Юрий Ольшевский
Безымянный и Отец Арсений

Двор.

Тишину деревенского вечера вспорол треск двухтактника. Honda Gyro Canopy – коробка на колесах с крышей – подкатила к калитке дома попа и замерла. Безымянный выкрутил газ до упора. Мотор взвыл в последнем усилии, кашлянул сизым дымом и заглох. Наступила тишина, густая, как сметана. Только где-то вдалеке каркала ворона, да скрипел флюгер на коньке крыши.

Дом был обычный. Не богатый, не бедный. Бревенчатый сруб, давно не крашенный, нижние венцы потемнели от времени и сырости. Крыльцо покосилось на один бок. Во дворе – следы детской возни: самодельные качели из покрышки, забытый мяч, песочница с торчащей лопатой.

На крыльце, опершись о косяк, стоял отец Арсений. Обычный мужик лет пятидесяти. Стрижка "под горшок", седина на висках. Лицо – не иконописный лик, а лицо крестьянина: широкое, скуластое, с глубокими морщинами у глаз и рта, как борозды на вспаханном поле. На нем – поношенная ряса темно-синего сукна, местами вытертая до блеска, на локте – аккуратная заплатка. Рукава закатаны, открывая крепкие, жилистые предплечья. Взгляд – не гневный, не святошеский, а усталый и теплый, как вечернее солнце в августе. За его спиной, из открытой двери кухни, лился свет и доносился запах свежеиспеченного хлеба и топленого масла.

– Вечер добрый, – сказал он, не повышая голоса. – Сейчас впущу..

Из дома донесся визгливый крик:

– Пап, он опять меня стукнул!

Арсений обернулся, не меняя позы:

– А ты не дразнись! И оба – марш руки мыть! Ужинать будем!

Крик был не злым, а резким, как хлопок бича, чтобы приструнить разбушевавшихся жеребят. Он обернулся к гостю, кивнув на сени: – Холодильник окаянный. Поломался. Морозилка теплая, как парное молоко. Мясо протухает – пропадет добро.

Безымянный слез с мопеда. На боку Gyro, криво, черным маркером было выведено: «Ом Мани Падме ХУЙ». Он вынул из кофра брезентовую торбу, тяжелую, с характерным лязгом железа внутри. Под расстегнутой курткой мелькнула грязная черная футболка. На груди – выцветший, в трещинах и масляных пятнах, рисунок: черный лотос, а в его сердцевине – ярко-алая, как свежая рана, стилизованная буква «А» анархии.

– Починим, – коротко бросил Безымянный, хриплый голос звучал, как скрежет гравия.

Кухня.

Кухня встретила их уютным, жилым хаосом. Не бедность, не роскошь – просто жизнь большого семейства. На столе – неубранные тарелки с крошками, кружка с недопитым чаем. На подоконнике – банки с закатками: огурцы, помидоры, варенье. У печки – корзина с картошкой. Пол был усыпан фломастерами и листами бумаги с кривыми детскими рисунками. Посреди кухни, на старом половике, сидела девочка лет пяти, упоенно кормя куклу из игрушечной тарелочки. В углу, накрытый чехлом, стоял компьютер – явно для старших детей. Запахи смешались: свежий хлеб, парное молоко, печенье, и подспудно – сладковатый, тревожный запах горелой проводки.

И над всем этим, как белый холодный истукан, возвышался холодильник "Haier". Большой, современный, с зеркальной дверцей, на которой магнитами были прилеплены детские рисунки – солнышко, домик, семья из палочек. Он молчал. Не гудел, не вибрировал – мертвая тишина.

Безымянный, не церемонясь, опустился на колени перед агрегатом. Его ключ-звездочка звякнул о бетонный пол. Ловкими, привычными движениями он снял заднюю пластиковую панель, прикрывавшую «внутренности». Оттуда хлынул ядреный запах – смесь паленой меди, тлеющей пластмассы и горькой пыли. Он заглянул внутрь, фонарик, прикрепленный к бейсболке, выхватил клубок проводов и труб.

– Компрессор, – констатировал он хрипло. – Дохлый. Сгорел в хлам.

Его сильные, но исчерченные мелкими шрамами и черные от въевшегося мазла пальцы ухватились за черный, пыльный бочонок. Провода, ведшие к нему, были обуглены, скручены в предсмертной агонии. Он приступил к работе. Отрезал трубки от старого компрессора, выдернул его резким движением и поставил в сторону. Полез в торбу, достал новый компрессор – такой же черный, холодный, бездушный, завернутый в промасленную бумагу.

Отец Арсений присел на табурет у стола. Он не мешал, просто наблюдал. Его глаза скользнули по гаечным четкам на загорелой шее гостя (где крест?!) – старые, затертые гайки разных калибров на прочном шнуре. Задержались на грязной футболке, на этом странном цветке лотоса, пронзенном алой "А". Взгляд был не осуждающим, а вопрошающим, глубоким, как колодец.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.