Симона де Бовуар
Все люди смертны

Simone de Beauvoir

TOUS LES HOMMES SONT MORTELS

Copyright © Éditions GALLIMARD, Paris, 1946

Перевод с французского Галины Соловьевой (пролог, части 1–3), Елены Березиной (части 4–5, эпилог)

© Е. Н. Березина, перевод, 2010

© Г. А. Соловьева, перевод, 2010

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Жан-Полю Сартру

Пролог

Глава 1

Поднялся занавес. Регина поклонилась и улыбнулась; в свете большой люстры на разноцветных платьях и темных пиджаках замерцали розовые пятна; на лицах проявились глаза, и в каждом зрачке кланялась и улыбалась Регина; раскаты водопада, грохот лавин наполнили старый театр; непреодолимая сила оторвала ее от земли, метнув в небо. Она вновь поклонилась. Занавес опустился, и она, ощутив, что держит Флоранс за руку, порывисто высвободилась и направилась к выходу.

– Пять вызовов, это хорошо, – сказал режиссер.

– Хорошо для провинции.

Она спустилась по ступенькам, ведущим в фойе. Они ждали ее с цветами; разом она вновь спустилась на землю. Когда они сидели в тени, невидимые, безымянные, было неизвестно, кто они; можно было представить, что ты перед сонмом богов; но стоило увидеть их по отдельности, и ты тотчас оказывался перед жалкими, незначительными людьми. Они говорили то, что положено: «Гениально!», «Потрясающе!» – в глазах их светился энтузиазм; тусклый огонек, который зажигался лишь по определенным случаям, из экономии, и его гасили, едва отпадала надобность. Они окружили и Флоранс, они принесли ей цветы, а чтобы заговорить с ней, затеплили в глубине глаз огонек. «Будто можно любить нас обеих!» – с гневом подумала Регина. Брюнетка и блондинка – такие разные и завершенные типажи! Флоранс улыбалась. Ничто не препятствовало ей поверить, что она не менее талантлива, чем Регина, и столь же красива.

Роже ждал Регину в ее гримерной; он обнял ее со словами:

– Сегодня ты играла хорошо, как никогда!

– Слишком хорошо для такой публики, – заметила Регина.

– Тебе так аплодировали, – вставила Анни.

– О, Флоранс они аплодировали ничуть не меньше.

Усевшись перед зеркалом, Регина принялась расчесывать волосы, а Анни расстегивала на ней платье. Регина подумала: «Флоранс нет до меня дела, так с чего мне беспокоиться о ней…» Но мысли о Флоранс все же не выходили из головы, и в горле оставался горьковатый привкус.

– Это правда, что Санье здесь? – спросила она.

– Да. Он прибыл из Парижа восьмичасовым поездом. Приехал провести уик-энд вместе с Флоранс.

– Он действительно влюблен, – заметила Регина.

– Поговаривают.

Она встала, спустив платье на пол. Санье ее мало интересовал, он даже казался ей несколько нелепым; и все же слова Роже задели ее.

– Интересно, что об этом скажет Маско?

– Он много чего прощает Флоранс, – откликнулся Роже.

– Так Санье не против Маско?

– Полагаю, он не в курсе, – ответил Роже.

– Я тоже так полагаю, – сказала Регина.

– Они ждут нас в баре «Руаяль», чтобы пропустить по стаканчику. Мы идем?

– Ну конечно. Пойдемте.

Свежий ветер поднимался от реки к собору, к его проступавшим в темноте резным башням. Регина вздрогнула.

– Если «Розалинда» пройдет успешно, я зарекусь гастролировать в провинции.

– Пьесу ждет успех, – подтвердил Роже. Он сжал руку Регины. – Ты будешь большой актрисой.

– Она уже большая актриса, – сказала Анни.

– Спасибо, вы очень любезны.

– А ты что, не согласна с нами? – спросил Роже.

– Да что это доказывает? – бросила она, поплотнее закутав шею шарфом. – Необходим знак. К примеру, ореол над головой, вот тогда понимаешь, что ты Рашель или сама Дузе…

– Будут тебе знаки! – весело откликнулся Роже.

– Как знать. Тебе хорошо, ты не честолюбив.

Он рассмеялся:

– А кто тебе мешает следовать моему примеру?

Она тоже усмехнулась, только не слишком весело.

– Я сама, – сказала она.

В конце темной улицы светился вход. Это был бар «Руаяль». Они вошли. Регина тотчас заметила их – они сидели за столом вместе с другими членами труппы. Санье приобнял Флоранс, он держался очень напряженно в своем элегантном английском драповом костюме и смотрел на Флоранс хорошо знакомым Регине взглядом, она часто подмечала такое выражение у Роже; Флоранс смеялась, обнажая в улыбке красивые, по-детски мелкие зубы; она словно вслушивалась в слова, которые Санье только что произнес или вот-вот произнесет: «Ты будешь большой актрисой. Ты не похожа на других женщин». Регина сидела рядом с Роже. «Санье ошибается, – думала она, – Флоранс тоже ошибается; она всего лишь бездарная девчонка; никто из женщин не может сравниться со мной. Но как доказать это? В ней, как и во мне, живет уверенность в собственных силах. И потом, ей до меня нет дела, тогда как меня она ранит в самое сердце. Но я еще всем покажу!» – мысленно поклялась она.

Она достала из сумки маленькое зеркальце и притворилась, что подкрашивает губы; ей необходимо было видеть себя; Регине нравилось собственное лицо: блестящие светлые волосы, твердый очерк высокого лба и носа, чувственность рта, смелое выражение синих глаз; она была красива яркой, особенной красотой, которая сразу бросалась в глаза. «Ах, если бы я могла раздвоиться! – подумала она. – Раздвоиться на ту, что говорит, и ту, что слушает, ту, что живет, и ту, что смотрит, как бы я себя любила! Я бы никому не завидовала». Она закрыла сумочку. В эту минуту тысячи женщин самодовольно улыбались собственному отражению.

– Потанцуем? – предложил Роже.

– Нет, не хочется.

Санье и Флоранс поднялись и пошли танцевать; танцевали они неважно, но они не знали об этом и были счастливы, в их глазах сияла вся мощь любви; великое действо разворачивалось между ними так, словно на земле это случилось впервые и словно до них Регина никогда не любила. Все как в первый раз, в смятении и нежности мужчина возжелал женщину, и в первый раз женщина, оказавшись в объятиях мужчины, ощутила себя воплощенным божеством. Расцветала новая весна, единственная, как всякая весна, а Регина была уже мертва. Она стиснула кулаки, вонзив в ладони острые ногти. Отрицать бесполезно; никакой успех, никакой триумф не могли помешать тому, что в этот миг Флоранс царила в сердце Санье. Не выношу ее, терпеть ее не могу!

– Хочешь вернемся? – предложил Роже.

– Нет.

Регине не хотелось уходить; ей хотелось наблюдать за ними. Глядя на них, она думала: «Флоранс лжет Санье; Санье заблуждается насчет Флоранс, их любовь основана на недоразумении». Но стоит оставить их наедине: Санье, не ведающего о двуличности Флоранс, и Флоранс, избегающую думать об этом, – их любовь будет невозможно отличить от подлинной большой любви. «Ну почему я такая? – думала Регина. – Когда люди рядом со мной живут, когда они влюблены и счастливы, мне кажется, что они убивают меня».

– Вы что-то сегодня грустны, – сказал Санье.

Регина вздрогнула. Они смеялись, танцевали, выпили несколько бутылок вина. Дансинг уже почти опустел; она не заметила, как прошло время.

– После спектакля мне всегда грустно, – сказала она, силясь улыбнуться. – Вам хорошо, вы писатель: книги останутся навсегда, а вот нами восхищаются недолго.

– Разве это важно? – сказал Санье. – Важно, чтобы вам удавалось то, что вы делаете.

– Зачем? Для кого?

Он был чуточку пьян; лицо его оставалось бесстрастным, будто вырезанным из дерева, но на лбу обозначились прожилки. Он тепло произнес:

– Я уверен, вы обе добьетесь исключительного успеха.

– Исключительного успеха добиваются многие! – парировала Регина.

Он рассмеялся:

– Вы слишком требовательны к себе.

– Да, это мой недостаток.

– Это первейшее достоинство.

Он дружелюбно смотрел на нее, и это было хуже, чем полное пренебрежение. Ведь он видел ее на сцене, мог оценить – и все же предпочел Флоранс. Правда, он был другом Роже, правда и то, что Регина никогда не пыталась соблазнить его. Хотя они были знакомы и он любил Флоранс.

– Спать хочется, – вздохнула Флоранс.

Музыканты уже укладывали инструменты в футляры и расходились. Флоранс удалилась под руку с Санье. Регина взяла Роже за руку; они двинулись по улочке вдоль свежеоштукатуренных домов, украшенных вывесками, напоминавшими о цвете витражей: «Зеленая Мельница», «Синяя Обезьяна», «Черный Кот»; старухи, сидевшие на пороге домов, окликали их. Потом потянулись провинциальные улочки, дома с деревянными ставнями, в которых были прорезаны сердечки. Уже светало, но город спал. Отель спал. Роже, потянувшись, зевнул:

– Вот-вот засну.

Регина подошла к окну, выходившему в сад, и приоткрыла решетчатую створку.

– Этот тип уже встал! – удивленно заметила она. – Почему он просыпается в такую рань?

Внизу в шезлонге расположился мужчина, застывший в неподвижности, будто йог. Она видела его каждое утро. Он не читал, не спал, ни с кем не разговаривал; он просто сидел, уставившись в небо, покоился без движения посреди лужайки с самого рассвета и до поздней ночи.

– Ты не идешь спать? – спросил Роже.

Она затворила вторую створку и закрыла окно. Роже улыбался ей. Сейчас она скользнет под одеяло, подсунет под голову подушку, он обнимет ее, и в мире останутся лишь они двое. А там, в другой постели, Флоранс рядом с Санье… Она направилась к двери:

– Нет. Пойду прогуляюсь.

Миновав площадку, она спустилась по тихой лестнице, где поблескивали медные обогреватели; ей было страшно погрузиться в сон; пока ты спишь, всегда найдутся те, кто не дремлет, и ты больше не властен над ними. Она отворила дверь, ведущую в сад, – зеленую лужайку в саду отеля, по стенам которого вились редкие плети дикого винограда, окружали посыпанные гравием дорожки. Она склонилась над шезлонгом. Лежащий человек даже не моргнул. Казалось, что он ничего не видит и не слышит. Завидую ему. Он и не знает, что земля обширна, а жизнь коротка; не знает, что существуют другие люди. Ему довольно этого квадрата неба над головой. Мне бы хотелось, чтобы любая вещь принадлежала мне как самое дорогое на свете, но мне хочется всего и сразу, а руки мои пусты. Завидую ему. Он явно не ведает, что такое скука.

Запрокинув голову, Регина посмотрела на небо. Она попыталась сосредоточиться на мысли: вот я здесь, над моей головой небо, и все, и достаточно. Но это было притворство. Ей не удалось отрешиться от образа Флоранс в объятиях Санье, Флоранс, которой нет до нее дела. Регина обвела взглядом лужайку. Мучительно знакомое ощущение. Она когда-то уже лежала на такой лужайке, приникнув щекой к земле, в тени травинок сновали насекомые, и лужайка представлялась огромным однообразным лесом, где тысячи маленьких зеленых лезвий торчат параллельно, неотличимые, заслоняя друг другу мир. У нее мелькнула тревожная мысль: не хочу быть травинкой. Она повернула голову. Мужчине тоже не было до нее дела; едва ли он отличал ее от деревьев и кресел, расставленных на лужайке: так, частица общей картины. Он раздражал ее; внезапно у нее возникло желание нарушить его покой и заявить о своем существовании. Оставалось только заговорить с ним; ничего сложного: люди отвечали – и тайна рассеивалась, они делались прозрачными и полыми; и тогда их можно было равнодушно отбросить подальше; это было настолько несложно, что подобная игра ее больше не забавляла, она была заранее уверена, что выиграет. Между тем этот неподвижный мужчина заинтриговал ее. Она вгляделась в него внимательнее. Крупный нос с горбинкой; незнакомец явно недурен собой, вероятно, высокий, атлетически сложенный; он был молод, по крайней мере кожа, цвет лица свидетельствовали о том, что это молодой человек. Он, похоже, вообще не замечал, что рядом кто-то есть; лицо его было спокойно, как у мертвеца, глаза пустые. Всматриваясь в его черты, она ощутила, как подкатывает какой-то страх. Регина выпрямилась, так и не сказав ни слова.

Должно быть, он что-то услышал. Он посмотрел на нее. По крайней мере, взгляд его остановился на ней. Она едва заметно улыбнулась. Взгляд мужчины уперся в нее с настойчивостью, которая могла показаться вызывающей, но он смотрел сквозь нее. Она не понимала, различает ли он вообще что-то; у нее мелькнула мимолетная мысль: разве я не существую? Разве это не я? Однажды ей довелось видеть такие глаза: отец, лежавший на кровати, держал ее за руку – и откуда-то из глубины гортани донесся хрип; он держал ее за руку, и руки больше не было. Регина застыла на месте, безгласная, безликая, безжизненная: обманчивая оболочка. И тут она пришла в себя, сделала шаг. Человек закрыл глаза. Если бы она не двинулась с места, они, вероятно, так бы и застыли рядом навеки.

– Какой странный мужчина! – заметила Анни. – Он даже не пошел завтракать.

– Да, странный, – откликнулась Регина.

Она протянула Санье чашку кофе. Сквозь стекла веранды был виден сад – хмурое небо, мужчина с темными волосами, в белой рубашке и фланелевых брюках в шезлонге. Он все так же глядел невидящим взором на квадрат неба. У Регины из головы не шел этот взгляд; хотелось бы знать, как выглядит мир, когда на него смотрят такими глазами.

– Просто неврастеник, – заявил Роже.

– Это ничего не объясняет, – возразила Регина.

– По-моему, он страдает от несчастной любви, – вмешалась Анни. – Что скажете, моя королева?

– Возможно.

Может, его глаза сковало неким видением, затянувшим их, как бельмо. Но что это за видение? И почему оно возымело над ним такую власть? Регина провела рукой по лбу. Тяжело. Она почувствовала, как сдавило виски.

– Еще кофе?

– Нет, – ответил Санье. – Я пообещал Флоранс, что зайду за ней в три.

Он поднялся, и Регина подумала: теперь или никогда!

– Попытайтесь убедить Флоранс, что эта роль не для нее, – сказала Регина. – Она совершит ошибку, причем без толку.

– Попытаюсь, но она упрямая.

Регина откашлялась. В горле стоял ком. Теперь или никогда. Не стоит смотреть на Роже, не стоит думать о будущем, и вообще ни о чем, надо прыгнуть.

– Необходимо изолировать ее от влияния Маско. Он дает ей скверные советы. Если она и дальше будет с ним, то загубит свою карьеру.

– Маско? – переспросил Санье.

Его верхняя губа вздернулась, приоткрыв зубы, – это была его манера улыбаться; однако сам он покраснел и на лбу обозначились вены.

– Как, вы не знаете?

– Нет, – сказал Санье.

– Это ни для кого не секрет, они уже два года вместе. Он был весьма полезен Флоранс, – добавила она.

Санье одернул пиджак.

– Я не знал, – с отсутствующим видом произнес он и протянул руку Регине. – До скорого.

Рука была теплая. Он направился к двери спокойным размеренным шагом; казалось, ему удалось справиться с гневом. Воцарилось молчание. Дело сделано; ничего уже не поправить. Регина понимала, что никогда не забудет звяканья чашки о блюдце, кружок черного кофе в желтом фарфоре.

– Регина, как ты могла?! – спросил Роже.

Голос его дрожал; нежность, веселые искорки в его глазах погасли; это был чужак, судья, Регина осталась одна на всем свете. Она покраснела и возненавидела себя за это.

– Ты ведь знаешь, что я не страдаю излишним благодушием, – медленно выговорила она.

– Но это низкий поступок.

– Согласна.

– Что ты имеешь против Флоранс? Что между вами произошло?

– Да ничего.

Роже смотрел на нее со страдальческим видом.

– Не понимаю, – сказал он.

– А что тут понимать?

– Все же попытайся объяснить мне, – сказал он. – Иначе я буду думать, что ты действовала просто так, по злобе.

– Думай что хочешь! – отрезала она.

Она схватила за руки Анни, которая в полной растерянности смотрела на нее:

– А тебе я запрещаю осуждать меня.

Регина вышла. Снаружи плотное небо давило на город, воздух был недвижен. У Регины хлынули слезы. Будто злоба вообще бывает беспричинной! Будто люди злятся ради собственного удовольствия. Им ни за что не понять, даже Роже не в состоянии понять это! Им все равно, они легковесны, у них нет этой жгучей раны в груди. Я другой породы. Она ускорила шаг; она шла по той узкой улочке, где протекал ручеек. Мальчишки с хохотом гонялись друг за другом вокруг писсуара; кудрявая девочка играла в мяч у стенки. Никому не было до нее дела: просто прохожая. «Как они могут смириться? – думала она. – Я не смирюсь». Кровь бросилась ей в лицо. Теперь Флоранс уже все известно, а вечером это разойдется по театру. В глубине их глаз она увидит собственное отражение: завистливая, злая, вероломная. Я окажусь в их власти, и они будут рады возненавидеть меня. Роже, даже он, и пальцем не пошевелит. Он смотрел на нее с разочарованием: вероломная, завистливая, злая.

Она уселась на каменный парапет у канавы; в одном из неказистых домишек пиликала скрипка; ей хотелось заснуть и проснуться очень нескоро и подальше отсюда; она долго сидела неподвижно; внезапно на голову упали капли воды и потекли по лицу, вода ручейка подернулась рябью, начался дождь. Заходить с покрасневшими глазами в кафе не хотелось, возвращаться в отель тоже.

Улица вела на площадь, где высилась застывшая готическая церковь. Церкви она любила, дорожа воспоминаниями детства. Она вошла в церковь, опустилась на колени перед алтарем и стиснула голову руками. «Из глубины сердца я взываю к Тебе, Господи…» Прежде она часто молилась так в тоскливые дни; Бог всегда читал в ее сердце и оправдывал ее; в ту пору она мечтала стать святой, истязала себя, спала на досках. Но на небесах было слишком много избранных, слишком много святых. Бог любил всех людей, но она не могла довольствоваться этой неразборчивой благодатью и перестала верить в Бога. «Нет у меня необходимости в Боге, – подумала она, поднимая голову. – Порицаемая, нечестивая, опозоренная, ну и что, если я верна самой себе? Я буду верна себе, я сдержу обещание. Я заставлю их обожать меня так страстно, что они станут обожествлять каждый мой жест. И однажды над моей головой воссияет ореол».

Выйдя из церкви, она остановила такси. Дождь не прекращался, и на сердце стало удивительно свежо и спокойно. Ей удалось победить свой стыд, она сказала себе: я одна, я сильна и делаю все, что захочу. Я докажу, что их любовь – это только обман, докажу Флоранс, что я существую. Пусть меня презирают, пусть ненавидят: я победила.

Когда она вошла в холл отеля, уже почти стемнело; она вытерла о коврик мокрые ноги и посмотрела в окно; косой дождь падал на лужайку и посыпанные гравием аллеи; мужчина по-прежнему лежал в своем шезлонге, он не двинулся с места. Повернувшись к горничной, которая несла в обеденный зал стопку тарелок, Регина спросила:

– Бланш, вы видели?

– Что? – спросила та.

– Один из постояльцев заснул под дождем. Он схватит воспаление легких. Надо заставить его вернуться в отель.

– А! Да вы попробуйте заговорить с ним, – сказала рыжеволосая Бланш. – Можно подумать, он глухой. Я хотела было его растормошить, кресло-то может размокнуть под дождем. Он на меня даже не взглянул. – Покачав головой, она добавила: – Странный тип…

Ей хотелось поговорить, но у Регины не было желания слушать ее. Открыв дверь, ведущую в сад, она направилась к мужчине.

– Вам нужно вернуться в отель, – сказала она мягко. – Разве вы не заметили, что пошел дождь?

Он повернул голову и взглянул на нее, на этот раз она поняла, что он ее видит.

Она повторила:

– Нужно вернуться в отель.

Он посмотрел на небо, потом на Регину; веки его заморгали, будто свет, еще остававшийся на закате, ослепил его; казалось, что ему больно.

Она сказала:

– Пойдемте, иначе вы заболеете!

Он не двинулся с места. Она замолчала, а он продолжал слушать, будто слова доходили до него издалека и требовалось громадное усилие, чтобы уловить их. Его губы шевельнулись.

– О, это не страшно, – проговорил он.

Регина повернулась на правый бок, она уже проснулась, но решила не вставать с постели; было всего одиннадцать часов, и она не понимала, как убить те долгие дневные часы, что отделяли ее от вечера. В окно виднелся кусочек сияющего неба, очистившегося от туч: гроза сменилась хорошей погодой. Флоранс не стала ее упрекать, она не любила устраивать сцен; и Роже вновь начал улыбаться. Казалось бы, ничего не произошло. Да и вправду никогда ничего не происходило. Она вздрогнула:

– Кто там?

– Это горничная пришла забрать поднос, – сказала Анни.

Горничная вошла и взяла со столика поднос.

– Погода нынче славная, – скрипучим голосом произнесла она.

– Похоже на то, – откликнулся Роже.

– Знаете, тот псих из пятьдесят второго номера торчал в саду до самой ночи, – продолжила горничная. – А утром появился снова в насквозь промокшей одежде, он даже не переоделся.

Подойдя к окну, Анни выглянула наружу:

– А давно он поселился здесь?

– Около месяца. Едва взойдет солнце, он спускается в сад и сидит до самой ночи. Он даже не расстилает постель, перед тем как лечь.

– Где же он ест? Может, ему приносят еду в номер? – спросила Анни.

– Ни разу, – ответила горничная. – За весь месяц он ни шагу не ступил за порог гостиницы, и никто его не навещал. Можно подумать, что он вообще ничего не ест.

– Может, он йог? – предположила Анни.

– Тогда, возможно, у него в номере есть запас продуктов, – предположила Регина.

– Ничего такого я не видала, – заметила горничная.

– Он их прячет…

– Наверное.

Горничная с улыбкой удалилась. Анни выглянула в окно, потом, обернувшись, сказала:

– Хотелось бы мне знать, есть ли у него еда в номере.

– Вполне возможно.

– Мне хочется проверить, – сказала Анни.

Она внезапно вышла из комнаты, Регина, зевнув, потянулась, потом с отвращением оглядела меблировку в сельском стиле, стены, затянутые светлым кретоном. Она ненавидела эти безликие гостиничные номера, где побывало столько людей, не оставивших после себя никаких следов, и где не останется и следа от нее. «Все будет выглядеть точно так же, а меня здесь не будет. Это и есть смерть», – подумала она. Если бы хотя бы в воздухе оставался отпечаток и порыв ветра наталкивался бы на него, но нет – ни складок, ни отметин. На этой кровати будет лежать другая женщина… Регина отбросила одеяло. Дни ее скрупулезно отмерены, нельзя терять ни минуты, а она застряла в этой убогой провинции, где остается лишь убивать время – время, что умирает так быстро. «Эти дни не в счет, – подумала она. – Они вроде бы мною и не прожиты. Двадцать четыре умножить на восемь – это будет запас в сто девяносто два часа, который следует добавить к той поре, когда времени ни на что не хватает…»

– Регина, – позвала Анни, появившись на пороге номера с таинственным видом.

– Что такое?

– Я сказала им, что забыла ключ в номере, и попросила у портье специальную отмычку, – сообщила Анни. – Пойдемте со мной к йогу. Посмотрим, есть ли там продукты.

– До чего же ты любопытна! – сказала Регина.

– А вы что, уже нет? – парировала Анни.

Подойдя к окну, Регина выглянула наружу, разглядывая неподвижно лежащего человека. Ее вовсе не интересовало, ест он или нет. Тайна его взгляда – вот что ей хотелось разгадать.

– Пойдем, – настаивала Анни. – Разве вы не помните, как было забавно, когда мы обшаривали домишко в Розэ?

– Сейчас иду, – сказала Регина.

– Это номер пятьдесят два.

Регина последовала за Анни по длинному пустынному коридору.

Анни вставила ключ в замок, и дверь отворилась. Они вошли в номер: мебель в сельском стиле, стены затянуты светлым кретоном. Ставни затворены, шторы задвинуты.

– Ты уверена, что это его комната? – спросила Регина. – Непохоже, чтобы здесь кто-то жил.

– Номер пятьдесят два, точно, – заверила Анни.

Регина медленно повернулась, оглядывая комнату. Не было видно никаких следов человеческого присутствия: ни книги, ни листка бумаги, ни окурка. Анни раскрыла нормандский шкаф: там было пусто.

– Где же он хранит продукты? – растерянно спросила она.

– Может, в ванной? – предположила Регина.

Тут точно кто-то бывал. На раковине лежали бритва, кисточка для бритья, зубная щетка, мыло; бритва была обычной, мыло самое что ни на есть настоящее, это были нормальные, внушающие доверие предметы. Регина потянула дверцу шкафа. На полке было сложено белье, на плечиках висела фланелевая куртка. Она полезла в карман.

– Это уже интересно, – заметила она, вынимая руку: на ладони лежала пригоршня золотых монет.

– Господи боже! – воскликнула Анни.

В другом кармане был листок бумаги – справка из психиатрической больницы департамента Нижняя Сена. Мужчина, как оказалось, страдал амнезией. Он назвался Реймоном Фоска. Не были известны ни место рождения, ни его возраст, месяц назад его выписали из больницы, сколько времени он там провел, не уточнялось.

– Ах, месье Роже был прав, – разочарованно протянула Анни, – это сумасшедший.

– Конечно сумасшедший, – сказала Регина. Она вложила листок обратно в карман. – Интересно, почему он там оказался.

– Во всяком случае, здесь нет никаких продуктов, – заметила Анни. – Он ничего не ест. – Она в замешательстве огляделась. – Может, это и впрямь йог, – сказала она. – Йог ведь может быть сумасшедшим.

Усевшись в плетеное кресло рядом с неподвижным человеком, Регина окликнула его:

– Реймон Фоска!

Он выпрямился и посмотрел на Регину.

– Откуда вы знаете мое имя? – спросил он.

– О, я немного колдунья, – ответила Регина. – Вас это не должно удивлять, ведь вы тоже колдун: вы можете обходиться без еды.

– Вам и это известно? – сказал он.

– Мне многое известно.

Он откинулся назад.

– Оставьте меня и идите прочь. Вы не имеете права преследовать меня.

– Никто вас не преследует. Я живу в этой гостинице и вот уже несколько дней наблюдаю за вами. Хотелось бы, чтобы вы открыли мне ваш секрет.

– Какой секрет? У меня нет секретов.

– Я хочу, чтобы вы открыли мне, как вам удается избежать скуки?

Он не отвечал. Он закрыл глаза. Она вновь тихо окликнула его:

– Реймон Фоска! Вы слышите меня?

– Да.

– Мне так скучно, – сказала она.

– Сколько вам лет? – спросил Фоска.

– Двадцать восемь.

– Вам предстоит прожить еще больше пятидесяти лет, – сказал он. – Время пролетит быстро.

Положив руку ему на плечо, она грубо встряхнула его:

– Что?! Вы молоды, сильны, а предпочитаете жить как покойник!

– Не нашел лучшего выхода.

– Ищите, – настаивала она. – Хотите, будем искать вместе?

– Нет.

– Вы говорите «нет», даже не взглянув на меня, – сказала она. – Посмотрите на меня.

– Не стоит, я сто раз вас видел.

– Издали…

– И издали, и вблизи!

– Когда это?

– Во все времена, везде.

– Но это была не я. – Наклонившись к нему, она заявила: – Нужно, чтобы вы посмотрели на меня. Скажите, вы меня видели когда-нибудь?

– Может, и нет.

– Я так и знала.

– Ради всего святого, идите прочь. Идите прочь, или все начнется снова.

– А даже если начнется?

– Ты что, вправду хочешь тащить этого психа в Париж? – спросил Роже.

– Да. Я хочу вылечить его, – сказала Регина, бережно укладывая в чемодан черное бархатное платье.

– Но зачем?

– Меня это забавляет, – ответила она. – Ты не представляешь, как он переменился за четыре дня. Когда теперь я заговариваю с ним и он не отвечает, я хоть понимаю, что он меня слышит. А иногда он отвечает.

– А когда ты его исцелишь?

– Тогда я утрачу к нему интерес, – весело ответила она.

Роже отложил карандаш и посмотрел на Регину.

– Ты меня пугаешь, – сказал он. – Ты просто вампир.

Она наклонилась и обняла его:

– Вампир, который никогда не причинит тебе зла.

– О, ты еще не сказала последнего слова, – недоверчиво протянул он.

– Ты прекрасно понимаешь, что тебе нечего меня опасаться. – Регина прижалась щекой к его щеке.

Ей нравились его расчетливая нежность, ум, преданность; он принадлежал ей душой и телом, она дорожила им настолько, насколько вообще была способна кем-либо дорожить.

– Хорошо работается? – спросила она.

– Кажется, мне пришла неплохая идея насчет декорации леса.

– Тогда я покину тебя. Пойду навещу моего больного.

Она прошла по коридору и постучала в дверь пятьдесят второго номера.

– Войдите.

Она открыла дверь, и он подался к ней из глубины комнаты.

– Можно зажечь свет? – спросила она.

– Зажгите.

Регина нажала на выключатель. На столике у изголовья кровати она увидела пепельницу, полную окурков, и пачку сигарет.

– Вот как, вы курите? – удивилась она.

– Купил сигареты сегодня утром. – Он протянул ей пачку. – Вы должны быть довольны.

– Я? Почему?

– Время вновь потекло.

Она уселась в кресло и прикурила сигарету.

– Вы знаете, что завтра утром мы уезжаем? – спросила она.

Он по-прежнему стоял у окна и глядел на звездное небо.

– Звезды все те же, – заметил он.

– Завтра утром мы уезжаем, – повторила она. – Вы готовы?

Он уселся напротив Регины:

– Почему вы тратите на меня время?

– Хочу помочь вам выздороветь.

– Я не болен.

– Вы отказываетесь жить.

Он смотрел на нее с озабоченным и отстраненным видом:

– Скажите, вы меня любите?

Она рассмеялась:

– Ну, это уж мое дело. – Реплика прозвучала двусмысленно.

– Потому что не стоит… – сказал он.

– Я не нуждаюсь в советах.

– Это особый случай.

– Знаю. – Она повысила голос.

– Да что вы, собственно, знаете? – медленно проговорил он.

Регина не отвела взгляд:

– Мне известно, что вас выписали из психиатрической клиники и что у вас амнезия.

Он улыбнулся:

– Увы!

– Что значит «увы»?

– Если бы мне повезло потерять память…

– Повезло?! – воскликнула она. – Никогда не следует отказываться от своего прошлого.

– Если бы я страдал амнезией, я был бы почти таким, как все люди. Быть может, полюбил бы вас.

– Не стоит труда, – сказала она, – и успокойтесь, я вас не люблю.

– Вы хороши собой, – сказал он. – Видите, какие успехи? Теперь я знаю, что вы хороши собой.

Она склонилась к нему, положив руку на его запястье:

– Поедемте вместе со мной в Париж.

Он заколебался.

– Почему бы не поехать? – В голосе Фоски прозвучала грусть. – В конце концов, жизнь вступила в свои права.

– Вы что, правда сожалеете об этом?

– Я вас не виню. Даже без вас это случилось бы рано или поздно. Однажды мне удалось задержать дыхание на шестьдесят лет. Но как только люди прикоснулись к моему плечу…

– На шестьдесят лет?

Он улыбнулся:

– На шестьдесят секунд, если угодно. Какая разница? Бывают мгновения, когда время останавливается. – Он долго разглядывал свои руки. – Мгновения, когда ты паришь за пределами жизни и видишь ее оттуда. А потом время вновь начинает отсчет, сердце бьется, вы вытягиваете руку, переставляете ногу; вы еще помните, как она выглядит со стороны, но больше уже ее не видите.

– Да, – сказала она. – Оказываешься у себя в комнате и расчесываешь волосы.

– Ну да, приходится причесываться, – сказал он, – каждый день.

Он опустил голову, лицо его расслабилось. Она пристально, молча смотрела на него:

– Скажите, вы долго пробыли в клинике?

– Тридцать лет.

– Тридцать лет? Так сколько же вам сейчас?

Он не ответил.

Глава 2

– И что стало с вашим йогом? – спросил Лафоре.

Регина, улыбнувшись, наполнила бокалы портвейном.

– Он питается в ресторане дважды в день, носит готовые костюмы и стал скучным, как конторский служащий. Я переборщила с его лечением.

Роже пояснил, обращаясь к Дюлаку:

– Мы встретили в Руане бедного посвященного, решившего, что он йог. Регина взялась за него, пытаясь вернуть ему рассудок.

– И ей это удалось? – спросил Дюлак.

– Ей удается все, за что она ни возьмется, – сказал Роже. – Это опасная женщина.

Регина улыбнулась.

– Прошу прощения, я отлучусь на минутку, – сказала она. – Пойду взгляну, как там ужин.

Идя через студию, она затылком чувствовала, что Дюлак смотрит ей вслед; взглядом знатока он оценивал форму ног, округлости фигуры, изящество походки. Одним словом, барышник. Она открыла дверь в кухню:

– Все в порядке?

– Да, – отозвалась Анни. – Но что делать с суфле?

– Поставь в духовку, как только прибудет мадам Лафоре. Она, вероятно, скоро появится.

Регина окунула палец в кастрюльку: утка в апельсиновом соусе удалась на славу.

– Как я сегодня выгляжу?

– Мне больше нравится, когда вы с косами, – критически оглядев ее, ответила Анни.

– Знаю, – сказала Регина. – Но Роже посоветовал мне приглушить все, что есть в моей внешности особенного. Они предпочитают банальных красоток.

– Жаль, – сказала Анни.

– Ничего, вот снимусь в двух-трех фильмах и заставлю их принять мое настоящее лицо.

– И что, Дюлак очарован?

– Их не так-то легко очаровать. Ненавижу барышников! – процедила Регина сквозь зубы.

– Только не устраивайте скандала, – с тревогой сказала Анни. – Не пейте много и не теряйте контроль над собой.

– Я буду терпелива, как ангел. Буду смеяться над каждой шуткой Дюлака. Если надо переспать с ним, я готова.

Анни расхохоталась:

– Не стоит заходить так далеко!

– Не важно. Я продамся и оптом, и в розницу. Она бросила взгляд в зеркальце на стене над раковиной. – У меня нет времени ждать, – сказала она.

В дверь позвонили. Анни метнулась в прихожую, а Регина продолжала рассматривать себя в зеркало; она терпеть не могла эту прическу и макияж в духе кинозвезд; она ненавидела приклеенные улыбки и светские интонации. «Это унизительно! – рассердилась она, но потом подумала: – Позже отомщу за себя».

– Это не мадам Лафоре, – сообщила Анни.

– А кто же? – спросила Регина.

– Это йог.

– Фоска? Зачем он сюда явился? Ты хоть не провела его в гостиную?

– Нет, он ждет в прихожей.

Пройдя туда, Регина закрыла за собой дверь кухни.

– Дорогой мой Фоска, – холодно произнесла она, – мне жаль, но я никак не могу принять вас сейчас. Я просила вас не приходить сюда.

– Я только хотел справиться, не больны ли вы. Я вас не видел вот уже три дня.

Во взгляде Регины сквозило раздражение. Он мял шляпу в руках. В габардиновом плаще он выглядел ряженым.

– Можно было позвонить, – сухо произнесла она.

– Я хотел знать.

– Ну вот, теперь вы знаете. Прошу меня простить, но сегодня вечером у меня званый ужин, и это очень важно. Я загляну к вам, когда улучу минуту.

Он улыбнулся:

– Ужин – это не так важно.

– Речь идет о моей карьере, – пояснила она, – о сенсационном дебюте в кино.

– Кино – это тоже не столь важно.

– Значит, то, что вы собираетесь мне сообщить, куда важнее? – резко бросила Регина.

– Ах, это ведь вы так захотели, – сказал он. – Прежде для меня ничто не имело значения.

Вновь позвонили в дверь.

– Пройдите сюда, – сказала Регина, подталкивая его к кухне. – Скажи, что я сейчас буду, – велела она Анни.

Фоска улыбнулся:

– Славно пахнет!

Он взял из вазы лиловый птифур и отправил в рот.

– Если у вас есть что мне сказать, говорите, но поскорее, – сказала она.

Он ласково посмотрел на нее:

– Вы заставили меня приехать в Париж. Вы не оставляли меня в покое, стремясь вернуть к жизни. Так вот, теперь следовало бы сделать эту жизнь сносной. Не стоит тянуть три дня, воздерживаясь от визитов ко мне.

– Три дня – небольшой срок, – сказала она.

– Для меня долгий. Поймите, у меня нет другого дела, кроме как ждать вас.

– Тем хуже для вас, – ответила она. – У меня масса дел… Не могу же я заниматься вами с утра до вечера.

– Вы сами этого хотели, – сказал он. – Вы пожелали, чтобы я смотрел на вас. Все прочее отступило в тень. Но вы существуете, а во мне пустота.

– Так я ставлю суфле? – спросила Анни.

– Сейчас сядем за стол, – сказала Регина. – Послушайте, – обратилась она к Фоске, – давайте поговорим позже. Я скоро навещу вас.

– Завтра, – сказал он.

– Ладно, завтра.

– В котором часу?

– Около трех.

Она легонько подталкивала его к выходу.

– Мне хотелось бы увидеться с вами прямо сейчас, – сказал он и с улыбкой добавил: – Я ухожу. Но вы должны прийти ко мне.

– Приду, – сказала она и захлопнула за ним дверь. – Каков наглец! – сказала она Анни. – Он способен дожидаться меня вечно. Если вдруг заявится сюда, не впускайте.

– Бедняга, совсем с ума сошел, – сказала Анни.

– Да нет, выглядит он нормально.

– У него такие странные глаза.

– Но я ведь не сестра милосердия, – заметила Регина.

Войдя в гостиную, она, улыбаясь, направилась к мадам Лафоре.

– Простите меня, – сказала она, – представьте, меня удерживал йог.

– Надо было пригласить его сюда, – предложил Дюлак.

Все дружно рассмеялись.

– Еще водки? – предложила Анни.

– Охотно.

Отпив глоток, Регина свернулась калачиком у камина. Тепло разлилось по телу, ей было хорошо. По радио на «ТСФ» нежно играл джаз. Анни зажгла небольшую настольную лампу и принялась раскладывать карты. Регина просто смотрела на пламя, на стены студии, где плясали угловатые тени, и чувствовала себя счастливой. Репетиция прошла отлично. Обычно скупой на комплименты, Лафоре сердечно поздравил ее; «Розалинда» должна иметь успех, а после этого можно надеяться на многое. «Я близка к цели», – подумала она, улыбаясь. У себя дома, в Розэ, устроившись у огня, она не раз клялась себе: «Я буду любима, я прославлюсь»; теперь ей хотелось взять за руку ту пылкую девочку, привести в эту комнату и сказать ей: «Я сдержала твои обещания. Вот кем ты стала».

– Звонят в дверь, – сказала Анни.

– Пойди посмотри, кто там.

Анни метнулась в кухню. Там, встав на стул, можно было в квадратное окошечко увидеть, кто стоит на лестничной площадке.

– Это йог.

– Этого я и боялась. Не открывай, – велела Регина.

Звонок раздался снова.

– Он всю ночь будет звонить, – сказала Анни.

– Ему надоест в конце концов.

После паузы последовала серия коротких и долгих звонков, и вновь наступила тишина.

– Вот видишь, он ушел, – сказала Регина.

Она закуталась в халат и вновь устроилась на ковре. Но дверного звонка оказалось достаточно, чтобы омрачить совершенство минуты. Теперь надоедливый мир стоял за дверью и уединение Регины было нарушено. Она оглядела обтянутый пергаментом абажур, японские маски, все некогда выбранные ею безделушки, напоминавшие о драгоценных мгновениях; все это умолкло, воспоминания о пережитых минутах увяли, и нынешний миг был тоже загублен. Пылкая девочка умерла, жадная до жизни молодая женщина умирала, и той великой актрисе, которой она так страстно хотела стать, предстояло то же самое. Может, люди какое-то время еще будут помнить ее имя, но тот особый вкус жизни на ее губах, красоту и фантасмагорию алых языков пламени воспоминание не сможет воскресить.

– Послушайте, – растерянно выговорила Анни, оторвавшись от карт, – в вашей комнате какой-то шум.

Регина посмотрела на дверь. Дверная ручка повернулась.

– Не бойтесь, – сказал Фоска. – Простите, вы, кажется, не слышали, как я звонил в дверь.

– Вот чертовщина! – воскликнула Анни.

– Нет, – ответил Фоска, – я просто забрался в окно.

Регина встала:

– Мне жаль, что окно оказалось открытым.

– Пришлось разбить форточку, – пояснил Фоска.

Он улыбнулся. Она тоже.

– И вы не побоялись? – спросила она.

– Нет, мне вообще не страшно. Впрочем, это не моя заслуга.

Она указала на кресло и наполнила бокалы:

– Садитесь.

Фоска сел. Он забрался на третий этаж с риском сломать себе шею, волосы взлохмачены, лицо блестит от пота, розовая хлопчатая рубашка. Преимущество явно было на его стороне.

– Анни, ты можешь идти спать, – сказала Регина.

Та, наклонившись, поцеловала ее в щеку:

– Если что понадобится, звоните.

– Да. Приятных снов, – откликнулась Регина.

Дверь закрылась, Регина повернулась к Фоске:

– Итак?

– Вот видите, – сказал он, – от меня не так просто избавиться. Если вы больше не приходите повидать меня, я могу прийти сам. Дверь закрыта – значит, я вхожу через окно.

– Придется забаррикадировать окна, – холодно проронила она.

– Буду ждать вас под дверью, следовать за вами на улице…

– И чего вы этим добьетесь?

– Увижу вас, услышу ваш голос. – Он поднялся и подошел к ее креслу. – Буду касаться вас, – сказал он, ухватив ее за плечи.

– Не стоит сжимать так сильно, – сказала она. – Вас, видимо, не волнует, что по отношению ко мне вы ведете себя отвратительно?

– Какая разница? – Он смотрел на нее с жалостью. – Вы скоро умрете, и все ваши мысли вместе с вами.

Она встала и отступила на шаг:

– Ну, пока я еще жива.

– Да, – сказал он, – и я вас вижу.

– Разве вы не понимаете, что навязчивы?

– Понимаю. Кстати, гнев вам к лицу.

– Так мои чувства для вас ничто?

– Вы первая забудете о них, – ответил он.

– Ах! – Регина начала терять терпение. – Вы все время твердите мне, что я умру! Но даже если вы прикончите меня через минуту, это ничего не изменит: ваше присутствие в настоящий момент мне неприятно.

Он рассмеялся:

– Я вовсе не собираюсь вас убивать.

– Надеюсь.

Она вновь уселась в кресло, хоть сказанное вовсе ее не успокоило.

– Почему вы забыли обо мне? – спросил он. – Почему вы заняты всеми этими мотыльками и ни минуты не уделите мне?

– Какими мотыльками?

– Мотыльками-однодневками. Вы смеетесь вместе с ними.

– А разве с вами можно смеяться?! – раздраженно заметила она. – Вы только смотрите на меня, не говоря ни слова. Вы отказываетесь жить. А я люблю жизнь, ясно вам это?!

– Как жаль! – сказал он.

– Почему жаль?

– Все так быстро заканчивается.

– Вы опять?

– Опять. Всегда.

– Вы что, не можете говорить о чем-то другом?

– А как вы можете думать о других вещах? – спросил он. – Как вы умудряетесь верить, что прочно обосновались в этом мире, тогда как через несколько лет вы покинете его, хотя появились совсем недавно?

– По крайней мере, умирая, я буду знать, что жила. А вы… вы мертвец.

Он опустил голову, разглядывая свои руки.

– Беатриче говорила то же самое. Мертвец. – Он взглянул на нее. – По сути, вы правы, – сказал он. – Зачем вам думать о смерти, раз вы умрете? Это просто случится, и притом без вашего участия. Вам нет нужды размышлять об этом.

– А вы?

– Я? – Он посмотрел на нее. Во взгляде сквозила такая безнадежность, что она испугалась того, что сейчас услышит. Но он всего лишь произнес: – Со мной обстоит иначе.

– Почему?

– Не могу вам объяснить.

– Сможете, если захотите.

– Я не хочу.

– Мне было бы интересно услышать.

– Нет, – сказал он. – Тогда для нас все переменится.

– Вот именно. Может, вы покажетесь мне не таким скучным.

Он смотрел на огонь, высветились глаза, длинный нос с горбинкой, потом взор его погас.

– Нет, – сказал Фоска.

Она поднялась:

– Ну что же. Возвращайтесь к себе, если вам больше нечего сказать мне.

Он тоже встал:

– Когда вы придете повидать меня?

– Когда вы решитесь доверить мне вашу тайну, – ответила она.

На лице Фоски появилось ожесточенное выражение.

– Хорошо. Приходите завтра, – сказал он.

Она лежала, вытянувшись на железной кровати – жутком ложе из металлических квадратиков с осыпающейся краской; ей были видны кусок желтого покрывала и тумбочка со столешницей под мрамор, пыльный, выложенный плиткой пол; но ее больше ничто не задевало – ни отдающий нашатырем запах, ни крики детей, доносившиеся из-за стены; все это существовало безразлично, ни вдали, ни вблизи от нее: не здесь. Во тьме часы пробили девять. Она не пошевелилась. Не было больше ни часов, ни дней, ни времени, ни места. Где-то там остывал соус к баранине, где-то там, на сцене, репетировали «Розалинду», и никто не знал, куда скрылась Розалинда. Где-то там, на крепостном валу, стоял торжествующий мужчина и тянулся руками к громадному красному солнцу.

– Вы в самом деле в это верите? – спросила она.

– Это правда, – ответил он, пожимая плечами. – В былые времена это вовсе не выглядело чем-то необычайным.

– Про вас должны помнить.

– Кое-где об этом до сих пор говорят. Но уже как о старинной легенде.

– А вы могли бы выброситься в это окно?

Он повернул голову и оглядел окно:

– Я рисковал бы разбиться и надолго выйти из строя. Я ведь не так неуязвим. Но тело мое в итоге всегда восстанавливается.

Она встала и внимательно вгляделась в него:

– Вы правда считаете, что никогда не умрете?

– Я не смог бы умереть, даже если бы захотел.

– Ах, если бы я верила в то, что бессмертна!

– И что тогда?

– Тогда весь мир принадлежал бы мне.

– И я так думал, – сказал он. – Это было очень давно.

– Отчего же вы перестали так думать?

– Вам этого не понять: я по-прежнему буду здесь, я буду здесь всегда.

Он обхватил голову руками. Она смотрела на потолок и повторяла: я по-прежнему буду здесь, я буду здесь всегда. А этот человек дерзнул так думать, человек, который настолько горд и одинок, что считал себя бессмертным. Я говорила: я одна такая. Я говорила: мне никогда не удастся встретить мужчину или женщину, которые были бы достойны меня. Но я никогда не смела произнести: я бессмертна.

– О, – сказала она, – мне хотелось бы верить, что мне никогда не доведется гнить в земле.

– Это великое проклятие, – сказал он, посмотрев на нее. – Я живу, и в то же время у меня нет жизни. Я никогда не умру, и у меня нет будущего. Я никто. У меня нет ни своей истории, ни лица.

– Есть, – тихо сказала она. – Я вас вижу.

– Вы меня видите… – Он провел рукой по лбу и добавил: – Если бы, по крайней мере, можно было быть абсолютно ничем. Но на земле есть другие люди, и они вас видят. Они говорят, и вы не можете не слышать их, и вы им отвечаете, и вы вновь начинаете жить, зная, что вы не существуете. И так бесконечно.

– Но вы существуете, – сказала она.

– Для вас в этот миг я существую. Но существуете ли вы?

– Разумеется, – кивнула она. – И вы тоже. – Она взяла его за руку. – Разве вы не чувствуете, как моя рука прикасается к вашей?

Он посмотрел на руку:

– Эта рука? Да, но что она означает?

– Это моя рука, – сказала Регина.

– Ваша рука… – Он, поколебавшись, сказал: – Нужно, чтобы вы меня любили и чтобы я любил вас. Тогда вы будете здесь, а я – там, где вы.

– Мой бедный Фоска, – сказала она и добавила: – Я не люблю вас.

Он поглядел на нее и медленно выговорил с прилежным видом:

– Вы не любите меня. – Он покачал головой. – Нет, это ни к чему не приведет. Нужно, чтобы вы сказали мне: «Я вас люблю».

– Но ведь вы меня не любите, – возразила она.

– Не знаю, – сказал Фоска и, склонившись к ней, резко бросил: – Но знаю, что ваш рот существует.

Его губы прижались к губам Регины: она закрыла глаза. Вспыхнула ночь; она началась давным-давно, столетия назад, и ей не суждено было кончиться. Из глубины времен возникло дикое жгучее желание слиться с ее устами, и она покорилась этому поцелую. Поцелую сумасшедшего в пропахшей нашатырем комнате.

– Пустите меня. – Она встала. – Мне нужно идти.

Он не пытался ее удержать.

Едва она зашла в подъезд, из двери высунулись Анни и Роже.

– Ты где была?! – спросил Роже. – Почему не вернулась к ужину? Почему пропустила репетицию?

– Я забыла о времени, – сказала Регина.

– Забыла о времени? С кем?

– Мне что, нельзя отвлечься? – нетерпеливо бросила она. – Будто все часы нашей жизни одинаковы! Будто всегда имеет смысл отмерять время!

– Да что на тебя нашло? – изумился Роже. – Где ты была?

– Я такой ужин приготовила, – вставила Анни. – Пирожки с творогом.

– Пирожки… – повторила Регина.

Она вдруг рассмеялась. В семь часов – пирожки, в восемь – Шекспир. Все на своем месте, каждая минута: их нельзя разбазаривать, они быстро утекают. Присев на стул, она медленно сняла перчатки. Там, в комнате с пыльным полом, есть человек, который считает себя бессмертным.

– С кем ты была? – не унимался Роже.

– С Фоской.

– И из-за Фоски ты пропустила репетицию? – недоверчиво спросил он.

– Да не так уж важна эта репетиция, – отмахнулась она.

– Регина, скажи мне правду, – потребовал Роже. Посмотрев ей в глаза, он задал прямой вопрос: – Что случилось?

– Я была с Фоской и забыла о времени.

– Так ты тоже сходишь с ума, – проронил Роже.

– Хотелось бы, – ответила она.

Она огляделась по сторонам. Моя гостиная. Безделушки. А он вытянулся сейчас на желтом покрывале там, где меня уже нет, и он верит, что видел улыбку Дюрера, глаза Карла Пятого. Он смеет в это верить…

– Он совершенно необычный человек, – сказала она.

– Он псих, – сказал Роже.

– Нет. Все куда интереснее. Он только что сообщил мне, что бессмертен.

Она с неприязнью заметила, что они явно оторопели.

– Бессмертен?.. – повторила Анни.

– Он родился в тринадцатом веке, – бесстрастно начала Регина. – В тысяча восемьсот сорок восьмом году он заснул в лесу и провел там шестьдесят лет, а потом еще тридцать лет в доме умалишенных.

– Довольно шуток, – сказал Роже.

– Почему бы ему не быть бессмертным? – спросила она с вызовом. – Мне кажется, что это не большее чудо, чем родиться и умереть.

– О, прошу тебя, – взмолился Роже.

– Даже если он и не наделен бессмертием, он считает, что наделен им.

– Классическая мания величия, – сказал Роже. – Это ничуть не интереснее, чем человек, возомнивший себя Карлом Великим.

– А кто сказал тебе, что человек, возомнивший себя Карлом Великим, неинтересен? – задала вопрос Регина и, внезапно разозлившись, воскликнула: – А вы оба, вы что, считаете, что вы интересны?!

– Это грубо, – обиженно заметила Анни.

– И вы хотели, чтобы я уподобилась вам, – сказала Регина. – Неужто я создана похожей на вас?

Она вскочила, прошла в спальню и захлопнула за собой дверь. Я похожа на них! – яростно твердила она. Мелкие люди. Мелкие жизни. Почему я не осталась там, на той кровати, почему испугалась? Неужто я так малодушна? Он идет по улице, совсем незаметный в своем сером габардиновом плаще, и шляпе и думает: «Я бессмертен». Мир принадлежит ему, время тоже, а я – так, мошка. Кончиками пальцев она провела по нарциссам, стоявшим на столе. Если бы я тоже верила в то, что бессмертна. Бессмертны запах нарциссов и лихорадка, что горячит мне губы. Я бессмертна.

Она растерла в ладонях цветочные лепестки. Бесполезно. Смерть крылась в ней, она знала это и с готовностью принимала. Красота будет при ней еще лет десять, она сыграет Федру и Клеопатру, оставит в сердцах смертных людей бледное воспоминание, что понемногу осядет пылью, – все это могло бы удовлетворить ее скромные амбиции. Она вынула шпильки, скреплявшие прическу, и тяжелые локоны упали на плечи. Когда-нибудь я постарею, когда-нибудь я умру, когда-нибудь меня забудут. И пока я думаю об этом, есть человек, который думает: «Я пребуду здесь всегда».

– Это триумф! – объявил Дюлак.

– Мне нравится, что у вашей Розалинды под мужской одеждой таится столько кокетства и андрогинная грация, – сказал Френо.

– Не стоит больше говорить о Розалинде, – ответила Регина, – она мертва.

Занавес опущен. Розалинда мертва. Она умирала каждый вечер, и наступит день, когда она больше не возродится. Взяв бокал, Регина выпила шампанское до дна; рука ее дрожала; стоило ей сойти со сцены, ее начинало трясти.

– Хочется как-то развлечься, – жалобно сказала она.

– Потанцуем вдвоем? – предложила Анни.

– Нет, я хочу танцевать с Сильвией.

Сильвия, окинув взглядом приличную публику, сидевшую за столиками, спросила:

– Вы не боитесь, что мы привлечем к себе внимание?

– Разве лицедей может остаться незамеченным? – бросила Регина.

Она обняла Сильвию: та не слишком уверенно держалась на ногах, но танцевать она могла даже тогда, когда валилась от усталости; оркестр играл румбу; Регина принялась танцевать в негритянской манере и корчить непристойные гримасы. Смущенная Сильвия топталась напротив Регины, не зная, куда деть руки и ноги, и лишь вежливо и покорно улыбалась. Посетители также улыбались. В этот вечер Регина могла выделывать все, что угодно, аплодисменты были обеспечены. Вдруг она резко остановилась.

– Ты никогда не умела танцевать, – сказала она Сильвии. – Ты слишком благоразумна. – Она опустилась в кресло и обратилась к Роже: – Дай мне сигару!

– У тебя сердце заболит, – ответил он.

– Ну и что! Меня стошнит, все развлечение.

Роже протянул ей сигару, она тщательно раскурила ее и затянулась; во рту появился горьковатый привкус: по крайней мере, это было нечто настоящее, плотное, осязаемое. Все прочее казалось далеким: музыка, голоса, смех, знакомые и незнакомые лица, чьи отражения бесконечно множились и разлетались в зеркалах кабаре.

– Должно быть, вы чувствуете опустошенность, – сказал Мерлэн.

– Мне все время хочется пить.

Она выпила еще бокал шампанского. Пить, еще и еще. И несмотря на это, ее сердце стыло. Только что она пылала: зрители повскакивали с мест, кричали, аплодировали. Теперь они улеглись спать или же болтают, и ей стало холодно. А он, он что, тоже спит? Он не аплодировал, сидел и смотрел на нее. «Он смотрел на меня из глубин вечности, и Розалинда сделалась бессмертной. Если бы я верила в это! – пронеслось у нее в голове. – Если бы я могла в это поверить!» Она икнула, язык сделался ватным.

– Почему никто не поет? Если людям весело, они поют. Вам ведь весело, так?

– Мы рады вашему успеху, – произнес Санье с задушевным и многозначительным видом.

– Тогда спойте.

Санье улыбнулся и вполголоса затянул американскую песенку.

– Громче! – потребовала она.

Он не стал повышать голос. Она прикрыла рукой его рот и гневно приказала:

– Замолчи! Петь буду я!

– Не устраивай скандала, – прошептал Роже.

– Какой же это скандал, если я спою?

И она аффектированно начала:

Девицы Камаре твердят, что девственны они…

Голос не повиновался ей; она откашлялась и начала снова:

Девицы Камаре твердят, что девственны они…
Но стоит им в постели оказаться…

Она икнула и почувствовала, что кровь отхлынула от лица.

– Простите, – светским тоном пробормотала она. – Пойду в туалет, – может, вырвет…

Слегка пошатываясь, Регина проследовала через зал. На нее смотрели все: друзья и совсем незнакомые люди, посетители, официанты, метрдотель, но она прошла сквозь эти взгляды, будто привидение сквозь стену. В зеркале над раковиной она обнаружила собственное отражение: бледное лицо, напряженные ноздри, комочки пудры на щеках.

– Вот и все, что осталось от Розалинды.

Она склонилась над чашей унитаза, и ее вырвало. Что теперь? – подумала она.

Она спустила воду, промокнула рот и уселась на край унитаза. Пол, вымощенный плиткой, голые стены, – будто это операционная, или монашеская келья, или палата в доме умалишенных. Ей не хотелось возвращаться в зал; те, кто остался там, ничем не могли ей помочь, не смогли даже развлечь сегодня вечером; она скорее останется здесь на всю ночь, на всю жизнь, замурованная в белых стенах, в одиночестве, погребенная, забытая. Она поднялась. Ни на миг она не могла забыть о нем, о том, кто не аплодировал, а лишь пожирал ее взглядом, не имевшим возраста. Это мой шанс, мой единственный шанс.

Взяв в гардеробе пальто, она уже на выходе крикнула им:

– Пойду проветрюсь!

Выйдя из ресторана, она остановила такси:

– Отель «Гавана», улица Сент-Андре-дез-Ар.

Она прикрыла глаза, несколько секунд ей удавалось сохранять внутреннее безмолвие, потом мелькнула усталая мысль: «Это дурацкая выдумка, я в нее не верю». Она заколебалась. Можно было постучать в перегородку и велеть отвезти ее в «Тысячу и одну ночь». И что потом? Верить или не верить? Что толку в словах? Ей был необходим он.

Регина пересекла обшарпанный дворик и поднялась по лестнице. Она постучала в дверь. Никто не ответил. Она села на холодную ступеньку. Где он сейчас? Что за немеркнущие видения осаждают его? Она сжала голову руками. Надо верить в него, верить, что сотворенная мною Розалинда бессмертна и она пребудет бессмертной в глубине его сердца.

– Регина! – воскликнул он.

– Я ждала вас. Я вас долго ждала. – Она поднялась. – Ведите меня.

– Куда?

– Это не важно. Я хочу провести ночь с вами.

Он открыл дверь своей комнаты:

– Заходите.

Она вошла. Да. Почему бы и не здесь, среди этих потрескавшихся стен… Под его взглядом она была вне времени, вне пространства, обстановка не имела значения.

– Где вы были? – спросила она.

– Бродил в ночи, – ответил он и, дотронувшись до плеча Регины, добавил: – А вы… вы ждали меня! Вы здесь.

Она усмехнулась.

– Вы не аплодировали мне, – сказала она.

– Мне хотелось заплакать, – ответил он. – Может, в другой раз мне это удастся.

– Фоска, ответьте мне. Этой ночью вы не должны мне лгать. Все это правда?

– Разве я вам когда-нибудь лгал? – спросил он.

– Это не мечты, вы уверены в этом?

– Разве я похож на сумасшедшего? – Он опустил руки на плечи Регины. – Дерзните поверить мне. Дерзайте!

– А вы не могли бы предоставить мне доказательство?

– Могу.

Он подошел к раковине, а когда повернулся, Регина увидела, что он держит в руке бритву.

– Не бойтесь, – сказал он.

Она не успела пошевелиться, как из горла Фоски хлынула кровь.

– Фоска! – вскрикнула она.

Он пошатнулся и опустился на кровать; он лежал с закрытыми глазами, из разверстого горла струилась кровь. Рубашка, простыни были залиты кровью, она капала на пол. Вся кровь, что была в его теле, изливалась через глубокую зияющую рану. Схватив полотенце, Регина смочила его в воде и прижала к ране. Ее тело сотрясала дрожь. Она в ужасе всматривалась в лицо, где не было больше ни морщин, ни сияния юности, оно принадлежало трупу: на губах выступила пена, и казалось, что он больше не дышит.

Она позвала:

– Фоска! Фоска!

Он приоткрыл глаза и выдохнул:

– Не бойтесь.

Он нежно отстранил ее руку, снял окровавленное полотенце. Кровь остановилась, края раны сдвинулись. Над воротничком рубашки, окрасившейся в темно-красный цвет, остался лишь длинный розовый, зарубцевавшийся шрам.

– Это невозможно, – выдохнула она.

Закрыв лицо руками, она расплакалась.

– Регина! – выдохнул он. – Регина! Вы верите мне?

Она долго лежала неподвижно, прижавшись к этому близкому и таинственному телу, оно жило там, где времени не существовало. Потом она подняла глаза, во взгляде ее слились ужас и надежда.

– Спасите меня, – произнесла она. – Спасите от смерти.

– Ах! – вырвалось у него. – Это вы должны спасти меня!

Фоска обхватил руками лицо Регины; он вглядывался в ее черты столь ненасытно, будто хотел забрать ее душу.

– Спасите меня от ночи и безразличия, – умоляюще произнес он. – Сделайте так, чтобы я любил вас и вы – как те, другие женщины – существовали. Тогда мир обретет форму. Будут слезы, улыбки, ожидание, страх. Я стану живым человеком.

– Вы и есть живой человек, – сказала она, целуя его.

Рука Фоски лежала на лакированном столике. Разглядывая ее, Регина думала: «Сколько же лет той руке, что ласкала меня? Может, в этот самый миг плоть вдруг начнет внезапно разлагаться под воздействием тления, обнажая белые кости?.. – Она подняла голову. – Может, прав был Роже? Неужто я схожу с ума?» Полуденный свет заливал бар, где люди, у которых не было никакой тайны, удобно устроившись в кожаных креслах, пили аперитив. Это был Париж. Это был двадцатый век. Регина снова всмотрелась в руку. Сильные и тонкие пальцы с удлиненными ногтями. Ногти у него растут, волосы тоже… Взгляд Регины поднялся выше, к шее, гладкой шее, где не осталось никакого шрама. Этому должно быть объяснение, подумала она. Может, он действительно йог и ему ведомы какие-то секреты?.. Она поднесла к губам стакан перье. Казалось, в голове словно какой-то затор, губы сделались ватными. Необходимо принять холодный душ, отдохнуть. Тогда все прояснится.

– Я вернусь, – сказала она.

– А, конечно, – откликнулся Фоска и сердито добавил: – После дня – ночь, после ночи – день. Исключений не бывает.

Повисло молчание. Она взяла сумку, он не реагировал; она взяла перчатки, он по-прежнему хранил молчание. Она наконец спросила:

– Когда мы увидимся?

– А мы увидимся?..

Он глядел с отсутствующим видом на отливавшие серебром волосы молодой женщины. У нее вдруг мелькнула мысль: он в любую минуту может исчезнуть, ей показалось, что она падает с огромной высоты в пропасть сквозь толщу облаков; коснувшись дна бездны, она вновь станет былинкой, которая с приходом зимы окончательно иссохнет.

– Вы не покинете меня? – с тревогой в голосе спросила она.

– Я? Но ведь уходите вы…

– Я вернусь, – пообещала она, – не сердитесь. Нужно успокоить Роже и Анни, они, должно быть, тревожатся. – Она накрыла рукой ладонь Фоски. – Мне бы хотелось остаться.

– Оставайтесь.

Она бросила перчатки на столик и поставила сумку. Ей было необходимо чувствовать его взгляд. «Дерзните поверить мне… Дерзайте!» Верить? Он не выглядел ни шарлатаном, ни психически больным.

– Отчего вы так смотрите на меня? – спросил он. – Я что, навожу на вас страх?

– Нет.

– Разве я выгляжу иначе, чем другие?

Она поколебалась:

– Теперь нет.

– Регина! – В голосе Фоски звучала мольба. – Как вам кажется, вы могли бы полюбить меня?

– Дайте мне немного времени. – Она молча разглядывала его. – Я почти ничего о вас не знаю. Расскажите мне о себе.

– Это неинтересно.

– Интересно. Вы любили многих женщин? – вдруг спросила она.

– Всего несколько.

– Какими они были?

– Регина, оставим прошлое, – отрезал он. – Если я хочу стать человеком среди людей, мне надо забыть прошлое. Жизнь моя начинается здесь и сейчас, рядом с вами.

– Да, вы правы, – сказала она.

Молодая женщина с отливавшими серебром волосами проследовала к выходу из бара, за ней шел солидный господин; они направлялись обедать. Во внешнем мире повседневная жизнь покорно следовала естественным законам. «Что я здесь делаю?..» – подумала Регина. Она не находила что сказать Фоске. Тот, подперев подбородок рукой, упорно о чем-то размышлял.

– Нужно, чтобы вы придумали для меня какую-нибудь работу, – сказал он.

– Какую-нибудь работу?

– Ну да. У всех нормальных мужчин есть какое-то занятие.

– А что вас интересует?

– Вы не понимаете, – сказал он, – нужно, чтобы вы сказали мне, что интересует вас и чем я могу вам помочь.

– Вы не в силах мне помочь, – сказала она, – вы ведь не можете сыграть вместо меня мои роли.

– В самом деле… – Он опять задумался. – Значит, мне нужно освоить какое-нибудь ремесло.

– Хорошая мысль, – сказала Регина. – А что вы умеете делать?

– Полезного? Немного, – с улыбкой произнес он.

– Есть у вас деньги?

– Почти совсем не осталось.

– И вы никогда не работали?

– Я помогал красить дома.

– От этого мало проку, – заметила Регина.

– О, да мне самому много и не нужно! – Он добавил с разочарованным видом: – Мне бы хотелось сделать что-нибудь для вас.

Она дотронулась до его руки:

– Оставайтесь рядом со мной, Фоска, смотрите мои спектакли, не упускайте ничего.

Он улыбнулся:

– Ну, это легко. Память у меня хорошая. – Лицо его вдруг помрачнело. – Только слишком долгая.

Регина нервно стиснула его руку. Он говорил, она отвечала, как если бы все действительно было правдой: если это правда, значит меня любит человек, наделенный бессмертием. Она окинула взглядом бар: обычный мир, обычные люди, никакой тайны. Но ведь она всегда знала, что она другая. Ей казались чужими все, кто ее окружал, казалось, что ей предназначена иная судьба, чем им. С детства лицо ее было отмечено особым знаком. Она посмотрела на Фоску. «Это он, – подумала она. – Это моя судьба. Из глубины веков он явился ко мне и унесет меня в своей памяти в даль времен». Сердце ее учащенно билось. Правда ли это? Она посмотрела на руку Фоски, на его шею, лицо. Потом гневно одернула себя: «Разве я такая, как они? Разве мне нужны неопровержимые доказательства?! Он сказал: „Дерзните! Дерзайте!“» Ей хотелось дерзнуть. Даже если это окажется иллюзией, бредом, то в этом сумасшествии больше величия, чем во всей их мудрости.

Она улыбнулась Фоске:

– Знаете, чем вам следует заняться? Вам нужно писать воспоминания. Это была бы необычная книга.

– На свете вполне достаточно книг, – заметил он.

– Но эта была бы совсем другой.

– Они все разные.

Она наклонилась к нему:

– Разве вам никогда не хотелось писать?

На его лице появилась улыбка.

– Я писал в сумасшедшем доме. Писал целых двадцать лет.

– Так покажите мне.

– Я все порвал.

– Почему? Ведь это, наверное, было превосходно.

Он рассмеялся:

– Я писал целых двадцать лет. И однажды обнаружил, что это одна и та же книга.

– Но ведь теперь вы совсем другой человек, – заметила она. – Нужно начать новую вещь.

– Другой человек?

– Человек, который любит меня и живет в этом веке. Попробуйте снова начать писать.

Он взглянул на нее, и лицо его просветлело.

– Раз вы этого хотите, я так и поступлю! – пылко воскликнул он.

Он смотрел на нее, а она думала: «Он любит меня. Меня любит тот, кто бессмертен». Она улыбнулась, хотя ей вовсе не хотелось улыбаться. Ей было страшно. Она огляделась вокруг. Теперь ей незачем было ждать помощи от окружающих; она входила в странную вселенную, где, кроме ее и этого незнакомца, никого не было. Она подумала: «Что же теперь будет?»

– Уже пора, – сказала Регина.

– Что – пора?

– Пора идти.

В окошко гримерной было видно, как падают в свете фонаря снежные хлопья. Угадывались заштрихованные белым тротуары, тишина. На кресле было разложено платье Розалинды.

– Представим, что время остановилось, – сказал Фоска.

– Там, внизу, оно течет.

Он встал. В который раз она подивилась его росту и телосложению: человек из другого века.

– Зачем вам спускаться туда? – сказал он.

– Так нужно.

– Нужно кому?

– Так нужно для моей карьеры. Актрису должны видеть многие, ей следует появляться всюду, иначе ее быстро похоронят. – Она усмехнулась. – Мне хочется прославиться. Разве вы не будете мною гордиться, когда я стану знаменитой?

– Вы и так мне нравитесь, – произнес он глуховатым голосом. Он привлек ее к себе и принялся целовать долго, неотрывно. – Как вы прекрасны нынче! – выдохнул он.

Он глядел на нее, и под его взглядом ей становилось жарко; ей была непереносима мысль, что ему придется оторвать от нее взгляд, что этот великий миг ее жизни угаснет в безразличии и забвении. Поколебавшись, она предложила:

– Если хотите, можете пойти со мной туда.

– Вы прекрасно знаете, что хочу.

В гостиной Флоранс толпился народ. Регина секунду помедлила на пороге: каждый раз она ощущала укол в сердце. Каждая из находившихся здесь женщин ставила себя выше всех остальных, и для каждой нашелся по крайней мере один мужчина, который предпочел именно ее всем прочим. Где же набраться дерзости, чтобы утверждать: только у меня есть основания для превосходства. Она повернулась к Фоске:

– Здесь много хорошеньких женщин.

– Да.

– Ах, так вы заметили!

– Прикованный взглядом к вам, я научился видеть.

– Скажите, кто из них красивее всех?

– С какой точки зрения? – спросил он.

– Странный вопрос.

– Чтобы кого-то предпочесть, нужна определенная точка зрения.

– А у вас ее нет?

Он слегка замешкался, потом лицо его озарилось улыбкой.

– Да. Я – человек, который любит вас.

– И что же?

– В таком случае вы краше всех. Кто может походить на вас больше, чем вы сами?

Она бросила на него недоверчивый взгляд:

– Вы действительно думаете, что я самая красивая?

– Существуете только вы! – пылко заверил он.

Она направилась к Флоранс. Обычно она с трудом переносила, когда та, другая, приглашала ее в свой дом, в свою жизнь, но сейчас следом за ней шел Фоска, неловкий, робеющий Фоска со своим бессмертным сердцем, Фоска, для которого существовала лишь она. Она улыбнулась Флоранс:

– Я позволила себе привести к вам друга.

– Добро пожаловать.

Она обошла гостиную, здороваясь с приглашенными. Друзьям Флоранс она не слишком нравилась, за их улыбками таилась враждебность. Но сегодня вечером их мнение ее не задевало. «Они скоро умрут, и их мысли вместе с ними. Мошкара». Она чувствовала себя неуязвимой.

– Ты что, собираешься повсюду таскать его за собой? – спросил Роже.

Похоже, он был очень недоволен.

– Ему не хотелось расставаться со мной, – с безразличным видом сказала она. – Она взяла у Санье вазу с фруктами. – Сегодня вечером Флоранс просто очаровательна.

– Да, – ответил он.

Санье и Флоранс в конце концов помирились, и Санье казался еще более влюбленным. Регина смотрела, как они танцуют – щека к щеке. Их улыбки светились любовью, но это была всего лишь обычная смертная любовь.

– Нам нужно серьезно поговорить, – сказал Роже.

– Когда захочешь.

Она была свободна и легка; в горле исчез привкус горечи. Она была высоким дубом, что верхушкой касается неба, вокруг нее колыхались степные травы.

– Хочу попросить вас об одолжении, – сказал Санье.

– Просите.

– Вы не согласитесь прочесть нам стихи?

– Ты же знаешь, что она всегда отказывается, – сказала Флоранс.

Регина окинула взглядом гостиную. Фоска прислонился к стене, свесив руки, он не сводил с нее глаз. Она поднялась.

– Если вы просите, – сказала она. – Я прочту «Жалобы прекрасной Шлемницы»[1].

Она вышла в центр зала, все стихло.

– Фоска, – прошептала она, – слушайте внимательно. Я буду читать для вас.

Он кивнул. Его глаза жадно вглядывались в нее, глаза, видевшие столько прославленных красавиц, столько талантливых женщин. Для него эти разрозненные судьбы составляли единую историю, и Регина становилась частью этой истории. Она могла помериться силами с соперницами, ушедшими в прошлое, и с теми, кто еще не родился. Я восторжествую над ними, и я выиграю поединок и с прошлым, и с будущим. Губы ее шевелились, и каждая модуляция голоса летела сквозь века…

– Регина, давай уйдем, – предложил Роже, когда она под аплодисменты вернулась на место и села.

– Я не устала, – ответила она.

– А я устал. Прошу, пожалуйста.

Умоляющая и в то же время повелительная интонация вызвала раздражение у Регины.

– Ладно, – сухо бросила она, – пойдем.

Молча они шли по улице. Она думала об оставшемся в гостиной Фоске, на которого смотрели другие женщины. Она перестала существовать для него и для вечности, мир сделался пуст, как погремушка. Она подумала: надо, чтобы он был все время рядом.

– Прости меня, – начал Роже, когда они вошли в студию, – мне нужно было с тобой поговорить.

В камине разгорались угольные брикеты. Занавески были задернуты. Лампочки, затененные пергаментным абажуром, бросали янтарные отсветы на африканские маски и безделушки. Казалось, что все вокруг ждет лишь взгляда, чтобы сделаться вполне реальным.

– Говори, – сказала она.

– Когда это кончится? – спросил Роже.

– Что?

– История с этим психом.

– Это не кончится.

– Что ты имеешь в виду?

Взглянув на него, она напомнила себе: «Это Роже, мы любим друг друга, и я не хочу причинять ему страдания». Но эти мысли показались ей воспоминанием о другом мире.

– Он нужен мне.

Роже сел рядом с ней и произнес внушительным тоном:

– Ты разыгрываешь комедию. Ты ведь отдаешь себе отчет, что это больной человек?

– Ты не видел его рассеченного горла, – возразила Регина.

Роже пожал плечами:

– Но если даже он бессмертен?!

– Через десять тысяч лет кто-то еще вспомнит обо мне.

– Он забудет тебя.

– Он сказал, что память у него абсолютная, – бросила Регина.

– Так ты останешься там, в его воспоминаниях, как пришпиленная бабочка в коллекции?

– Хочу, чтобы он любил меня так, как никогда никого не любил и не полюбит впредь.

– Поверь мне, – сказал Роже, – гораздо лучше быть любимой простым смертным, который любит только тебя. – Голос его дрогнул. – Ты одна в моем сердце. Почему же тебе мало моей любви?

Она посмотрела ему в глаза и там, в глубине, увидела крохотное собственное отражение с меховой шапочкой на светлых волосах: ничего, кроме ее зеркального отражения.

– Мне всего мало, – сказала она.

– Но ведь ты не любишь этого человека! – возразил Роже.

Он смотрел на нее с тревогой. Уголки губ у него подрагивали, будто ему трудно говорить: он страдал. Грустное страданьице, трепетавшее где-то там, в тумане. Он будет любить меня, страдать, и он умрет: это просто жизнь среди прочих существований. Она отдавала себе отчет, что с того момента, как она покинула гримерную, решение было принято.

– Я хочу жить с ним, – тихо сказала она.

Глава 3

Регина на мгновение застыла на пороге комнаты; она окинула взглядом красные шторы, потолочные балки, узкую кровать, темный шкаф, книги, стоящие на полках, потом, закрыв за собой дверь, прошла в центр студии.

– Не знаю, понравится ли Фоске эта комната? – сказала она.

Анни пожала плечами:

– К чему морочить себе голову из-за мужчины, который воспринимает людей так, будто это облака? Он вообще ничего не заметит.

– Вот именно. Нужно научить его видеть, – оживилась Регина.

Протерев подолом передника бокал для портвейна, Анни поставила его на столик.

– Разве он стал бы хуже видеть, если бы вы купили для него некрашеную мебель?

– Ты ничего не понимаешь, – заметила Регина.

– Отлично все понимаю, – упорствовала Анни. – Коли начнете тратить денежки на краснодеревщиков и маляров, у вас ни гроша за душой не останется, а потом на четыре старых золотых монеты, что у него в кармане, долго не протянешь!

– Ах, не начинай!

– Вы ведь не считаете, что он способен что-то заработать, ведь так?

– Если боишься помереть с голоду, тогда давай ищи себе новую работу и расстанемся на этом, – предложила Регина.

– Ну вы и злюка! – обиженно бросила Анни.

Регина пожала плечами, оставив ее замечание без ответа; она уже прикинула: если немного поужаться, можно прожить и втроем. Но на душе и у нее было неспокойно. Круглые сутки он будет проводить здесь.

– Налей в графин портвейн, – велела она. – Старый портвейн.

– Осталась всего одна бутылка, – сообщила Анни.

– Так что же?

– А то. Что же вы подадите господину Дюлаку и господину Лафоре?

– Налей в графин портвейн! – раздраженно повторила Регина.

Ее била дрожь. Еще прежде, чем позвонили в дверь, она узнала его шаги на лестнице. Она подошла к двери. Фоска был здесь – в своей мягкой шляпе и габардиновом плаще, в руке он держал чемоданчик. И как всякий раз, когда она встречалась с ним взглядом, у нее мелькнула мысль: а кого видит он?

– Войдите, – сказала она.

Взяв Фоску за руку, она провела его в комнату:

– Понравится ли вам жить здесь?

– С вами мне где угодно будет хорошо, – ответил он.

Фоска улыбнулся с блаженным и несколько туповатым видом. Она забрала у него чемоданчик.

– Но «здесь» – это вовсе не «где угодно», – сказала она и, помолчав, добавила: – Снимайте пальто, садитесь, вы ведь не в гостях.

Пальто он снял, но остался стоять. Он внимательно огляделся:

– Вы сами обставляли гостиную?

– Да, конечно.

– Вы выбирали эти кресла и безделушки?

– Ну да.

Он медленно повернулся.

– Каждая из этих вещей говорит о вас, – сказал он. – И вы собрали их, чтобы они рассказывали вашу историю.

– И именно я купила эти оливки и креветки, – заметила Регина с оттенком нетерпения. – Я собственноручно изготовила эти чипсы: вот, попробуйте.

– Вы, наверное, проголодались? – спросила Анни.

– Ну да. С тех пор как я начал есть, я испытываю голод. – Он улыбнулся. – Я голоден в определенные часы, трижды в день.

Он сел и взял оливку из вазочки. Регина налила в бокал портвейна.

– Это не тот выдержанный портвейн? – заметила она.

– Нет, – ответила Анни.

Взяв бокал, Регина выплеснула его содержимое в камин, подошла к буфету и достала запыленную бутылку.

– Разве вы сумеете отличить выдержанный марочный портвейн от портвейна, купленного в бакалейной лавке? – спросила Анни.

– Не знаю, – виновато ответил Фоска.

– А, вот видите! – сказала Анни.

Регина медленно наклонила бутылку и наполнила бокал Фоски выдержанным портвейном.

– Пейте! – велела она. Бросив на Анни неприязненный взгляд, она заявила: – Ненавижу скупость!

– Что? – спросил Фоска. – Почему?

– Почему?! – воскликнула Регина, хмыкнув. – Вы скупердяй?

– Я был им.

– Я не скупердяйка, – с обидой вставила Анни, – просто я считаю, что расточительность до добра не доведет.

Фоска улыбнулся.

– Я помню, – сказал он. – Радость оттого, что каждая вещь на своем месте, каждый миг, каждое движение. Закрома наполнены мешками с зерном, и каждое зернышко, пусть самое маленькое, дорогого стоит!

Анни выслушала это с туповатым и в то же время польщенным видом. Регина, раскрасневшись от гнева, воскликнула:

– Я еще поняла бы жадность, но не скупость. Можно страстно желать что-либо, но, когда у тебя это есть, не стоит к этому привязываться.

– А вы вот привязываетесь, еще как! – заметила Анни.

– Я?.. – вскинулась Регина. – Смотри же!

Она взяла драгоценную бутылку и вылила содержимое в камин.

Анни усмехнулась:

– Ну конечно! Портвейн! А когда я разбила одну из ваших жутких масок, что вы мне устроили?!

Фоска переводил с одной на другую заинтересованный взгляд.

– Это потому, что ее разбила ты! – Голос Регины дрожал от возмущения. – Сама я все могу расколотить вдребезги.

Она схватила одну из масок, висевших на стене. Фоска встал и, подойдя к ней, мягко взял ее за запястье.

– К чему это? – спросил он. И с улыбкой добавил: – Как мне знакома эта страсть к разрушению.

Регина сделала глубокий вдох и взяла себя в руки:

– Так, значит, вам все без разницы? Будь я скрягой или трусихой, я и тогда бы вам нравилась?

– Вы мне нравитесь такой, какая вы есть, – с любезной улыбкой произнес Фоска, но у Регины перехватило горло.

Может, он вовсе не ценил те достоинства, которыми она так гордилась? Она резко встала:

– Пойдемте, я покажу вам вашу комнату.

Фоска последовал за ней. Он молча оглядел комнату; лицо его ничего не выражало. Регина указала на стол, где лежала стопка белой бумаги.

– Вот вам место для работы, – сказала она.

– Над чем же мне работать?

– Разве мы не договорились, что вы снова начнете писать?

– А мы договорились об этом? – весело спросил он.

Он погладил красный бювар, чистые листы бумаги:

– Когда-то мне нравилось писать. Это поможет мне скоротать время в ожидании вашего возвращения.

– Писать требуется вовсе не для того, чтобы скоротать время.

– Нет?

– Вы как-то спрашивали, что вы могли бы сделать для меня. – Она бросила на него пылкий взгляд. – Попробуйте написать прекрасную пьесу, где я смогу сыграть.

Он озадаченно прикоснулся к стопке бумаги:

– Пьесу, где вы могли бы сыграть?..

– Кто знает? Может, вам удастся сотворить шедевр. И тогда мы оба прославимся.

– Неужто слава так важна для вас?

– Все прочее вообще не в счет, – ответила она.

Фоска взглянул на нее и внезапно обнял.

– Почему бы мне не сделать то, что под силу обычному смертному?! – с жаром воскликнул он. – Я помогу вам. Я хочу этого.

Он яростно сжал ее в объятиях. В его взгляде сквозили любовь и нечто вроде сострадания.

Регина пробиралась сквозь толпу, заполнившую фойе театра.

– Флоранс приглашала выпить шампанского, но ведь вы предпочли бы отказаться, не так ли?

– Мне что-то не хочется.

– Мне тоже.

На Регине был новый костюм, и она ощущала себя во всеоружии красоты, но вовсе не стремилась демонстрировать себя людям-однодневкам.

– А что вы думаете об игре Флоранс? – обеспокоенно спросила она.

– Я ничего не почувствовал, – сказал Фоска.

Она улыбнулась:

– Правда же, она не трогает за живое?

На выходе из душного зала она с наслаждением вздохнула: выдался погожий февральский день и в воздухе уже повеяло весенним теплом.

– Хочется пить.

– Мне тоже, – сказал Фоска. – Куда пойдем?

Она задумалась. Она уже водила его в маленький бар на Монмартре, где познакомилась с Анни, и в кафе на Больших бульварах, где обычно проглатывала бутерброд перед занятиями у Бертье, и в тот уголок Монпарнаса, где жила в ту пору, когда ей досталась первая роль. Она подумала о ресторане на набережной Сены, который обнаружила вскоре по прибытии в Париж.

– Я знаю отличное заведение в Берси, – сказала она.

– Ну так идем, – ответил он.

Он всегда соглашался. Она остановила проезжавшее такси. Он обнял ее за плечи. Он выглядел молодо в этом новом, хорошо скроенном костюме, выбранном ею. Фоска не казался ряженым – обычный человек. Теперь он ел, пил, спал, занимался любовью, смотрел и слушал, как все. Лишь изредка в глубине его глаз загорался беспокойный огонек. Такси остановилось, и Регина спросила Фоску:

– Вы бывали здесь?

– Может, бывал, – ответил он. – Все меняется. Может, тогда это место еще было за городской чертой.

Они вошли в здание, напоминавшее шале, и устроились на узкой деревянной террасе, нависавшей над речным берегом. На воде покачивалась баржа, женщина полоскала белье, где-то лаяла собака. За рекой виднелись низкие дома с зелеными, желтыми и красными фасадами; вдали – мосты и высокие печные трубы.

– Правда же, хорошее место? – спросила Регина.

– Да, – ответил Фоска, – я люблю, когда вода течет…

– Я часто приходила сюда, – сказала она. – Садилась за этот столик, разучивала роли, мечтая когда-нибудь сыграть их. Я заказывала лимонад, вино стоило дорого, а я была бедна. – Она прервала свой рассказ. – Фоска, вы меня слышите?

С ним нельзя было быть уверенной, что он слушает.

– Ну да, – откликнулся он. – Вы были бедны и заказывали лимонад. – Он помедлил минуту, приоткрыв рот, будто пораженный неожиданной неотвязной мыслью. – А теперь вы богаты?

– Я стану богатой, – сказала она.

– Значит, вы небогаты, а тратите на меня деньги. Вы должны поскорее приискать мне занятие.

– Это не к спеху.

Она улыбнулась ему. Ей не хотелось заставлять его проводить долгие часы в конторе или на заводе, ей хотелось, чтобы он был рядом, разделяя каждый миг ее жизни. Он был здесь, созерцал воду, баржу, низкие дома за рекой; и все то, что Регина так любила, вместе с ней самой становилось частью вечности.

– Но я хочу найти занятие, – настаивал он.

– Попробуйте прежде написать ту пьесу, что вы мне обещали, – сказала она. – Вы думали об этом?

– Ну да.

– И у вас есть какой-то замысел?

– У меня их множество.

– В этом я была уверена, – весело заключила она. Регина подозвала метрдотеля, подпиравшего дверь. – Бутылку шампанского. – Она повернулась к Фоске. – Вот увидите, мы вдвоем такое сотворим!

Фоска помрачнел; казалось, он вспомнил нечто неприятное.

– Столько людей мне говорили это.

– Но я не то, что другие! – пылко произнесла Регина.

– Да, правда, – с готовностью подтвердил он. – Вы не то, что другие.

Регина наполнила бокалы.

– За наши планы! – сказала она.

– За наши планы!

Она выпила, не сводя с него глаз. Что-то ее беспокоило. Ни за что не поймешь, о чем думает этот человек.

– Фоска, а если бы вы не встретили меня, то что бы вы делали?

– Возможно, мне удалось бы снова погрузиться в сон. Но это маловероятно. Это крайне редкая возможность.

– Редкая возможность? – с упреком повторила она. – Разве вы сожалеете, что вновь стали живым?

– Нет, – ответил он.

– Быть живым – это прекрасно.

– Да, прекрасно.

Они улыбнулись друг другу. С баржи доносились детские крики, с другой баржи, а может, из одного из тех крашеных домиков доносилась музыка: кто-то играл на гитаре. Смеркалось, но последние солнечные лучи еще задержались в бокалах, наполненных светлым вином. Фоска сжал руку Регины, лежавшую на столе.

– Регина, – сказал он, – сегодня вечером я чувствую, что счастлив.

– Только сегодня? – спросила она.

– О, откуда вам знать, сколь ново для меня это ощущение! Я неоднократно испытывал ожидание, скуку, желание. Но никогда еще у меня не возникало этой иллюзии полноты жизни.

– Всего лишь иллюзии? – разочарованно протянула она.

– Не важно! Я готов уверовать в нее.

Он наклонился к ней, и она почувствовала, как под его бессмертными губами расцветают ее губы: губы девочки-гордячки, одинокой девушки, женщины в расцвете сил. И этот поцелуй запечатлелся в сердце Фоски вместе с образами всего того, что она любила. Этот мужчина с его руками, глазами – мой спутник, мой любовник, а между тем он бессмертен, как Бог. Солнце садится за горизонт: для него и для меня одно и то же солнце. Еще есть запах воды, который поднимался от реки, далекие звуки гитары… слава, смерть – все вдруг утратило свое значение, кроме неистовой силы этого мгновения.

– Фоска, вы любите меня? – спросила она.

– Я вас люблю.

– Вы будете помнить это мгновение?

– Да, Регина, буду.

– Всегда?

Он сильнее сжал ее руку.

– Вы скажите: всегда?

– Это мгновение существует, – сказал он, – и оно наше. Прочь посторонние мысли.

Регина повернула направо. Это было не совсем по пути, но она любила эту улочку с темными ручейками, домами, где деревянные лаги крепили стены домов; ей нравились эта весенняя теплая и влажная ночь и большая желтая луна, смеявшаяся в небе. Анни уже легла в ожидании, когда Регина заглянет к ней поцеловать на ночь; Фоска пишет; время от времени они поглядывают на часы, думая, что Регине пора вернуться из театра; но ей хотелось еще немного прогуляться по улицам, которые она любила, ведь наступит день, когда она уже не пройдет здесь.

Она вновь свернула направо. «Столько мужчин, столько женщин так же жадно вдыхали эту нежность весенних ночей, а мир для них уже угас! – думала Регина. – Существовал ли для них какой-либо способ избежать смерти? Нельзя ли было на время воскресить их? Я забыла свое имя, прошлое, свое лицо: для меня существуют лишь небо, влажный ветер и неуловимый привкус горечи в нежности этого вечера; это не я и не оно, это и то и другое».

Регина свернула налево. Вот она я. Вот луна в небе, но в каждом сердце она особенная, этого не передать. Фоска пойдет по улицам, думая обо мне, но это буду не я. О, отчего невозможно разбить эту прозрачную и твердую раковину, в которой замкнут каждый из нас?! Одна луна в одном сердце, но в каком? В сердце Фоски или в моем? Я больше не буду собой. Для того чтобы выиграть все, нужно все потерять. Кем установлен этот закон?

Войдя в подворотню, она пересекла двор старого дома. Окно Анни светилось, во всех прочих было темно. Разве Фоска уже заснул? Она быстро поднялась по лестнице и бесшумно повернула ключ в замке. Из-за двери комнаты Анни доносился смех: ее смех и смех Фоски. Кровь бросилась в лицо Регине, в горло вонзились когти: уже давно она не ощущала этой душераздирающей боли. На цыпочках она подошла к двери.

– И я каждый вечер отправлялась на галерку, – говорила Анни. – Мне была невыносима мысль, что она будет играть для других, а я ее не увижу.

Регина пожала плечами. Вот кривляка! – раздраженно подумала она. Она постучалась и толкнула дверь. Анни и Фоска сидели за столом, перед ними стояли тарелка блинов и бокалы с белым вином. На Анни было домашнее смородинно-черное платье и серьги, щеки ее раскраснелись от оживления. Это какая-то пародия, подумала Регина, ощутив прилив гнева. Она произнесла ледяным тоном:

– Вижу, вам весело.

– Смотрите, моя королевна, каких мы отличных блинов напекли, – радостно сказала Анни. – Знаете, он очень ловко переворачивает блины, ни единого не испортил. – Она с улыбкой протянула Регине тарелку. – Еще горячие.

– Спасибо, я не голодна, – ответила Регина.

Она с ненавистью смотрела на них. «Стало быть, нет способа помешать им продолжать жить без меня. Да как они смеют? Вот наглость!» – подумала она. Бывают моменты, когда ты гордо выпрямляешься на одинокой горной вершине, охватываешь единым взглядом окрестную равнину, где линии и краски сливаются в единый пейзаж. В другие моменты ты находишься внизу и обнаруживаешь, что каждая пядь земли со своими ямами, впадинами и возвышенностями живет собственной жизнью. Анни делится с Фоской воспоминаниями, а он слушает ее!

– О чем вы говорили?

– Я рассказывала Фоске, как мы познакомились.

– Опять? – сказала Регина.

Она отпила глоток вина. Блины казались еще горячими и аппетитными, ей захотелось блинов, и это усилило ее гнев.

– Это ее рассказ Терамена[2]. Надо, чтобы она выложила это всем моим друзьям. Впрочем, в этой истории нет ничего чудесного. Анни настроена романтично, не стоит верить всему, что она выдумывает.

У Анни на глаза навернулись слезы. Но Регина сделала вид, что не заметила этого, она с удовлетворением подумала: «Я заставлю тебя плакать взаправду».

– Я вернулась пешком, – непринужденно заметила она. – Такая хорошая погода! Фоска, знаете, что я решила? Давайте съездим в деревню между двумя представлениями «Розалинды».

– Хорошая мысль, – сказал Фоска, с благодушным видом поедавший один блин за другим.

– Вы возьмете меня с собой? – спросила Анни.

Регина ждала этого вопроса.

– Нет, – ответила она. – Я хочу провести несколько дней наедине с Фоской. Мне тоже хочется поведать ему свои истории.

– Но почему? – спросила Анни. – Я вам не помешаю. Прежде я сопровождала вас повсюду, и вы говорили, что я вам вовсе не помеха.

– Прежде – возможно, – сказала Регина.

– Но что я сделала? – прорыдала Анни. – Почему вы так суровы со мной? За что вы меня наказываете?

– Не ребячься, – сказала Регина. – В твои годы это тебе не к лицу. Я не наказываю тебя. Мне просто не хочется брать тебя с собой, вот и все.

– Злюка! – сказала Анни. – Злюка!

– Слезами ты не заставишь меня переменить решение. Тебе не идет плакать. – Регина, с сожалением посмотрев на блины, добавила: – Пойду спать.

– Злюка! Злюка!

Анни обхватила голову руками и зарыдала.

Регина вошла в спальню, сняла пальто и принялась расчесывать волосы. Он остался с ней! Он утешает ее! – думала она. Ей хотелось растоптать Анни.

Она уже легла, когда Фоска постучал в дверь.

– Войдите.

Он подошел к ней, улыбаясь.

– Не стоило торопиться, – сказала она. – Вы хоть успели доесть блины?

– Простите меня, – сказал Фоска. – Я не мог оставить Анни в таком отчаянии.

– Она щедра на слезы. – Регина усмехнулась. – Она, разумеется, все вам рассказала: и как она была кассиршей в театральном буфете, и о моем явлении – цыганка с повязкой на глазу.

Фоска уселся в изножье кровати.

– Не надо с ней так, – сказал он. – Она тоже пытается существовать.

– Она тоже?

– Мы все пытаемся.

И в этот момент она вновь уловила в его глазах выражение, так напугавшее ее в саду отеля.

– Вы осуждаете меня? – спросила она.

– Я вас никогда не осуждаю.

– Вы считаете, что я злая? – Она с вызовом взглянула на Фоску. – Это правда, я не люблю чужого счастья, и мне нравится дать всем почувствовать мою власть. Анни не мешает мне; я из вредности не беру ее с собой.

– Понимаю. – Он ласково поглядел на нее.

Регина предпочла бы, чтобы он смотрел на нее с ужасом, как Роже.

– Все-таки вы добрый, – заметила она.

Он неопределенно пожал плечами, и она быстро взглянула на него. Что можно было сказать о нем? Он не скупой и не щедрый, не храбрый и не боязливый, не злой и не добрый; в его присутствии все слова утрачивали смысл. Казалось невероятным, что его волосам и глазам вообще присущ определенный цвет.

– Провести вечер, переворачивая блины с Анни, недостойно вас! – выпалила она.

Он улыбнулся:

– Блины были вкусные.

– Могли бы найти занятие получше.

– Какое же?

– Вы еще не написали первую сцену моей пьесы.

– Ну, сегодня вечером не было настроения, – сказал он.

– Могли бы читать: я столько книг для вас отобрала…

– Там рассказывается одна и та же история, – заметил он.

Она обеспокоенно посмотрела на него:

– Фоска, вы собираетесь снова заснуть?!

– Нет! – сказал он. – Нет.

– Вы обещали мне помощь. Сказали, что можете делать все, на что способен обычный смертный.

– Ах, в том-то все и дело! – со вздохом произнес он.

Регина выскочила из такси и быстро поднялась по лестнице; Фоска в первый раз пропустил свидание. Открыв дверь, она застыла на пороге студии. Забравшись на стремянку, Фоска, напевая, отмывал кафельную плитку.

– Фоска!

Он улыбнулся.

– Я вымыл весь кафель, – сказал он.

– Да что на вас нашло?

– Сегодня утром вы сказали Анни, что надо отмыть кафель. – С тряпкой в руках он спустился с лесенки. – Разве не хорошо?

– Вы должны были встретить меня в четыре часа в фойе зала «Плейель». Вы забыли?

– Да, забыл, – сконфуженно признался он. Он выжал тряпку над ведром. – Так хорошо работалось, что я забыл обо всем.

– Теперь мы пропустили концерт! – раздраженно сказала Регина.

– Будут и другие концерты, – заметил Фоска.

Она пожала плечами:

– Я хотела послушать этот.

– Именно этот?

– Да. – Она добавила: – Пойдите переоденьтесь. Вы не можете оставаться в таком виде.

– Я хотел еще протереть потолки, они не слишком чистые.

– Что за причуда? – удивилась Регина.

– Хотелось быть вам полезным.

– Я не нуждаюсь в подобных услугах.

Фоска послушно двинулся в спальню, Регина закурила сигарету. «Он забыл обо мне, – думала она. – Для него существовала лишь я, и вот он забыл обо мне; неужто так быстро переменился? Что у него на уме?» Прохаживаясь по комнате, она ощущала тревогу.

Когда Фоска вернулся в студию, она со смехом спросила:

– Уборка вас развлекает?

– Да. В доме умалишенных, когда меня заставляли подметать в палатах, я был очень счастлив.

– Но почему?

– Это занятие.

– Но есть и другие занятия, – заметила она.

Он с сожалением посмотрел на потолок:

– Надо, чтобы мне давали задание.

Регина вздрогнула:

– Вам что, так скучно?

– Нужно, чтобы мне поручили что-нибудь делать.

– Я вам предлагала…

– Мне хотелось бы работу, которая не заставляет думать.

Он с нежностью обвел взглядом сияющий кафель.

– Но все-таки вы же не хотите быть мойщиком кафеля? – спросила она.

– Почему бы и нет?

Она молча прошлась по комнате. Почему бы и нет, в самом деле? Что же ему было делать?

– При такой работе нам придется расставаться на весь день.

– Да все люди так и живут, – сказал он. – Расстаются и встречаются вновь.

– Но мы не все, – заметила она.

Лицо Фоски потемнело.

– Вы правы, – сказал он. – Как бы я ни старался, я не смогу быть как все.

Регина обеспокоенно посмотрела на него. Она любила его, потому что он был бессмертным, а он любил ее в надежде сравняться с обычными смертными. Пары из них никогда не выйдет.

– Вы не пытаетесь заполнить свое время, – сказала она. – Читайте, смотрите картины, ходите со мной на концерты.

– Это ни к чему не ведет, – сказал он.

Она положила руки ему на плечи:

– А меня вам уже недостаточно?

– Я не могу жить вместо вас.

– Вы смотрели на меня и говорили, что этого достаточно…

– Если ты живешь, то просто смотреть мало.

Она настаивала.

– Так что же! Учитесь, и у вас будет интересная профессия, – сказала она. – Станьте инженером или врачом.

– Нет, это слишком долго.

– Слишком долго? Разве вам не хватает времени?

– Мне нужно заняться чем-либо прямо сейчас, – ответил он. – Плохо, если я начну задавать себе вопросы. – Он умоляюще посмотрел на Регину. – Велите мне чистить картошку или стирать простыни…

– Нет, – отрезала она.

– Почему?

– Так вы снова заснете, а я хочу, чтобы вы по-прежнему бодрствовали, – ответила она. Она взяла его за руку. – Пойдемте прогуляемся.

Он послушно последовал за ней, но на пороге на миг остановился.

– А все-таки неплохо было бы пройтись тряпочкой по потолку, – с сожалением заметил он.

– Мы уже прибыли, – сообщила Регина.

– Уже? – спросил Фоска.

– Ну да, поезд ведь куда скорее, чем дилижанс.

– Хотел бы я знать, куда люди девают сэкономленное время?

– Признайте, что они много чего напридумывали за последние сто лет, – заметила Регина.

– О! Они вечно придумывают одно и то же.

Вид у него был мрачный. С недавних пор он нередко бывал в мрачном настроении. Молча они сошли на перрон и, пройдя через небольшой вокзал, двинулись по дороге. Фоска брел, опустив голову, пиная камешки. Регина взяла его за руку.

– Смотрите, – сказала она. – В этих местах прошло мое детство, я люблю их. Смотрите хорошенько.

На соломенных навесах цвели ирисы; розы вились по стенам невысоких домов; в огороженных деревянных загончиках, под цветущими яблонями, куры клевали корм. Прошлое ожило в сердце Регины, будто поставленный в воду букет: павлиний глаз, соцветия глициний, аромат флоксов в саду, освещенном лунным светом, и слезы счастья. «Я стану красивой и знаменитой». В низовье у зеленеющего пшеничного поля виднелась деревня, сланцевые крыши окружавших церковь домов поблескивали на солнце; звонили колокола. Лошадь поднималась на косогор, таща двуколку, а крестьянин шел рядом с кнутом в руке.

– Ничего не переменилось, – сказала Регина. – Как тихо! Видите, Фоска, для меня это и есть вечность: эти тихие дома, звон колоколов, что будет звучать до скончания времен, эта дряхлая лошадь, что поднимается на косогор, как поднималась та, что я видела в детстве.

Фоска покачал головой:

– Нет… Это не вечность.

– Почему?

– Ни деревни, ни двуколки, ни дряхлые лошади не вечны.

– Да, правда, – признала она, пойманная на слове.

Она окинула взглядом застывший пейзаж, раскинувшийся под синим небом, застывший как картина или стихотворение.

– И что придет им на смену?

– Быть может, крупные сельскохозяйственные предприятия с тракторами и геометрически расчерченными полями, а может, новый город, стройки, фабрики.

– Фабрики…

Невозможно представить. Единственное, что было точно, – это то, что эта существовавшая с незапамятных времен деревня когда-нибудь исчезнет. У Регины сжалось сердце. Она могла бы ухватить частицу застывшей вечности, но мир внезапно превратился в череду мимолетных видений, и ладони ее были пусты. Она взглянула на Фоску. Можно ли представить, что чьи-то руки более пусты, чем у него?

– Мне кажется, я начинаю понимать, – сказала она.

– Что именно?

– Суть проклятия.

Они брели бок о бок, но порознь. Как открыть ему этот мир, чтобы он увидел его моими глазами?.. Она не представляла себе, что это будет так трудно; вместо того чтобы стать ей ближе, он, казалось, с каждым днем удалялся от нее. Она указала на отходившую вправо тенистую улицу, обсаженную дубами:

– Это здесь.

С волнением Регина узнавала поросшие цветами лужайки, изгородь из колючей проволоки, под которой она проползала на животе, илистую заводь, где ловили рыбу; все было здесь так близко: ее детство, отъезд в Париж, блистательное возвращение. Медленно она обошла вокруг сада, обнесенного белой оградой. Калитка была загорожена, решетка заперта. Она перебралась через забор. Единственное детство, единственная жизнь, ее жизнь. Для нее время однажды остановится, оно уже остановилось, оно разбилось о непроницаемую стену смерти: жизнь Регины была огромным озером, в котором мир отражался в тех же застывших прозрачных образах. Багряный бук вечно трепетал на ветру, флоксы источали сладковатый запах, доносился шепот реки, и в шорохе листьев, в синеве высоких кедров, в аромате цветов пребывала в плену вселенная.

Было еще не поздно. Надо было крикнуть Фоске: «Оставьте меня одну! Наедине с моими воспоминаниями, с моей короткой судьбой, смирившуюся с неизбежностью быть самой собой и однажды умереть». На миг она замерла неподвижно напротив дома с запертыми ставнями, одинокая, смертная и вечная. Потом она оглянулась на него. Он стоял, опершись на белый забор, смотрел на бук и кедры тем взглядом, что не угаснет вовеки, и время вновь заструилось в бесконечность, отражения подернулись рябью. Регину подхватил поток, остановиться было невозможно; можно было лишь удержаться еще ненадолго на поверхности перед тем, как обратиться в пену.

– Идите сюда, – сказала она.

Он перемахнул через деревянные перекладины, и она взяла его за руку.

– Здесь я родилась, – сказала она. – Я жила в этой комнате над зарослями лавра. Во сне я слышала, как струится вода в фонтане; в окно просачивался запах магнолий.

Они сидели на крыльце; камень был теплым; жужжали насекомые. И пока Регина говорила, парк заполнялся видениями. По посыпанным песком аллеям прогуливалась девочка в длинном платье со шлейфом; высокая, слишком худая девушка декламировала проклятия Камиллы в тени плакучей ивы. Солнце садилось, а Регина продолжала говорить, жадно воскрешая на мгновение маленькие прозрачные смертные существа, в которых билось ее собственное сердце.

Когда она замолчала, уже совсем стемнело. Она повернулась к Фоске:

– Вы слушали меня, Фоска?

– Конечно.

– Вы вспомните все?

– Я столько раз слышал эту историю, – признался он, пожимая плечами.

Она резко встала.

– Нет, – сказала она. – Нет, не эту.

– Эту, другой нет.

– Это неправда.

– Еще одна попытка, и вновь провал, – утомленно бросил он. – У людей все идет по кругу. И я вновь начинаю сначала, как они. Этому не будет конца.

– Но я иная, – сказала она. – Если бы я не была иной, вы не любили бы меня, ведь так?

– Да, – ответил он.

– Для вас я единственная в своем роде.

– Да, – повторил он. – Единственная, как все эти женщины.

– Но я – это я, Фоска! Вы больше не видите меня?

– Я вас вижу. Вы блондинка, вы щедры и честолюбивы, вы боитесь смерти. – Он покачал головой. – Бедная Регина!

– Не жалейте меня! – выкрикнула она. – Запрещаю вам жалеть.

Она убежала.

– Мне пора, – сказала Регина.

Она устало взглянула на дверь бара. За дверью была улица, ведущая к Сене, а по ту сторону реки студия, где за столом сидел Фоска и не писал. Он скажет: «Хорошо порепетировали?» Она ответит: «Да», и вновь сомкнется молчание. Она протянула руку Флоранс:

– До свидания.

– Выпейте еще портвейну, – предложил Санье. – Времени у вас достаточно.

– Время… – сказала она. – Да, времени у меня много.

Фоска не глядел на часы.

– Мне жаль, репетиция прошла так скверно, – сказала она.

– О! Чудесно видеть вас за работой, – откликнулась Флоранс.

– У вас есть удивительные находки, – подхватил Санье.

Их голоса звучали мягко, они подвигали к ней тарелку с бутербродами, услужливо подносили ей сигарету, их глаза с участием смотрели на нее. Они не злопамятны, думала она, но в сердце не было радостно-презрительного потрескивания; она больше не могла никого презирать.

– Вы правда решили? Уезжаете в пятницу? – спросила она.

– К счастью, да, – ответила Флоранс, – я уже на пределе.

– Она сама виновата, – с упреком сказал Санье. Он взглянул на Регину. – Ни в жизни, ни на сцене она не умеет экономить.

Регина понимающе улыбнулась. «Он смотрит на нее, как смотрел на меня Роже», – мелькнула у нее мысль. Он чувствует усталость Флоранс, делит с ней радости и заботы, дает ей советы, она царит в его сердце: они пара. Регина встала:

– Теперь мне пора идти.

Улыбки, нежное воркование – все это было не для нее, как и простое человеческое понимание. Открыв дверь, она погрузилась в одиночество. В одиночестве она перешла Сену, она шла к отделанной красным квартире. Но это было не прежнее, гордое одиночество. Просто женщина, заблудившаяся под небом.

Анни не было дома, дверь Фоски была закрыта. Сняв перчатки, Регина застыла в неподвижности. Большой стол, занавеси, безделушки на полках, – казалось, все эти предметы спят. Можно было подумать, что в доме мертвец и вещи в страхе притворяются несуществующими. Она нерешительно сделала несколько шагов: никакого отклика. Регина вынула пачку сигарет, переложила ее в сумку; курить ей не хотелось, вообще ничего не хотелось. Даже ее лицо в зеркале было безжизненным. Она поправила прядь волос, направилась к комнате Фоски и постучала в дверь.

– Войдите.

Он сидел на кровати и со старательным видом упорно вязал длинное полотнище из зеленой шерсти.

– Хорошо поработали?

– Очень плохо, – сухо ответила она.

– Завтра выйдет лучше, – сочувственно произнес он.

– Нет, – сказала она.

– Конечно, все повернется к лучшему.

Она пожала плечами:

– Вы не могли бы оставить на минуту ваше творение?

– Как пожелаете.

Он с сожалением отложил шарф.

– Чем вы занимались? – спросила она.

– Вы же видите.

– А пьеса, которую вы мне обещали?

– Ах, эта пьеса!.. – Он добавил извиняющимся тоном: – Я надеялся, что все сложится иначе.

– Что именно? Что мешает вам работать?

– Я не могу.

– Вы не хотите.

– Не могу. Я желал помочь вам. Но не могу. Что мне сказать людям?

– Написать пьесу несложно, – бросила она, теряя терпение.

– Для вас это естественно, ведь вы одна из них.

– Попытайтесь, вы ведь еще ни слова не вывели на бумаге.

– Я пытаюсь, – сказал он. – Временами один из моих персонажей начинает дышать, но тотчас угасает. Они рождаются, живут, умирают, и мне больше нечего сказать о них.

– Но ведь вы любили женщин, – возразила она. – У вас были друзья-мужчины.

– Да, – согласился он. – У меня есть воспоминания, но этого недостаточно.

Фоска закрыл глаза, – казалось, он отчаянно пытается вспомнить что-то.

– Нужно немало сил, – тихо произнес он, – немало гордости или любви, чтобы верить в то, что людские поступки имеют значение и что жизнь человека превозмогает смерть.

Она подошла к нему:

– Фоска, для вас моя судьба не имеет значения? – У нее перехватило дыхание, она со страхом ждала его ответа.

– О, вам не следовало спрашивать меня об этом, – попытался он уклониться от ответа.

– Почему?

– Вас не должно беспокоить то, что я думаю. Это слабость.

– Слабость… – повторила она. – Значит, потребовалось бы больше мужества, чтобы убежать от вас?

– Я знал одного мужчину, – сказал Фоска. – Он не бежал, он смотрел мне в глаза, слушал меня. Но это было его решение.

Она ощутила ревность к этому незнакомцу:

– Разве он был не такой, как другие, бедняга, тщетно пытающийся существовать?

– Видимо, да, – ответил Фоска, – но он не питал никаких надежд.

– Стало быть, важно делать то, что задумал? – спросила она.

– Для него это было важно.

– А для вас?

– Он пекся не обо мне.

– Но он был прав или нет?

– Не могу отвечать за него.

– Можно подумать, что вы восхищаетесь им.

Он покачал головой:

– Я не способен восхищаться.

Регина в растерянности прошлась по комнате.

– А я? – тихо спросила она.

– Вы?

– Я кажусь вам ничтожной?

– Вы слишком много думаете о себе, – сказал он. – Это нехорошо.

– А о чем я должна думать?

– О, я не знаю.

Регина спустилась со сцены. Фоска сидел в полутьме, в глубине пустого зала; она направилась к нему. Ее остановил голос:

– Регина!

Она обернулась: это был Роже.

– Ты не хотела, чтобы я пришел? – спросил он. – Меня пригласил Лафоре, а я так жаждал увидеть твою Беренику…

– С чего бы мне не хотеть?.. – спросила она.

Регина удивленно смотрела на Роже. Прежде ей казалось, что ее обрадует их встреча: еще недавно ее глубоко трогало все, что касалось ее прошлого. Но Роже держался непринужденно и отстраненно.

– Регина, ты восхитительная Береника. Тебе равно удаются и трагедия, и комедия. Уверен, скоро ты сделаешься лучшей актрисой Парижа.

Голос его чуть дрожал, уголок рта нервно подергивался. Он был взволнован. Она бросила взгляд в зал: кресло Фоски опустело. Он, тот, кто мог запомнить, видел ли он? Понял ли он, что ее невозможно перепутать ни с одной другой женщиной?

– Ты очень любезен, – сказала она Роже.

До нее дошло, что молчание затянулось. Роже с вниманием и тревогой разглядывал ее.

– Ты счастлива? – спросил он вполголоса.

– Ну да… – ответила Регина.

– Выглядишь усталой…

– Это все репетиции.

Регина чувствовала себя неловко под его взглядом, она уже отвыкла, чтобы ее разглядывали с таким пристальным интересом.

– Ты находишь, что я подурнела?

– Нет, но ты переменилась, – сказал он.

– Возможно.

– Прежде ты бы возмутилась, если бы я сказал, что ты переменилась. Ты так страстно хотела оставаться верной себе.

– Значит, я переменилась, – тихо сказала она и сдержанно улыбнулась. – Пора прощаться, меня ждут.

Он на миг задержал ее руку:

– Мы еще увидимся? Когда?

– Когда захочешь. Просто позвони мне, – безразлично бросила она.

Фоска ждал ее у входа в театр.

– Простите, я задержалась, – сказала она.

– Не извиняйтесь, я люблю ждать… – заметил Фоска. Он улыбнулся. – Прекрасная ночь. Вернемся пешком?

– Нет. Я устала.

Они сели в такси. Она молчала. Ей хотелось, чтобы говорил он – искренне, не раздумывая, но за весь путь он так ничего и не сказал. Она вошла в спальню, начала раздеваться, а он по-прежнему молчал.

– Ну что, Фоска, – начала она, – понравился вам спектакль?

– Мне всегда нравится смотреть на вашу игру, – ответил он.

– Но хорошо ли я сыграла?

– Полагаю, да.

– Полагаете? Вы не уверены? – вскинулась она.

Он промолчал.

– Фоска, – сказала она, – вы когда-то видели на сцене Рашель?

– Да.

– Она играла лучше, чем я? Намного лучше?

– Не знаю… – Он пожал плечами.

– Но вы должны знать, – настаивала она.

– Играть плохо или хорошо – я не знаю, что означают эти слова, – нетерпеливо заметил он.

Регине показалось, что в сердце у нее разливается пустота.

– Да очнитесь же, Фоска! Вспомните! Ведь это было, вы приходили на каждый мой спектакль; казалось, вы очарованы… Однажды вы даже сказали: «Мне хотелось бы заплакать».

– Да, – протянул он с неловкой улыбкой, – мне нравилось смотреть на вашу игру.

– Но почему? Разве не потому, что я хорошо играла?

Фоска с нежностью посмотрел на нее и произнес:

– На сцене вы со страстной силой верите в свои переживания! Мне доводилось видеть подобное чувство у двух-трех женщин в лечебнице, но те верили лишь в собственное существование. Для вас существуют и другие, и несколько раз вам удалось заставить существовать даже меня.

– Что? – спросила Регина. – И это все, что вы разглядели в Розалинде и в Беренике? И это все, на что вы считаете меня способной?

Она кусала губы, ей хотелось расплакаться.

– Это не так уж плохо, – сказал Фоска. – Не всем удается притворяться, что они живут.

– Но это не притворство, – с отчаянием в голосе возразила Регина. – Это правда, я живу!

– О, не будьте так уверены в этом, – откликнулся Фоска, – иначе вы бы так не настаивали на том, чтобы я отправился с вами в театр.

– Я уверена в этом! – яростно воскликнула она. – Я живу, я талантлива, и я стану великой актрисой. А вы слепец!

Он лишь улыбнулся.

– Хорошо получилось? – спросила Анни.

Она старательно укладывала на лед чешуйчатые ломтики ананаса. Регина окинула взглядом стол. Все было на месте: цветы, хрусталь, паштеты, бутерброды.

– Вроде бы хорошо, – ответила она.

Она принялась взбивать вилкой яичные желтки с расплавленным шоколадом. Флоранс устраивала роскошные приемы, но можно было на глаз определить цену марочных вин и заказных птифуров: дорогие и безличные деликатесы. Регине хотелось превратить этот вечер в неповторимый шедевр. Она любила принимать гостей. Весь вечер в глазах приглашенных отражалась обстановка, в которой протекала ее жизнь, они ели блюда, приготовленные их с Анни стараниями, слушали отобранные ею пластинки: весь вечер напролет она управляла их удовольствиями. Регина энергично взбивала желтки, и крем в миске начал густеть. Однако из прихожей доносились размеренные безостановочные шаги.

– Ах, это меня раздражает, – нервно выдохнула она.

– Хотите, я скажу ему?

– Нет… не стоит.

Вот уже целый час он расхаживал там, как медведь в клетке, в клетке вечности. Она взбивала яйца, а он расхаживал вдоль и поперек; каждую секунду капли на дне миски становились все темнее, насыщеннее, аппетитнее, в то время как шаги терялись в воздухе, не оставляя следа. Движение его ног, движение ее рук: крем будет съеден, миска вымыта, следа не останется. «Розалинда», «Береника», договор на «Бурю»… День за днем она терпеливо выстраивала свое существование. Он же расхаживал взад и вперед, уничтожая только что сделанные им шаги. У меня все рухнет разом…

– Готово, – сказала она, – пойду переоденусь.

Она надела длинное платье из черной тафты и выбрала бусы в шкатулке. Она громко сказала: «Сегодня я заплету косы». С недавних пор она взяла за правило говорить громко. Во входную дверь позвонили, начали стекаться гости. Она медленно перебирала волосы. Сегодня вечером они увидят мое истинное лицо… Подойдя к зеркалу, она улыбнулась. Улыбка застыла. Лицо, чертами которого она так дорожила, обрело сходство с маской, оно ей больше не принадлежало; и тело ее было чужим: манекен. Она вновь попыталась улыбнуться, манекен в зеркале тоже улыбнулся. Она отвернулась. Миг спустя ей предстоит лицедействовать. Она открыла дверь. Горели светильники, гости уселись на диваны и кресла: Санье, Флоранс, Дюлак, Лафоре. Фоска сидел среди них, принимая участие в беседе, голос его звучал весело; Анни разносила коктейли. Все выглядело всамделишным. Она поздоровалась со всеми за руку, гости улыбались.

– Как вам идет это платье, – сказала Флоранс.

– Это вы выглядите очаровательно.

– Коктейли восхитительны.

– Мое собственное изобретение.

Они пили коктейли, разглядывали Регину. Вновь звонили в дверь; она вновь улыбалась, они улыбались, и смотрели, и слушали. В их доброжелательных, недоброжелательных, плененных ею глазах ее платье, лицо, убранство студии переливались тысячью огней. И все по-прежнему выглядело правдоподобно. Блестящий прием. Если бы только она могла не смотреть на Фоску…

Регина повернула голову. Она так и знала: он не отрывал от нее глаз, в его взгляде она прочла жалость, он видел ее насквозь. Она взяла со стола блюдо с пирожными и передала гостям:

– Угощайтесь.

Дюлак впился в пирожное с кремом, и рот его наполнился вязкой темной массой. «Это миг моей жизни, – подумала Регина, – драгоценный миг моей жизни во рту Дюлака. Они впитывают мою жизнь ртом, глазами. И что потом?»

– Что-то не заладилось? – произнес чей-то ласковый голос.

Это был Санье.

– Да, все идет наперекосяк, – ответила Регина.

– Завтра вы подписываете договор на «Бурю», премьерные спектакли «Береники» прошли с триумфом, и вы утверждаете, что все идет наперекосяк?!

– У меня скверный характер, – сказала она.

Санье сделался серьезным.

– Напротив, – сказал он.

– Напротив?

– Не люблю самодовольных людей.

Он смотрел на нее с таким дружелюбным видом, что в сердце Регины родился ответный отклик. Она сгорала от желания сказать слова, идущие от сердца, и сделать так, чтобы хоть этот миг был истинным.

– Я думала, вы меня презираете, – сказала она.

– Я?!

– Да. Когда я рассказывала вам о Маско и Флоранс, это было низко…

– Мне кажется, вы не способны на низкие поступки.

Она улыбнулась. В ней вновь взметнулось пламя: если бы я захотела… Ей хотелось сгореть в этом страстном, чуждом зла сердце.

– Я думала, вы сурово осудили меня.

– Это ошибка.

Она взглянула ему прямо в глаза:

– А что вы думаете обо мне в глубине души?

– В вас есть нечто трагическое, – поколебавшись, сказал он.

– Что?

– Ваша тяга к абсолюту. Вы созданы, чтобы верить в Господа и уйти в монастырь.

– Избранных чересчур много. Много святых. А мне надо было бы, чтобы Бог любил лишь меня.

Вдруг пламя разом угасло. Фоска стоял в нескольких шагах от нее и наблюдал за ней. Он видел ее, видел, что на нее смотрит Санье, он глядел на Санье, который смотрел на ту, что пыталась вспыхнуть в его сердце; он видел пересечение слов и взглядов, игру зеркал, пустых зеркал, взаимно отражающих лишь собственную пустоту. Регина резко протянула руку к бокалу шампанского.

– Хочется пить, – сказала она.

Она осушила бокал и наполнила его вновь. Роже сказал бы: «Не пей», а она пила бы и курила сигареты, и голова ее тяжелела бы от отвращения, бунтарского порыва и шума. Но Фоска ничего не говорил, он следил за ней, он думал: «Она пытается, пытается». И правда, она пыталась: игра в хозяйку дома, игра в славу, в обольщение, все это было одно: игра в жизнь.

– Вам весело! – бросила она.

– Время идет, – ответил он.

– Вы насмехаетесь надо мной, но вам меня не запугать!

Она посмотрела на него с вызовом. Вопреки ему, вопреки его понимающей усмешке, ей хотелось еще раз ощутить ожог собственной жизни; она могла сорвать с себя одежду и танцевать голой, могла убить Флоранс: то, что произойдет потом, не имело значения. Хоть на минуту, на секунду она превратится в пламя, что разорвет ночную тьму. Регина рассмеялась. Если она в единый миг разрушит и прошлое, и будущее, то уверится, что этот миг существует.

Она вскочила на диван, подняла бокал и громко сказала:

– Дорогие друзья…

Лица собравшихся обратились к ней.

– …Настал момент сказать вам, почему я собрала вас всех нынче вечером. Не для того, чтобы отпраздновать подписание контракта на «Бурю»… – Она улыбнулась Дюлаку. – Простите меня, господин Дюлак, я не подпишу этот договор.

Лицо Дюлака застыло, а Регина торжествующе улыбнулась – в глазах гостей сквозило изумление.

– Я не стану сниматься ни в этом, ни в каком другом фильме. Я оставляю «Беренику». Я ухожу из театра. Пью за окончание моей карьеры.

Минута, всего лишь минута. Регина жила. Они смотрели на нее с непонимающим видом, на миг им стало страшно; она была будто взрыв, бурный поток, лавина, пропасть, внезапно разверзшаяся у них под ногами, откуда вздымалась тревога. Она жила.

– Регина, вы сошли с ума, – выдохнула Анни.

Все заговорили, спрашивая ее: почему? Возможно ли это? Это неправда? Сбитая с толку Анни повисла у нее на плече.

– Выпьем, – предложила Регина, – выпьем за конец моей карьеры. – Осушив бокал, она громко рассмеялась. – Отличный конец!

Она взглянула на Фоску. Она бросила ему вызов: она горела, она жила. Регина разжала руку, бокал упал и разбился. Он улыбнулся, и она оказалась голой, до самых костей. Он сорвал с нее все маски, даже ее жесты, слова и улыбки; она теперь была лишь взмахом крыльев в пустоте. «Она пытается, пытается». И он видел, для кого она пыталась: за словами, жестами, улыбками везде была та же ложь, та же пустота.

– Ах! Вот комедия! – со смехом воскликнула она.

– Регина, вы слишком много выпили, – мягко заметил Санье. – Вам стоит отдохнуть.

– Я не пила, – весело бросила она. – Я отчетливо все сознаю. – Она показала Фоске палец, продолжая смеяться. – Я вижу все его глазами.

Смех ее пресекся. В его взгляде она прозрела новую комедию – комедию отрезвляющего смеха и безнадежных слов. Слова иссохли в ее гортани. Все потемнело. Снаружи все примолкли.

– Пойдите прилягте, – умоляла Анни.

– Отдохните, – вторил ей Санье.

Она пошла за ними.

– Пусть расходятся, – велела она Анни. – Заставь их уйти. – Она гневно добавила: – И вы оба оставьте меня!

Она неподвижно застыла посреди спальни, потом растерянно повернулась кругом; она обвела взглядом африканские маски на стенах, статуэтки на столике, старинные марионетки в крошечном кукольном театре: все ее прошлое, все затянувшееся самолюбование было в этих дорогих безделушках. И это был всего лишь хлам! Она сбросила маски на пол.

– Хлам! – громко твердила она, топча их ногами.

Она швырнула на пол статуэтки, марионеток. Она топтала их, рушила это нагромождение лжи.

Кто-то дотронулся до ее плеча.

– Регина, к чему это? – тихо произнес Фоска.

– С меня хватит лжи, – сказала она.

Она опустилась на стул и обхватила голову руками. Она страшно устала.

– Во мне все ложь, – призналась она.

После долгого молчания он сказал:

– Я уеду отсюда.

– Уедете? Куда же?

– Подальше от вас. Вы меня забудете и сможете вновь начать жить.

Она смотрела на него с ужасом. Теперь она превратилась в ничто. Нужно, чтобы он по-прежнему был рядом.

– Нет, – сказала она. – Слишком поздно. Я уже никогда не смогу забыть. Я ничего не смогу забыть.

– Бедная Регина! Что же делать?

– Ничего не поделаешь. Не уходите.

– Я не уйду от вас.

– Никогда, – сказала она, – не покидайте меня никогда.

Она порывисто обняла его, впилась в его губы долгим поцелуем. Фоска сжал ее в объятиях, она вздрогнула. Прежде, когда ее ласкали другие, она ощущала только ласки, а рук не чувствовала, но руки Фоски существовали, и Регина была всего лишь их добычей. Он лихорадочно срывал с нее одежды, будто даже ему не хватало времени, будто каждая секунда сделалась драгоценной и он не мог праздно расточать их. Он подхватил ее, и огненный вихрь взметнулся в ней, сметая слова и образы: их ложе обернулось вселенским темным содроганием. Он был внутри ее, она сделалась добычей древнего как земля желания, первобытного и нового, которое лишь она одна была в силах утолить, и желание это не просто являлось жаждой ее тела, но вселенской жаждой: она была самим этим желанием, жгучей пустотой, вязким отсутствием, она была всем. Миг вспыхнул, вечность покорилась. Напрягшись в судорожно-страстном ожидании и тревоге, она дышала в задыхающемся ритме Фоски. Он застонал, и она вонзила ногти в его плоть, раздираемая торжествующим и безнадежным спазмом, когда высшее созидание означало разрушение, вырванная из жгучего покоя молчания; она, вброшенная всем телом в собственное существо, Регина, бесполезная и преданная. Она провела рукой по его покрытому испариной лбу, по стиснутым зубам.

– Регина, – нежно протянул он.

Он гладил ее волосы, ласкал лицо.

– Спите, – сказал он, – нам можно поспать.

В голосе его звучала такая грусть, что она уж хотела открыть глаза и заговорить с ним, нельзя ли чем-нибудь помочь. Но он тотчас распознал ее намерение, она догадалась, что за этим стоит множество иных ночей, множество иных женщин. Она отвернулась, уткнувшись щекой в подушку.

Когда Регина открыла глаза, был уже день. Она протянула руку. Рядом никого не было.

– Анни! – позвала она.

– Да, Регина.

– Где Фоска?

– Он ушел, – ответила Анни.

– Ушел? В такой час? Куда?

Анни отвела взгляд:

– Он оставил для вас записку.

Она взяла записку – всего лишь сложенный пополам листок бумаги.

Прощайте, дорогая Регина, забудьте о моем существовании. Помимо прочего, это ведь вы живете, и я здесь не в счет.

– Где он? – повторила она. Вскочив, она начала спешно одеваться. – Это невозможно! Я ведь сказала ему, чтобы он не уходил.

– Он ушел нынче ночью, – пояснила Анни.

– Но как ты позволила ему уйти? Почему не разбудила меня? – Регина поймала Анни за руку. – Ты что, идиотка?

– Я не знала.

– Чего ты не знала? Он оставил тебе эту записку. Ты прочла ее?

Регина гневно смотрела на нее.

– Ты нарочно позволила Фоске уйти; ты все знала и позволила ему сделать это. Вот дрянь!

– Да, – промолвила Анни, – это правда. Ему следовало уйти ради вашего же блага.

– Моего блага?! – повторила Регина. – А, вы сговорились, вы оба печетесь о моем благе?!

Она трясла Анни.

– Где он?

– Не знаю.

– Не знаешь?!

Вглядываясь в лицо Анни, Регина думала: «Если она не знает, мне остается лишь умереть». Она порывисто распахнула окно:

– Говори, где он, или я выпрыгну!

– Регина!..

– Ни с места, или я выброшусь из окна. Где Фоска?

– В Лион-ла-Форе, в гостинице, где вы провели вместе три дня.

– Это правда? – с сомнением в голосе спросила Регина. – А почему он сказал тебе об этом?

– Я хотела знать, – тихо ответила Анни. – Я… боялась за вас.

– Значит, он спрашивал твоего совета! – заметила Регина.

Она надела пальто.

– Пойду искать его.

– Я пойду с вами, – поспешно произнесла Анни. – Вам нужно сегодня вечером быть в театре…

– Я ведь сказала вчера вечером, что отказываюсь от сцены, – бросила Регина.

– Но вы выпили… Позвольте отправлюсь я. Обещаю, что привезу его к вам.

– Я хочу сама привезти его, – сказала Регина. Она распахнула дверь. – А если я не найду его, ты больше меня не увидишь, – добавила она.

Фоска сидел за столиком на террасе гостиницы; перед ним стояла бутылка белого вина; он курил. Заметив Регину, он улыбнулся, не выказав удивления.

– А! Вы уже здесь! – сказал он. – Бедная Анни, недолго она продержалась.

– Фоска, почему вы уехали? – спросила Регина.

– Меня об этом попросила Анни.

– Она вас об этом попросила?!

Усевшись напротив Фоски, Регина сердито сказала:

– Но ведь я просила вас остаться!

– А почему я должен вас слушаться? – сказал он, мягко улыбнувшись.

Регина наполнила бокал и жадно выпила; руки ее дрожали.

– Вы меня больше не любите? – спросила она.

– Ее я тоже люблю, – с нежностью произнес он.

– Но ведь это не то же самое.

– А как можно отличить одно от другого? – вздохнул он. – Бедная Анни!

Регина ощутила, что к горлу подступает ужасная тошнота: в степи среди миллионов былинок все равны, все похожи.

– Ведь было время, когда для вас существовала я одна…

– Да. А потом вы открыли мне глаза…

Она закрыла лицо руками. Былинка, всего лишь былинка. Каждый мнит, что он отличается от других; каждый предпочитает себя, и все обманываются; и она обманулась, подобно другим.

– Вернитесь! – взмолилась она.

– Нет, – отрезал он. – Это бесполезно. Я верил, что смогу еще раз стать человеком: со мной так бывало после длительного сна. Ну так вот – больше у меня это не получается.

– Попытаемся вновь.

– Я слишком устал.

– Тогда я пропала.

– Да, для вас это горе, – заметил он и, склонившись к ней, добавил: – Мне жаль. Я ошибся. Мне не следовало больше обманываться, – произнес он с легкой усмешкой, – я уже вышел из возраста. Но, видимо, это было неизбежно. И десять тысяч лет спустя я вновь обманусь: перемениться вряд ли удастся.

Она взяла Фоску за руки:

– Я прошу у вас двадцать лет вашей жизни. Двадцать лет! Что это для вас?!

– Ах, вы не понимаете! – ответил он.

– Нет, не понимаю! – рассердилась она. – На вашем месте я попыталась бы прийти на помощь к людям; на вашем месте…

Он перебил ее:

– Но вы не на моем месте. – Пожав плечами, он добавил: – Никто не может представить себе такое, я ведь говорил вам: бессмертие – это проклятие.

– Это вы сделали его проклятием.

– Нет. Я боролся, – упрямо настаивал он. – Вы не знаете, как я боролся.

– И как же? Объясните мне, – настаивала она.

– Это невозможно. Пришлось бы рассказать вам все.

– Ну так расскажите, – попросила она. – Время у нас есть, не правда ли, все время принадлежит нам.

– Но зачем?

– Сделайте это для меня, Фоска. Быть может, если я пойму, все будет не так ужасно.

– Всегда одна и та же история, – сказал он. – Она не изменится, и мне придется вечно ее пережевывать. – Он огляделся по сторонам. – Ладно. Я расскажу ее вам.

Часть первая

Я родился в Италии 17 мая 1279 года во дворце города Кармона. Мать моя скончалась вскоре после моего рождения. Вырастил меня отец, он научил меня скакать на коне и стрелять из лука; монаху поручили обучать меня и попытаться вдолбить мне в голову страх перед Господом. Но с малолетства я пекся лишь о земных вещах и не боялся ничего на свете.

Отец мой был хорош собой и силен, я обожал его. Завидев, как мимо на черном жеребце проезжал колченогий Франческо Риенци, я удивленно спросил:

– Отчего Кармоной правит он?

Отец, сурово поглядев на меня, ответил:

– Даже не мечтай оказаться на его месте.

Народ ненавидел Франческо Риенци. Поговаривали, что под одеждой он носит плотную кольчугу; он всегда появлялся в окружении десятка телохранителей. В его спальне, в изножье кровати, стоял громадный сундук, закрытый на три замка, сундук этот был доверху наполнен золотом. Людей знатного рода он одного за другим обвинял в измене и конфисковывал их имущество; на центральной площади возвели эшафот, и несколько раз в месяц головы осужденных скатывались на мостовую. Он обирал и богачей, и бедняков. Во время прогулки старуха-кормилица, указывая мне на хижины в квартале красильщиков, на выпоротых детей, на нищих, сидящих на церковной паперти, говорила:

– Всю эту нищету породил герцог.

Кармона была выстроена на вершине безводной скалы, и здесь на площадях не было фонтанов. Люди пешком спускались на равнину, чтобы наполнить бурдюки, вода стоила так же дорого, как и хлеб.

Однажды утром соборные колокола зазвонили похоронным звоном и на фасадах домов вывесили черные полотнища. Сидя на лошади рядом с отцом, я следовал за кортежем, сопровождавшим прах Франческо Риенци к месту упокоения. Бертран Риенци был облачен в черное с ног до головы в знак траура по брату; по слухам, он сам отравил его.

На улицах Кармоны царил праздничный гомон; возведенный перед дворцом эшафот был разрушен; по улицам проносились кавалькады синьоров, разодетых в парчу и шелка; на центральной площади разворачивались турниры; равнину огласили звуки охотничьих рогов, радостный лай собак; вечером герцогский дворец засиял тысячами огней. Но в застенках медленно угасали зажиточные горожане и аристократы, чье добро было конфисковано Бертраном. Сундук, запиравшийся на три замка, вечно стоял пустой; поток новых налогов обрушился на бедных ремесленников, а у зловонных водостоков дети ссорились из-за краюхи черного хлеба. Народ ненавидел Бертрана Риенци.

Нередко друзья Пьетро Абруцци собирались ночью у моего отца; они шепотом переговаривались при свете факелов; между сторонниками Абруцци и Риенци что ни день случались стычки. Даже дети Кармоны оказались разделены на два лагеря: под крепостными стенами меж скалистых выступов и колючих зарослей мы метали друг в друга камни; одни кричали: «Да здравствует герцог!» – другие: «Долой тирана!» Дрались мы жестоко, но меня вовсе не удовлетворяли эти игры; поверженный наземь противник поднимался, мертвые воскресали, и назавтра победители и побежденные – целые и невредимые – вновь сходились в схватке; это были всего лишь игры, и я нетерпеливо вопрошал: «Когда же я наконец вырасту?»

Мне исполнилось пятнадцать, когда иллюминация вновь озарила улицы Кармоны. Пьетро Абруцци пронзил кинжалом Бертрана Риенци на ступеньках герцогского дворца, толпа чествовала триумфатора. С балкона он обратился к народу с речью, пообещав избавление от бед. Открылись двери тюрем, прежние управители были отстранены от должностей, приверженцы Риенци изгнаны из города. Несколько недель народ плясал на площадях, люди смеялись, а в доме отца говорили в полный голос. Я с изумлением взирал на Пьетро Абруцци, поразившего противника в сердце ударом настоящего кинжала и освободившего свой город.

Год спустя дворяне Кармоны, вновь надев тяжелые доспехи, пустились вскачь по равнине: нанятые изгнанниками генуэзцы вторглись на их земли. Наемники разгромили наше войско, Пьетро Абруцци прикончили ударом копья. В правление Орландо Риенци Кармона сделалась вассалом Генуи. В начале каждого сезона, каждые три месяца, повозки, груженные золотом, отъезжали от центральной площади, и мы с затаенным гневом смотрели, как они удаляются по дороге, ведущей к морю. Ткацкие станки в сумрачных мастерских стучали день и ночь, а горожане ходили босые, в заношенной до дыр одежде.

– Неужто нельзя ничего сделать? – спросил я.

Мой отец и Гаэтано д’Аньоло молча помотали головами; на протяжении трех лет я что ни день повторял этот вопрос, и ответ не менялся. Наконец Гаэтано д’Аньоло улыбнулся.

– Кажется… – сказал он, – кажется, можно кое-что предпринять.

Под камзолом Орландо Риенци носил кольчугу; дни напролет он проводил у зарешеченного окна своего дворца, а выходил оттуда лишь в сопровождении двадцати телохранителей; приготовленное для него мясо и вино, налитое в его кубок, прежде пробовали слуги. Воскресным утром во время мессы (сопровождавшие Риенци солдаты были подкуплены) четверо юношей прорвались к правителю и перерезали ему горло. Это были Джакомо д’Аньоло, Леонардо Ведзани, Лодовико Палайо и я. Тело убитого выволокли на паперть и бросили толпе, которая растерзала его под звуки набата. На улицах Кармоны внезапно появились вооруженные горожане. Генуэзцы и их сторонники были казнены.

Мой отец отказался от власти, и мы поставили во главе города Гаэтано д’Аньоло. Это был человек честный и благоразумный. Он втайне договорился с кондотьером Пьетро Фаэнцей, и его войска вскоре выстроились под стенами Кармоны. Опираясь на отряды наемников, мы без страха поджидали генуэзцев. Впервые в жизни мне предстояло принять участие в настоящей мужской битве. Мертвые не воскреснут, побежденные в беспорядке побегут с поля брани, каждый мой удар послужит спасению Кармоны. В этот день я был готов погибнуть с улыбкой на устах, уверенный в том, что моя жертва обеспечит родному городу счастливое будущее.

Несколько дней на перекрестках сияли победные огни, народ плясал на площадях, а процессии обходили крепостные стены, распевая «Те Deum»[3]. Потом ткачи принялись ткать, нищие выпрашивать милостыню, а водоносы сновать по городу, сгибаясь под тяжестью бурдюков. На разоренной равнине пшеница не уродилась, и народу пришлось есть черный хлеб. Горожане облачились в новые одежды, обули башмаки. Прежних управляющих сместили, но иных перемен в Кармоне не замечалось.

– Гаэтано д’Аньоло слишком стар, – нередко твердил мне Леонардо Ведзани, сгоравший от нетерпения.

Леонардо был моим другом; он превосходил всех в состязаниях, где требовалась сила, и я чувствовал, что в нем есть частица сжигавшего меня огня. Однажды вечером во время устроенного им пира, куда мы все были приглашены, мы захватили старика Гаэтано и заставили его отречься от власти. Он отправился в изгнание, а его сын и Леонардо Ведзани взяли власть в свои руки.

Народ, уже ничего не ждавший от Гаэтано, с радостью встретил рождение новых надежд. Старые чиновники были замещены новыми людьми, и площади вновь огласились праздничным шумом. Была весна, на равнине цвели миндальные деревья, и небеса еще никогда не казались столь синими. Я часто скакал на коне по холмам, простиравшимся до горизонта, и смотрел на раскинувшуюся передо мной до самой дальней линии синих холмов зеленовато-розовую ширь. Я думал: за этим холмом есть другие долины и другие холмы. Потом я глядел на возвышавшуюся на скалистом утесе Кармону, ощетинившуюся восемью горделивыми башнями: здесь билось сердце огромного мира, и вскоре моему городу предстояло исполнить свое предназначение.

И вновь наступала весна, вновь цвели миндальные деревья, под голубыми небесами разворачивались празднества; но на площадях не струился ни один фонтан, везде по-прежнему стояли ветхие лачуги, а широкие ровные улицы и белые дворцы существовали лишь в моих мечтах. Я спросил у Ведзани:

– Чего ты ждешь?

Он удивленно поглядел на меня:

– Ничего не жду.

– Чего ты ждешь, почему не действуешь?

– А разве дело не сделано? – спросил он.

– Зачем же ты взял власть, если ничего не предпринимаешь?

– Я взял власть, она моя, и этого мне достаточно.

– О, если б я был на твоем месте! – страстно воскликнул я.

– И что?..

– Я заключил бы для Кармоны могущественные союзы, я вел бы войны, расширял наши земли, возводил бы дворцы…

– Для этого потребуется много времени, – заметил Ведзани.

– Время у тебя есть.

Лицо его вдруг омрачилось.

– Ты отлично знаешь, что его нет.

– Народ тебя любит.

– Это продлится недолго. – Положив руку мне на плечо, он сказал: – Чтобы довести до конца все великие дела, о которых ты твердишь мне, нужны годы! Но сперва придется многим пожертвовать! Они быстро возненавидят меня и прикончат.

– Ты можешь защищаться.

– Не хочу уподобиться Франческо Риенци, – с горечью бросил он. – Впрочем, тебе известно, сколь бесполезны любые меры предосторожности. – Лицо его осветилось улыбкой, которая так нравилась мне. – Смерти я не боюсь. По крайней мере впереди у меня несколько лет жизни.

Он был недалек от истины; два года спустя Жоффруа Массильи велел своим подручным задушить его; этому хитрецу удалось привлечь на свою сторону знать, даровав крупные привилегии; правил он не лучше и не хуже других; во всяком случае, можно ли ожидать, чтобы человеку удалось оставаться у власти достаточно долго, чтобы успеть обеспечить городу процветание и славу?!

Отец мой состарился; он потребовал, чтобы я женился, хотел, пока еще жив, полюбоваться на внуков. Женился я на Катерине д’Алонзо, дочке знатного горожанина, она была хороша собой, благочестива, а волосы ее сверкали, как чистое золото; она подарила мне сына, которого мы нарекли Танкредом. Отец вскоре умер. Мы похоронили его на кладбище, что возвышалось над Кармоной; я смотрел, как опускают в яму гроб, где покоилось мое собственное иссохшее тело, мое бесполезное прошлое, и сердце мое сжалось. Суждено ли мне, как ему, умереть, ничего не совершив? В последующие дни при виде Жоффруа Массильи, скачущего на коне, я невольно сжимал рукоятку меча, но у меня мелькала мысль: все тщетно, ведь меня тоже прикончат.

В начале 1311 года генуэзцы выступили против Флоренции; богатые, сильные, снедаемые жаждой успеха, они покорили Пизу, они хотели подчинить себе весь север Италии, а быть может, их честолюбивые замыслы простирались гораздо дальше. Они потребовали от нас заключить союз, чтобы было легче сокрушить флорентийцев и поработить нас: им требовались подкрепления, лошади, продовольствие, фураж и свободный проход через наши земли. Жоффруа Массильи принял их посланца с большим почетом; поговаривали, что генуэзцы готовы заплатить ему за содействие золотом, а человек он был алчный.

12 февраля в два часа пополудни, когда блистательный кортеж сопровождал посланца генуэзцев на равнину, в сердце Жоффруа Массильи, проезжавшего на коне под моими окнами, вонзилась стрела: я лучше всех в Кармоне стрелял из лука. Тотчас мои люди пронеслись по городу с криками «Смерть генуэзцам!», а горожане, тайно предупрежденные мною, захватили герцогский дворец. К вечеру я стал правителем Кармоны.

Я велел вооружить всех мужчин; крестьяне покинули равнину и укрылись за крепостными стенами, прихватив с собой зерно и скот; я отправил гонцов к кондотьеру Карло Малатесте, призывая его на помощь. Затем я закрыл врата Кармоны.

– Пусть разойдутся по домам, – сказала Катерина. – Во имя Господа, во имя любви ко мне, во имя нашего ребенка, пусть разойдутся по домам.

Она опустилась передо мной на колени, слезы текли по щекам, покрытым красными пятнами. Я провел рукой по ее волосам. Тусклые и ломкие волосы, бесцветные глаза, тощее, серое тело под бумазейным платьем.

– Катерина, ты ведь знаешь, наши закрома пусты!

– Так нельзя, это невозможно, – растерянно проронила она.

Я оглянулся. Сквозь приоткрытое окно во дворец проникали холодный ветер с улиц и тишина. В тишине черная процессия спускалась по главной улице, и люди, стоя на пороге домов или высунувшись из окон, смотрели на молчаливое шествие. Доносились лишь мягкая поступь толпы и позвякивание конских подков.

– Пусть разойдутся по домам, – повторила она.

Я перевел взгляд с Джакомо на Руджеро:

– Нет ли другого средства?

– Нет, – глухо сказал Джакомо.

– Нет, – покачал головой Руджеро.

– Тогда почему бы не прогнать и меня? – в отчаянии предложила Катерина.

– Ты моя жена, – возразил я.

– Я лишний рот. Мое место среди них. О, я заслуживаю презрения! – Она закрыла лицо руками. – Господи! Помилуй нас, Господи! Помилуй нас.

– Хватит причитать! – оборвал ее я. – Господь хранит нас, я знаю.

Одни спускались из крепости, другие поднимались из нижнего города. Холодное солнце золотило розовую черепицу крыш, разделенных темными тенями. Из тени они выступали мелкими группами, которых окружали охранники на конях.

– Господи, помилуй нас! Господи, помилуй нас!

– Прекрати причитания, – бросил я. – Бог защитит нас.

Катерина поднялась с колен и подошла к окну.

– Ох уж эти мужчины! Они смотрят и молчат! – воскликнула она.

– Они хотят спасти Кармону, – откликнулся я. – Они любят свой город.

– Разве они не понимают, что сделают генуэзцы с их женами?

Процессия вышла на площадь: женщины, дети, старики, калеки; они стекались из верхних и нижних кварталов; в руках узлы – люди еще не утратили надежды; женщины сгибались под тяжестью своей ноши, будто там, вдали от крепостных стен, им еще сгодятся одеяла, кастрюли и воспоминания о былом счастье. Стражники остановили коней, и за этим кордоном огромная розовая чаша площади начала медленно заполняться немой темной толпой.

– Раймондо, отошли меня с ними, – умоляла Катерина. – Генуэзцы не позволят им пройти. Они оставят всех умирать с голоду во рвах.

– Чем нынче утром кормили солдат? – спросил я.

– Кашей из отрубей и супом из травы, – понурившись, произнес Руджеро.

– Сегодня первый день зимы! Разве могу я печься о женщинах и стариках?

Я выглянул в окно. Тишину прорезал крик: «Мария, Мария!» Кричал юноша; поднырнув под конским брюхом, он проник на площадь и смешался с толпой. «Мария!» Двое стражников поймали его и отбросили за кордон. Он отбивался.

– Раймондо! – окликнула меня Катерина. – Раймондо, лучше сдать город.

Катерина цеплялась за решетку окна; казалось, она вот-вот упадет под тяжестью непосильного бремени.

– Тебе известно, что они сотворили в Пизе? – спросил я. – Оставили голые стены, всех увели в рабство. Лучше отсечь себе одну руку, чем погибнуть.

Я окинул взглядом стройные белокаменные башни, гордо высившиеся над розовыми крышами. Если мы не сдадимся, им ни за что не взять Кармону.

Стражники отпустили юношу, он остановился под окнами дворца. Подняв голову, он крикнул: «Смерть тирану!» Никто не двинулся с места. На соборной колокольне принялись звонить колокола: это был погребальный звон.

Катерина повернулась ко мне.

– Один из них убьет тебя! – ожесточенно бросила она.

– Знаю, – уронил я.

Я прижался лбом к стеклу. Они убьют меня. По груди под кольчугой пробежал холодок. Все они носили кольчугу, и ни один не правил дольше пяти лет. Там, наверху, на промерзшем чердаке, лекари, скрывшись от мира среди фильтров и перегонных кубов, месяц за месяцем искали чудодейственное средство, но так ничего и не нашли. Я знал, что им не удастся ничего отыскать. Я был приговорен к смерти.

– Катерина, поклянись, что, если я умру, ты не сдашь город! – потребовал я.

– Нет, – отрезала она, – не поклянусь.

Я шагнул к камину, где дотлевала охапка виноградной лозы. Танкред играл на ковре со своим псом. Я подхватил его на руки; румяный, светловолосый, он походил на мать; совсем еще малыш. Я молча опустил его на пол. Я был один.

– Папа, – сказал Танкред, – боюсь, не заболел ли Кунак. Он такой грустный.

– Бедняга Кунак, – ответил я. – Он уже стар.

– Если Кунак умрет, ты подаришь мне новую собаку?

– В Кармоне не осталось ни единого пса, – со вздохом ответил я.

Под звон погребальных колоколов толпа тронулась с места. В безмолвии и недвижности мужчины смотрели, как мимо проходят их родители, жены и дети. Покорная толпа медленно спускалась к крепостным стенам.

Покуда я здесь, они не дрогнут, подумал я. В сердце закрался холод. Долго ли суждено мне пробыть здесь?

– Сейчас начнется служба, – произнес я.

– А теперь молитесь за них, – сказала Катерина. – Мужчины станут возносить молитвы, а тем временем генуэзцы будут насиловать их жен!

– Я сделал то, что должно! Катерина… – произнес я, шагнув к ней.

– Не прикасайся ко мне. – Голос жены звучал враждебно.

Я подал знак Джакомо и Руджеро:

– Пойдем.

Собор в начале главной улицы переливался всеми красками – красный, белый, зеленый, позолоченный, радостный, как мирное утро. Звонили погребальные колокола, люди в темных одеждах молча брели к церкви; даже их лица были немы; они смотрели на меня без ненависти и надежды. Вывески закрытых лавок раскачивались и скрипели на ветру. Между плит мостовой не осталось ни травинки, крапива у стен домов тоже исчезла. Поднявшись по мраморным ступеням, я оглянулся.

У подножия поросшего кустарником скалистого утеса, на котором стояла Кармона, среди серых олив виднелись красные шатры генуэзцев. Черная колонна вытекала из города, спускалась с холма к лагерю.

– Думаете, генуэзцы их примут? – спросил Джакомо.

– Нет! – отрезал я.

Я отворил двери собора, и бряцание оружия смешалось с заупокойным псалмом, раздававшимся под каменными сводами. Когда Лоренцо Ведзани проходил здесь среди цветов и ярко-красных драпировок, возле него не было телохранителей, он улыбался, не помышляя о смерти, и вот он мертв, задушен. Я преклонил колени. Все они покоились там, под галереей хоров: Франческо Риенци отравлен; Бертран Риенци убит; Пьетро д’Абруцци заколот копьем; здесь лежат Орландо Риенци, Лоренцо Ведзани, Жоффруа Массильи, а еще Гаэтано д’Аньоло, умерший от старости в изгнании… Рядом с ними еще оставалось место. Я склонил голову. Долго ли ему пустовать?

Священник негромко возносил молитву, стоя на коленях перед алтарем, и тихие голоса поднимались вверх, к сводам. Я опустил голову. Год? Месяц? Охрана стояла сзади. Но за ними было пусто: лишь горстка мужчин, трусов и предателей, отделяла меня от пустоты. Удар будет нанесен сзади… Я стиснул голову; мне нельзя было обернуться; люди не должны знать. Miserere nobis… Miserere nobis[4]. Будет звучать тот же монотонный молитвенный речитатив, на этом самом месте будет стоять черный катафалк, украшенный серебряными слезками. Вся эта трехлетняя борьба ни к чему не привела. Стоит мне повернуть голову, они примут меня за труса. Но я не хочу умирать, не успев ничего сделать.

– Господи! – взмолился я. – Сохрани мне жизнь!

Шепот молитв то затихал, то усиливался, как шум прибоя; доходят ли молитвы до Господа? Правда ли, что на небесах мертвые вновь обретают жизнь? У меня не будет больше ни рук, ни голоса, размышлял я. Я увижу, как распахнутся ворота Кармоны, увижу, как генуэзцы сносят наши башни, и ничему не смогу помешать. О-о, надеюсь, что церковники лгут и смерть моя будет окончательной.

Голоса смолкли. Стукнула о плиту пола алебарда, я вышел из церкви; дневной свет ослепил меня. На миг я застыл неподвижно наверху большой лестницы. Ни калек, клянчащих милостыню, ни ребятишек, играющих на ступенях. Шлифованный мрамор искрился на солнце. Внизу на склоне холма никого не было; вокруг красных шатров наблюдалось беспорядочное копошение. Я отвел взгляд. То, что происходило на равнине, и то, что делалось на небесах, меня не касалось. Это женщинам и детям пристало вопрошать: что там происходит? Сколько они еще выдержат? Придет ли весной Карло Малатеста? Пощадит ли нас Господь? Я же ничего не ждал. Я не открыл врата Кармоны и ничего не ждал.

Я медленно побрел вниз, к дворцу. Город был раздавлен тишиной, тяжкой как проклятие. Я думал: сейчас я здесь, и больше меня здесь не будет, меня вообще нигде не будет; нападут сзади, и я даже не пойму, что произошло… Потом я страстно воскликнул: «Нет, это невозможно! Со мной этого не случится!» Повернувшись к Руджеро, я бросил:

– Я на чердак.

Я поднялся по винтовой лестнице, снял с пояса ключ и открыл дверь. Горло перехватило от едкого удушливого запаха. Пол был устлан гниющей травой; от стоящих на плите кастрюль и реторт исходил густой пар. Петруччо склонился над столом, заставленным колбами и бутылями, он помешивал в ступке желтое месиво.

– Где все?

Петруччо поднял голову:

– Они спят.

– В такой час?

Я пинком распахнул неплотно прикрытую дверь и увидел лекарей на лежанках, пристроенных вдоль стен. Одни спали, другие бессмысленно таращились на потолочные балки. Я закрыл дверь.

– Они работают не покладая рук! Просто надрываются, – тихо заметил Петруччо.

Я опустил руку ему на плечо:

– Это противоядие?

– Нет. Это бальзам от обморожения.

Схватив ступку, я в ярости швырнул ее на пол. Во взгляде Петруччо сквозил холод.

– Я пытаюсь сделать что-то полезное, – сказал он.

Нагнувшись, он поднял тяжелую мраморную ступку.

Я направился к плите.

– Уверен, что мы в силах отыскать противоядие, – заговорил я. – У всякого предмета есть свой антипод. Если есть яды, должно быть и противоядие.

– Может, его и отыщут через тысячу лет.

– Так, значит, противоядие существует! Отчего же не открыть его прямо сейчас?!

Петруччо пожал плечами.

– Я не говорю, что сию минуту, – поправился я.

Я огляделся. Лекарство было где-то здесь, сокрытое в травах, в этих красных и голубых порошках, но не в моих силах было отличить его; перед радугой этих склянок и реторт я был подобен незрячему, и Петруччо тоже. Лекарство было здесь, но никто на белом свете не мог его обнаружить.

– О Господи! – взмолился я и захлопнул за собой дверь.

Ветер задувал по вившейся вверх дороге. Облокотившись на каменный парапет, я разглядывал трепещущие языки пламени, вздымавшиеся со дна крепостных рвов. Вдали сиял огнями лагерь генуэзцев. А позади во тьме лежала равнина с безлюдными дорогами, заброшенными домами – необъятная и бесполезная, как море. Одиноко высившаяся на скале Кармона была островком, затерянным в море. Ветер доносил запах горящего колючего кустарника, взлетающие от костров искры рдели в холодном воздухе. Они жгут кусты на холме, это длится уже третий день, подумал я.

Шум шагов, звяканье стали заставили меня встрепенуться. Они двигались цепочкой вслед за стражником, что нес факел; руки у них были связаны за спиной; мимо проследовал стражник, за ним толстая краснощекая женщина, потом старуха, дальше, понурив голову, шла молодая женщина, лица ее не было видно, за ней хорошенькая девица, позади брел бородатый старик, а за ним еще один; они не прятались, чтобы избежать смерти; и вот им предстояло умереть.

– Куда вы их ведете? – спросил я.

– К западной стене, там склон круче.

– Их не слишком много.

– Больше никого не нашли, – заметил стражник и, повернувшись к узникам, приказал: – Давайте пошевеливайтесь.

– Фоска! – крикнул один из них резким голосом. – Позволь поговорить с тобой, не отправляй меня на смерть.

Я узнал его; это был Бартоломео, самый старый и жалкий из нищих, что стояли с протянутой рукой на паперти у собора. Стражник легонько подтолкнул его:

– Шевелись.

– Я знаю лекарство! – упрямо выкрикнул старик. – Позволь поговорить с тобой.

– Что за лекарство? – спросил я, подходя к нему.

Прочие узники скрылись во тьме.

– Лекарство. Оно спрятано в моем доме.

Я вгляделся в лицо нищего: он явно лгал. Губы его дрожали, несмотря на ледяной ветер, на пожелтевшем лбу выступили капли пота. Прожив на свете больше восьмидесяти лет, он все еще боролся, чтобы избежать смерти.

– Ты лжешь, – обвиняющим тоном произнес я.

– Клянусь Священным Евангелием, что не лгу. Отец моего отца привез его из Египта. Если я солгал, можешь убить меня завтра.

Я оборотился к Руджеро:

– Пусть этого человека доставят во дворец вместе с его лекарством.

Перегнувшись через зубцы стены, я, уже не питая надежды, бросил последний взгляд на пляшущие в ночи огни. Тишину разорвал страшный крик, он донесся от западной стены.

– Возвращаемся! – резко повелел я.

Катерина сидела в углу у камина, завернувшись в одеяло; она шила при свете факела. Когда я вошел, она не подняла глаз.

– Отец, – пролепетал Танкред, – Кунак больше не шевелится.

– Заснул. Дай ему поспать, – сказал я.

– Он уже совсем, совсем не шевелится.

Наклонившись, я дотронулся до блеклого бока старого пса:

– Он умер.

– Умер! – повторил Танкред.

Его румяное личико сморщилось, и из глаз полились слезы.

– Пойдем отсюда. Не плачь, – сказал я. – Будь мужчиной.

– Он умер навсегда, – сквозь плач выговорил сын.

Он зашелся в рыданиях. Тридцать лет благоразумия и страха, и однажды мне так или иначе предстоит протянуть ноги, от меня больше ничего не будет зависеть; Кармона окажется в руках слабого правителя. О как коротка даже самая долгая жизнь! К чему все эти покойники?!

Я подсел к Катерине; она штопала какой-то лоскут исколотыми пальцами. Я нежно окликнул ее:

– Катерина…

Она подняла безжизненное лицо.

– Катерина, проклинать меня нетрудно. Но попытайся хоть на миг представить себя на моем месте.

– Убереги меня Господь от такого! – проронила она. Не отрываясь от шитья, она заметила: – Нынче ночью подморозит.

– Да.

Я смотрел на бледные колеблющиеся тени, трепетавшие на висевшем на стене гобелене; внезапно меня охватила сильная усталость.

– Дети… – сказала она, – перед ними долгая жизнь.

– Ах, прекрати!

Я думал: они все умрут, но Кармона будет спасена. А если умру я, спасенный город попадет в руки флорентийцев или Милана. Я спасу Кармону, или мне ничего не удастся сделать.

– Раймондо, позволь им вернуться в Кармону. – В голосе Катерины звучала мольба.

– Тогда нам всем конец, – глухо ответил я.

Она склонила голову. Опухшими покрасневшими пальцами она воткнула иголку в рукоделие. Мне хотелось положить голову ей на колени, гладить ее ноги, улыбаться ей. Но я разучился улыбаться.

– Осада была долгой, – сказала она. – Генуэзцы устали. Отчего бы не попытаться начать переговоры?

В груди у меня что-то болезненно дрогнуло; я спросил:

– Ты действительно так думаешь?

– Да.

– Ты хочешь, чтобы я открыл ворота генуэзцам?

– Да.

Я провел по лицу рукой. Они все так считают, я знал это. Так за что же я сражаюсь? Чем была Кармона? Это бездушные камни и люди, которые страшатся смерти. В них, как и во мне, живет тот же страх. Если я сдам Кармону, они, быть может, пощадят нас, мы проживем еще несколько лет. Год жизни… Нищий старик умолял меня об одной ночи… Одна ночь, вся жизнь. Дети, у которых вся жизнь впереди… Мне вдруг захотелось отказаться от продолжения борьбы.

– Монсеньор, – сказал Руджеро, – вот давешний старик со своим зельем.

Придерживая Бартоломео за плечо, Руджеро протягивал мне пыльную бутылку с зеленоватой жидкостью. Я взглянул на нищего: морщинистое лицо, грязная борода, моргающие глаза. Если мне удастся избежать яда, удара кинжала, болезни, то когда-нибудь я стану таким же.

– И что за зелье? – спросил я.

– Я хотел бы говорить с тобой с глазу на глаз, – заявил Бартоломео.

Я сделал знак Руджеро:

– Оставь нас.

Катерина хотела подняться, но я придержал ее за запястье.

– От тебя у меня нет секретов. Что ж, говори, – велел я нищему.

Он взглянул на меня со странной усмешкой.

– В этой бутылке эликсир бессмертия, – сказал он.

– Всего-навсего!

– Ты мне не веришь?

Его грубая уловка заставила меня в свою очередь усмехнуться:

– Но если ты бессмертен, отчего ж ты боялся, что тебя сбросят в ров?

– Я не бессмертен, – бросил старик. – Бутылка нетронута.

– Так почему ты не выпил? – удивился я.

– А ты, ты осмелишься выпить это?

Я взял в руки бутыль; жидкость была мутной.

– Пей первым.

– Водится ли в этом дворце какая-нибудь мелкая живность?

– У Танкреда есть белая мышь.

– Вели ее отыскать, – сказал нищий.

– Раймондо, наш сын привязан к этой мышке, – предупредила Катерина.

– Принеси ее, Катерина! – велел я.

Она встала. Я насмешливо произнес, обращаясь к старику:

– Эликсир бессмертия. Отчего же ты раньше недо-думался продать его? Тогда у тебя не было бы нужды попрошайничать.

Бартоломео, проведя пальцем по пыльному горлышку флакона, сказал:

– Из-за этой проклятой склянки мне и пришлось просить милостыню.

– Как это?

– Отец мой был мудрецом. Он спрятал флакон на чердаке и забыл о нем. Перед смертью он открыл мне свой секрет, посоветовав также забыть о нем. Мне было двадцать лет, а мне предлагали дар вечной юности: с какой стати было о чем-то заботиться?! Я продал отцовскую лавку, растратил его состояние. Каждый день я повторял себе: выпью это завтра.

– И ты не выпил? – спросил я.

– Я впал в бедность, но так и не посмел выпить. Подступила старость и вместе с ней недуги. Я говорил себе: выпью перед смертью. Когда твои стражники обнаружили меня в лачуге, где я укрывался, я не выпил.

– Еще есть время, – заметил я.

Он покачал головой:

– Мне страшно умереть, но вечная жизнь это так долго!

Катерина, поставив на стол маленькую деревянную клетку, молча вернулась на прежнее место.

– Смотри внимательно, – сказал старик.

Он потряс бутылочку, капнул чуть-чуть себе в ладонь и поймал мышь. Она слабо пискнула и ткнулась мордочкой в зеленую жидкость.

– Это яд, – сказал я.

Мышь вытянулась на ладони старика, замерев, будто в нее угодила молния.

– Подожди.

Мы ждали. Вдруг маленькое неподвижное тельце дрогнуло.

– Она просто спала, – сказал я.

– Теперь сверни ей шею, – сказал Бартоломео.

– Не надо, – возразила Катерина.

Бартоломео положил мышь мне на ладонь. Она была живая и теплая.

– Сверни ей шею, – повторил он.

Я резко сжал пальцы: мелкие косточки сломались. Я бросил мертвую мышь на стол.

– Вот.

– Смотри-смотри, – прошептал Бартоломео.

Мгновение мышь недвижно лежала на боку. Потом она поднялась и засеменила по столу.

– Она была мертва, – задумчиво произнес я.

– Она теперь вообще не умрет, – объявил старик.

– Раймондо, прогони его. Он колдун. – Голос Катерины дрогнул.

Я ухватил старика за плечо:

– Нужно выпить все?

– Да.

– И что, со временем я состарюсь?

– Нет.

– Прогони его, – повторила Катерина.

– Если ты солгал мне, знаешь, что тебя ждет? – сказал я, недоверчиво глядя на старика.

Он кивнул и спросил:

– Но если я не солгал, ты сохранишь мне жизнь?

– О, тогда будущее твое обеспечено, – заверил его я и кликнул Руджеро.

– Да, господин, – сказал тот.

– Не спускай глаз с этого человека, – повелел я.

Двери за ними закрылись, я направился к столу и протянул руку к склянке.

– Раймондо, ты не станешь пить это! – воскликнула Катерина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Стихотворение Франсуа Вийона.

Вернуться

2

Терамен – персонаж из трагедии Расина «Федра», наставник Ипполита; имеется в виду его рассказ о гибели Ипполита (д. 5, явл. 7).

Вернуться

3

«Те Deum» (лат.) – начальные слова молитвы «Тебя, Бога, хвалим».

Вернуться

4

Помилуй нас… Помилуй нас… (лат.)

Вернуться