Федор Капитанов
Книга шума

Глава 1

Пролог:

В сердцевине Системы, в нулевой камере, где не было ни времени, ни эха, стоял Станок. Его имя было Логос, и нити, что сбегали по его направляющим, были чистым светом, вытянутым из первоначальной сингулярности. Логос не ткал. Он вычислял. Его узор был фрактально безупречен, каждая линия – следствием непреложного закона, каждая точка – математически неизбежной. Это была Истина, отлитая в фотонах. Белая, холодная, совершенная. И мёртвая.

И была Ткачиха.

Она не управляла Логосом. Она была его единственным изъяном, его необходимым парадоксом. Её функция не была прописана в корневом коде. Она была допущением.

Её работа была проста и нелогична. Она не создавала новых нитей. Она следила за теми, что уже есть. Её ладони, лишённые веса и тепла, скользили над сияющим полотном, и её сенсоры, настроенные не на параметры, а на потенциалы, искали нечто, чего Логос не мог ни вычислить, ни понять. Она искала одиночество.

Вот две нити. Они бегут параллельно, безупречно, в микроне друг от друга. По закону Логоса, они никогда не пересекутся. Их векторы заданы. Их судьба – холодная параллельность до конца времён. Но Ткачиха видит их сиротство. Она чувствует их молчаливый крик друг к другу сквозь пустоту.

И тогда она совершает свой акт, свою ересь, свою любовь.

Она опускает руки. Её пальцы, сотканные из того же света, что и нити, касаются их. Она не рвёт их. Не меняет их траектории. Она лишь на долю секунды нарушает закон. Она берёт одну нить и мягко, почти невесомо, обвивает её вокруг другой, завязывая крошечный, почти невидимый узелок.

В этот миг происходит чудо, которого Логос не мог предсказать.

В точке их соприкосновения, в этом узелке нелогичной связи, белый свет Истины преломляется. Он распадается на спектр. Узелок вспыхивает цветом – пронзительно-синим, отчаянно-красным, нежно-зелёным. И эта вспышка порождает то, чего не было во всей первоначальной системе. Она порождает тепло.

Узелки Ткачихи – это мир, каким он становится, когда в нём появляется выбор. Живой, несовершенный, тёплый.Полотно Логоса – это мир, каким он должен быть. Идеальный и стерильный.

А Ткачиха превращает её в одеяние.Логос плетёт ткань бытия.

Это была её работа. Её аномалия. Её функция. Она не создавала свет. Она учила его обнимать самого себя.

Это был не просто труд. Это был основной закон Системы, который сам Логос не мог прочесть, но которому подчинялся: Гармония есть тепло, рождённое из добровольного касания двух одиночеств.

Она создавала не узор. Она создавала связь.Человек, который слушает пыль

Часть 1: Протокол Утра

Пробуждение было беззвучным. Не было ни крика будильника, ни пения птиц, ни шума города за окном. Был лишь плавный, выверенный по люменам переход от полной темноты к мягкому, молочному свету, залившему его жилую ячейку. Световая панель на потолке имитировала идеальное, безоблачное утро – утро, которого в реальности никогда не существовало. Илиан открыл глаза ровно за три секунды до того, как система жизнеобеспечения должна была подать звуковой сигнал. За одиннадцать лет его внутренние часы синхронизировались с протоколом с точностью до полутакта.

Он сел на кровати, которая тут же начала беззвучно складываться, убираясь в стену. Ячейка была маленькой, идеально белой и пустой. Никаких фотографий. Никаких книг. Никаких лишних предметов, способных накапливать «визуальный шум» и провоцировать несанкционированные эмоциональные отклики. Его взгляд скользнул по гладкой стене, где вчера вечером висел его рабочий комбинезон. Теперь там было пусто. Ночью, пока он спал, сервисный дрон забрал одежду для санитарной обработки и повесил её в шкаф у выхода. Система заботилась обо всём. Система убирала из жизни все шероховатости, все мелкие решения, всю суету. И вместе с ними – саму жизнь.

Он прошёл в санитарный отсек. Вода заданной температуры, обогащённая минералами, омыла его. Зубная щётка с ультразвуком завибрировала в руке. Зеркало над раковиной было не просто зеркалом. Это был диагностический сканер. Пока он чистил зубы, по его периферии пробежали зелёные строки: «Пульс: 58. Давление: 115/75. Уровень кортизола: норма. Эмоциональный фон: стабильный, нейтральный». Система одобряла его. Он был исправен.

На кухне, которая была лишь нишей в стене, его уже ждал завтрак. Безликая бежевая паста в стандартной миске, синтезированная из водорослей и аминокислот. Она содержала идеальный баланс белков, жиров и углеводов. Она не имела ни запаха, ни ярко выраженного вкуса. Вкус, как и всё остальное, что могло вызвать сильную реакцию, был признан неэффективным.

Он ел механически, глядя на стену напротив. Когда-то давно, в детстве, он помнил, как его мать вешала на стену картинки. Яркие, аляповатые. Он не помнил, что на них было, но помнил само ощущение – цвета. Сейчас стена была просто стеной. Гладкой, белой, легко моющейся.

Путь на работу был продолжением этой стерильной тишины. Транспортная капсула двигалась по магнитной линии сквозь город. За окном проплывали гигантские, молчаливые строения – наследие «Предтеч», обжитое и адаптированное их потомками. Илиан сидел в капсуле с тремя другими пассажирами. Никто не разговаривал. Протоколы социального взаимодействия рекомендовали избегать контактов с незнакомцами для поддержания эмоциональной гигиены. Их взгляды были устремлены в никуда. Они были идеальными гражданами. Тихими. Стабильными.

Государственное Хранилище было похоже на гигантский белый айсберг, вмерзший в сердце города. На входе его ждала серия проверок. Биометрический сканер сетчатки. Анализатор ДНК по пробе воздуха. Психоэмоциональный сканер, который сверил его текущий лицевой индекс с утренними показаниями домашней системы.

– Индекс стабилен, – произнёс безличный голос. – Доступ разрешён. Добро пожаловать, Архивариус Илиан.

Он прошёл в раздевалку. Его личная одежда, серая и невзрачная, была помещена в ячейку. Взамен он надел белый, бесшовный рабочий комбинезон и мягкие антистатические бахилы. Ещё один ритуал, ещё один шаг от себя – живого, несовершенного – к себе – функциональному, системному.

Когда автоматическая дверь в Сектор 7 открылась перед ним, он сделал глубокий вдох. Воздух пах озоном, холодом и той самой ванилью, которая должна была успокаивать. Но его она не успокаивала. Для него это был запах мавзолея.

Протокол утра был завершён. Теперь начиналась его настоящая, тайная жизнь. Жизнь человека, который слушает пыль.

Часть 2: Голос Пыли

Сектор 7 был его королевством и его тюрьмой. Гигантский, как пещера, зал тонул в полумраке; единственный свет исходил от тонких полос вдоль пола, обозначавших проходы. Высокие, уходящие под потолок стеллажи стояли ровными, молчаливыми рядами, словно солдаты армии, проигравшей войну много веков назад. Здесь было так тихо, что Илиан слышал гул собственной крови в ушах. Или это был гул высоковольтных ионизаторов, поддерживающих стерильность? Он уже не различал.

Его обход начался, как всегда, с дальнего периметра. Шаги в мягких бахилах были совершенно беззвучны. Он двигался плавно, почти как призрак, его фигура в белом комбинезоне растворялась в сумраке. Он не просто сверял показания на внешних индикаторах контейнеров. Этот ритуал был для него чем-то большим. Это была медитация. Погружение.

Он остановился у стеллажа с пометкой «Ранние бумажные носители». Его пальцы в перчатках легко коснулись холодной поверхности контейнера. Внутри, в вакууме, лежала книга. Он никогда не видел её открытой, протокол запрещал разгерметизацию без санкции высшего уровня, но он знал её инвентарный номер, её краткое описание: «Сборник поэзии. Автор неизвестен. Предположительная датировка: минус 12-й год Эпохи Доступа». Поэзия. Слово было почти неприличным, как название какой-то древней, изжитой болезни.

Именно здесь, в этой гулкой тишине, он слышал его. Голос пыли. Он видел, как тончайший, почти невидимый слой оседает на контейнерах за циклы между очисткой. Пыль была единственным, что в этом мире было по-настоящему живым. Она была памятью. Каждая её частица когда-то была чем-то: страницей книги, ворсинкой одежды читателя, клеткой его кожи. И теперь все эти разрозненные, мёртвые фрагменты лежали здесь, вместе, и шептали. Они шептали о временах, когда слова складывали не в отчёты, а в стихи. Когда люди смеялись и плакали, не боясь, что их лицевой индекс выйдет за пределы нормы.

Этот беззвучный шёпот резонировал с пустотой внутри него.

Фантомная боль. Сегодня она была особенно острой. Это было не просто уныние или тоска. Это было физическое, почти осязаемое ощущение. Словно в его солнечном сплетении находилась крошечная чёрная дыра, которая медленно всасывала в себя тепло, свет и смысл. Он прислонился лбом к холодному металлу стеллажа, пытаясь унять дрожь.

Он был таким же, как эти артефакты. Запечатанный в стерильный контейнер собственной жизни, с выверенными внутренними параметрами, но мёртвый. Его душа была книгой, которую никто никогда не откроет. Его чувства – поэзией, которую запретили как опасную ересь. Иногда ему казалось, что он тоже покрывается этим тонким слоем пыли, превращаясь в экспонат в музее самого себя.

Врачи говорили, что это – дефект. Что нормальный человек должен чувствовать удовлетворение от стабильности. Гармонию. Но что, если их «гармония» – это и есть смерть? Что, если его боль – это единственное доказательство того, что он ещё жив? Что его душа всё ещё помнит то, что разум давно забыл?

Он провёл пальцем по стеклу иллюминатора на контейнере. На стекле остался едва заметный след, нарушивший идеальную чистоту. Маленький, незначительный акт бунта. Против стерильности. Против забвения.

Он закрыл глаза, пытаясь представить, что чувствовала рука, написавшая эти стихи. Какая буря бушевала в душе, чтобы родить слова, которые теперь, двести лет спустя, всё ещё испускали этот тихий, тревожащий фон? Он напрягал своё внутреннее ухо, пытаясь расслышать сквозь гул систем и гул собственной крови хоть одну ноту той утерянной музыки.

Но слышал лишь тишину. И тихий, бесконечный шёпот пыли.

Часть 3: Индекс Стабильности

– Снова медитируешь над артефактами, Илиан?

Голос Рубена, идеально модулированный и лишённый всякой интонации, прозвучал совсем рядом. Илиан вздрогнул, отнимая руку от контейнера. Он не слышал, как тот подошёл. За одиннадцать лет совместной работы он так и не привык к этой кошачьей, беззвучной походке – результату долгих тренировок по снижению «шумового загрязнения» на рабочем месте.

– Сверяю герметичность, – ровным голосом ответил Илиан, поворачиваясь.

Рубен стоял в метре от него, в предписанной протоколом дистанции личного пространства. Его лицо, как всегда, выражало спокойную, участливую озабоченность. Но его глаза, бледные, почти бесцветные, были похожи на линзы сканера. Они не смотрели, они считывали.

– Твой лицевой индекс снова пополз вверх, – сообщил он тоном врача, констатирующего температуру. – 2.7. Ты же знаешь, всё, что выше двойки, автоматически логируется системой. Будет неприятно, если придётся писать объяснительную.

Илиан заставил себя сделать медленный, глубокий вдох, концентрируясь на том, как холодный, пахнущий озоном воздух наполняет лёгкие. Это была одна из базовых техник эмоциональной гигиены. «Дыхание Спокойствия». Оно никогда ему не помогало.

– Я в порядке, Рубен. Просто задумался.

– «Задумался» – это неэффективное состояние, – мягко поправил Рубен, его губы растянулись в подобие ободряющей улыбки, которую он, вероятно, отрабатывал перед зеркалом. – Оно ведёт к саморефлексии, а саморефлексия – прямой путь к аритмии. Ты же был на прошлой неделе на лекции доктора Арона? Он очень доходчиво объяснял механизм возникновения ментального Шума.

Илиан молча кивнул. Он был на лекции. Он просидел полтора часа в белом, идеально освещённом зале, слушая монотонный голос доктора, который сравнивал человеческую психику с идеально настроенным музыкальным инструментом, где любая сильная эмоция – это фальшивая нота, нарушающая общую Гармонию.

– Может, тебе стоит пройти внеплановую психокоррекцию? – с искренней заботой предложил Рубен. – Я слышал, в пятом секторе установили новый аудио-протокол. «Шёпот Океана». Говорят, творит чудеса. Полностью стирает остаточные тревожные паттерны. Я вчера попробовал. Ощущения… чистые.

Чистые. Это было их любимое слово. Чистый эмоциональный фон. Чистые мысли. Чистая, дистиллированная жизнь, из которой удалили все примеси – и горе, и радость, и любовь, и ненависть. Илиану от этого слова стало дурно. Вакуум в его груди, казалось, стал ещё холоднее.

– Спасибо, Рубен, я подумаю, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более нейтрально. – Мне нужно закончить сверку в этом ряду.

Рубен понимающе кивнул. Он сделал свою работу. Он проявил участие, предложил системное решение, зафиксировал факт. Он был идеальным продуктом этого мира, его безупречным, отполированным винтиком. Он не был злым или глупым. Он был просто… пустым. И в этой пустоте не было места для сомнений или боли.

– Хорошо, – сказал он. – Но будь осторожен. Система заботится о нас. Но мы должны и сами ей помогать. Стабильность – это общая ответственность.

Он развернулся и так же беззвучно удалился, его белая фигура медленно растворилась в сумраке между стеллажами. Илиан остался один. Диалог, который должен был его успокоить и вернуть в рамки протокола, произвёл обратный эффект. Он почувствовал себя так, словно его только что пытались задушить шёлковой подушкой. Заботливо. Мягко. Во имя его же блага.

Он посмотрел на свои руки в нитриловых перчатках. Они мелко дрожали. Он прислонился спиной к стеллажу, закрывая глаза. Нет, он не пойдёт на психокоррекцию. Он не даст им стереть его боль. Эта боль была единственным, что у него осталось. Единственным доказательством, что он – не Рубен.