка всерьёз считает себя специалистом – может быть, этому поспособствовал красный диплом. Будет забавно, окажись оно так.

– Мне кажется, мы начали не с того.

Дмитрий хмыкает. Вчера он действительно перегнул, но вины своей в том не видит – Джеймс делал назло, чтобы наказать, и своего добился. Вывел его сам, девчонка попросту попалась под руку. Да, в моменте был резок – нагрубил. Он не то что бы гордится этим, но и оправданий себе не ищет. Пусть привыкает – такая сфера. Жизнь вообще вся такая – по головке гладят редко. Впору делать ставки, как скоро она сбежит – через день? два? три? неделю?

– Может быть.

– Тогда давайте заново. Меня зовут Одри, и я ваша…

– Головная боль, – завершает он, не теряя времени.

– Будете паинькой, и я стану для вас кем захотите.

Заигрывает?

Дмитрий теряется буквально на секунду от этой её вольности, но этого хватает, чтобы она победно улыбнулась, выбив его из колеи, пусть даже и на мгновенье – того и хотела. Он хмуро молчит – не хочет тешить её самолюбие своей реакцией.

Дрянная девчонка. Слишком самодовольная. Слишком много о себе мнит.

Одри склоняет голову вбок, разглядывает его изучающе, с холодной любознательностью – как диковинку. Затем ставит на стол картонный стаканчик и подвигает к нему – он замечает, что ее пальцы в этот момент чуть дергаются: наверное, все-таки нервничает.

– Это в знак перемирия. Договорились?

– Латте? – Дмитрий скептически выгибает бровь. Одри буднично пожимает плечами:

– На кокосовом, – как будто бы это важно. Лично ему – нет. Все эти модные напитки – про сладких прилизанных мальчиков в узких джинсах. Дмитрий себя к их числу из чисто логических соображений не относит – ему уже не по годам, да и вообще.

– Господи, – он вздыхает и с сомнением подвигает стаканчик к себе. Курт, кажется, всё-таки прав: он действительно звучит как сварливый старик. – Обычно пью черный.

– Значит, сегодня не как обычно, – Одри улыбается, отпивает свой кофе, а затем скидывает с плеч пальто, оглядывая помещение на предмет того, куда его можно повесить. Её взгляд задерживается на старой кружке, стоящей здесь с незапамятных времён – кажется, чей-то подарок, используемый не по назначению: в нём складируются переставшие писать ручки и огрызки простых карандашей. Затем скользит взглядом по стопке отчетов, грозящей вот-вот рухнуть – Дженга никогда не была его любимой игрой – по чудом не завядшему без регулярного полива цветку, по завешанному старой шторкой окну. Пальто аккуратно укладывает на спинку потрепанного диванчика, стоящего в другом конце комнаты, затем выносит вердикт: – Симпатичный у вас кабинет.

Дмитрий ёрзает на старом кожаном стуле, закрывая собой потёртости на спинке, ловит ручку, норовившую укатиться на самый край стола и упасть. Наконец, пробует свой напиток – ему претит называть это кофе. Морщится не столько из-за вкуса, сколько по наитию, из-за выученного отвращения. Сладко – сиропа стоило лить поменьше. В целом, как будто и не бурда. Как будто бы даже сносно.

– Рабочий, – отвечает коротко, оставив впечатления о кофе при себе.

– Депрессивный.

В голосе Одри нет насмешки – есть интерес, есть ощутимое желание развить диалог. Дмитрий хмурит брови – на лбу меж бровей появляются характерные складки. Она слишком быстро делает выводы. И слишком смело их озвучивает. Это раздражает, как и её пытливый взгляд вместе с очевидным желанием прочесть его, как открытую книгу. Ему трудно понять, что конкретно его в ней цепляет. Но цепляет – это слишком для неё. Скорее бесит – её излишняя лёгкость или то, что в какой-то степени она всё же права. Копаться в этом не планирует – его бесит один только факт её присутствия здесь. Зачем выдумывать лишнее?

– Ты всегда можешь уйти.

– Спасибо. Приберегу эту идею в качестве плана на черный день, – Одри всё ещё улыбается, только теперь больше формально, силясь скрыть раздражение таким к себе отношением. Это видно по глазам – они у неё зелёные, живые. Интересно контрастируют с отдающими рыжиной прядями. Впрочем, ему это знать ни к чему.

Дмитрий тут же отфильтровывает из головы ненужную ему информацию и кивком указывает на стопку старых незакрытых дел:

– Тогда за работу.

Она кивает и усаживается за стол, как будто всё так и должно быть. Дмитрий не отвечает. Он ожидал, что девчонка возмутится – мол, да меня, такую компетентную…– ну или хотя бы внешне выразит своё недовольство – нахмурится, фыркнет, скривится: молодняк не любит копаться в бумажках. Никто не любит. Но Одри, уже взявшая папку, выглядит как прилежная ученица – отличница. Взгляд у нее серьёзный, сконцентрированный.

Будучи невольным наблюдателем, Дмитрий отслеживает, как она скользит от одной строчки к другой. Не спешит, лишь бы пролистать – действительно вчитывается. Затем, в какой-то момент достает из сумочки записную книжку и тянется за ручкой. Что-то помечает на бумаге, сосредоточенно хмурясь и неосознанно прикусывая кончик языка.

Дмитрий отворачивается к своим бумагам – ему незачем на это глазеть. Нарушение привычного хода дел сбивает его с толку, но он не подаёт виду. Вместо этого делает глоток из бумажного стаканчика, намереваясь хотя бы ненадолго утопить своё негодование.

На языке вместо привычной горечи ощущается характерный привкус корицы, кокосового молока и, кажется, ванильного сиропа. Слишком сладко, слишком мягко – слишком, слишком, слишком. Тепло приятно расходится по телу. Напиток не крепкий, но бодрит за счет своей сладости: быстрые углеводы – неплохое топливо для человеческого организма, пусть даже и на короткий срок.

Дмитрий делает второй глоток, вдыхая приятный запах. Думает: не дурно. Затем думает: вот черт! Курт узнает – придумает тысячу шуток. Но он не узнает, конечно – откуда? Отпивает ещё.

Что ж. Значит, сегодня не как обычно.

Part 2

В кабинете неестественно тихо – не в пример тому, что часом ранее Одри выдалось наблюдать в другой части отдела. Кто-то сетовал на случайно пролитый на себя кофе, кто-то что-то показывал другим в своем телефоне и громко с этого смеялся, попутно умудряясь комментировать. Здесь же слышен только шелест бумаг, тиканье часов и уличный шум. В воздухе свинцовой тучей висит напряжение, осязаемое каждой клеткой. Одри неуютно, но она умело прячет это чувство за сосредоточенным изучением старых дел, выданных на изучение для «развития кругозора», адаптации к «местным реалиям», без конкретных инструкций и указаний. Чувствует себя как в песочнице – видя в ней ребёнка, её просто огородили от «взрослых» дел, подсунув что-то вроде игрушки. Это злит и одновременно звучит как вызов. Одри охотно его принимает, потому что выбора у неё не остаётся. Монотонная бумажная волокита – далеко не предел её мечтаний, но с чего-то же надо начинать.

Тяжелый взгляд Дмитрия на себя она осязает кожей. Он редко смотрит на неё, но когда смотрит – всегда пристально, с осознанной внимательностью, будто пытаясь взглядом выцепить что-то важное: например, подтверждение её несостоятельности или причины её здесь терпеть. От этого взгляда хочется съежиться, но Одри сохраняет самообладание, ещё больше концентрируясь на порученных ей документах – не для вида, чтобы выслужиться, а потому что попавшееся дело, хоть и носит статус «закрыто», действительно вызывает у нее интерес. Несколько раз скрупулёзно изучив конкретные моменты, показавшиеся важными, она делает пометки в свою записную книжку.

– Тебе не скучно?

Вопрос разрезает тишину своей неожиданностью: на контакт Дмитрий почти не идёт, тем более по собственной воле. Отвечает только по делу – так скупо, будто каждое слово имеет высокую цену. Голос низкий, отрывистый, без мягких интонаций. От него буквально разит пренебрежением: он ещё в первую их встречу заявил, что дольше недели ей здесь не продержаться, и повода изменить своё мнение пока ещё не нашёл.

Одри отрывает взгляд от бумаг и коротко пожимает плечами:

– Было бы скучно, если бы я не понимала, зачем это делаю.

– И зачем?

– Чтобы ты перестал меня недооценивать.

Она бросает на него взгляд, короткий и задорный – лёгкая усмешка, почти что вызов. В глазах у неё беснуются чертята – так сильно они блестят. Его губы трогает ухмылка – за лёгкой щетиной Одри случайно замечает, что верхняя губа рассечена маленьким шрамом.

Дмитрий больше ничего не говорит – чертов сноб. Одри быстро понимает: с ним будет сложно. Думает невпопад: и какая, интересно, трагедия стоит за этой внешней холодностью? Мудаками ведь не рождаются.

Как бы там ни было, чужой скептицизм действует на неё как огонь на керосин – порожденное в ней раздражение спешно мутирует в злой азарт и упрямое желание показать, что она чего-то стоит, что её нужно воспринимать всерьёз.

Одри ненавидит это: что-то кому-то доказывать. Пренебрежительный тон, сомнения в ее способностях и в ней самой, взгляд свысока – ей это не в первой. А здесь теперь все с нуля.

Одри сжимает губы. В голову так некстати лезут непрошеные мысли, обрывки воспоминаний пятилетней давности – тогда она быстро научилась отстаивать своё.

Немного позднее пришлось научиться выгрызать и своё место под солнцем, биться не только за себя, но и за единственного родного человека.

«Подумайте. Вы ещё так молоды… Вам точно это нужно?»

Ей было страшно, ей было тяжело. Но разве это когда-то останавливало? Чужие сомнения, жалостливые взгляды только распаляли её, вынуждая из раза в раз показывать, что она способна все это вывезти – у нее просто нет других вариантов.

Одри моргает несколько раз, отметая наваждение – сейчас не тот момент, чтобы растрачивать время на «пожалейку» для самой себя. Переключает внимание на старое дело, вызвавшее интерес, и машинально прокручивает в пальцах ручку.

Дело выглядит довольно типично – насколько вообще может быть типичным самоубийство. Типовая сводка, личное дело, заключение судмедэксперта, протокол осмотра места происшествия. Несчастная женщина – Николь – покончила с собой. До этого год посещала частного психотерапевта – Одри сразу замечает, что графа с информацией о его имени остаётся пустой. Впрочем, это не редкость – близкие не всегда оказываются в курсе подробностей лечения пострадавшего.

Она хмурится. К делу прилагается расшифровка личного дневника – краткая, без деталей, сделанная наспех кем-то из стажеров, ещё до неё. Она внимательно изучает приложенную информацию, ощущая нарастающее внутри напряжение. Взгляд машинально цепляется за абстрактное «он», скользящее между строк мрачной тенью:

«Он видит во мне потенциал. Я должна быть благодарна за это. Я должна стремиться к очищению…»

«Он говорит, что в основе любого правильного пути лежит боль – таков путь к искуплению. Мне нужно научиться смирению…»

– кто он? Ни имени, ни профессии – ничего. Мысли путаются, пытаясь обогнать одна другую. Он – любимый мужчина? Токсичные отношения, больные привязанности, потом расставание и срыв как итог – прозаичная история, коих много.

Одри интуитивно чувствует: не то. Смирение, стремление к очищению, искупление, правильный путь…– слишком догматично, слишком религиозно. Учение? Секта? Пытаясь развить мысль, она щёлкает ручкой и больно прикусывает кончик языка. Морщится – не столько от боли, сколько от досады: прийти к чему-то конкретному не получается. Прикрывает глаза, чтобы сделать несколько глубоких вдохов и выдохов – простая практика, чтобы заземлиться и сбросить лишнее напряжение.

Случайно отвлекается, заметив в поле зрения чужие движения: перебирая бумаги, Дмитрий двигается резко, точно, чуть напряженно, как будто всегда хочет быть на готове. Спина у него прямая, плечи напряжены – незначительные детали, которые выдают в нём военную выправку. Одри почему-то кажется, что ей было бы легко представить его в штабе или на передовой. Интересно, дома он такой же? В кругу семьи… у него вообще есть семья? От её цепкого взгляда не укрываются посветлевшие следы от старых шрамов на костяшках – то ли стычки с преступниками, то ли память о прошлом. Кольца на пальце не обнаруживает. Но едва ли это что-то значит. Такие мужчины редко бывают свободными.

– Интересно?

Одри растерянно моргает – очнулась.

– Что?

– Долго ещё будешь сверлить меня взглядом? – тон голоса ровный, в нём легко считывается безразличие, граничащее с раздражением.

Вот черт. Неловко получилось. Ради приличия мог бы и не заметить.

Её смущение не укрывается от глаз Дмитрия, и оно очевидно его забавляет: уголки его губ чуть дёргаются в полуулыбке, но взгляд он все-таки отводит. Одри чувствует, как к её щекам подступает тепло и мысленно дает себе за это подзатыльник. Выдерживает короткую паузу – это сейчас единственный способ защиты. Чуть наклоняет голову вбок, позволяя непослушной прядке упасть на лицо и немного прикрыть горящие щеки. Бросает как бы небрежно:

– Не льсти себе, – интонация заученно отстранённая. – Просто задумалась.

Дмитрий хмыкает. Комментариями, конечно, не удостаивает, но в его взгляде как будто мелькает что-то доброжелательное – как будто: может быть, это был просто отблеск света. К работе он возвращается как ни в чем ни бывало.

Одри думает: ну ничего, ещё повоюем – и её губы трогает мимолётная улыбка.

Она делает вид, что тоже погружается в работу, но теперь ее мысли упрямо плывут в сторону, и их оказывается непросто собрать в одну кучу. Косится на телефон и быстро тапает по экрану – пусто. Облегченно выдыхает: тишина – значит, порядок. Вот только дневник из того дела оставил в ней после себя тревожный осадок. В голове вертится навязчивое: стремление к очищению, правильный путь… – эти формулировки не дают ей покоя.

Кажется, она нащупала ниточку к чему-то большему – вот-вот и пазл сложится, если только… если только мозг перестанет буксовать. Попытки собрать все воедино разбиваются о нехватку деталей и отсутствие свежего взгляда. А может, она просто пытается выдумать то, чего нет. Просто совпадения, просто дневник, просто первый рабочий день, просто желание кое-кого впечатлить. Разве есть основания считать, что ей действительно повезло столкнуться с чем-то стоящим? Хотя…

Одри бросает взгляд на часы. Обеденный перерыв. Пора бы и размяться. А заодно – проветрить голову.

Дмитрий, кажется, не обращает внимания на ее исчезновение – как минимум делает вид. Одри предпочитает об этом не думать – перерыв ей дан не для этого. Она по привычке проверяет почту, затем перекидывается парой сообщений с Мэг – та давно зовет ее выбраться и развеяться, но дела, дела… Одри обещает, что обязательно выкроит время на этой неделе: ей уже стыдно за свои вечные отмазки. В конце концов, Мэг – одна из немногих, кто остался рядом, несмотря ни на что.

Обеденная зона шумит и гремит: кто-то болтает у автомата с кофе, кто-то зависает в телефоне, попутно ковыряя салат, кто-то спорит о бейсболе или обсуждает предстоящие выходные. Одри улавливает обрывки фраз чисто случайно: ей неинтересны чужие разговоры, но фоновый гул почему-то ее успокаивает – с ним вокруг чувствуется жизнь. Уместившись у стойки с чайником, она набирает кипяток в стаканчик, после чего переходит к выбору чайного пакетика – черный, мятный, ромашковый, фруктовый… Выбор падает на жасмин – хороший вариант, чтобы взбодриться. Повернувшись, чтобы освободить место, она случайно оступается. Равновесие удерживает только чудом, но часть кипятка выплескивается на подошедшего сзади парня. Он успевает отшатнуться, едва не уронив телефон, но несколько капель попадают на его джинсы, вынуждая его вскрикнуть – скорее от неожиданности, нежели от боли.

– Боже! – Одри резко выдыхает и рефлекторно округляет глаза, запаниковав: вся ее уверенность летит коту под хвост. – Я… я… я бываю очень неуклюжей! Извините! Всё в порядке?

– Жив, – хмыкнув, парень меланхолично оттряхивает джинсы, как будто бы в этом есть толк. Злости в его голосе нет – его тон слишком будничный и флегматичный для человека, настроенного на конфликт. На нём светлая футболка и расстёгнутая рубашка в клетку, рыжие волосы небрежно растрепаны, в зелёных глазах – лёгкое удивление, без намёка на раздражение, скорее даже лёгкая ирония.

– Ещё раз извините. Я, правда, не хотела!

– Да бывает, – он отмахивается, дергая плечом. – Будем считать, это был такой способ со мной познакомиться, – взгляд у него с хитрецой. Флирт или такая манера общения? Кажется, все же второе. – Я Реми, кстати. Давай на ты?

– Одри, – она улыбается, больше по привычке, чем от веселья – зато сразу становится легче. Что ж, все могло быть гораздо хуже. Смущение сходит на нет, оставляя место для тихой благодарности за то, что всё обошлось без скандала.

– Рад знакомству, – Реми шутливо тянется к её руке, чтобы поцеловать. Ни грамма пафоса – лёгкий жест, без намёка на всерьёз: простое дурачество, нежели флирт. Затем заваривает себе растворимый. Одри не фанатка такого – с подростковых лет отец привил ей любовь к хорошему кофе: варка в турке, правильная обжарка, аромат. Как бы там ни было, свое «фи» она оставляет при себе.

Вместе они размещаются за свободный столик, открывающий вид на серую стену – вдохновляюще. Жаловаться не приходится – в конце концов, у нее есть собеседник,

– Ты новенькая, да?

Жуя протеиновое печенье, Одри вопросительно выгибает бровь, мол, откуда?

– Не удивляйся, – поясняет он со смешком. Голос у него приятный – живой, задорный. – Я тут всего несколько месяцев, но уже, в целом, освоился. Главное, что я понял: здесь как в деревне – все про всех знают: кто с кем спит, кто где отдыхает… ну и так далее.

– Прямо-таки про всех? – с сомнением тянет Одри, прищурив глаза. Она вовсе не любитель сплетен, но… – А что насчет Дмитрия?

– Ах, а я и забыл, что ты – та несчастная, попавшая под его крыло, – в голосе Реми звучит наигранно-смешливое сочувствие, но Одри это совсем не воодушевляет. Он небрежно зачесывает спадающие на лоб волосы пятерней: – Это же после знакомства с тобой он ходил с лицом а-ля «убью-утоплю»? – она кивает: ну да, и что? – Ну, я знаю, что стажеров к нему давно не прикрепляли, потому что он такой весь из себя «волк-одиночка» и все такое.

– Трудно было не заметить, – она хмыкает, отпивая из стаканчика чай, и чуть морщится: ещё не успев остыть, он неприятно обжигает язык.

– Да уж. Тебе, можно сказать «повезло». Он взбесил начальство и ему решили приставить тебя – так вовремя подвернулась… Но не переживай. В крайнем случае, ты сможешь попросить приставить тебя к кому-то другому, если он совсем озвереет.

В его словах точно есть доля правды – успела уже все ощутить на себе. Но драматизм здесь излишен – это просто неразговорчивый хмурый мужик. К чему ломать трагедию? Да и она так просто не сдастся – не на ту напали:

– И не с такими справлялась, – фыркает Одри. Реми с сомнением качает головой, отвлекаясь на салат и свой кофе. Одри задумчиво разглядывает людей вокруг. В очередной раз вспоминает про дело Николь. Решает поделиться своими мыслями: – Слушай. Я тут взялась за изучение одного дела. Выглядит как обычное самоубийство… Но у меня есть сомнения. В записях девушки есть странные моменты. В начале у меня были мысли о том, что это просто несчастная любовь, – Реми кивает, внимательно слушая и попутно уплетая свой обед. – Но потом я подумала… А что, если это секта? Ну, знаешь, «очищение», «правильный путь» и все в этом духе – звучит… по-сектантски, программно, не думаешь? Как будто ей это вбивали.

– Подозрительно, конечно, – бормочет он, сцепив пальцы и уложив на них голову. – Но не спеши с выводами. Моя соседка по лестничной клетке тоже, вот, пыталась наложить на себя руки. Повезло – откачали, но теперь она на лечении, под наблюдением, – он на мгновение становится серьёзным, задерживая взгляд на Одри. – Всё списывают на невезение в любви, но ее мать говорит про какую-то секту, про то, что ей это навязали. Мол, дочка не могла так поступить из-за мужчины и все такое.

Одри едва заметно замирает – вот оно, слово, которое мучает её с утра. Секта. Совпадение или ещё один похожий случай?

– Может, мать права?

– А может, она просто не хочет принимать правду, потому что тогда ей придётся принять тот факт, что плохо знала свою дочь? – Одри хочет возразить, но Реми продолжает, довершая свою мысль: – Я к тому, что не всегда нужно усложнять, понимаешь?

– Может быть, ты и прав, – Одри задумчиво кивает, допивая чая. Её глаза остаются сосредоточенными, а мыслями она снова возвращается к делу Николь. Внутреннее чутье ей подсказывает: что-то там не так. Но на одной чуйке далеко не уедешь – едва ли её воспримут всерьёз, сошлись она на банальное «я так чувствую». Требуются весомые основания. Вот только… нужно ли в это вообще лезть?

В кабинет Одри возвращается задумчивой и сосредоточенной, в руках – всё тот же стакан с уже остывшим чаем. Не в пример обеденной зоне, здесь ещё тише, чем было до, и пусто. Дмитрия нет, и тишина без его присутствия звучит иначе: глуше, тяжелее. Или это она просто вымоталась? Воздух, кажется, застоялся, а вместе с ним – и все её мысли, которые сводятся к одному.

Одри – упрямица, каких поискать. Именно поэтому она вновь открывает дело Николь, как будто бы ожидая, что теперь-то там обнаружится та самая зацепка – ранее не замеченная, но лежавшая на поверхности. Пальцы нервно тарабанят по краю стола. Записи, впрочем, все те же, как и пустующая графа напротив имени психотерапевта. С её стороны глупо уповать на чудо.

Одри раздраженно выдыхает и, откинувшись на спинку стула, скрещивает на груди руки. Она терпеть не может ощущать собственное бессилие, но в попытках нарыть в этом деле хоть что-то, что подтвердит ее догадки, вязнет в нём все больше, как в вонючем болоте – и все тщетно.

Может быть, это просто желание выслужиться? Типичное для новичков стремление наглядно показать собственный профессионализм, чтобы подчеркнуть: я здесь не зря. Это ведь так живо и по-человечески – неосознанно гнаться за одобрением окружающих.

Она решительно закрывает дело, решив, что с неё хватит, но, ведомая муками совести, через несколько минут открывает его вновь. Чем бы ни была обусловлена её тяга к этому делу, она обязана все проверить. Просто оно как заноза – свербит и не успокоишься, пока не вынешь.

Вновь закрывает. И вновь открывает. И… замкнутый круг. Злость внутри растёт – на себя, на систему, на это бесформенное «что-то», что она тщетно пытается ухватить. Она опускает лицо в ладони и сдавленно выдыхает – от усталости, злости, бессилия. Чувствует себя глупо до уничижения. Ей уже в пору сомневаться – в себе, в правильности выбранного пути. А тишина давит так, что хоть сейчас во весь голос запричитай.

– Можешь выдохнуть, – раздаётся где-то со стороны. Голос низкий, с характерной хрипотцой – узнается мгновенно.

Одри вздрагивает и резко поворачивается к нему, едва не смахнув со стола папку. Дмитрий стоит в дверном проёме. Он в своей обычной манере – сдержанный и мрачный, но во взгляде прослеживается что-то насмешливое: видимо, действительно выглядит глупо, раз позабавило даже его.

– Экзаменовать не планирую, – говорит он спокойно. Ирония в его словах распознается слишком легко. – Заучивать – ни к чему.

Она торопливо поправляет волосы и распрямляет плечи, запоздало пытаясь придать себе былую собранность. Ей хочется, чтобы прямо сейчас пол под ней рухнул. Пожалуйста?

– Давно наблюдаешь? – Одри выгибает бровь, стараясь вложить в этот жест больше непринужденности.

На вопрос он ответить не удосуживается. Неспешно проходит в кабинет, окидывает ленивым взглядом беспорядок на собственном столе, затем вновь смотрит на неё:

– Нашла что-то? Долго возишься с этой папкой.

Одри не спешит с ответом. Мешкает, пытаясь подобрать слова. Говорить о своих домыслах Реми отчего-то было проще. Теперь же они кажутся слишком расплывчатыми, а ее сковывает боязнь показаться нелепой – и к черту тот факт, что страх чужого мнения она уже давно у себя проработала. Мысли в голове нестройные, бегут, обгоняя друг дружку – мямлить не хочется, как и слишком долго молчать. А молчит она долго – сколько уже, с минуту? Он сейчас уличит её в несостоятельности, назовёт слабым звеном. Попробуй потом его переубеди: не выглядит он как тот, кто легко меняет своё мнение.

Дмитрий замечает её колебания. В его глазах мелькает мимолётный интерес – к делу или к ней? Он отбирает папку. Затем звучит саркастичное, но беззлобное:

– Ты зависла? – попутно пролистывает дело, бегло просматривая его цепким взглядом.

– Я… – Одри набирает побольше воздуха в лёгкие. Уверенность возвращается к ней по крупицам. Ей хочется дать себе подзатыльник за неуместную игру в поддавки панике. Едва ли ее должно волновать, как она будет выглядеть в глазах хамоватого вояки. Она имеет право ошибиться. Говорит как есть: – Дело показалось мне странным.

– В плане?

– Дневниковые записи. Сами формулировки… Это не похоже на обычные мысли, – она хмурится, понимая, как сбивчиво звучат её объяснения, и пытается быть последовательнее, раз уж ей выпал шанс быть услышанной. – Это выглядит как… программа? Словно мысли не её – продиктованные, вбитые, чужие

– Ты же понимаешь, что фразы могут быть вырваны из контекста? Представлены в том виде, в котором хотел видеть их сам человек?

– Да, – коротко. – Но это выглядит, чувствуется как… Не знаю, концепция. Последовательная, без эмоций почти. Даже в записи ощущается… давка.

– Давка?

– Влияние, – уточняет Одри. – Подавление себя ради кого-то. Ради чего-то. Возможно, из-за доверия. Или… обожествления.

Дмитрий сжимает губы в тонкую линию. Смотрит на неё с прищуром, но не перебивает, не язвит – просто слушает. И в этом, как ни странно, чувствуется не внезапная к ней лояльность, а профессиональная настороженность. Скепсис в нём читается легко, но он, кажется, готов воспринять сказанное всерьёз.

– Возможно, – наконец произносит он. – Но если ты хочешь, чтобы я поднял бучу из-за дневника – нужно больше, чем просто «чувствуется». Из-за одной женской интуиции дело не откроешь.

– Я знаю, – Одри сдержанно кивает. – Но, может быть, я найду что-то еще. Вдруг это не первый такой случай?

Дмитрий задумчиво молчит, затем, вздохнув, качает головой, но все же соглашается:

– Ладно. Смотри дальше. Можно проверить архивы по сходным происшествиям и поднять дела, где были признаки чего-то похожего. Спешить пока не будем, – говорит он и возвращает папку. – Но если начнёшь искать двойные смыслы в каждой строчке – отправлю на освидетельствование.

Одри ухмыляется, одаривая его весёлым взглядом. Кажется, Дмитрий сделал попытку пошутить. В своей манере, конечно, но всё же. Походит на оттепель – или нет? Впрочем, мгновенье спустя, на его лице не остается и тени веселья – он уже погружен в свою работу, как будто и не отвлекался. Ей не мешает. Но и не помогает. Ни советом, ни взглядом. Она не знает, что бесит сильнее – его безразличие или её собственная жажда его одобрения. Плевать. В равной степени это все не должно быть ей важно.

Воодушевлённая возможностью найти хоть какую-то зацепку, Одри тащит из пыльного архива стопку дел. Потратить час на сортировку – не самая большая плата. В папке оказываются даже случаи мужских самоубийств – их меньше, но она уверена: изучить нужно всё.

Сам факт того, что Дмитрий не высмеял её домыслы вызывает теплое чувство в груди – гордость за саму себя. Но оно быстро сменяется сомнением: может, для него это – ещё один способ отвадить её от действительно стоящих дел? Думать об этом долго не приходится. Перед ней целая стопка архивных документов и каждое из них требует внимательного изучения.

Так проходит ещё два часа, и это оказывается тяжело. За прошедшее время ей удаётся разобрать только треть дел. Голова гудит от полученной информации и хочется биться о стенку: зацепок все ещё нет.

Она ещё не знает, куда это всё её заведёт. Но интуиция уже сделала первый шаг – кричать «стоп, красный!» становится поздно.

Одри откидывается на спинку стула, давая себе пару секунд передышки. Бумаги перед глазами начинают расплываться, а в голове – тихий гул мыслей, не дающих собраться. Она почти не слышит, как сумка глухо вибрирует под столом, сообщая о нескончаемом потоке сообщений.

– Ты, видимо, важная персона, – холодно замечает Дмитрий.

Беспрерывная вибрация наверняка его, привыкшего к одиночеству и тишине, раздражает. Одри это понимает – сама не выносит лишних звуков, когда полностью погружается в работу.

Экран мерцает, как гирлянда – одно уведомление за другим. Одри выдыхает через нос и тут же гасит звук. Пальцы неспешно пролистывают сообщения – в мессенджере, как всегда хаос, целая трагикомедия:

Роб

15:15

а как проверить, что яйца свежие?

Роб

15:16

отбой! я разбил – всё ок, не воняют, значит съедобные

где стоит соль?

нашёл

а что в начале – овощную смесь или яичную жижу?

??????

эй!! моя голодная смерть будет на твоей совести

Роб

15:18

окей, я закинул всё разом

от перемены мест слагаемых сумма не поменяется

надеюсь, не отравлюсь

Роб

15:19

как на работе?

поздно вообще будешь?

хочешь, я сам что-нибудь приготовлю на ужин?

или пиццу закажем??

Роб

15:20

ОДРИ АУ

Её губы сами собой растягиваются в тёплой улыбке – ну какой же дурак. Она пишет короткое «живи» и «сегодня хочу пиццу» и, погасив экран, возвращает себе нейтральное выражение, но свет в глазах едва удается скрыть.

Секундой позже до неё доносится негромкий, почти ленивый голос:

– Навязчивый поклонник?

Она поднимает взгляд. Дмитрий не смотрит на неё, продолжает делать вид, что увлечён документами. Но пальцы, держащие ручку, сжимаются чуть крепче, чем нужно. Одри улыбается в ответ – уже шире, чуть дразняще:

– Разве я похожа на девушку, которая терпит навязчивых?

Телефон вибрирует вновь.

Роб

15:25

так ты же на «пп»

пиццу из брокколи ещё не завезли)0)))

ноо я спрошу

Одри цокает, отправляя в ответ злой смайлик.

– Ну, видимо терпишь, – бесцветно бросает Дмитрий. Голос звучит ровно, почти отстраненно, как будто он, раздраженный её неуместным весельем и ее присутствием в целом, специально убрал из него даже намёк на эмоции.

Одри хмурится, будто его слова сработали как переключатель – от хорошего настроения к плохому. Видно, рано подумала, что он хоть на миллиграмм к ней потеплел, разрешив покопаться в заинтересовавшем её деле поглубже. Ну и пусть.

Говорит тихо:

– Это исключение.

Дмитрий не отвечает. В ответ звучит только щелчок ручки и короткий выдох, в котором вроде бы нет ничего лишнего. Но она ловит этот мимолётный момент – напряжение в плечах, прищур, на долю секунды затаённое внимание.

Одри, впрочем, не намерена его разгадывать. Она решает завязать с привычкой пытаться «читать» людей, когда того не требуют рабочие задачи.

Part 3

Дмитрий выключает зажигание в машине – его утро началось не с кофе. Сидит в ней ещё с минуту – так не хочется выходить. На улице моросит – лобовое покрывается испариной. Дождя не страшится, но на плечи неподъёмным грузом давит усталость, тяжелая и затхлая, как старое пальто. Пригвожденный к месту, он выдворяет себя из теплого салона чуть ли не силой.

Достает сигарету, чиркает зажигалкой. Фильтр зажимает зубами, руки прячет в карманы куртки. Пахнет сыростью. Изо дня в день всё одно, и этот застой душит. Просыпаться в очередное «вчера» он давно уже не хочет и в жизни смысла видит не больше, чем в грязной луже, куда только что чуть не вступил.

Под подошвой звучно хрустит и ломается ссохшийся клён. Дмитрий медленно выдыхает дым.

Это иррационально. Не видя ни цели, ни смысла, за жизнь он зачем-то цепляется. Будь иначе – остался бы там, где каждое утро могло стать для него последним.

На шее – чужой жетон. Его бережно прячет под кофту, вздрагивая, когда холодный металл касается теплой кожи.

Он уже докуривает, когда из служебной машины выводят задержанного. Неприятный тип. На лице у него расплывается синяк – раздражение от собственного бессилия и бессмыслицы происходящего мутировали в импульсивную злобу. Джеймс прибьет его за превышение полномочий. Но Дмитрий относится к этому по-философски: херня случается. Просто с ним – очень часто.

Он тушит окурок и выкидывает его в ближайшую урну.

В отделе серо и душно. Пахнет бумагой и дешевым антисептиком. Лампы слишком желтят. Дмитрий молча кивает коллегам в знак приветствия: от него давно не ждут «как дела» и разговоров про погоду.

Курт ловит его у аппарата с кофе. Он для него – исключение, подтверждающее правило. Его присутствие неожиданно греет душу. Они не друзья, хоть и знакомы уже давно – Дмитрий просто зарекся подпускать к себе близко, потому что не знает, как быть рядом и не разрушать. Но Курт простой и располагает к себе – с ним приятно переброситься парой фраз. А ещё он стоически выносит его хмурую физиономию – в общем, такие люди дорогого стоят.

Курт не здоровается.

– Джеймс тебя убьет, – он облокачивается на стену и поправляет ворот рубашки.

– Спасибо, Коломбо. Я бы не догадался.

– Ты когда скалишься, на Ричи похож.

– Ты только что сравнил меня с псом? – Дмитрий фыркает почти обиженно. Но Ричи, огромный лабрадор, которого на праздник выпросил мелкий Курта, обаятелен и красив – сам видел, поэтому почтет за неумелый комплимент. – Да замнут это всё. Как всегда, – дёргает плечом и берет стаканчик с кофе – действительно как собака: такой же голодный. – Джеймс мне уже звонил. Отчитывал. Пару дежурств накинет. Мелочь.

– Или ещё одну блестящую звёздочку из академии, – Курт хмыкает.

– Вот теперь страшно. Мне и этой… Одри много.

– Страшно – это то, что тебя вот так замыкает, – он закатывает глаза. – Тебе бы напряжение сбросить… Понимаешь, о чем я?

– Пустышки на одну ночь? Осточертело, – Дмитрий морщится, отпивая из стакана. Его бодрит не сам кофе, а тот факт, что он обжигает горло.

– Ну да, ну да, колотить грушу куда интереснее. Впрочем, все ещё лучше, чем других или самого себя.

Дмитрий в ответ только пожимает плечами. На этом и расходятся – каждый по своим углам.

Он не хочет ничего доказывать. Он не хочет случайных связей на одну ночь – иллюзии временной близости. Он вообще ничего не хочет – только чтобы его оставили в покое. Разве многого просит?

Дверь в его кабинет оказывается приоткрыта. Дмитрий хмурится, потому что всегда ее закрывает. Ступает внутрь осторожно – как будто бы в полицейском отделе ему есть кого опасаться. Напрягается, нутром ощущая в воздухе почти неуловимые перемены. Чувствует аромат женских духов – насыщенный, сладкий, вкусный: смесь персика, кажется, рома и чего-то ещё. Взглядом машинально цепляет то, чего на его территории никогда не было: стаканчик из кофейни неподалеку – с каким-нибудь латте, очевидно; нежно-розовый блокнот со стикерами на обложке, очки с золотыми дужками, в углу – яркий зонт, на диване – стильная сумочка под спортивный стиль.

Она что, обживается?

Дмитрий не знает, что думать по этому поводу. Всё это – ему чужое.

Отчитывая его сегодня, Джеймс мимоходом бросил: «Может, под женским влиянием ты сделаешься мягче».

Черта с два, конечно.

Но злости нет, как нет и раздражение. Есть спокойствие – не холодное в своем равнодушии. Тёплое, приятное. Может быть, стильная сумочка и персиковые духи – это именно то, чего ему не хватало для разнообразия.

Может быть.

Сама Одри сидит за столом – такая увлеченная, что даже не замечает его появления. Одним только своим существованием ломает его уклад. Дмитрий окидывает ее оценивающим взглядом со сквозящим в нём скептицизмом. Небрежный пучок, леопардовая заколка, аккуратные стрелки, светлый свитер с треугольным вырезом, акценты в украшениях. Слишком живая и яркая для него, для этого места, вообще.

– Здесь не конкурс красоты.

– Ты только что назвал меня красивой? – она поднимает взгляд и кокетливо улыбается. Голову подпирает рукой – подвески на браслете негромко брякают.

– Я пошутил, – он натягивает излюбленный покер-фэйс, скидывает с плеч куртку. Уголки губ предательски подрагивают в улыбке. Отчего-то внутри становится легче – злоба на «вчерашнее сегодня» теряется на втором плане.

– Я оценила, – Одри сдержанно кивает, но её самодовольство чувствуется за версту.

Дмитрий клянется сам себе ничего такого ей больше не говорить – чтобы не переиначивала так, как ей нужно.

– Вчерашнее дело… Я много о нём думала, – сообщает она и тянется к своему блокноту. – Мне удалось найти нечто похожее. Случилось годом ранее. Там нет дневников, но есть записка, очень близкая по смыслу… А ещё я искала в соцсетях страничку Николь – пыталась за что-то зацепиться. Из интересного: нашла в друзьях психотерапевта. Что, если она ходила к нему и это его имя не указали? Я пыталась нарыть на него информацию…

Дмитрий морщится и жестом просит остановиться:

– Не так быстро, Шерлок.

Это – не как обычно.

В его кабине всегда царят тишина, порядок и предсказуемость. Теперь с порога его встречает целый информационный поток.

– Так вот, – она не сбивается. Звучит уверенно – горит. – Этот психотерапевт практикует и сейчас. Основная часть клиенток – женщины до тридцати с тревожностью, проблемами пищевого поведения… И риторика у него специфичная «я работаю только с теми, кто готов к переменам». Фраза вроде общая, но я бы к нему присмотрелась.

– Это всё ещё не повод его подозревать. Тем более – допрашивать. Ты не можешь нарушать протокол.

– А ты можешь, – фыркает Одри, неожиданно осмелев. – Или махать кулаками – по протоколу? Двойные стандарты, выходит.

Он бросает на неё взгляд – жесткий, как наждачка. Слов, чтобы осадить, не находит. Признаёт своё поражение молча.

Она продолжает – уже мягче:

– У меня есть голова на плечах. Я не дура. Не в моих интересах нарушать правила. Мне что, нельзя искать информацию о враче? Нельзя просматривать открытый профиль в соцсетях? Если дело всё-таки откроют, будет здорово уже иметь зацепки.

«Если» – Дмитрий качает головой.

– Продолжай. Но аккуратно. Никакого самовольства. Всё понятно? И подготовь мне всю информацию, которая у тебя есть.

Она кивает:

– Спасибо.

Дмитрий не спрашивает за что.

Материал Одри подготавливает ближе к полудню. Он откладывает его на видное место, решая ознакомиться с ним чуть позже: у него впереди целый вечер и ночь дежурства. Ему безразлично, где ночевать: пустая квартира или пустой кабинет – разницы нет.

Уже к шести основная часть людей расходится. Одри тоже пора, но она отчего-то мнется – кидает на него быстрый взгляд и отводит, делает вдох, чтобы начать, и не начинает. Дмитрий наблюдает за ней искоса и машинально напрягается, когда она поднимается с места и, ступая, цокает каблуками: явно же что-то нужно.

– У тебя есть минутка?

Он мысленно усмехается: угадал.

– Только если по делу. Рабочий день окончен.

– Можешь научить меня паре приёмов?

Дмитрий в ответ вопросительно выгибает бровь. Просьба звучит неожиданно. От стажеров обычно ждешь, что они попросятся сразу выдать им «настоящее», «стоящее» дело. Звучит как шутка, но Одри не выглядит как человек, пришедший пошутить.

– Тебе это зачем?

– Самооборона, всё такое, – она пожимает плечами, делая вид, будто это ничего не значит.

– Повторяю. Зачем?

Одри вздыхает, переминаясь с ноги на ногу. Дмитрий буквально ощущает, как она спорит с собой – говорить или нет. Раздумав, объясняет свое желание довольно просто:

– Ну, я в отделе, где ловят преступников. Не помешает знать, как дать сдачи, если что.

Врёт, не краснея.

– Ты психолог. Не опер.

– А если что-то пойдет не так?

– Ты кино пересмотрела?

Одри вздыхает, смотрит исподлобья, по-оленячьи, своими большими глазами – они у неё как весна: яркие, зелёные, теплые. А взгляд упрямый, отчего-то взрослый – у него в его двадцать с хвостиком такого не было. Дмитрий устало вздыхает. С ним это не пройдёт – столько раз такое был вынужден наблюдать: он-таки в системе не первый год, ему не вестись на красивые глазки.

– Купи перцовку, не знаю. Или бей в пах и беги.

– Ну пожалуйста? – Одри настойчива. – У меня и форма с собой есть – на пилатес утром брала.

Дмитрий хмыкает, зацепившись за слово «пилатес» – такое оно чужое, в этом пыльном, прокуренном кабинете. Как из другого мира. Да и сама она не отсюда. В его реалии совсем не вписывается.

– Мне очень нужно. Может, кого-то ещё можно попросить?

Дмитрий подозрительно щурится, внимательно вглядываясь в ее лицо. Она терпеливо ждет его вердикт – без капризов, свойственных молодняку. Просто ждёт. Крутит золотое кольцо на пальце, покусывает внутреннюю сторону щеки. Слова о самообороне с натяжкой походят на правду – у него профессиональная чуйка на такие вещи. Закрадываются подозрение, что цели у нее совсем иные. Лишнего у неё не спрашивает, потому что сам не любит, когда в душу лезут насильно. В конце концов, самооборона – это не просьба вооружить пулемётом «на всякий случай».

Отрезает сухо:

– Ладно. Один раз. Потом – отстаешь.

Думает, за что мне это? Но нехотя встаёт из-за стола и складывает бумаги в стопку, пока она убегает, чтобы переодеться. В планах у него было всё по стандартам дежурства: тренировка строго в одного – чисто спустить напряжение, затушить засевшую глубоко злость на себя же глухими ударами о грушу; потом стакан виски и беспокойный сон на неудобном диване, чтобы к утру болела спина. Может быть, негромкая музыка фоном, чтобы не слушать тишину – перспективе остаться наедине с собой безо всякого дела Дмитрий категорически противится.

Они идут по коридору к залу в обоюдной тишине. Для него это – очередное «не как обычно», от которого коробит. Он четко осознаёт: девчонка несёт один только хаос. У него же всё под контролем – наизусть вызубрено, выскребленно кривым гвоздём. Держаться за знакомую действительность ему попросту сподручнее, и пусть эта действительность болезненная и порою невыносимая, терпеть её проще: она хотя бы понятна в своей предсказуемости, а потому не опасна.

– Ничего, что мы в разных весовых категориях? – Одри нарушает тишину внезапно. В свете потрескивающих ламп её черты выглядят ещё острее и выразительнее, несмотря на отсутствие на лице штукатурки – перед тренировкой она предпочла смыть макияж. Её волосы собраны в гладкий высокий хвост. Спортивный топ, как и велосипедки, плотно прилегает к телу, подчеркивая очевидные достоинства фигуры. Лёгкая и изящная, она даже под конец рабочего дня выглядит безупречно.

Дмитрий насмешливо хмыкает:

– То же самое спросишь, когда на тебя нападут?

Одри цокает:

– Не представляю, как ты ещё не порезался о свой острый язык!

– В отличие от некоторых, я знаю, когда его прикусить, – то есть, «держи дистанцию», то есть «гонор-то поубавь», то есть…

Он толкает плечом дверь в спортивный зал. Без задней мысли пропускает Одри вперёд, и уже после проходит сам – его так приучили. Та в ответ на этот жест косится удивленно – как будто в этот момент что-то для себя выяснила. Как бы там ни было, мыслей своих не озвучивает – уходит разминаться.

Если на чистоту, Дмитрий с трудом может вспомнить, когда в последний раз отрабатывал с кем-то приёмы. Целая вечность прошла. Тогда всё было по-другому. Он сам был другим. С душой на распашку, ребяческим блеском в глазах – Курту удалось это в себе сохранить. Молодо-зелено было, в общем. Сейчас об этом вспоминается с болезненной теплотой и чувством вины за то, что когда-то сделал или сделать не успел – отвратительная червоточина.

Спортивный зал небольшой и тёплый – прогрелся к вечеру так, что даже душно. Пахнет пылью, потом и резиной. Приходится ненадолго открыть форточку – лицо сразу обдаёт свежестью, резко пахнувшей осенней сыростью, вышибая, пусть и на время, серую печаль. Накрапывает мелкий дождь, и в попытках оголить и без того безлистные деревья шелестит ветер.

Дмитрий ёжится, сводя на переносице брови. Косит в сторону – Одри разминается, без попытки «показать себя красиво». Она сосредоточена – на лице ни намёка на улыбку. Вдох – её грудь вздымается, когда лёгкие насыщаются кислородом. Выдох – плавно опускается. Стройные ноги напрягаются от движений, от чего на них проступают четко очерченные мышцы. Непослушная прядка волос, выскользнувшая из хвоста, спадает на лоб – сдувает её изящным жестом.

Дмитрий зависает мимоходом, но себя за это не пилит. Просто иногда приятно посмотреть на что-то красивое: на звёздное небо, на рассвет, на симпатичную девушку.

– Готова?

– Да, капитан! – бодро отвечает Одри, и все её напряжение тут же растворяется в улыбке, короткой, искренней.

Он только кивает в ответ. Говорит:

– Начнем с простого. Если кто-то хватает тебя за руку – как вывернуться, как уйти. – Она слушает внимательно, напряженно, поджата, как пружина. – Потом – если кто-то хватает сзади. Но позже. Сейчас попробуй уйти.

Дмитрий вцепляется в её кисть – шероховатые пальцы тут же чувствуют мягкость чужой кожи. Кивает – мол, действуй.

Одри дёргается в попытке высвободить руку. Стремясь обрести уверенную опору в ногах, сильнее упирается ступнями в прорезиненный пол и противно скрипит подошвой кроссовок. Дмитрий наблюдает за этим с ленцой – хват не ослабляет, но и не отпускает.

– Сдаюсь! – запыхавшись, фырчит Одри нехотя – очевидно, злится, что не получилось с первого раза. Перфекционистка – в ней нетрудно это разглядеть.

– Ты, смотри, в подворотне такого не скажи, – Дмитрий беззлобно усмехается, – ну или где ты там собираешься драться, – запинается, в моменте растеряв свой сарказм. Загрубевшими подушечками пальцев ощущает остервенелое биение чужого пульса и еле заметное подергивание венки под тонкой кожей на внутренней стороне запястья – их руки все ещё сцеплены.

Отпускает – слишком резко, как будто обжегся. Отступает назад на полшага, дистанцируясь: ему чужда случайная физическая близость, когда её можно избежать. Одри задумчиво потирает запястье, где только что были его пальцы. Молчит – наверное, переводит дух.

Дмитрий не дает повиснуть неуместной паузе. Принимается объяснять:

– Ты слишком много дёргаешься. Это пустая трата энергии. Угол руки – вот так. Видишь? Сгиб – сюда. Толчок – в сторону. Давай ещё раз!

Хватает её за кисть вновь – на этот раз прицельно следит, чтобы не задержаться дольше обычного. Она сосредоточена, как прилежная ученица, повторяет озвученный им ход действий – чуть подаётся вперёд, сгибает руку и дёргает вверх, поднося её к уху.

Дмитрий не позволяет отвлечься. Крепко цепляется за другое ее запястье – хватка теперь сильнее. Одри пытается действовать по той же схеме – не выходит: она слабее. Не рассчитав, заваливается вперёд чисто по инерции – он ловит её инстинктивно свободной рукой. Она дёргается в попытке пресечь его маневр и высвободиться, и её волосы задевают его щеку, цепляясь за трехдневную щетину, а шелковистая прядь, случайно выбившаяся из хвоста щекочет нос. Дмитрий отфыркивается, но не отпускает, объясняет:

– На равные силы не рассчитывай. Противник почти всегда будет тяжелее тебя. Задействуй обе руки.

Та понятливо кивает. Бросает:

– Ты куришь?

– А?

Она действует быстро: воспользовавшись его секундной растерянностью, подкладывает ладонь под своё запястье и резко тянет локтем вверх. Ухмыляется, умудрившись высвободиться с первого раза. Поясняет:

– Табаком пахнешь.

– Дешевый трюк.

– Рабочий же.

Дмитрий опасно щурится. Одри смотрит на него с вызовом, внимательно – распалившись, готовится к очередному захвату и хочет его избежать. Её задор передается и ему. Он не любит играть: привык, чтобы четко и по инструкции – но она не оставляет ему выбора. Уличив момент, ловит её за руку, поднимает вверх и разворачивает к себе спиной, почти полностью её обездвиживая.

– Эй! – в голосе Одри легко читается возмущение и одновременно с этим запал. Она нелепо дёргает ногами, пытаясь его пнуть, и машинально притискивается к груди, обдавая лёгким ароматом волос, кожи и парфюма.

Чтобы её удерживать, не нужно много усилий, но чужие попытки выбраться забавляют:

– Ты похожа на майского жука: завалился на спину и беспомощно болтает лапками, а толку – ноль.

Одри откидывает голову назад, ему на грудь. В глазах у неё беснуются чертики – так живо они блестят. Попытки брыкаться не прекращает – до смешного упорная. Дмитрию чудится, что в его руках сейчас трепещет птичка – маленькая и нежная, но удивительно бойкая.

Воздух в зале становится гуще – от влажности дыхания, от общего напряжения.

– Не люблю жуков, – невпопад бормочет она.

Дмитрий ощущает её горячее дыхание. Слышит, как загнанно колотится её сердце или это его – бешено стучит под рёбрами, в висках, по всему телу. Чувствует испарину чужой кожи и тонкий персиковый аромат с нотками чего-то приятно горчащего.

Опасно долго, опасно близко.

И кто кого сейчас кладёт на лопатки на пол?

Отвечает он также невпопад:

– А я таких в детстве в коробки от спичек ловил, – нелепая откровенность.

Звонок телефона – не к месту сейчас, но разряжает накалившуюся атмосферу. Оттаскивает от самого края, возвращая в безопасную зону. Позволяет выдохнуть и отпустить сковавшее обоих напряжение.

Дмитрий отшатывается от Одри, когда та бормочет, что ей нужно ответить. Тон у неё как будто бы виноватый – или так кажется на фоне этой неловкой физической близости? Он не думает об этом, когда отступается от неё и отходит в сторону. Слух машинально выцепляет обрывки фраз чужого разговора:

– Прости, я совсем забыла, что обещала тебе на ужин пасту!

Замечает: общаясь по телефону, Одри, как и многие, наматывает по помещению круги.

– Да ты у меня просто бриллиант, Роб, ага, а я просто не вижу, как мне повезло, – она театрально закатывает глаза. В этом жесте нет раздражения – её теплая улыбка тому главная улика.

Дмитрий облокачивается на стену, скрещивая на груди руки. Наблюдает за ней – от скуки, конечно. Но себе признаётся: тренировать её было… в общем, неплохо.

– Ну уж нет, сегодня твоя очередь мыть посуду! – и смеётся в трубку – негромко, прикрывая рот ладонью. – Дурак, ну! Скоро буду, не нудись.

Он непроизвольно хмурится, ковыряя носом кроссовка прорезиненный пол. Значит, её дома кто-то ждёт.

– Спасибо! – Одри легко трогает его за плечо. – Мне бежать уже надо… Ну ты понимаешь, – как будто бы оправдывается перед ним.

Дмитрий не знает, что именно сейчас должен был понять. Все равно кивает:

– Понимаю, – бросает безо всякого упрёка, но губы сами кривятся в усталой усмешке – наверное, вышло жалко: – Беги, стажер.

Одри в очередной раз одаривает его благодарной улыбкой и покидает зал. Дверь за ней закрывается с громким хлопком – виной тому сквозняк.

Становится как-то пусто, и сердце, подкатив к горлу, там неприятно клокочет. Дмитрий тихо чертыхается и шумно выдыхает. В отделе почти никого не осталось – Курт бы сейчас пришелся ему очень кстати. Но тот почти наверняка дома, потому что его там тоже ждут: жена, сын и глупый добрый пёс. В минуты тоски, как сейчас, Дмитрий завидует ему ужасно сильно, пусть и никогда не был к зависти склонен.

Собаку тоже хочется, тоскливо думает он мимоходом, пока идёт за курткой, чтобы взять сигареты.

Part 4

Утро всегда доброе, если это не утро понедельника.

У Одри ее доброе утро начинается рано – в выходной всегда так: встаешь чуть свет без будильника, просто потому что захотелось. Вода с лимоном, патчи, легкий массаж от отеков и пилатес – привычный порядок дел, когда никуда не надо: ей приятно уделять себе время. Незамысловатые девчачьи ритуалы позволяют заземлиться, ощутить себя собой. В последнее время её собственное «я» слишком мешается с маской «сильной и независимой» – быть такой ей действительно хочется. Но претворяться – не значит быть.

Роберт спит в своей комнате крепко, как сурок – Одри мягко улыбается, заглядывая к нему в комнату. Она пытается быть ему всем: сестрой, другом и матерью. Знает, что пока не справляется – не уверена, что способна справиться с этим вообще.

Завтрак не готовит – при надобности Роберт спасет себя от голодной смерти сам, смешав хлопья с молоком. Оставляет ему записку на случай, если тот проснется раньше, чем ей удастся вернуться, и крепит ее на холодильник магнитом. Из дома выходит на цыпочках, закрывая дверь с глухим щелчком.

Галочки напротив рутинных задач в списке на этот день создают иллюзию контроля и дарят хоть какое-то чувство устойчивости. Одри важно ощущать, что она не ведомая – ведущая, что это она управляет – ситуацией, днём и собственной жизнью.

Желание контролировать, слившееся с болезненным, преувеличенным чувством ответственности за всё, порождают внутри неё хроническое напряжение. Пронизывая до костей, оно становится вечным спутником последних её нескольких лет.

Одри знает, что так нельзя. Знает, как выглядит, когда теряет вид. Когда маска с показной уверенностью слетает, а иллюзорный внутренний стержень хрустит, легко надламываясь, словно ссохшаяся ветка. Смешно. Глупо. И жалко. Её неконтролируемая тревога от навязчивых звоночков из прошлого – тому яркое подтверждение.

Одри резко вдыхает носом холодный воздух.

Это глупо – быть сапожником без сапог. Знать как правильно с другими, но не знать – как с собой.

На дворе осень – красивая, ярко-рыжая, обманчивая. Приветливо шуршит под ногами золотой листвой и тут же сносит резким порывом ветра; радует протискивающимися сквозь кучевые облака солнечными лучами, но теплом не ласкает – забираясь под одежду, царапает ледяными пальцами, заставляя плотнее завернуться в шарф.

В наушниках играет нейтральная мелодия – что-то из старого плейлиста её подростковых времён. Это вызывает лёгкую улыбку, в которую примешивается печаль – ностальгия. Музыка, как по щелчку, отключает фоновый шум в голове – такой громкий и настырный, какой Одри временами кажется себе сама. В моменте она ловит себя на мысли, что завидует тем, кто умеет проявляться по-настоящему – не в попытке строить то, чего нет, а просто по наитию, потому что он такой и есть. Кто не играет, не пытается понравиться.

Как он. Грубый, скупой на слова и улыбки, Дмитрий не стремится быть кем-то, он просто… есть – без фальши, без маски. Или, может быть, с ней – но настолько приросшей к коже, что теперь и не отделишь. Не узнаешь, где заканчивается человек, а где начинается то, что защищает его от мира.

С Дмитрием интересно – просто потому, что он такой. Закрытый, как будто запретный. Его хочется разгадать, рассмотреть так внимательно, как юный биолог изучал бы под микроскопом такое же хладнокровное.

Одри мысленно посмеивается: забавный вышел каламбур – и, мельком глянув на время, ускоряет шаг, раздраженно обходя растянувшиеся на полдороги компании из двух-трёх и более человек. Заскочить в любимую кофейню не успевает, вместо этого заходит в соседнее здание, куда с завидной регулярностью ходит на тренировки.

Пилатес для неё – маленький островок безопасности длиной в час. Возможность выключить голову и сместить фокус на тело, на ощущения, на дыхание, на саму себя. Возможность хотя бы на время забыть о тревоге и заботах. О том, что нужно быть идеальной – на работе, дома, везде.

Пространство студии – тёплое, светлое, с запахом эфирных масел – сразу же настраивает на спокойствие. Точность движений, выверенность жестов, слежка за дыханием – это всё тот же контроль, но иного рода, не тревожный. Этот контроль – про ощущение собственной жизни, самого факта своего существования.

По команде тренера Одри поднимает руки вверх, чувствуя вытяжение в позвоночнике. Прикрывает глаза. Её лопатки сведены, а бёдра чуть подрагивают от нагрузки. Это приятно: ощущать нарастающее напряжение в натруженных мышцах, чувствовать, как грудная клетка расширяется на вдохе и сужается на выдохе, как отчетливо бьется сердце. Эти маленькие сигналы от тела, обычно глушимые шумом повседневности, помогают вынырнуть и снова ощутить себя – не функцию, не маску, а просто женщину. Просто живого человека. В такие моменты Одри кажется, что со временем она точно сможет сладить с умом и тем, что на душе, раз уж тело начинает постепенно поддаваться её контролю.

Миранда, тренер, неспешно обходит зал, поправляет стойки. Когда подходит к Одри и мягко корректирует её, та не чувствует раздражения – наоборот, на душе даже становится легче. Здесь, в этом зале, не нужно брать на себя ответственность за других, и это приносит облегчение.

Миранда ей нравится. Иногда они встречаются в той же кофейне и ведут ничего не значащие разговоры, лёгкие и ни к чему не обязывающие. В инстаграме лайкают публикации друг друга – такая вот незаметная близость.

– Ну что, мои прекрасные бабочки, похлопайте себе! – улыбается Миранда. – Вы огромные молодцы уже потому, что дошли сюда в такую рань…

Губы Одри неосознанно содрогаются в улыбке. Миранда говорит про бабочек, а ей так не к месту вспоминается Дмитрий и его «майские жуки»:

«Я таких в детстве в коробки от спичек ловил,» – и его голос, в этот момент внезапной откровенности чарующе хриплый, тёплый.

Она смотрит на свое запястье – слишком долго. Ничего нового, конечно, не видит, но в памяти всплывает крепкий хват, линии выпуклых вен на сильных мужских руках, жар чужого тела. Одри окатывает волной непонятного чувства, которому она не дает точного названия. Пронизывая конечности до самых кончиков пальцев, оно отзывается тянущим чувством где-то внизу живота. Она сглатывает, смаргивая наваждение. Почти на автомате скручивает тренировочный коврик. Вчерашний вечер заелся, как старая кассета, которую не перемотаешь в пару щелчков.

Одри вдруг вспоминает, что перед самым её уходом Дмитрий на вид был как будто чем-то придавленный. Или просто мрачный. Может, устал – она слышала про то, как тот проводил задержание тем утром, как ударил задержанного. Может… Она не смогла тогда охарактеризовать его эмоцию, но навязывать себя не захотела.

Дура.

И почему тогда не спросила?

– Эй! – Миранда мягко её окликает. Зал почти пуст, за окном – холод и запах мокрых листьев. – Ты что-то хотела?

– А? Нет, – Одри неловко улыбается. – Задумалась просто…

– О чем? Или, может, о ком? – Миранда склоняет голову в бок. – У меня следующее занятие только через час. Пошли за кофе?

Откровенничать с незнакомцами отчего-то легко. Можно чуть приоткрыть душу и, разоткровенничавшись, скрыться, выйдя «на своей остановке». Миранду не назвать незнакомкой – они видятся стабильно раз в неделю. Но она – не подруга, не коллега, не родня. С ней легче делиться всем, а затем отвечать ей тем же, выступая в роли слушателя.

Они болтают о чем придется, ожидая заказ – про осенние образы, про бывших, про работу, про популярные маски для лица и про то, как катастрофически хочется спать в дождь. Ничего серьезного, но эта незамысловатая беседа позволяет почувствовать себя лучше. В какой-то момент Миранда лукаво замечает, комментируя ее рассказ о трудовых буднях и попытке освоить основы самообороны:

– Иногда сильнее всего те, кто признаётся, что им тяжело.

Одри в ответ лишь неопределенно дергает плечом. Звучит красиво. И правильно, если на чистоту. Почти патетика. Спорить не собирается, но – легко, конечно, думать вот так, когда на тебе не висит куча обязательств, когда тебе не нужно никому ничего доказывать, когда…

А, к черту.

Вокруг пахнет пряностями, выпечкой, кофе и молочной пенкой – Одри любит угадывать ароматы и обращать внимание на детали в целом: это еще один её способ заземлиться. Следом улавливает тонкое присутствие ванили и розмарина – эти запахи почему-то всегда ассоциировались у нее с домашним уютом.

Когда приносят заказ, они вместе делают несколько снимков, которые позже оказываются в сторис. На этот раз вместо привычного латте у Одри – зелёная матча: последовала примеру своей попутчицы. Такая маленькая перемена делает день чуть менее предсказуемым: она не хочет попасть в день сурка, как бы ни любила этот фильм.

Прощаются они через полчаса. Обе расходятся по своим делам с чувством легкости. Одри мысленно ставит в своем списке дел галочку напротив пунктика «Выйти в люди».

Когда она переступает порог квартиры, Роберт уже не спит – судя по звукам из гостиной, рубится в приставку: утро начинается не с кофе, ага. На столе стоит грязная посуда – она всё не может приучить его за собой убирать. Тарелки отставляет в раковину почти машинально. Думает, а как в этом случае поступила бы мама..? Мысль тут же обрывается – она все равно не сможет ей стать. И даже не должна.

– Роб, посуда!

Ответ приходит из гостиной с запозданием:

– Да-да-да, минутку!

Одри аккуратно складывает одежду в шкаф, меняя её на свободный домашний костюм. Собрав волосы в небрежный пучок, прошлепывает босыми ногами по полу и заглядывает в комнату к брату. На телевизоре мелькают кадры из «Дикой охоты»: Роберт подсел на нее меньше недели назад.

– Иди и убери, – напирает Одри, пытаясь быть строгой – в той же степени, в какой пытается быть хорошей. Нащупать золотую середину непросто: излишняя мягкость сделает подростка избалованным, излишняя строгость – его от неё отдалит. Применять навыки психолога к собственной жизни – все равно что хирургу самому себя оперировать. Неудобно. Неэффективно. Часто – еще и больно.

Роберт сердито фыркает, но ставит игру на паузу – кнопки прощелкиваются с ощутимым раздражением.

– Сказал же – уберу! Чего заладила? Я не маленький уже!

Вдох-выдох. С подростками тяжело – всегда. Но она сама это выбрала – вообще-то просто не могла не, но… выбрала же.

– Если продолжишь говорить со мной в таком тоне, я больше не буду отмазывать тебя перед преподами за пропуски, – говорит спокойно, хотя только что готова была вспылить. Напряжение постепенно сходит на нет, оставляя после себя только знакомую усталость – она к ней уже привыкла.

Роберт сжимает губы, но попытки дерзить оставляет:

– Извини.

– Вот так бы и сразу, – она качает головой и садится к нему на диван.

Роберт вообще нормальный, хотя и колючий, как ёж. Временами – вылитый отец: и внешне, и по характеру. Те же темные кудряшки, которые он вечно зализывает рукой, те же острые скулы, таки же глубокие глаза. Сейчас голос у него смешно ломается – растёт. Одри смотрит на него с теплом и роняет голову ему на плечо.

– Я не хочу с тобой ругаться. Но не люблю, когда тысячу раз повторяют, – бубнит он.

Это она настояла – договориться, что всё, что раздражает, они сразу проговаривают. Чтобы не стать свиньёй-копилкой, собирающей не монеты, а взаимные обиды.

– Я тебя услышала.

– Ты вообще сама как? – участливо спрашивает Роберт. – Вчера на работе задержалась. Они вообще в курсе про нормированный день?

Одри улыбается – его попытки быть взрослым в их тандеме неизменно трогают.

– Всё в порядке. Это была моя инициатива.

– Точно? Ты же говорила, что кто-то там не очень тебя принял. Может, мне стоит с ним поговорить?

– Ро-о-об, – со смешком тянет Одри. О, она уже представляет их с Дмитрием диалог. Забавно было бы. – Все нормально. Правда.

– Ела сегодня?

– Это ещё что за вопросы?

– За мной следишь ты, а за тобой следить некому. Придётся мне. Так что?

– Я сама за собой прекрасно слежу, – фырчит Одри, ласково трепля его по волосам. Ей нравится их перебирать – мягкие, послушные и ухоженные просто так, без тысячи баночек. И да, она втихую ему завидует.

– Слишком много на себя брать – плохая привычка, – серьёзно заявляет Роберт. – Можешь не утащить.

Одри притворно вздыхает:

– Ты прав. И раз уж ты так хочешь обо мне заботиться – сделай чай. Зелёный. С лимоном. И можешь помассировать ноги – очень болят от каблуков.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.