Код 29
Верни ключи от Алатырей
Родогой Орлов

© Родогой Орлов, 2025

ISBN 978-5-0067-8905-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Пролог. Камень

Утро началось не с кофе, а с ударов сердца, которых было два. Первое – его собственное: тяжёлое, густое, как шаги по пустому коридору. Второе – из прикроватной тумбы. Из-под лампы.

Из окна тянуло дрожжевым теплом от булочной на углу – хлеб. В комнате стоял холодный запах пластика и техники – металл. Два запаха тёрлись друг о друга, как два характера. Сегодня побеждал металл. Хлеб запомнил.

Макс Воронов лежал на спине и считал вдохи, стараясь не двигаться. Голова гудела после вчерашнего: тридцать – это было смешно. Двадцать девять – красиво. Он даже устроил мини-конференцию в лофте, раздал аудитории свою коронную фразу про медитации, продал курс на миллион и уложил себя в кровать в три ночи с мыслью, что мир по-прежнему прост и понятен, если знаешь, где у него болевые точки.

Стук. Ещё один.

Он приподнялся на локте. На тумбе, среди банальных вещей – часы, телефон, визитница с тиснением – лежал камень. Серый, как старый асфальт. Небольшой, размером с яблоко, весь иссечённый трещинами. В трещинах – тончайшие линии света, будто кто-то залил поры металлом и подсветил изнутри.

– Кто из друзей шутник? – прохрипел Макс. – Кто притащил декорацию из лавки «эзотерика всё для дома»?

Камень ответил пульсом. Раз-два. Раз-два. В такт его собственному сердцу. Совпадение было настолько точным, что Макс ощутил дрожь в дёснах.

Он протянул руку и коснулся. Камень оказался холодным, как ледяное стекло. В следующую секунду всё покатилось под уклон.

Комната отъехала, как декорация на роликах. Пахнуло гарью и травами. Над головой – потолок из чернёных балок. По стенам – тени людей, сотканные из огня. Перед ним – алтарь. Белый камень с золотой прожилкой посередине. На алтаре – кристалл, высокий, как клинок, и в нём – то самое свечение, только во сто крат ярче. Кто-то держал факел. Кто-то шептал. Кто-то пел. Макс смотрел на свои руки – и они были не его; шрамы на костяшках, тёмные линии рун на запястьях.

– Ты… – сказал кто-то рядом. Голос был знаком без причины. – Ты помнишь.

Он отдёрнул ладонь. Комната вернулась, тупо и плоско. Кристалла не было. Была его спальня, белая стена, окно с полосой зимнего неба. И камень – снова на тумбе.

На губе выступила тонкая кровь. Он стёр её тыльной стороной ладони – как будто ничего. В горле встал сухой песок.

– Окей, – сказал Макс. – Нет. Спасибо. Без меня.

Телефон вспыхнул, как будто ждал этого «окей»: на экране россыпью посыпались уведомления. Команда писала про утренний прогон и гоу-лайв в 11:00, партнёр кидал шутки в чате, а ещё наверху торчало странное: «Системная ошибка 29. Сеть недоступна».

Он щёлкнул по иконке. Экран поморгал и… на секунду показал не интерфейс, а сетку. Тончайшую кристаллическую решётку, как если бы кто-то оторвал плёнку реальности и подсветил подслой. По линиям бежали искры.

– Красивая анимация, – сказал Макс вслух. – Молодцы дизайнеры. Пугаете старика.

Над головой пискнул «умный» диффузор – тупая банка с подсветкой и запахом цитруса. Он включился сам, потянул струю холодного аромата и начал хрипеть, как больной принтер. В углу загудел робот-пылесос, сделал один круг по ковру и встал посередине комнаты.

– Чудесно, – вздохнул Макс и взял камень в ладонь. – Ладно, друг. Ты смешной. Увидимся после эфира. Я тебя продам в магазин безделушек, и мы оба будем счастливы.

Камень молчал. Но пульс – его и чужой – продолжал синхронный танец.

Вчера, на один шаг назад

Лофт гудел, как улей на солнце. Голые кирпичи, фанерная сцена, тридцать человек «на прогрев», ещё сотня в онлайне. Макс держал зал двумя пальцами – большим и указательным, как чашку. Притча, кейс, острая фраза – и туда же оффер, завернутый в отзывы.

– Давайте честно, – сказал он в тот момент, когда публика уже кивала в такт. – Кто хочет чувствовать себя живым, а не просто выглядеть? Вижу руки. Молодцы. Так вот: медитация – это не путь. Это мастурбация для тех, кто боится нажать «Enter» в Системе. А мы здесь молодые, чтобы жать газ.

Зал рассмеялся тем самым «вау, он сказал то, что мы думаем». Камера слайдила по кругу. Глеб показывал из-за колонны большой палец. В воздухе пахло кофе и амбициями.

После – бокалы, селфи, «Макс, вы спасли мне бизнес». Девчонка в зелёном пальто сказала «спасибо» слишком серьёзно, как будто про другое. На мизинце у неё – тонкое серебро с крошечной буквой «А». Макс кивнул, но не запомнил лица. Запомнил запах: ванильная шерсть, детство без пластика. На секунду дернуло где-то под грудиной, как от перегруза, и тут же отпустило.

Он лёг поздно, с убеждённостью человека, который нащупал рынок за задницу. И поэтому утро – с двойным пульсом – показалось не угрозой, а вызовом.

Душ, кофе, белая рубашка. Режим спасает даже от галлюцинаций. Макс щёлкнул замком, накинул пальто и, уже закрывая дверь, поймал себя на том, что зажал что-то в кулаке. Разжал пальцы. Камень. Он был уверен, что оставил его на тумбе.

Он положил его обратно на мраморную полку в прихожей, провёл ладонью по холодной поверхности – и вышел.

Лифт ехал вниз слишком медленно. В зеркалах кабины Макс видел своё лицо, знакомое, как логотип: усталость под глазами, тонкие губы, фирменная усмешка «я знаю ответ до вопроса». Телефон снова мигнул: «Системная ошибка 29». Он отключил уведомления.

Во дворе снег скрипел идеально, как в кино. Дворник вычерчивал метлой классическую геометрию. Макс на секунду представил, что весь мир – это и есть аккуратная сетка линий, которая только и ждёт, чтобы её кто-то переозначил. Он тряхнул головой и сел в такси.

– К студии, – сказал он. – Быстро.

– Без проблем, – ответил водитель, и на полсекунды его голос сломался в металлический шорох, как радио между станциями.

Макс сжал кулаки. Ладонь снова была пустой. Камня не было – и это было единственным хорошим знаком этого утра.

– Радио включить? – спросил водитель и не дождавшись ответа щёлкнул кнопкой.

На частоте хрипели новости, втиснутые в улыбку: «город просыпается… корпоративная отчётность…», а потом голос ровно, без эмоций произнёс, будто читая чужим ртом:

– Верните ключ.

Водитель похлопал по панели. – Опять эта реклама лезет.

– Какая реклама? – спросил Макс.

– Да чёрт её знает, – водитель пожал плечами. – Слоганы какие-то. То «Верни ключ», то «Стань настоящим». С утра как помеха.

Радио снова захрипело и перешло на веселый джингл про йогурты. Макс выдохнул. Холодок в ладони не проходил.

Студия встретила привычным теплом: лампы, хромакей, запах канифоли и кофе. Команда суетилась, как маленькая армия: тут проверяли звук, там тестировали чат, админ в наушниках сверял списки. На экране – таймер: до начала семь минут.

– Король прибыл! – выкрикнул Глеб, партнёр. Он был шире Макса в плечах, с вечной лёгкостью в голосе, которая продаёт не хуже скидок. – Макс, у нас всё пушечно. Сегодня добьём план и ещё сверху. Я тебе потом покажу график. Ты просто скажи свою штуку про медитацию – и касса поплыла.

– Касса плывёт? Конечно.

Просто вы – в надувном круге, а Макс – крутит воронку, как чёрную дыру.

Он не ловит деньги. Он делает, чтоб клиентов высасывало.

Глеб расхохотался, хлопнул его по плечу и подмигнул звукорежу.

– Слушай, а это что? – он наклонился и поднял с края стола серый комочек. – Макс, ты чё, с камнем? Новый формат «камень желания»? Мы точно не в эзотерике?

Макс даже не сразу понял. Камень лежал в руке Глеба. Тот самый.

– Откуда он здесь? – спросил он.

– Ну, как откуда? – Глеб пожал плечами. – Лежал. Думаю, декор. У нас люди любят, когда картинка «чуть-чуть магии». Надо было ещё свечку и хрустальный шар. Давай? – Он протянул камень Максу, и на секунду его взгляд помутнел, как стекло в дождь. – Верни ключ, – сказал Глеб чужим, плоским голосом.

Воздух в студии сжал горло. Макс машинально пошёл назад, натыкаясь на стойку с микрофонами.

– Глеб?

– А, да, – Глеб моргнул, как проснувшийся. – Я сказал «в эфир, ключ к продажам». Понял? Ключ к продажам. Чего ты такой… Ты бледный.

– Всё норм, – сказал Макс. – Дай сюда.

Глеб протянул пальцы, как берут микрофон со стойки. – На кадр, – шёпотом.

Макс не дал. Пальцы встретились – короткая статическая искра.

Он взял камень и сунул в карман пиджака. Ладонь отозвалась ледяной иглой.

Режиссёр отсчитал три, два, один. Красная лампа вспыхнула.

– Дамы и господа, – сказал Макс, и голос его был таким же, как всегда, – добро пожаловать на «Мозг на миллиард». Сегодня поговорим о самом вредном мифе – что якобы «надо искать себя», «медитировать», «слушать вселенную». Давайте честно: медитация – это…

– …мастурбация для нищебродов, – откликнулась тысяча микрофонов в чате, как хор.

Смех. Любимый, нарочитый. Макс чувствовал, как тонет в этом смехе, как в тёплой ванне, где он – хозяин температуры.

– А кристаллы силы? – он улыбнулся ровно настолько, чтобы на обложке было красиво. – Это камни для домохозяек.

Экран перед ним, где шёл поток комментариев, забился от смайликов. Админ гордо поднял большой палец. Глеб за камерой показал «огонь».

И тогда экран умер.

Не «повис». Не «подлагал». Он погас, как свеча под колпаком. Свет в студии дрогнул. Налобные прожекторы разом мигнули и ушли в темноту. Только красная лампа над камерой продолжала гореть, будто насмехаясь. Звук в ушах перешёл в тонкий йодный писк.

– Бэкап! – крикнул режиссёр. – Перекидывай поток! – и исчез где-то в тени.

У Макса под кожей загудел холодок. Камень в кармане выбил трель, как капель в подвале. Из аппаратной донёсся мат. На мониторе сбоку на долю секунды промелькнула цветная решётка – как будто кто-то провёл ладонью по тонкому льду, и подладонные узоры проступили из глубины.

– У зрителей… – админ сорвал наушники. – У всех чёрный экран. Тысяча человек. Серверы целы. Связь… Связь есть – но они нас не видят.

– Давай превьюху, запись, что угодно, – приказал Макс. Он был тренирован держать лицо. Любая форс-мажорная ситуация – это новая точка входа в продажи, если правильно держать паузу.

Только пауза стала слишком плотной. Слишком живой.

Глеб подошёл ближе. В его глазах снова на секунду рябью поплыл дождь.

– Верни ключ, – сказал он тихо.

– Что за хр… – начал Макс и осёкся.

В наушнике, который оставался у него на шее со вчерашней репетиции, кто-то выдохнул прямо в ухо. Этот выдох был как ветер в шахте. Глухой, каменный.

– Ты слышишь, – произнёс голос. Не мужской и не женский – голос, у которого не бывает связок. – Ты помнишь. Ты – ключ.

Макс сорвал наушник и уставился в пустоту.

Лампы вспыхнули. Студия захрустела светом, как лёд, ставший стеклом. На столе снова загорелся монитор. Комментарии, тысячи ников, эмодзи, смех.

– Мы в эфире, – сказал админ растерянно. – Сами. Без рестарта. Как будто ничего не было.

Макс втянул воздух, пробуя вернуть привычную, жирную реальность. Улыбка нашлась – та, которую он тренировал годами, чтобы в ней было всё: уверенность, лёгкая насмешка, обещание денег.

– Видите? – сказал он. – Даже техника не выдерживает, когда мы подходим к правде.

Зал, которого он не видел, но всегда чувствовал, отозвался: «ха-ха-ха».

Он говорил по тексту. Он даже шутил. Его язык помнил углы, которые срезают сопротивление. Но теперь каждое слово давалось, как шаг по пружинящему полу. Камень в кармане не замолкал. Он бился. Словно внутри него сидело сердце другого существа, и оно пыталось пробиться сквозь ткань пиджака.

За двадцать минут он сделал то, что должен. Дал три кейса, два фрейма, один «вау». Подвёл к офферу, как водят к краю бассейна ребёнка, который боится воды: аккуратно, с шутками, чтобы прыгнул сам.

– Кнопка под видео. Пакет «Профессионал» – самый разумный выбор, – сказал он, и на долю секунды экран снова показал сетку.

В этот раз узор был не абстрактным. Он сложился в знак. Треугольник с прожилками, как если бы кто-то нарисовал по стеклу ногтем карту молний. По коже Макса побежали мурашки.

– На сегодня всё, – выдохнул он и вырубил микрофон.

Закулисье пахло пластиком и потом. Глеб хлопнул его по спине.

– Ну ты и вытащил! – сказал он. – Я думал, всё, приехали. Но ты как всегда… Макс?

Макс сидел на стуле, уставившись в один пиксель стены. Пальцы нащупывали карман. Они нашли камень так легко, как будто карман – это его дом.

– Слушай, – сказал Макс медленно. – Что ты сказал на старте?

– На старте? – Глеб на секунду замялся. – «Король прибыл». «План добьём». «Ключ к продажам». А, да! Я ещё… – Он улыбнулся, и улыбка треснула посередине. – Верни ключ, – произнёс он тем самым пустым голосом.

– Ты издеваешься? – тихо сказал Макс.

– Чё? – Глеб моргнул. – Я говорю: «Круто ключевые метрики у нас бьют». Макс, ты чего?

Макс встал. Мир слегка качнулся. В воздухе висел тонкий звон, как перед грозой. Он достал телефон. На экране пусто, пока он не коснулся пальцем. Тогда всплыло уведомление: «Системная ошибка 29. Сеть недоступна».

– Мы на кабеле, – пробормотал Макс. – Мы на бэкапе. Мы в облаках. Почему сеть недоступна, если всё доступно?

– Дружище, – Глеб обеспокоенно положил ладонь ему на плечо. – Может, ты поешь? Или поспишь? Мы и без тебя добьём продажи, ты же знаешь.

Макс кивнул. Поднял взгляд на лампы. Они еле-заметно дрожали, как натянутые струны.

Хлебный запах

Прямо напротив студии был скромный ларёк – хлеб, булки, ватрушки. Макс редко ел углеводы – «публичная морда», «камера добавляет пять кило». Но после странного эфира его потянуло именно туда, где пахнет живым.

Внутри было тепло, как в детстве. На полке лежал «кирпичик», резкий, коркой вперёд. Девушка-продавец завернула батон в серую бумагу, как младенца в пеленку, и подала с улыбкой, не из сервиса – из людей.

– Вам нарезать? – спросила она.

Она на секунду замолчала, глядя мимо. На шнурке у неё висел маленький ключ – детский, крашеный под золото.

– Вам… вернуть сдачу? – спросила и вздрогнула от собственного слова.

– Нет, – сказал Макс. – Я сам.

Он вышел с батоном в руке, отломил корочку, и тепло, как из печи, ударило в ладонь. Металл утреннего мира чуть-чуть отступил. На секунду стало легче дышать.

На остановке двое спорили о какой-то политике, третий ругался на телефон. Макс поймал себя на том, что смотрит не на них, а на их горла. Грешная профессиональная привычка – слушать интонацию, а не слова. У того – зажим. У этой – скоба. У паренька – пустой звук, как у пластиковых бутылок, если дуть не туда.

Он выдохнул и пошёл обычно.

Он вышел на холод. Небо было свинцовым. Машины ехали обычно. Люди шли обычно. Он тоже пошёл обычно. И всё равно мир казался ему чужим плакатом, натянутым на раму. И под плакатом – решётка цветная. И в ней – ток.

В кармане стучало.

– Ладно, – сказал он камню. – Играем.

Он свернул в тупиковый двор, где шершавый бетон, голые трубы и чёрные двери. Достал камень. Подержал в ладони. Вгляделся в трещины.

Свет в них слабо, но уверенно перекатывался, как дыхание маленького зверя.

– Что тебе надо? – спросил Макс. – Деньги? У меня их хватает. Внимание? Его тоже. Смысл? – он усмехнулся. – Такой товар я пока не продаю.

Камень ответил не светом. Звуком.

Сначала в глубине воздуха что-то тонко щёлкнуло. Как будто переключили невидимый тумблер. Потом по стене медленно проползла тень, хотя солнца не было. Из-за угла вышла женщина в красной куртке, с пакетом из супермаркета. Она шла, не глядя, взглядом въедаясь в телефон. Проходя мимо, она подняла глаза на Макса – и нажала невидимую кнопку у себя в зрачках.

– Верни ключ, – сказала она. И пошла дальше, как будто ничего не сказала.

Макс замер. Мир тихо качнулся второй раз. Из подъезда вышел мальчик с портфелем – словно из другого фильма. Он бросил короткий взгляд и произнёс тем же мёртвым тембром:

– Верни ключ.

Следом вышел мужчина в сером пальто. Остановился, как учтивый прохожий, и с той же пустотой во взгляде произнёс:

– Верни ключ.

И все трое ушли. Как люди из снов, которые забываются, когда открываешь глаза.

Камень в руке стал горячим, почти обжигающим. Пульс в его трещинах ускорился, догоняя и обгоняя сердце Макса. Издалека донёсся шум – не города. Земли.

– О’кей, – сказал Макс, не понимая, кому он отвечает. – Не верну.

Воздух улыбнулся мёрзлой улыбкой. Где-то в вышине щёлкнуло ещё раз. Все уведомления на телефоне сгорели, как бумага. На чёрном экране мигнуло:

СЕТЬ: НЕДОСТУПНА (29).

А потом проступила серая надпись:

КОД: АКТИВИРОВАН

Эхо повторило это без слов. Где-то далеко скрипнула стеклянная подкова – будто лифт в чужом здании поехал вниз. Воздух пахнул стоматологией, холодом клиники. На секунду у него заныла эмаль на зубах. Потом стало тихо. Слишком.

Сверху падал пустой снег.

Макс впервые за день не усмехнулся, а рассмеялся по-настоящему – коротко, нервно, в две ноты.

– В добрый путь, – сказал он. – Раз уж ты меня выбрал.

Камень не ответил. Но где-то далеко – не ушами, телом – он услышал, как поворачивается древний механизм. И как в глубине, под всеми сетями, под всеми проводами, кто-то открывает очень старый замок.

И показывает вниз.

В мизинце левой руки поселилась немота – мелочь, но не отпускает.

Послесмак – минута немоты

Пока снег решал, падать или висеть в воздухе, телефон ожил от чужого номера. «Мама». Макс не сразу решился взять.

– Сыночек, – сказала мама, будто бы не слышала тишину между ними последнего месяца. – Мне тут снилось, как ты маленький в сарае у деда, и там камень такой… большой… белый… Я проснулась – хлеб в духовке уже поднялся, я без будильника. Ты там как?

– Работаю, – сказал он и неожиданно улыбнулся. – Всё хорошо.

– Ты приходи. Я тебе кирпичик свой дам. С корочкой. Помнишь? – и мама вдруг шёпотом, словно простыла: – Ключ не отдавай никому, понял? Ты его вернёшь, когда сам захочешь.

Связь хрустнула, как ледяная корка на луже. В трубке остался пустой воздух и отдалённый запах хлеба из памяти. Макс стоял, слушал снег и понимал: какая-то очень старая история снова нашла его. И будет держать, пока он не откроет.

Он повернул камень в ладони, как поворачивают кран – осторожно, чтобы не сорвать резьбу. В трещинах шёл тихий, уверенный свет.

– Окей, – сказал он. – Беру аванс. Остальное – потом.

Сверху, в той стороне, где должны быть башни, невидимо двинулась тяжёлая тень. Но это – уже другая глава. А эта – заканчивается продажей:

Если ты читаешь это место и чувствуешь, как у тебя шевелится горло и теплеют ладони, значит, сделка уже случилась. Ты берёшь билет не в книгу – в мир, где хлеб держит, металл ждёт, а ключ – у тебя в кармане. И однажды кто-то скажет тебе: «Верни ключ». И тут решишь ты.

Телефон вибрнул: «Пойдём дальше?» – сообщение без отправителя.

Макс усмехнулся. – Пойдём.

Глава 2. Друзья-агенты

Кофе в московских кофейнях всегда пах одинаково: будто обжарили не зерна, а маркетинговые бюджеты. Горечь уверенности, сладость обещаний – идеальный напиток для тех, кто продаёт смысл по подписке.

Макс сел у окна, так чтобы видеть вход и две стены. Привычка – контролировать углы. На столе – стакан американо, телефон экраном вниз, ключи, которые не нужны, потому что домофон умный, дверь умная, дом умный. Всё умное – кроме того, что случилось утром.

Камень был в кармане. Холодный, точный, как скальпель. Каждое прикосновение ладони – будто проверка реальности: да, тут.

Он машинально прогнал в голове план дня: созвон с командой в 13:00, смета для партнёров, разбор вчерашнего эфира, показательный созвон с «китами». Всё расписано, всё под контролем. И всё же нет.

Два слова застряли в висках: «Верни ключ». Чужим, плоским, механическим голосом. Произнесённые Глебом, его лучшим другом и сооснователем, человеком-праздником, человеком-акселератором.

Макс не верил в мракобесие. Не верил в судьбу. Но он верил в аномалии. Аномалия – это тоже система, просто правила ещё не описаны. Он пришёл раньше, чтобы проверить: действительно ли это было, или мозг устроил ему интерактив после тридцати.

Дверь вздрогнула, и в кофейню ворвался Глеб.

– Король! – голос, который заполнял помещения лучше любой акустики. Глеб хлопнул баристу по плечу, подмигнул девушке у стойки, на лету отшутился с кем-то у окна и плюхнулся напротив. – Ты вчера устроил! График продаж – как ракета. Надо праздновать. Я знаю место, где наливают так, что стыдно становится вдвойне.

Макс улыбнулся. Проверь детали. Тембр голоса – тот же. Мимика – та же. Плечи расслаблены, руки открыты ладонями вверх: «я свой». Глаза… На долю секунды – как будто стекло. Или показалось.

– Слушай, – сказал Макс и сделал вид, что смотрит на проходящих мимо людей. – Перед эфиром ты сказал странную вещь.

– Я многое говорю странного, – Глеб цокнул крышкой стакана. – Конкретизируй, партнёр.

– «Верни ключ».

Глеб расхохотался – громко, заливисто, по-детски. Люди у соседнего столика невольно улыбнулись. Смех Глеба действовал так всегда – такой смех даёт ощущение, что мир добр и прост.

– Ты чего, Макс? Я сказал «ключ к продажам». Ну, наша фишка. «Ключ к продажам, и касса поплыла». Ты реально не выспался.

Макс сжал стакан. Пластик треснул тонкой белой ниткой. Слишком гладко. Слишком правильно.

– А в эфире? – он постарался, чтобы голос звучал привычно-лениво. – Ты тоже так сказал?

– Конечно, – без паузы ответил Глеб. – Я вообще люблю эту метафору. Ключи/замки – людям заходит.

Макс кивнул, сделал глоток. Горечь обожгла язык. Проверим ещё раз.

– Слушай, – сказал он, – а этот камень… серый, с трещинами. Ты его откуда взял?

– Какой камень? – Глеб на долю секунды моргнул чаще обычного. – А. Тот? Он лежал в студии. Я думал, декор. Ты ж в карман убрал – свой новый амулет, да? – Он улыбнулся. – Ты, бывает, меня удивляешь.

Макс почувствовал, как сердце сделало лишний удар. Он видел, как я его беру. Значит, камень был реальностью для всех.

– Амулеты – для домохозяек, – сказал Макс по инерции.

Глеб заржал.

– Точно. Наш месседж: «Вера – хорошо, продажи – лучше». Бро, ты вчера ещё сказал «кристаллы – камни для домохозяек» – там чат разорвался. Я, честно, пересматривал дважды.

Макс поставил стакан. На столешнице остался влажный след, похожий на отпечаток кольца.

Разговор рассосался по привычным руслам. Планы, цифры, гипотезы. Макс слушал, комментировал, давал быстрые решения. Глеб был в своей форме – резкий, остроумный, уверенный. И всё же где-то под кожей у Макса холодило.

– И ещё, – Глеб наклонился, заговорщицки понизив голос. – Я подумал. Давай внедрим «ключевую» механику в воронки. Типа: «получи ключ – открой доступ к инсайту». Будем выдавать цифровые ключи, красиво. Народ обожает ощущение тайны.

– Хм, – Макс кивнул, делая вид, что прикидывает. – Ключи, говоришь… Вернуть бы этот ключ.

Он сказал это специально, небрежно, как бросают приманку.

Глеб поднял взгляд.

Его глаза стали ровными, как две стальные монеты. На лице повисла пустота, выбранная лицо-по-умолчанию какого-то чужого интерфейса.

– Верни ключ, – произнёс он, не шевельнув губами. Голос шёл как будто из другой комнаты, сквозь стекло.

Воздух в кофейне чутко дрогнул, словно кто-то прошёл через натянутую струну.

Макс почувствовал, как замерли пальцы. Он ничего не ответил, просто смотрел. Его сердце било ровно, слишком ровно, как метроном перед оркестром, где уже знают, что сейчас случится.

Бариста у стойки уронил питчер, тонкий звон пронзил комнату. Глеб моргнул – и вернулся. Заполнил пустоту смехом.

– Вот! – хлопнул ладонью по столу. – Видишь? «Ключ» – липкая метафора. Уже везде. Верни ключ к здоровью, верни ключ к отношениям, – он передразнил голос тренера по осознанности. – Мы это разорвём.

«Мы», подумал Макс. «И кто ещё в этом мы?»

Официантка принесла ещё кофе. Когда ставила стакан, глянула на Макса – обычный, чуть усталый взгляд – и вдруг тихо, не двигая губами, прошептала:

– Верни ключ.

И ушла, не оглядываясь. Макс не успел спросить, уверен ли он, что это было. Рядом зазвонил чей-то телефон, кто-то громко рассмеялся, музыка переключилась. Реальность, как опытный фокусник, ловко отвлекла внимание.

– Макс, – сказал Глеб, – ты чего такой серьёзный? Ты всегда кайфуешь после удачного эфира. А сейчас как будто в лужу сел.

– Просто думаю, – ответил Макс. – Про метафору.

Он потянулся к телефону, перевернул его экраном вверх. Уведомления переливались, как рыбья чешуя. Среди них торчало одно, чужое: «Системная ошибка 29. Сеть недоступна». Он открыл – чёрный экран на секунду показал тонкую кристаллическую сетку, а потом вернулся к приложениям. Уведомление исчезло.

– Ты видел? – спросил он сам у себя. – Или это ты видишь то, что хочешь видеть?

Глеб рассказывал историю про то, как он «закрыл» сложного клиента. История была рассчитана до секунды: где смеяться, где восхищаться. Макс услышал только финал – «…и мы забрали у него ключ от бизнеса», – и едва не споткнулся о слово.

– Ключ? – переспросил он.

– В смысле – контроль, – Глеб махнул ладонью. – Ты понял.

Макс понял. Слишком хорошо.

Глеб и Макс познакомились на бесплатном семинаре, где продавали смысл дороже, чем квартиры в центре. Тогда у Макса был канал из трёх тысяч подписчиков, у Глеба – опыт «въезда» в финансы нескольких «гуру». Они мгновенно поняли друг друга: Макс – инженер смыслов, Глеб – двигатель.

Они были из тех двух, кто в баре не допивает, потому что нужно встать и сделать. Они дрались один раз – из-за девушки и из-за принципа – и неделю не разговаривали, а потом выпили и поняли, что вместе стоят дороже, чем по отдельности.

Глеб был рядом, когда Макс «упал» на первом запуске. Макс был рядом, когда у Глеба умер отец. Они вместе снимали офис, спали на полу на матрасах, ели лапшу из стаканчиков и делали вид, что им нравится. Они вместе росли.

Вспоминать это сейчас было больно, как нажимать на синяк.

«Если система наденет его лицо, – подумал Макс, – это худший выбор. Потому что я поверю. И открою. И… верну».

Он сжал кулак в кармане. Камень встретил пальцы холодом, как металл у операционного стола.

– Послушай, – сказал Макс очень спокойно. – Представь, что у меня… есть реальный ключ. Ну, гипотетически. Куда бы ты его «вернул»?

Глеб откинулся и, по привычке играя в импровизацию, не задумался ни на секунду:

– «Назад в замок», – сказал он и улыбнулся. – А если без философии – ключ должен быть у того, кто платит аренду за замок. – Он подмигнул. – Или у того, кто умеет его вскрывать. Лучше у нас.

«Назад в замок», повторил про себя Макс. Образ вспыхнул сам – замок вниз. Лок-даун. Слово, которое ещё не прописано в сюжете, но уже стучится в дверь.

– Окей, – сказал Макс и поднялся. – Поехали в офис. Хочу посмотреть запись эфира. Момент, где картинка гаснет. И… – он сделал вид, что шутит, – и где ты говоришь своим «плоским» голосом.

– Ты хочешь уволить мой голос? – Глеб расхохотался и вскочил. – Погнали. Я за рулём.

Они ехали молча, каждый со своим. Радио в машине Глеба работало «умно»: подстраивало фон под настроение водителя. Сегодня оно подобрало плейлист «безопасный драйв», где одинаковые голоса пели одинаковые песни. Макс смотрел в окно – снег, серый город, коробки домов, горящие вывески – и ловил странные дрожания мира: как будто тени машин иногда отставали от машин на полсекунды.

– Видишь? – спросил он.

– Что? – Глеб щёлкнул кондиционером.

– Ничего.

На светофоре рядом остановился микроавтобус с логотипом интернет-провайдера. Водитель в шапке смотрел в телефон. В какой-то момент он поднял голову и посмотрел прямо на Макса. Губы не шевелились. Но Макс услышал: «Верни ключ».

Он откинулся на сиденье. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Не сойти с ума до офиса.

Офис был стеклянным и белым, как зубная паста в рекламе. Ресепшн улыбался правильной улыбкой. На стенах – мотивирующие плакаты с фразами Макса, от которых ему самому иногда хотелось пить горькое.

– Привет! – админша с розовыми ногтями помахала рукой. – Эфир бомба. Я пересматриваю третий раз.

– Спасибо, – кивнул Макс. – Нужен доступ к «сырому» потоку. Момент «провала».

В аппаратной пахло озоном и пылью. Звукореж повёл мышкой, отмотал таймлайн. На мониторе мерцал кадр: Макс на сцене, улыбка под камеру, график на экране, чат летит. Звукореж поставил на play.

На том самом моменте, где картинка в студии провалилась в чёрный, запись на экране… не провалилась. Всё шло гладко. Ни единого сбоя. Макс стоял под светом, говорил свою железную фразу, красная лампа горела, чат взрывался смайлами.

– Где провал? – спросил Макс.

– Какой провал? – удивился звукореж. – У нас вообще всё ровно. Одновременные «провалы» у зрителей – да, вижу по статистике, у тысяч. Но запись чистая. С нашей стороны – идеально.

– То есть они не видели нас, но мы были, – произнёс Макс.

– Типа того. Магия, – хмыкнул звукореж.

«Магия», повторил Макс. Ему захотелось ударить что-нибудь тяжёлое, чтобы оно звякнуло по-настоящему. Он взглянул на Глеба. Тот улыбался, как всегда, но кожа на лице казалась… тоньше.

– Можем увеличить? – спросил Макс. – На момент, где у меня… «срыв». Слова «ключ у тебя».

Звукореж отмотал. На записи Макс не произносил этой фразы. Он говорил стандартное «кнопка под видео». Улыбался. Бережно подталкивал аудиторию к покупке.

– Тут всё ок, – сказал звукореж. – Я бы даже сказал – идеально. Очень гладко.

«Слишком гладко», подумал Макс.

Он взял со стола запасной монитор, включил. Экран издал тонкий писк и погас. На секунду появилась кристаллическая сетка, тонкие линии вела себя, как живые, собираясь в символ. Макс моргнул – сетка исчезла, монитор завёлся нормально, показывая медицинскую чистоту эфира.

– Извини, – сказал он тихо. – Я на минуту.

Он вышел в коридор. Стекло, белые стены, ковролин, по которому не слышно шагов. У лифта он поймал себя на желании спуститься на улицу – просто дышать, без людей. Кнопка «вниз» мигнула и погасла. Двери скользнули в стороны.

В кабине уже стояли двое: мужчина в сером пальто и курьер с рюкзаком. Макс вошёл, встал к стене, нажал «1».

Лифт поехал – и встал между этажами, как усталый зверь, который решил прилечь. Свет не погас, но стал чуть зеленее. Мужчина в пальто посмотрел на Макса и, не меняя выражения лица, произнёс:

– Верни ключ.

Курьер повернул голову через секунду, точно по таймеру:

– Верни ключ.

Макс перенёс вес на носки. Ладонь сама нашла камень. Он вытащил его из кармана – быстро, не думая, словно инстинкт тянул руку. Камень был холодным. Трещины светились едва заметно.

– Не верну, – сказал он. Голос прозвучал хрипло и чуждо.

Лифт дёрнулся. Мужчина в пальто опустил глаза. Курьер отступил на шаг и посмотрел в пол. Свет вернулся к нормальному оттенку. Лифт снова поехал.

Двери открылись на первом. Мужчина молча вышел. Курьер сказал «хорошего дня» обычным, живым голосом и побежал к выходу.

Макс остался стоять в кабине, пока двери не начали закрываться, и успел выскочить в щель. Ладонь с камнем горела, как если бы он держал ледяной уголь.

Он впервые за день позволил себе короткую, грязную мысль: я хочу, чтобы это всё оказалось розыгрышем. Даже если это жёстоко. Пусть будет розыгрыш – и я опозорюсь в сторис. Лишь бы это было человеческим.

Но это не было человеческим.

В переговорке он закрылся один. Включил ноутбук, открыл общий чат команды. 150 сообщений за час. Он пролистал наверх – и замер: через каждые двадцать-тридцать сообщений всплывали одинаковые, как копипаст, фразы от разных людей.

«Ключ у тебя».

«Верни ключ».

«Верни».

«Ключ».

Он сделал скриншот. Сразу же рядом всплыло новое: «Системная ошибка 29». Он щёлкнул на уведомление – чат обнулился. Скриншота не было. Сообщения пропали. В логе – пустота.

Он открыл «журнал изменений» – устройство выкрутило время на минуту назад само, и пустые строки было не за что зацепить.

Телефон на столе загудел. Номер – без имени. На экране высветилось: НЕТ СЕТИ. Звонок всё равно шёл.

– Алло, – сказал Макс.

В трубке дышали. Не человек. Не так дышат люди. Так иногда «дышат» подземные парковки – низко, влажно.

– Верни ключ, – произнесли сразу несколькими голосами, наложенными друг на друга, как треки в неправильном миксе.

– Кому? – спросил Макс.

Пауза. В паузе было движение – как если бы кто-то переглянулся. Потом они сказали:

– Назад. В замок.

Связь оборвалась. На экране замерцала сетка, сложилась в треугольный знак и исчезла.

Макс выключил телефон. Положил на стол. Открыл окно, чтобы впустить холод. Холод был честным.

– Макс? – Глеб просунул голову в дверь. – Ты куда сгинул? Я думал, ты умер там. Всё норм?

– Сядь, – сказал Макс.

Глеб сел. Откровенно, по-детски, как на старых матрасах когда-то. Макс открыл рот – и закрыл. Он не знал, как спросить «кто ты». Он не знал, как обвинить без доказательств. И – он не был уверен, что хочет услышать правду.

– У меня, кажется, перегруз, – сказал он вместо этого. – Сгоняю домой. Перенесём планёрку.

– Конечно, – Глеб взглянул внимательно. – Слушай, сам себя не загоняй. Мы не в армии. Хочешь – ложись. Я всё закрою. Ты мне веришь?

Макс хотел сказать «да». Вышло:

– Я стараюсь.

Глеб усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то человеческое, тёплое, как раньше.

– Бро, – сказал он тихо. – Даже если ты забудешь всё, что говорил на своих курсах, – я не забуду. Держись.

На секунду Макс подумал: вот он, мой друг. И на следующей – поймал себя на том, что эта мысль может быть подсунута ему.

Он кивнул, поднялся, пожал руку. Глеб крепко сжал его ладонь, и на полсекунды его кожа стала холоднее, чем должна быть. Макс выдернул руку и тут же сделал вид, что почесал ухо.

Вечер накатывал, как вода. Москва переключалась на ночной режим: подсветка, отражения, бесконечные окна, где живут другие жизни. Дома пахло лавром, потому что кто-то в соседней квартире варил суп. В его квартире пахло дорогим деревом и пустотой.

– Ты где? – спросила из кухни Алина.

Алина стояла спиной, резала лайм кружками. Она любила «правильные вечером» напитки: воду с зеленью, смузи «на ночь можно». Её ключевые слова – баланс и режим. То, что удерживает людей от края.

– Тут, – сказал Макс и вошёл. – Как ты?

– Нормально. Ты страшно выглядишь. – Она развернулась и прищурилась. – Опять пахнет студией. Ты прям как бы живёшь там.

– Живу, – сказал Макс и попытался улыбнуться. – А где ещё?

Алина повесила взгляд на его лицо, потом на его карман. Легко, еле заметно. Как будто её глаза сами туда притянулись.

– Что это? – спросила она.

– Что?

– В кармане.

Он сделал шаг назад, как делают шаг назад на последней ступеньке, которую не заметили.

– Ничего. Ключи.

– Покажи.

Это прозвучало буднично. Даже нежно. Но в её голосе было то же самое ровное, что Макс уже слышал. Ровное как стекло.

Он улыбнулся. Пожал плечами. Открыл холодильник, вытянул бутылку воды, сделал глоток. Поставил. Вынул из кармана ключи – настоящие, металлические, тяжёлые. Бросил на стол. Камень остался в другом кармане.

– Видишь? – сказал он.

– Вижу, – сказала Алина. – Поставь телефон на зарядку. Он у тебя садится.

Он положил телефон на беспроводную станцию. Станция зажглась синим кольцом и тут же погасла. Телефон не заряжался. На экране мигнуло: «Сеть недоступна».

Алина смотрела тихо, без комментариев. Он почувствовал, как невесомо, но ощутимо возникает между ними тонкая перегородка.

– Я приму душ, – сказал он. – Сегодня был странный день.

– Прими, – сказала она. – И выспись.

Он заперся в ванной и включил воду погорячее. Пар запотел зеркала. Макс сел на край ванны и достал камень. Он был ледяной – как будто провёл день в снегу. Трещины еле дышали светом.

– Кто ты? – спросил он почти шёпотом. – Подарок, ловушка или… ключ?

Ответом было жужжание вентилятора и тихое «тик-тик» воды.

План родился сам. Если это «оно» – система, программа, кто угодно – пытается вытянуть у него «ключ», значит, ключ у него. Это факт. Его нужно… сохранить. Спрятать? Выбросить? Жечь?

Он достал из шкафа металлическую коробку из-под печенья (старый подарок от тёти, которую он никогда не выкидывал из уважения к тёте). Положил камень внутрь, закрыл. Подержал. Ничего не случилось. Тогда он засунул коробку в шкаф, за стопку полотенец.

– Посмотрим, – сказал он зеркалу. – Кто кого.

В зеркале был мужчина, который делал вид, что контролирует мир. Ему было двадцать девять, и впервые в жизни он ощутил себя не на сцене, а в кулисах чужого театра.

Когда он лег, Алина уже дышала ровно. Макс выключил свет, потом, не выдержав, включил настольную лампу на минимум. Телефон на тумбе мигнул – «нет сети» – и всё равно зазвонил.

– Да что ж ты… – прошептал Макс и ответил.

– Верни ключ, – сказали голосами. На этот раз они были ближе. Как если бы стояли у двери спальни.

– Нет, – ответил Макс. – Я не верну. И я не ваш.

Пауза. Потом – тихий, почти ласковый шёпот, который можно услышать только нутром:

– Мы – твои.

Он бросил трубку. Выключил телефон. Сунул его в ящик. Встал. Пошёл на кухню, открыл шкаф, вытащил металлическую коробку.

Она была пуста.

Камня не было.

Макс посмотрел на стол. На подоконник. На пол. Нигде.

Он вернулся в спальню – медленно, как человек, который не хочет видеть, но обязан. Подошёл к тумбе. Камень лежал там. На месте книги, которую он читал прошлым летом и забыл – дешевый триллер с правильной структурой.

Камень был холодным. Свет в трещинах стал ярче.

Макс сел на кровать. Алина повернулась на бок, сонно что-то пробормотала. Он посмотрел на её ладони – тонкие, нежные, способные делать из кухонных мисочек утренние ритуалы. И представил эти ладони на своей шее. Мысль пришла сама. Он отогнал её.

– Спи, – сказал он ей. – Я всё нормально.

– Мм, – сказала она и улыбнулась во сне.

Макс положил камень на тумбу. Выключил лампу. Лёг. Долго смотрел в темноту. Слышал, как в стенах живёт дом, как лифты ездят, как кто-то наверху роняет, как у него в голове – пустыня.

– Верни ключ, – сказал он мысленно неизвестно кому. – Верните вы себя.

Сон подошёл тихо, как снег.

Ему снился лес – не московский сад, а глубина. Мох, корни, мокрая земля. Он шёл, потому что кто-то звал. Он слышал холодный голос, который не имел полов, возраста и национальности, голос сети – но тот молчал. Звал кто-то другой – и голос был человеческим. Он пошёл на него и увидел… себя. И этого себя кто-то душил.

Макс дёрнулся, и этот человеческий голос стал реальней. Он открыл глаза.

В комнате было темно. Но темнота не была «чёрной». Она была насыщенной, как если бы в ней плавало что-то живое.

Ему казалось, что он всё ещё спит. Пока не почувствовал на шее ладони.

Тёплые. Знакомые.

Он не сразу понял, что это Алина.

Он не успел сказать её имя.

Ночь решила, что он готов.

Глава 3. Первая ночь

Макс всегда засыпал моментально. Тело было натренировано: напряжённый день – значит, в постель, закрыть глаза, и через минуту он уже где-то в полудрёме. Но этой ночью что-то пошло не так. Сон оказался липким, вязким, будто проваливался не в отдых, а в болото.

Ему снились графики продаж, таблицы, онлайн-курсы. Всё перемешивалось в серый поток: логотипы, аватарки клиентов, вебинары, какие-то голоса. Он уже научился игнорировать такие «рабочие сны».

Но потом всё растворилось – и он увидел лицо Алины.

Она была близко. Улыбалась так, как умела только она: мягко, чуть склонив голову набок. Её глаза были закрыты, но ощущение – будто она смотрит прямо внутрь него.

– Али?.. – хотел сказать он, но звук утонул в тишине.

Улыбка исчезла. Её губы шевельнулись.

– Верни ключ, – произнесла она.

Голос не принадлежал ей. Он был чужим, плоским, без интонации.

Макс дёрнулся – и открыл глаза.

Первое, что он понял: он не дышит.

Второе: что-то сжимает его шею.

Ладони. Тёплые, живые.

Он узнал их сразу. Эти руки он держал сотни раз. Те самые пальцы, которыми Алина касалась его лица, когда они смеялись.

Но теперь эти руки душили его.

– Али… – прохрипел он.

Она сидела сверху, глаза закрыты, лицо безмятежное, словно спит. Только пальцы на его горле сжимались всё сильнее, с точностью механизма.

Макс захрипел, попытался оттолкнуть её. Схватил её запястья. Без толку.

И тогда её губы снова пошевелились:

– Верни ключ.

Этот звук не был её голосом. Два слоя: её собственный – и ещё один, холодный, металлический.

Паника ударила в виски. Макс рванулся, дёрнул её руки в сторону, перекатился. Воздух ворвался в лёгкие, обжигая. Он кашлял, хватал ртом кислород, будто после долгого нырка.

– Али, проснись! – сипло выдохнул он.

Она не открывала глаз. Села на кровати, дыхание ровное, лицо спокойное.

– Верни ключ, – повторила она.

И двинулась к тумбочке.

На тумбочке лежал камень. Серый, с трещинами, из которых просачивался бледный свет. Он пульсировал, будто сердце.

Алина протянула руку к нему.

Макс сорвался, перехватил её запястье.

– Нет! Это не твоё.

Она попыталась дотронуться, шепча чужим голосом:

– Верни ключ.

И тут в квартире что-то изменилось.

Лампочка в прихожей мигнула. Холодильник загудел и затих. Экран телефона ожил сам собой.

На чёрном фоне проступили слова:

СЕТЬ НЕДОСТУПНА

А ниже – «Верни ключ».

Макс со всей силы швырнул телефон в стену. Экран треснул. Но на мгновение в трещинах вспыхнула решётка света – кристаллический узор, будто сам камень отразился в электронике.

Дверь спальни медленно открылась.

В проёме стояли трое.

Первый – мужчина в длинном пальто. Макс вспомнил его лицо: это был тот самый сосед по лифту.

Второй – курьер с жёлтым рюкзаком.

Третья – официантка из кофейни, где они сидели с другом.

Они стояли неподвижно. Их лица были безэмоциональны, глаза белёсые, пустые.

И все трое сказали хором:

– Верни ключ.

Макс прижал камень к груди. Пульсация усилилась. Сердце било в унисон с ним.

– Нет, – прохрипел он. – Я не верну.

Троица двинулась вперёд синхронно. Шаг – в точности как у кукол на нитях.

Камень вспыхнул. Световые линии побежали по стенам, словно невидимая сеть наложилась на реальность. Всё вокруг разделилось на квадраты.

Гости дёрнулись, их лица исказились. Голоса заскрипели, как сломанные пластинки:

– В…е…рни…

И тут Макс услышал новый голос.

Он звучал не в комнате. Он звучал внутри.

Глубокий, гулкий, как шум земли.

– Не бойся. Ты не один.

Макс замер.

– Кто ты?

– Я – хранитель, – ответил голос. – Ты держишь не ключ. Ты держишь память.

Трое «гостей» замерли, будто их выключили. Потом синхронно развернулись и ушли. Дверь сама закрылась.

Алина обмякла и рухнула на кровать. Её дыхание стало ровным, спокойным.

Макс сидел рядом, глядя на её руки.

Эти пальцы ещё час назад держали его бокал вина. А теперь они чуть не задушили его.

И вдруг он вспомнил их первую встречу.

Она тогда подошла к нему на конференции. Случайная улыбка, лёгкий смех, и через десять минут он уже знал: это не просто девушка. Это якорь. Опора.

Он помнил, как они гуляли по Питеру. Она сказала:

– У меня чувство, будто мы уже были здесь вместе.

Он отшутился:

– Это потому что у меня бизнес на карме.

И она улыбнулась. Та самая улыбка, которая теперь исчезла навсегда.

Макс пошёл на кухню. Там у него был планшет с камерами наблюдения. Привычка: он всегда ставил камеры в квартире. Контроль – основа инфобиза.

Он включил запись спальни.

И увидел пустоту.

На записи он сидел на кровати. Один.

Ни Алины, ни «гостей». Никакого света от камня. Никакого удушья.

Макс в камеру говорил в пустоту, жестикулировал.

– Да ну нахрен… – выдохнул он.

Планшет мигнул и погас.

Он подошёл к окну. Москва светилась привычным неоном. Но вдруг вдалеке погас целый квартал. На секунду. Потом снова вспыхнул.

Затем – ещё один.

Потом другой.

Будто кто-то выключал и включал реальность кусками.

Внизу люди шли по улицам. Максу показалось, что они идут слишком синхронно. Как будто один сценарий запускается сразу для сотен.

Он прижал камень к груди. Тот светился всё ярче.

– Что это? – спросил он шёпотом.

Голос хранителя ответил:

– Это – сбой. Система чувствует твоё пробуждение.

Макс открыл ноутбук. Обычная привычка – фиксировать мысли.

Он начал печатать:

«Сегодня ночью произошло нечто. Алина пыталась меня задушить. Но не она – её тело. Она говорила чужим голосом. Потом пришли трое. Их лица пустые, глаза белые. Они требовали вернуть ключ. Но у меня не ключ – у меня камень. Он светится. Электричество глючит. Камеры ничего не фиксируют. Я не знаю, схожу ли я с ума, или это реальность меняется. Но если завтра я забуду – пусть эти строки останутся.»

Он закрыл ноутбук.

Квартира погрузилась в тишину. Всё электричество отключилось. Только камень светился.

Макс сел у кровати.

Алина спала спокойно, как ребёнок.

Он смотрел на её лицо и думал: если это только начало, то что будет дальше?

Вдалеке снова моргнул свет города.

И голос хранителя сказал:

– Ночь только начинается.

Глава 4. Лес зовёт

Макс открыл глаза резко, будто кто-то толкнул его в плечо. Сон оборвался в самом начале, без остатка – ни одного сновидения, только тяжесть в груди.

Он долго смотрел в потолок, и всё внутри него сопротивлялось простой мысли: это не сон.

Он хотел поверить, что ночное удушье, гости с пустыми глазами и голос хранителя – плод усталости, нервного срыва, переутомления. Но когда повернул голову к тумбочке – увидел камень.

Он лежал там же, где и ночью. Серый, со светящимися трещинами, теперь лишь слегка тёплыми. Но Макс знал: не зря у него до сих пор болела шея. Он нащупал пальцами – на коже краснели полосы. Следы от рук Алины.

– Чёрт, – прошептал он.

Сердце заколотилось чаще. Реальность не собиралась притворяться.

Он поднялся. В комнате всё выглядело как обычно: ровные шторы, ноутбук на столе, зарядки, книги, пустая кружка от чая.

Только техника «жила своей жизнью».

Сначала мигнула лампа в прихожей.

Потом сам собой включился телевизор в гостиной – пустой белый экран, на котором дрожала тонкая сеть линий, как будто кристаллическая решётка.

Колонка «умный дом» ожила и прохрипела странным голосом:

– …иди…

Макс выдернул её из розетки. Но даже отключённая, она ещё пару секунд шептала, прежде чем замолкла.

Он стоял в тишине, и тишина казалась гуще, чем обычно.

Алина вышла из спальни в его футболке. Зевая, протёрла глаза. Выглядела так, будто не помнит ничего.

– Доброе утро, – сказала она и поцеловала его в щёку.

Её губы были тёплые. Слишком нормальные. Слишком правильные.

У Макса внутри всё сжалось.

– Ты как? – спросила она. – Вид у тебя… будто тебя всю ночь душили кошмары.

Макс похолодел. Те же слова, что он сам собирался сказать. Тон даже тот же.

– Просто плохо спал, – ответил он.

Она кивнула, пошла на кухню, включила кофеварку. Машина загудела, но вместо привычного звука из динамика донёсся гул – низкий, словно земля под ногами.

Алина не заметила.

Макс смотрел ей вслед и впервые в жизни почувствовал: рядом с ним чужой человек.

Телефон, который он вчера швырнул о стену, лежал разбитый. Трещины пересекали экран.

И вдруг он вспыхнул.

На дисплее проступило слово:

ИДИ.

Макс сглотнул.

– Куда?

Экран замерцал, линии трещин засветились, образуя карту. Но вместо улиц – пустота. Белый фон, и только одна точка, уходящая за пределы города.

В голове раздался голос:

– В лес.

Макс закрыл глаза.

– Чёрт… я реально схожу с ума.

– Нет, – сказал голос. – Ты просыпаешься.

Он сел за кухонный стол, схватил чашку кофе. Держал её в руках, как якорь.

«Я бизнесмен. Я работаю с цифрами. Я учу людей продавать. У меня офис, курсы, клиенты. Я не шаман, не маг, не герой из дешёвого фэнтези».

Но пальцы дрожали.

На шее горели красные следы.

И Алина… она улыбалась слишком ровно, слишком механически.

«Что, если это не сон? Что, если система реально может использовать людей как куклы?»

Он посмотрел на неё. Она сидела напротив, пила кофе, листала ленту.

Обычная утренняя сцена. И только раз в пару секунд её глаза будто стекленели. На мгновение.

Он взял куртку.

– Я съезжу в офис, – бросил он.

– Возьми хлеба, – сказала Алина.

Он замер. Голос звучал ровно так же, как в его воспоминании о прошлой ночи.

Фраза, которой она как будто «зашита» в сценарий.

Макс сжал кулаки. Если он останется, сойдёт с ума. Надо ехать.

Он завёл машину. Радио включилось само. Вместо музыки – ровный низкий тон, как будто кто-то держит басовую ноту.

GPS сначала показывал маршрут в центр, а потом экран почернел. На нём проступило слово:

ЛЕС.

– Охренеть… – прошептал Макс.

Он пытался переключить – не работало. Карта висела пустая, стрелка указывала только вперёд.

Он выехал на трассу.

Чем дальше от Москвы, тем страннее становилось.

Фонари вдоль дороги гасли один за другим, как если бы кто-то выключал мир за его спиной.

Машины вокруг двигались, но слишком синхронно. Тормозили одинаково, перестраивались, будто управлялись одним центром.

Макс обогнал одну – и заметил лицо водителя. Оно было пустым, глаза стеклянные. Точно как у «гостей» ночью.

Он прибавил скорость.

На обочине мелькали билборды. Сначала реклама: банки, фитнес, онлайн-школы.

А потом все сразу начали меняться. Словно один и тот же глюк.

На каждом появилось одно и то же слово:

ВЕРНИ КЛЮЧ

У Макса сжался желудок.

Он вспомнил своё детство.

Отец когда-то возил его в деревню, к бабушке. Там был лес. Огромный, густой, пахнущий хвоей и сыростью. Маленький Макс бегал среди деревьев и чувствовал себя… свободным.

Отец говорил:

– Лес – это сила. В нём тише, чем в городе, потому что здесь нет вранья.

Тогда он смеялся. А сейчас эти слова вернулись с холодной ясностью.

Чем дальше в область, тем меньше сигналов. Телефон ловил лишь шум. Радио стало тише. Потом пропал звук мотора. Машина ехала, но двигатель не издавал ни звука.

Макс открыл окно – и понял, что лес вокруг тоже молчит.

Ни птиц, ни ветра. Даже собственные шаги, когда он остановил машину и вышел, не издавали звука.

Он вдохнул. Воздух был влажным, густым, как будто дышал сам.

– Ну и куда ты меня привёл? – спросил он.

– Туда, где мы можем говорить, – ответил голос.

Он сделал несколько шагов, и дорога за спиной исчезла.

Просто – нет её. Ни машины, ни асфальта. Вокруг только лес, плотный и гулкий.

Деревья тянулись к небу, но их кроны переплетались так плотно, что света почти не было.

Макс протянул руку – и заметил, что тень от неё падает не туда, куда должна. Тень двигалась в другую сторону, против солнца.

Он остановился.

– Я схожу с ума, – сказал он.

– Нет, – ответил голос. – Ты входишь в реальность.

На земле под ногами лежал мох. Но не обычный. Узоры на нём складывались в линии, словно схема. Макс присмотрелся – и увидел сеть, похожую на карту метро. Только это не метро. Это была решётка.

Он моргнул – и рисунок исчез.

Но память удержала.

«Кристаллы», – понял он.

В груди кольнуло. Камень в кармане стал горячим.

Он закрыл глаза, и мир качнулся.

Вспышка. Он увидел поле. Люди в броне, мечи, дым. В центре поля – каменный алтарь, на котором сиял такой же кристалл.

Он – другой он, в другой одежде, с бородой и в кожаных доспехах – стоял рядом, поднимая руку.

А потом кровь. Много крови. Вражеская армия накрыла алтарь.

И кристалл погас.

Макс вскрикнул и открыл глаза. Лес вернулся. Но дыхание сбилось.

– Что это было? – спросил он.

– Память, – сказал голос. – Ты жил. Ты умирал. Ты был хранителем.

Макс зажал виски ладонями.

– Я не хочу этого. Я хочу обычной жизни.

– Обычной жизни больше нет, – ответил голос.

Он сделал несколько шагов.

Вокруг только лес, плотный и гулкий.

И вдруг впереди показался холм.

Не обычный – странный, искусственный. Три вала и три рва опоясывали его кольцами. Казалось, сама земля когда-то вздрогнула и подняла это место над остальным лесом.

Макс поднялся по первому валу. Земля под ногами хрустела, будто наполненная стеклом.

Второй ров оказался глубже, заросший мхом, словно зелёным ковром.

Третий вал дался труднее всего: корни деревьев переплелись так плотно, что пришлось карабкаться руками.

Наверху открылось странное пространство.

Площадка была идеально круглая, вся укрытая пушистым мхом и густой травой, мягкой, как ковёр. Здесь хотелось лечь и уснуть – будто сама Земля держала на руках и укачивала.

По краю площадки стояли восемь огромных валунов. Каждый – выше человеческого роста, покрытый мхом, с трещинами и гранями. Но, несмотря на то что камни казались разными, Макс вдруг понял: они один целый Камень, разделённый на восемь сторон света.

Алатырь.

Бел-горюч камень, о котором он слышал только в мифах. Только теперь миф оказался реальностью.

Между валунами натянулась невидимая сила. Воздух дрожал, будто их гранёные тела соединялись в единый восьмигранник, ось мира.

Внутри круга располагалось кострище – чёрное, старое, обложенное мелкими камнями. Когда-то здесь горел огонь. Не обычный, а священный. Неугасимый. Даже сейчас Максу показалось, что из пепла тянется тепло, будто угли живы в глубине.

Он шагнул внутрь круга. Его кристалл в кармане загудел, отозвался вибрацией.

И тогда это произошло.

Восемь валунов зазвучали. Гул низкий, протяжный, будто сама Земля вздохнула. Воздух в центре кострища задрожал и начал уплотняться, пока из него не проявился силуэт.

Хранитель.

Не человек, не призрак, а нечто иное. Его очертания были гранёными, словно сложены из тех же линий, что и камни. Лицо менялось каждую секунду: старик, женщина, воин, ребёнок. Но в основе всегда оставалась решётка – отражение кристаллической сети планеты.

– Ты пришёл к Алатырю, – произнёс он. Голос был густым, как раскат грома, и слова исходили не из уст фигуры, а из самих камней.

– Эти камни… они и есть Алатырь? – хрипло спросил Макс.

– Они и есть Камень. Восемь сторон. Восемь врат. Восемь дыханий, через которые Земля говорит с небом. Здесь сходятся все пути – реки, ветры, мысли людей. И тут одно отражение из тысяч, раскиданных по всей Земле.

– И зачем я здесь?

– Чтобы вспомнить.

– Вспомнить что?

– Себя. – Лицо Хранителя вспыхнуло светом. – Ты носишь осколок. Но без сердца он молчит. Теперь он узнал дом и отзывается.

Макс опустил руку к карману – кристалл дрожал, словно живой.

– И что это значит?

– Это значит, что твой путь начался.

– Какой ещё путь? Я не собирался ни в какие духовные практики. Для меня вся эта медитация – мастурбация.

В ответ восемь валунов загудели громче, и земля под ногами дрогнула.

– Ты привык считать силой то, что блестит: деньги, власть, чужие взгляды. Но это – оковы. Силу не продают. Силу узнают.

– И при чём тут эти камни?

– Эти камни держат решётку мира. Когда Алатырь поёт – люди слышат Землю, а не систему.

– Систему?

– Сеть, что навязана Извне. Искусственные частоты. Они глушат дыхание планеты. Башни, провода, спутники – их инструменты. Когда Алатырь спит – система правит. Когда Алатырь просыпается – система рушится.

– Поэтому… его закрыли?

– Да. Войнами. Страданием. Кровью. Чем больше боли пролито здесь, тем глубже засыпал камень.

Максу стало холодно. В памяти всплыли осады, блокада, миллионы погибших.

– А если он проснётся?

– Тогда люди перестанут быть стадом. Управлять ими станет невозможно. Иллюзии растворятся, как дым. Но пробуждение – это не только свобода. Это и суд. Чистка. Всё, что держалось на лжи, сгорит. Всё, что не выдержит правды, рухнет.

И тут кристалл в кармане вспыхнул, и Макса словно выдернули из тела.

Видение

Он парил над землёй.

Внизу – далёкий Запад. Огромные города сияли миллионами искусственных огней, сети гудели, как паутина, охватывающая страны.

И вдруг по горизонту прокатилась волна.

Огни начали гаснуть. Экраны рушились, электросети трещали, спутники падали. Гул цивилизации стихал, будто кто-то выдёргивал кабель из розетки всего мира.

Города Запада погружались в темноту. Люди кричали, метались. Одни рыдали, другие смеялись, третьи смотрели в небо, словно впервые его увидели.

Макс почувствовал: это поёт Алатырь. Глубокий, низкий гул, разрывающий искусственные частоты.

И вдруг взгляд повернулся ближе – к Москве. Гигантский организм трещал, но ещё держался.

А рядом, чуть западнее, вспыхнул светлый остров. Беларусь.

Она сияла ровным, живым светом, будто сама земля там пела. Свет был мягким, но непреклонным, как свеча, что горит в ураган.

Макс ощутил – именно там узел. Сердце решётки.

И в этот момент его захлестнула детская память.

Флешбек

Девять лет. Лето. Деревня у бабушки.

Запах травы, ледяная речка, хлеб из печи.

На закате бабушка усаживала его у печи и рассказывала сказки.

– Есть такой камень, Алатырь… Бел-горюч. Он в центре земли лежит, на нём весь мир держится. Пока он спит – люди ходят во тьме. А как проснётся – вся неправда сгорит, и каждый станет таким, какой он есть на самом деле.

– Бабушка, ну камни же не спят, – смеялся тогда Макс.

Она гладит по голове и отвечает:

– Запомни, Воронов. Камни помнят больше, чем люди.

Сейчас он понял: это было не просто сказкой. Это было посланием.

Возвращение

Видение исчезло. Макс снова стоял внутри круга валунов. Камни смотрели на него, кострище дышало теплом.

– Она знала… бабушка знала… – выдохнул он.

– Старые всегда знали. Только ты забыл. Но пришло время вспомнить, – сказал Хранитель.

Макс поднял глаза.

– Она всегда звала меня по фамилии… Воронов.

Восемь камней дрогнули эхом.

– Имя – не случайность. Ворон – птица Велеса. Ведёт между мирами. Он знает то, что скрыто. Он связка между живыми и ушедшими. Ты думаешь, фамилия случайна? Она пришла из глубин рода.

Один из валунов вспыхнул изнутри. Огонь заструился по его трещинам. В тот же миг Макс почувствовал, что внутри него тоже что-то вспыхнуло – горячая точка под сердцем, будто зажглась лампа.

Он ахнул, схватился за грудь.

– Что это?!

– Начало, – ответил Хранитель. – Ты – Воронов. Не случайный путник. Ты ключ. Но открыть или нет – решать тебе.

– Что тебе нужно от меня? – спросил он.

– Не мне. Тебе.

– У меня всё есть. Деньги, работа, женщина. Я не хочу в ваши игры.

– Игры кончились, – сказал хранитель. – Ты несёшь узел. Камень. Он не случайно у тебя.

– Я его не выбирал.

– Он выбрал тебя.

Макс рассмеялся нервно.

– Ты серьёзно? Камни выбирают людей?

– Камни – это память. Память выбирает тех, кто способен её выдержать.

Он помолчал. Внутри зашевелился страх. Но и что-то ещё – странное узнавание.

– Тогда скажи, что за система? – бросил он. – Почему техника сходит с ума? Почему Алина…

Голос хранителя стал твёрдым:

– Система построена на электричестве и частотах. Спутники, башни, сети. Они создают шум, который перекрывает кристаллы.

– 5G? – усмехнулся Макс.

– Не название важно. Важно, что через это они управляют массами. Чем громче шум – тем тише голос Земли.

Макс замолчал. Вдруг он понял: всё, что он видел в дороге – синхронные машины, билборды, пустые глаза – это и есть работа системы.

Хранитель протянул руку.

И Макс увидел видение.

Алина стояла у окна, её глаза были белыми, лицо пустым. За её плечом – его друзья. Те самые, с которыми он когда-то начинал бизнес. Они шли на него медленно, одинаковыми шагами.

В руках у них были ножи.

– Стоп! – закричал Макс.

Видение исчезло. Лес снова тихий.

– Они будут использовать близких, – сказал хранитель. – Они будут держать тебя цепью из тех, кого ты любишь.

– И что мне делать? – выдавил он.

– Учиться слушать. Не людей. Не систему. Кристаллы.

– А если я откажусь? – спросил Макс.

Хранитель посмотрел прямо в него.

– Тогда они сделают из тебя одного из своих.

Макс представил себя с белыми глазами, и по коже пошёл холод.

Он выругался.

– Я не герой. Я даже не верю в магию.

– Ты вспомнишь, – сказал хранитель. – В двадцать девять лет всё открывается. Ты можешь бежать. Но память догонит.

Фигура шагнула ближе. Черты лица начали меняться быстрее – пока Макс не узнал самого себя.

Только старше. Лет на двадцать.

– Кто ты? – прошептал он.

– Ты, – ответил хранитель. – Тот, кем ты станешь.

Макс не верил глазам. Он смотрел на своё лицо – зрелое, сильное, с глазами, в которых был свет.

– Невозможно, – сказал он.

– Возможное не спрашивает, веришь ты или нет, – сказал хранитель.

Мир качнулся. Фигура исчезла.

Глава 5. Сигнал

Лес не хотел отпускать.

Макс шёл вниз по тропе, но каждый шаг будто упирался в невидимую преграду. Корни выглядывали из земли, словно пальцы, хватали ботинки. Ветки тянулись к плечам, щёлкали по щекам, как плётки. Воздух дрожал. Лес жил, и это «жило» шло в унисон с тем странным гулом в груди.

Сердце било ровно, а рядом с ним теперь билось ещё что-то. Второй ритм. Второе сердце? Второй метроном? Макс пытался дышать глубже, чтобы заглушить его, но от глубоких вдохов становилось только хуже: воздух отдавал металлическим привкусом.

– Перегрузка, – сказал он вслух, будто убеждал сам себя. – Гипоксия. Ну максимум нервное истощение.

Телефон завибрировал в кармане. Он даже обрадовался – отвлечёт. Но когда достал, пальцы похолодели: экран включился сам. Чёрный фон, белые буквы:

АКТИВАЦИЯ… СИГНАЛ… ОБНАРУЖЕН

– Чёрт…

Он нажал на кнопку – бесполезно. Надпись прыгала, будто кто-то печатал её прямо сейчас. Потом экран моргнул и погас. Телефон умер.

В машине радио включилось само, стоило повернуть ключ.

Сначала тишина. Потом – шипение. Потом голоса.

Сотни голосов.

Женские, мужские, детские. На русском, английском, французском, немецком. Даже какие-то резкие, щёлкающие звуки – то ли китайский, то ли вообще неизвестный язык.

«Вернись…»

«Он проснулся…»

«Слышишь?..»

«Беги…»

«Не смей…»

Фразы накладывались друг на друга, создавали хор. Шум пробирал до костей. Макс вырубил радио, но эхо осталось в голове.

Трасса встретила его пустотой.

Где обычно было полно машин, сейчас – никого. Только серое небо и лес, тянущийся до горизонта.

Через несколько километров – странная картина.

У обочины стояли две машины, капоты подняты. Мужчины спорили, размахивали руками. Дальше – автобус. Двери распахнуты. Люди стояли рядом: кто-то курил, кто-то смотрел в телефоны, которые не ловили сеть. Один мальчик плакал, мать прижимала его к себе. Водитель кричал в трубку – безрезультатно.

Макс снизил скорость. В этот момент один из мужчин в белой рубашке обернулся и посмотрел прямо на него. Взгляд – холодный, пристальный, слишком долгий. Будто узнал.

Горячая точка в груди вспыхнула.

Макс дал по газам и проехал мимо. В зеркале ещё долго видел белую рубашку, неподвижную, как маяк.

Квартира встретила гулкой тишиной.

Свет моргнул и погас. Макс поменял лампочку – та же история.

Компьютер загрузился за двадцать минут и выдал чёрный экран. Интернет не ловился.

Телевизор включился сам. Белый шум. Макс потянулся к пульту – и вдруг экран сменился картой.

Европа. В центре яркая красная точка. От неё расходились круги, словно от камня в воде. Макс подался вперёд. Красная точка пульсировала именно там, где несколько часов назад он стоял среди валунов.

Беларусь.

Через секунду картинка исчезла. Белый шум вернулся.

Макс сел на диван, обхватил голову руками.

– Такого не бывает.

Но гул в груди стал сильнее.

Вода в кране бежала рывками. Электроплита включалась сама и отключалась. Холодильник гудел, как трансформатор.

Когда он спускался в лифте за минералкой, кабина зависла между этажами. Из динамика послышалось трескание и знакомый хор голосов.

– «Воронов…»

Он дёрнулся.

Это имя прозвучало отчётливо, без искажений.

Двери приоткрылись – он выскочил, не дожидаясь.

В подъезде встретил соседку с пятого. Старушка в платке держала в руках пакет.

– Сынок, у тебя свет не мигает? У меня уже третий раз за час, холодильник бедный ревёт, как зверь.

Макс пробормотал что-то невнятное и ушёл быстрее.

Вернувшись, он налил себе виски. Руки дрожали так, что половина пролилась на стол.

– Совпадения. Просто совпадения, – бормотал он. – Я нормальный. Я рационален. Я бизнесмен.

Он пил, но алкоголь не помог. Голоса не уходили.

Под утро заснул на диване с пустым стаканом в руке.

Сон был ярче, чем реальность.

Он снова оказался у восьми валунов. Ночь была тёмной, но камни светились сами собой – мягким золотым сиянием. Это сияние не просто окружало их: оно поднималось вверх, словно ствол гигантского дерева.

Макс поднял голову – и замер.

Над ним уходило ввысь Мировое Древо. Огромный ствол, корни которого проросли сквозь землю, а крона упиралась в звёзды. Лес, в котором он стоял днём, теперь казался лишь жалкой копией этого чуда. Настоящее Древо было энергетическим, но реальнее любой реальности.

В основании Древа, прямо под городищем, сиял огромный золотой кристалл. Совершенно правильной формы, словно гигантский многогранный алмаз, метров двадцать, а то и тридцать в диаметре. Он переливался изнутри – каждая грань ловила свет и умножала его.

Слои мира открывались один за другим.

Физический – земля, мох, камни.

Эфирный – тонкие линии света, тянущиеся в стороны.

Ментальный – образы, символы, мысли, плывущие в воздухе.

Казуальный – глубинные законы, по которым всё это работает.

Макс видел всё сразу, как будто у него открылись десятки глаз.

И тогда произошло невозможное: рядом с этим золотым кристаллом начали проявляться другие.

Фиолетовый – далеко на востоке, вспыхнувший, как пламя заката.

Синий – севернее, холодный и спокойный, как лёд.

Голубой – лёгкий, прозрачный, будто дыхание неба.

Зелёный – густой и живой, словно сама трава.

Жёлтый – солнечный, жгучий.

Оранжевый – тёплый, плотный, как глина.

Красный – яростный, пульсирующий, как сердце.

Чёрный – поглощающий, бездонный.

Белый – сияющий, как полдень в горах.

Они вспыхивали один за другим по всему миру – в местах, где стояли древние капища, святилища, городища. Одни были разрушены, другие забыты, но здесь, в сне, все они ожили и светились.

И все эти кристаллы соединялись между собой в единую сеть. Линии энергии бежали от одного к другому, образуя гигантскую решётку, словно нервную систему планеты. Всё сходилось к центру – туда, где под землёй пульсировал Центральный Кристалл Земли, спящий гигант.

Макс видел его. Он находился глубоко в ядре планеты, сияющий, как солнце внутри тьмы. И он пробуждался.

В этот момент Макс понял: всё, что он ощущал в груди – это был отклик этого кристалла. Связь. Он был не просто свидетелем – он был частью системы.

Но вместе с восхищением пришёл страх.

Потому что поверх сияющей сети вдруг начала проступать другая – чёрная, мёртвая. Спутники на орбите, башни, линии проводов, соты из железа. Она накладывалась на кристаллы и пыталась заглушить их свет.

Голоса Системы шептали:

– «Спи… забудь… замолчи…»

И свет кристаллов начал тускнеть.

Фиолетовый погас первым, затем голубой.

Красный вспыхнул, но его накрыла тень.

Белый дрогнул.

Даже золотой кристалл в основании древа пошёл трещинами.

И только точка в груди Макса горела всё ярче, отвечая на зов Центрального.

Хранитель появился рядом, прозрачный, как отблеск пламени.

– «Видишь, Воронов? Это их игра. Они ставят замки. Но замки не вечны. Ты держишь ключ.»

Макс хотел крикнуть, спросить, что делать, но губы не слушались. Сон рушился.

Перед пробуждением он увидел последнее: крона Мирового Древа качнулась, и миллионы светящихся листьев полетели вниз, каждый – как искра, как дар, как возможность.

Макс проснулся в холодном поту.

Телевизор был выключен. Но точка в груди горела ярче, чем когда-либо.

Наблюдатели

Москва. Башня в деловом центре, двадцать первый этаж.

Комната без окон. Стекло с матовым напылением, прохладный воздух, запах озона и кофе. Вдоль стен – стойки с серверами, жёлтые диоды моргают, как насекомые, пойманные под стекло. В центре – длинный стол, на нём разложены планшеты и распечатки, а на главном экране – дрожащая карта.

– Он активировался, – сказала женщина с короткими чёрными волосами. По бейджу – Кира. – Узел. Беларусь.

На экране пульсировала красная точка. От неё расходились невидимые сперва, а затем всё более явственные кольца – как рябь по чёрной воде. Подписанные слои переключались в углу: электросети, частотные линии, спутниковые каналы, биорезонанс.

– Это не локальная помеха? – спросил высокий мужчина в дорогом костюме. Он держался так, как будто костюм был его бронёй. Мартынов.

– Нет, – Кира щёлкнула по планшету. – Мы прогнали через три независимые модели. Это не помеха. Это пробой.

– Какой уровень?

– Шестой. И растёт.

Тишина. Кто-то отодвинул стул, и скрип показался здесь, в стерильной комнате, неприлично громким. Никто не хотел произносить вслух то слово, которое висело в воздухе, как гроза: Алатырь.

– Найдите источник, – сказал Мартынов. – Быстро.

– Мы пытаемся, – Кира едва заметно пожала плечами. – Сигнал расплывчатый. Похоже, он связан с человеком.

– С человеком?..

Седой мужчина у правого края стола – Седых – снял очки, протёр стекло салфеткой, выиграл секунду.

– Если это правда… времени мало, – сказал он. – При уровне семь начнутся необратимые отклики в городских контурах.

Карта дрогнула. Красная рябь толкнула границы, где-то на дальнем западе тонкие зелёные линии 5G бледнели, блоки LEP начинали мигать жёлтым. Под картой побежали лаконичные алерты:

PL_TVNET: деградация

DE_ICE: остановка состава 274/Бремен – Гамбург

ATLANTIC_ATC: временная потеря канала

US_CLOUD_EAST-2: критическая просадка мощности

STAR_CLUSTER-17: частотный сбой; источник: Восточная Европа

Кто-то в конце стола тихо выругался. Молодой оператор Пашка в наушниках сглотнул, взгляд бегал между виджетами.

– Почему спутники слышат «Восточную Европу», а мы видим точку в Беларуси? – спросил Мартынов.

– Потому что это не передатчик, – ответила Кира. – Это узел поля. Он не «светит» – он поёт. А сеть отвечает на песню. Мы ловим отклики.

Седых прикрыл карту тёмной сеткой фильтра – на экране проступили вторые, скрытые слои. Городские купола шумоподавления, фермовые контуры вышек, карманы нейтрализации. Вокруг красной ряби уже поднимались «зонты» – софт пытался глушить волну.

– Поднимаем «Колыбель»? – спросил кто-то слева.

Кира качнула головой.

– Рано. «Колыбель» даёт тупую тишину на всё: города лягут. Нас порвут завтра в новостях. Сначала – «Веретено».

– Сбор социальных узлов? – уточнил Седых.

– Он же, – кивнула Кира. – Друзья. Семья. Коллеги. Точки привязки. Через них его можно удержать. Мягкое торможение до выяснения.

– «Мягкое», – повторил Мартынов без улыбки. – Хорошо. Но если уровень уйдёт в семь – включаем «Колыбель». Записывайте.

Пашка, сидящий на краю, будто вздрогнул всем телом. У него дрогнули пальцы, когда он стучал по клавиатуре.

Волна уходила дальше, за пределы привычной карты. На соседних экранах отрисовывались локальные истории – короткие, как вспышки.

Польша. Старый техник на телевышке вылез на площадку, вцепился в перила, всмотрелся в горизонт. Внизу в полях двигатель генератора кашлял, но не заводился. Он приложил ладонь к металлической стойке – железо вибрировало, но не от ветра. Из кармана телефон выдал одно слово: «Слышишь?» Техник перекрестился так быстро, будто сам себе не поверил.

Германия. Внутри состава ICE тишина. Автоматика мигнула и выбросила пассажирам в динамик чинное «Entschuldigung», а потом голос сорвался, заговорил шёпотом, не немецким, не человеческим. Проводница замерла с тележкой, на секунду стекленели глаза, и тут же вернулись – она глубоко вдохнула, как ныряльщица, и прошептала: «Bitte warten…»

Атлантика. Командир «триста двадцать первого» глянул на приборы: уж больно часто стали мелькать NO LINK. Он сознательно сделал глоток воды, чтобы прогнать сухость в горле, и вдруг почувствовал странную вибрацию в полах самолёта – не механическую, а… ровную, как тон органа. Второй пилот спросил: «Слышишь?» Командир сказал: «Нет». И тоже услышал.

Америка. В зале с холодом, близком к морозу, дежурная смена дата-центра в свитерах и безымянных бейджей заметалась между рэками. На панели горело красным PWR DERATE. Старший смены потянулся к телефону, но огромный зал на миг наполнился лёгким гулом, будто гигантская пчела пролетела сквозь стены. У кого-то из техников задрожали пальцы. «Это что?» – «Шум. Откуда?» – «Восточная Европа», – произнёс кто-то, сам не понимая, почему.

Орбита. Кластер №17 дал трем аппаратам FAULT. На пульте вспыхнула плашка: ЧАСТОТНЫЙ СБОЙ. ИСТОЧНИК: ВОСТОЧНАЯ ЕВРОПА. Женщина-оператор прислонилась лбом к ладони – мигрень вонзила иглу. И шёпот, тихий-тихий, проскользнул через наушники: «Не глуши». Она сбросила гарнитуру, глотнула воздух, как будто всплыла.

Москва. Башня.

Кира смотрела на карту, на слои, на эхо. Щёлк – соцграф. На втором экране вспухло «Веретено»: сеть контактов, как колючая проволока, описала узел в городе. В центре узла – МАКСИМ ВОРОНОВ. От него – линии на АЛИНУ, АНТОНА, ИЛЬЮ, рвались всполохами к соседям, клиентам, случайным знакомым. Каждая линия – потенциальный «канал влияния». Система рядом ставила галочки: «подключаемо», «резерв», «нежелательно».

– Пробовали идти железом, – сказала Кира без выражения. – Глушили «углом», перекрывали ряды, давили «высотой». Ничего. Он резонит через живых. Значит, живыми и тормозим.

– Какие фразы? – спросил Седых.

– Базовый набор, – ответила Кира. – «Не по телефону», «срочно увидимся», «возьми хлеб», «ты как?» – простые крючки, которые уже привязаны в его памяти. Запускаем через «домашних». Курьеры, баристы, соседи. Если не сработает – пойдём глубже.

– Глубже – это кто? – спросил Мартынов, не отрывая взгляда от пульсирующей точки.

Кира перевела взгляд на дальний угол – там сидел мужчина в сером, с лицом, на котором цеплялось только одно: отсутствие деталей. Куратор Поля. Те самые «вчерашние» – мужчина в пальто из лифта, курьер, официантка – это его «мягкие руки».

Куратор вежливо кивнул, как будто здесь обсуждали не человека, а процедуру.

– На уровне семь «мягкие» мало помогут, – сказал Седых. – Даже если удержим. Он всё равно прорвётся.

– Не прорвётся, – сухо отрезал Мартынов. – В ход пойдёт «Колыбель».

Кира поморщилась.

– «Колыбель» провалит город. Мы сожжём сеть на квартал, и шум поднимется до небес. Это крайняя мера.

– Запишите: крайняя, – повторил Мартынов. – Но у нас короткое окно. Если узел войдёт в резонанс с другими – вы увидите не карту, а решётку. И тогда повесток не будет, будут комиссии.

Пашка подвинул к себе оптическую мышь, но ладонь дрожала. Он глянул на Кирины руки – у неё было спокойно, ровно. Он так хотел тоже быть «ровным», но внутри у него дрожал какой-то тон, тон, похожий на тот, что он иногда слышал летом в деревне, когда ложился на землю и слышал – как будто что-то большое спит внизу.

– Кира, – неуверенно сказал он, – посмотрите. По контуру вокруг узла – восемь вторичных. Они вспыхивают и гаснут, как метки. Как будто там… камни.

Зализанная тишина треснула.

– Закрой, – резко сказала Кира. – Не озвучивай гипотез, не прошедших верификацию.

– Но это коррелирует с легендой, – упрямо произнёс Седых. – Восемь ворот. Восемь сторон. Узел в центре.

– Мы не фольклористы, – отрезала Кира. – Мы инженеры.

Мартынов постучал костяшками пальцев по столу.

– Неважно, легенда или нет. Важно, что узлы – живые. А живых тормозят через живых. Запускайте «Веретено». И подготовьте «Колыбель» в резерв.

В кофейне девушка-бариста набрала короткое сообщение, потом стёрла и отправила другое: «Привет! Зайдёшь? У нас новый сорт, тебе зайдёт». Она сама не знала, почему написала – пальцы как будто помнили маршрут. Вчера она улыбалась мужчине с точёными скулами – он дал на чай больше, чем обычно, сказал пару простых фраз, и теперь эти фразы звучали, как команды.

Курьер на электровелосипеде поднялся на шестой этаж без лифта, хотя всегда злился на ступени. Позвонил в дверь не к тому, к кому должен, а туда, куда отправило его новое, странное уведомление: «доставить соседу». На панели фраз в его голове мерцало: «возьми хлеб».

Сосед с пятого достал из ящика открытку и опустил в другой – не глядя, без мысли. Открытка ушла вниз, с адресом, которого не было.

Илья – тот самый друг детства – сидел в машине и смотрел на телефон. В переписке с Максом висела фраза: «поболтаем, как раньше?». Он перечитывал её снова и снова. Ему хотелось повернуть ключ и уехать к реке, к рыбе, к ветру. Но он нажал «Отправить» и остался ждать. На стекле у него была наклейка парковки прошлого года, он её не снимал из принципа, а сейчас смотрел сквозь неё, как сквозь чужой глаз.

Антон, партнёр по бизнесу, стоял у окна офиса, глядел вниз на стеклянное море башен. Он всегда смеялся над «мистикой», но сейчас чувство было такое, будто его подвесили. На столе вибрировал телефон – Кира прислала три слова: «Встреча. Не по телефону». И ещё одно: «Макс». Антон набрал: «Приезжай. Срочно». Отправил. Сел. Поднял ладони к лицу – непроизвольно – и вдруг понял, что его руки дрожат. «Да хорош, – сказал он себе. – Нормально всё». А внутри звучал тон, напоминающий гул на трассе, когда его отец давал газ на «Волге», и мост пел.

Башня.

Пульсировали слои. Кира переключала панели одним пальцем, как пианистка. На боковых экранах висели психокарты – шаблоны, по которым система предлагает «ключевые фразы», «меметические крючки» и ритмы. «Не по телефону». «Возьми хлеб». «Ты как?» – простые конструкции, встроенные в привычную речь.

– Почему это работает? – спросил Пашка тихо. – Это же… ну… слова.

– Слова – формы, – отрезала Кира. – На каждой форме сидит тон. Мы подаём тон – форма резонирует. Он слышит не фразу, он слышит ритм, который привык пропускать.

– Это неэтично, – сказал вдруг Седых, больше себе, чем им. – Мы делаем из людей каналы.

– Мы сохраняем порядок, – сказал Мартынов. – Хватит морали. У нас растёт уровень.

На экране цифра загорелась 6.7.

– На семь выйдет за два часа, если продолжит, – тихо сказал Пашка, сам не понимая, откуда у него эта уверенность.

– Откуда? – обернулась Кира.

– Не знаю, – растерялся он. – Просто… вижу.

Секунду никто не говорил. Потом Кира отвернулась к планшету, а Седых посмотрел на парня чуть внимательнее, чем того требовала служба.

Снова – короткие истории с краёв карты.

Восточная Пруссия. Старый костёл. Органист нажал клавишу – и услышал встречный тон. Нота подняла пыль из вековых швов, и он заплакал, не зная почему.

Скандинавия. На метеостанции приборы выдали шум, не похожий ни на что. Молодая женщина прислонила ухо к мачте – и услышала шёпот камня. Простое: «Не бойся». Она улыбнулась, потом испугалась своей улыбки.

Балканы. На горной дороге у пастуха остановилась машина, «чек» светился, как новогодняя гирлянда. Пастух положил ладонь на капот и сказал: «Поёт, значит, живой». Водитель закатил глаза, но мотор завёлся.

Москва. Башня.

– По людям идёт микроволна, – отчеканила Кира. – Не физическая. Нечем замерить. Но поведенческие маркеры есть. Синхронность жестов. Дублирование фраз. Мы это видели на инструкторских.

– Где? – спросил Мартынов.

– Там, где узлы. Там, где камни.

Седых вздохнул, как человек, который давно проиграл внутренний спор.

– Ладно. Допустим, легенда верна. Тогда этот парень – связка. И «Веретено» его не заберёт. Оно только задержит.

– На сутки. Нам этого достаточно, – сказала Кира. – За сутки мы пробьём его соцграф, поднимем его «тёплые» контакты, пустим через них контртон. И память уляжется. Он сам решит, что сошёл с ума.

– А если нет?

– Тогда «Колыбель».

Слово повисло, тяжёлое, как молот.

В соседней комнате, отделённой прозрачной перегородкой, «мягкие руки» получали ввод. На столе – дешёвые телефоны, на стене – фотографии: бариста, курьер, официантка, сосед, друг детства, партнёр. Их взгляд был чист, как у детей. Они не знали, что их уже подключили.

Куратор Поля говорил мягко, как психолог:

– Вы просто сделаете, как обычно. Вы напишете. Вы позвоните. Вы зададите привычный вопрос. Вы – дом для него. Дом зовёт. Он придёт. Всё.

Они кивали. Улыбались. Кому-то казалось, что это съёмки рекламы, кому-то – тренинг по продажам. Они не слышали того, что слышал Пашка – тон под словами. Тон, что резал, как струна.

– Есть отклик, – сказал кто-то у стены. – Контакт «Антон»: прочитал. Контакт «Илья»: пишет. Контакт «Алина»: онлайн.

– Глубина связи? – спросила Кира.

– Высокая.

– Ведите аккуратно.

Седых посмотрел на Кирины пальцы – длинные, сильные, без украшений. «Аккуратно», – повторил он про себя, как будто хотел понять, что именно здесь значит это слово.

Пашка снова щёлкнул слои. На секунду ему показалось, что вокруг узла вспыхнули восемь точек, как свечи по краю круга. Он моргнул – и они исчезли.

– Кира, – сказал он почти шёпотом, – а если не «Колыбель»? А если поговорить? Ну… просто. По-настоящему. Без крючков.

– С кем? – спросила она спокойно.

– С ним. С Вороновым.

– Мы не разговариваем с носителями, – ответила Кира так, словно произнесла правило дорожного движения. – Мы управляем ситуацией.

– Но если он «связка», – упрямо продолжил Пашка, – может, ему просто надо… не знаю… объяснить.

Седых потёр переносицу. Мартынов усмехнулся.

– Объяснить ему, что он случайно зацепил камень, который держит пол-континента? – Мартынов покачал головой. – Парни, у нас нет роскоши разговоров. Есть только время реакции.

Цифра на экране мигнула: 6.8.

Кира подняла глаза.

– Готовьте «Колыбель» в холодный резерв. Полевая – по плану «верёвка»: дом – офис – дом. Без давления, только ввод. Если в течение трёх часов не зайдёт – стеклим подъезд, вырубаем лифт, глушим этаж. Снимаем «тёплые» – переходим на «холодные».

– «Холодные» – это… – уточнил один из аналитиков.

– Случайные связки, – холодно сказала Кира. – Курьеры. Таксисты. Охрана. Те, у кого нет к нему желания, есть только трафик. Любой ценой – удержать.

– Если он пройдёт дальше, мы потеряем контроль, – негромко повторил Мартынов, как приговор. – И тогда не будет ни ваших панелей, ни моих совещаний.

Пашка опустил глаза. Он снова слышал тот тон – тихий, как пульс. Он даже не заметил, как в такт тону начал постукивать пальцами по столу: тук-тук-тук… восемь. Он сам сбился на восемь.

Кира посмотрела на него. На секунду в её глазах мелькнула тень – не жалость, не злость, а что-то более простое: узнавание. И исчезла.

– Работаем, – сказала она. – Времени мало.

На экране красная точка пульсировала ровнее. Кольца шли дальше на запад, врезались в города, как прилив в старые набережные. Где-то за плёнкой стекла включился кондиционер, и в комнате пахнуло холодом.

– Любой ценой, – повторил Мартынов. И добавил то, что здесь говорили редко, но запоминали все: – Без имен. Без легенд. Без чудес.

Кира кивнула. Но там, где у неё под рёбрами когда-то давно поселился собственный метроном, коротко, едва ощутимо ударило: раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь. И она – профессионал, инженер, охотница за сигналами – на долю секунды услышала то, что не вписывалось в регламент: как поёт камень.

Глава 6. Руки системы

Утро раскололось на два слоя.

В первом – обычная Москва: свинцовое небо, гул трассы, кофеварка сопит, холодильник ворчит.

Во втором – тонкая, как нитка, песнь, которую он уже узнаёт: восемь ударов под грудиной, мерный такт, будто кто-то пальцем постукивает по хребту изнутри: раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь… и снова.

– Доброе, – Алина появилась на кухне в его футболке, босиком, с мокрыми волосами. Поставила на стол тарелку с яичницей, идеально круглой, как пиктограмма. Слишком идеально.

– Сама готовила? – спросил он, больше чтобы услышать её голос.

– Конечно, – улыбнулась, и на долю секунды её улыбка подвисла, как зависший кадр. – Я же всегда так делаю.

Не всегда, – сухо отметил мозг, а под грудиной жарнуло: ложь.

Алина взяла телефон, открыла заметки, провела пальцем. На экране вспыхнуло слово «ХЛЕБ», потом исчезло. Она словно сама испугалась, дернула пальцами, отложила телефон.

– Заедешь после в магазин? Возьми хлеб, – ровно сказала она.

Фраза вошла в него как игла. Та же интонация, те же два ударения, что у баристы, у курьера, у соседки… крючок.

Макс сделал глоток воды. Металлический привкус.

– Посмотрю по времени.

Тишина легла, как стекло. Телевизор в комнате включился сам, шипение, полосы, и вдруг – карта. Красная точка в центре. Рябь. Он не пошёл смотреть – и так знал, где.

Телефон ожил, хотя стоял в авиарежиме. «Мама».

– Макс, ты где? – голос ровный, без привычного тёплого срыва на конце фраз. – Нужно заехать. Сегодня. Обязательно.

– Мам, я на встречу, скину время…

– Ты не понял, – жёсткая пауза, и тон как будто сменился щелчком. – Заедь. Возьми хлеб.

Он отнял трубку от уха, посмотрел на экран, вернул.

– Что?

– Хлеб, – повторила «мать» чужим, плоским голосом. И тут же: – Сынок, конечно, если занят, ничего страшного… (её интонация, настоящая, на секунду проломилась сквозь бетон). – Просто заедь. Я волнуюсь.

Связь сорвалась, будто кто-то ножницами перерезал нитку. Макс стоял, глядя на чёрный дисплей, и слушал, как у него внутри тон переходит в дрожащую ноту «фа».

Они близко. Они уже внутри дома.

Алина опёрлась о косяк, глядела внимательно, слишком внимательно.

– Всё хорошо?

– Да, – ответил он. – Просто работа.

Она кивнула. На секунду её зрачки ушли в белёсую дымку – как у людей вчера в переговорке.

Верни ключ, – тихо, но уже не словами – ритмом.

Офис встретил слаженным, слишком слаженным хором «привет!».

Люди сидели рядами, как в кино, и одновременно поднимали глаза от экранов. Улыбки – штампованные, будто их раздавали на входе вместе с бейджами. В общей комнате работал телевизор без звука, но бегущая строка на мгновение сложилась в знакомый узор:

В Е Р Н И К Л Ю Ч – и распалась.

Антон подпрыгнул как на пружине, хлопнул по плечу, повёл в переговорку.

– Брат, важное. Только не по телефону.

Переговорка была аквариум, стекло с матовым напылением – их не видно, а они видят всех.

Пятеро. Смотрят, как на презентацию. Пауза грамотно выдержана. И началось.

– Макс, – сказал один. – Мы подготовили стратегию.

– Макс, – сказал второй. – Тут всё просто.

– Макс, – третий. – Слушай и не перебивай.

Голоса шли как один канал. Рты двигались не в такт. Выученные интонации, чужие акценты в родных словах. На стене экран мигнул: вместо слайдов – красный круг, дыхание узла. Он тянулся к нему, как магнит.

– Ты должен быть с нами, – хором.

– Зачем? – спросил Макс.

– Так надо, – улыбки. – Это проще. Ты устанешь бороться.

Он ловил микросдвиги в лицах. Глаза чуть стекленеют, потом возвращаются, как будто кто-то включает и выключает «режим человека». У Антона дергался уголок губ – его собственный, живой. По нему Макс понял: Антон внутри, но не рулит.

Планшет на столе ожил, сам напечатал слово: «Сядь».

Он не сел.

Достаточно одного вдоха на восемь.

Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь – на вдох.

И столько же – на выдох.

Пульс в груди стал ведущим. В комнате на долю мгновения отвис воздух, как занавес на сквозняке. Жидкость в чашке, стоявшей у локтя, пошла рябью. Не от вибрации – от тона. Макс знал: это делает он. Не руками, не мыслью – ритмом.

Лампы на потолке мигнули и вспыхнули ярче, чем должны, затем погасли сразу – будто кто-то зажал им глотку. Ноуты выдали зелёные квадраты, принтер в углу ожил и выплюнул единственный лист с чёрными буквами: НЕ СМЕЙ – жирным, неровным – и заткнулся.

– Сядь, – повторил кто-то уже металлическим тоном.

– Нет, – сказал Макс так же ровно. – Я устал от ваших игр.

Чашка хрустнула, стекло пошло лучистыми трещинами. Это был не взрыв – схлопывание. Тишина стала плотной, как войлок.

Антон моргнул, глянул на него живыми глазами. Шепнул беззвучно: беги.

Лифт ждал, как пасть.

Из глубины шёл шёпот: «Закрой. Задержи. Вернись…»

Макс обошёл, толкнул дверь лестницы. Тяжёлая, зеленая эмаль, тёплая от чьих-то рук. Закатилась эхо-волна по бетонной трубе.

Каждый пролёт – как уровень в игре.

На 19-м – дверь с номером, из щели тянет варёной картошкой и кошкой. Голос в голове: «Поверни. Возьми… хлеб».

На 16-м – на стене граффити «ЖИВЫЕ», буквы вспухли, чуть светятся, будто влажные.

На 13-м – сидит дворник на ведре, уткнувшись в старую «раскладушку»; не поднимает головы, но губы шевелятся в такт восьмёрке – ту-ду-ту-ду, как барабанщик на разогреве.

На 9-м – темно. Кто-то стоит в углу и тихо, скулёжно говорит чужим голосом: – Верни ключ… – и сползает по стене, когда Макс проходит.

К пятому дыхание сбилось, но метроному внутри плевать – он стучит. Ему подпевает перилам, ступеням, даже старой лампе под потолком, она моргает в такт – восемь.

Двор – как декорация города, который запнулся.

Машины стоят, капоты приоткрыты как рты. Сигнализации срываются очередями. Рекламный щит над супермаркетом завис на одном кадре: улыбающаяся семья держит пакет с хлебом, и надпись дергается: ВОЗЬМИ… ВОЗЬ… – и заедает.

Он сделал шаг – и вокруг на три метра потухло всё.

Машина рядом обмякла, как выброшенная рыба. Телефон у прохожего погас, экран стекленел, парень растерянно потер его о куртку. Воздух внутри «пузыря» стал плотнее, тише. В «пузыре» было легче дышать.

– Простите… – Мужик лет сорока, в дорогом пальто, подошёл слишком близко. Глаза ровные, ровные, как линейки. – Вы не подскажете… как пройти…

Задержи его, – сказал тон под репликой.

– Никак, – спокойно ответил Макс. – Здесь тупик.

Глаза у мужика дрогнули. Он моргнул часто-часто, как будто вышел из гипноза, оглянулся по сторонам, обернулся кругом – и ушёл быстрым шагом, не прощаясь.

Зеркало.

Макс поймал себя на этом слове. Он отразил команду. Не принял – вернул отправителю.

Супермаркет светился белым холодом. Люди двигались ленточками, корзины шуршали пластиковым, кассы щёлкали. Всё как всегда – и совсем иначе.

Кассирша сказала покупателю:

– Пакет нужен?

Возьми хлеб, – прозвучало внутри у Макса, и кассирша повернула к нему голову.

– Пакет… нужен? – повторила уже ему, хотя он ещё не подошёл.

Её глаза на секунду пустели – и возвращались.

Он положил на ленту воду. Только воду.

– Карта, – сказала она.

Терминал моргнул словом ОШИБКА, потом сам перешёл в режим «наличные».

– Карта, – повторила кассирша, будто ничего не произошло.

Макс вдохнул на восемь и выдохнул на восемь. Пузырь молчания расширился. Терминал погас, касса не выдала чек, лента застыла, как язык.

Кассирша заморгала, посмотрела на него по-человечески – уставшая девчонка, смена, премии, тренинги.

– Простите, – сказал он тихо. – Это не вы.

– Я… знаю, – прошептала она едва слышно и тут же дёрнулась, словно её дернули за невидимую нитку. – Пакет нужен? – снова чужим, ровным, как по скрипту.

Он вышел, так и не взяв воды.

На площадке у лифта – соседка с девятого. Та самая, с мягким платком и вечным «сыночек».

– Макс… – улыбка, растянутая, как резина. – Заходи на чай. У меня пирожки.

Дом зовёт, – резонировало под гласными.

– В другой раз, – мягко отстегнул он крючок.

Двери лифта открылись сами. Из шахты шёл холод и шорохи, как из норы. На стене кто-то приклеил объявление «Ищу кота Мурзика», и глаза кота – шариковые, детские – двигались за ним.

– Макс, – тихо сказала соседка, и в голосе на миг прорезалась она – настоящая. – Не ходи…

Её взгляд мгновенно остекленел. Улыбка вернулась на нужной ширине.

– Заходи… на чай…

Он пошёл к своей двери. Ключ повернулся туго, как в замке, забытом на зиму.

В квартире пахло лавандой и чем-то аптечным. Алина сидела на подоконнике, подвёрнув ногу, листала телефон. Стоп-кадр – идеальная картинка из «жизни мечты».

– Ты долго, – сказала она, но интонации знакомой капризности не было.

– Пробки, – ответил он.

– Садись. Поговорим.

Сядь, сядь, сядь, – простучала в череп сетка.

Он остановился посреди комнаты, не садясь.

– Про что?

– Про нас, – сказала Алина. – Я переживаю. Ты изменился. Ты странный. Ты смотришь, как будто видишь меня насквозь. Это неприятно.

Остановись, – добавил чужой слой.

– Насквозь, – повторил он. – Интересный выбор слова.

Она слезла с подоконника, подошла близко. Тепло, запах её кожи – всё настоящее, всё его, любимое. Она провела пальцем по его щеке.

– Давай чай? Я заварила… успокаивающий. Такой, какой ты любишь.

В груди вспыхнул красный фонарь: усыпление.

– Позже. Сначала – скажи одно. Вчера ночью, – он поймал её взгляд, – ты… помнишь?

Её лицо не дрогнуло ни на миллиметр. Он увидел, как за глазами прокручивается скрипт.

– Конечно, – улыбка. – Мы спали. Ты ворочался. Кошмары. Я хотела тебя обнять.

Души, – сказал чужой слой и сам же выключился, как лампа – видно, поменяли тактику.

– Алина, – сказал он хрипло. – Если ты слышишь меня, моргни. Ты. Не то, что сидит в тебе.

Тишина упала так, что было слышно, как во дворе автобус меняет передачу. Алина моргнула… раз, второй – восемь раз подряд. Очень быстро. Пальцы её дернулись. На секунду в глазах вспыхнул страх – её, живой.

– Макс… – тонкий, как волосок. – Помоги.

И тут же – щёлк. Белёсая пелена накрыла зрачки. Губы стали «правильными». Тело – «правильным».

– Садись, – сказала она чужим. – Пей чай. Тебе станет легче.

Сделай вдох на восемь.

Выдох на восемь.

Поставь внутренний метроном тише, чем шум системы, но выше, чем шум бытовой.

Он сделал. В комнате изменилось давление – уши заложило, как в самолёте.

Макс поднял ладони на уровень её ключицы, не касаясь. Между его пальцами и её кожей возникла тонкая холодная струйка – нить. Для глаза – пустота. Для внутреннего слуха – струна.

– Верни ключ, – сказала она чужим, и в этот момент он услышал второй голос, глубже, с треском, как если по радио пробился дальний диапазон.

– Макс… тут темно… – это она, его Алина. – Не дай…

Он провёл ладонями чуть выше, как снимают невидимую паутину. Не магия, не слова – техника: выравнивание ритма в восьмёрку, выставление «внутреннего диапозона» между частотами системы. Струна нити зазвенела, как волос на скрипичном смычке.

Алина дернулась, как будто её ударило током. Воздух пахнул озоном. Телевизор в соседней комнате взвыл и погас.

Белёсая пелена сошла на пару ударов.

Она вдохнула собственной грудью – тяжело, судорожно.

– Это не я, – прошептала она живым голосом, сглатывая слёзы. – Я… иногда… слышу, как они говорят. Я повторяю… а потом забываю. Макс, я боюсь.

– Я здесь, – он удерживал нить, чувствуя, как пальцы немеют. – Держись. Смотри на меня. Не на слова. На меня.

Тени в углах комнаты зашевелились. Система подтягивала канаты: в розетках зашуршало, в батареях застонал воздух, лампа над столом начала пульсировать, как больной глаз.

– Выключайся, – сказал он ей – не ей, а тому, что сидело рядом, как комар в ухе.

Система ударила в ответ: спазм ножом под ребро, спазм в затылок. В глазах потемнело. Нить рванулась, как леска, когда на неё села крупная рыба.

– Не удержу… – процедил он.

– Удержишь, – сказал Хранитель внутри, спокойно, как хирург. – Ты – связка. Не сила. Связка. Ты не держишь за шею – ты держишь тон.

Макс сбросил попытку тянуть, как канат, и перестроил удар. Не на «давить», а на «петь».

Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь-восемь – мягко, почти беззвучно.

Нить перестала рваться. Она зазвенела. Настроилась.

Алина выдохнула, как человек, который выбирается из воды. Взгляд её прояснился. Она схватила его за запястье своими пальцами – тёплыми, настоящими.

– Ты… ты здесь.

– Я здесь.

На подоконнике треснул стеклянный подсвечник – тонким, жалобным звуком. Система сделала вторую попытку – в лоб.

Телефон на столе вспыхнул белым и вывел: СЯДЬ

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.