Анна Медь
Женская доля

Тайна барина -1

– Смилуйся, барин! – Марфа упала на колени перед барином. – Откуда ж мне пятьдесят рублей взять? Христом-Богом молю, повремени, пощади вдову с сиротами! Только вчера гробы к кладбищу увезли, не до денег было.

Марфа стояла посреди пустой избы, седые пряди выбились из-под платка, глаза ослепли от слез, а дрожащие пальцы мяли край поношенного платья. Лишь вчера схоронила она мужа да двух сыновей… Кричала над тремя домовинами, словно хотела докричаться до смерти, выкрикнуть ей свою боль.

Как же так? Была семья, полный дом, и вдруг холера забрала их в одночасье.

Да только пришла беда – отворяй ворота. Едва отплакали над покойниками, как утром заявился в избу барин Баранов, местный богатей. Долг требовать принялся, который еще муж покойный сделал, когда неурожай случился в деревеньке.

И сейчас Баранов ходил по тесной избенке по-хозяйски, высматривал, что бы забрать у вдовы в счет долга. Поправлял тугой воротник сюртука и отворачивался брезгливо, не по себе даже в этой ужасной бедности и черноте находиться.

Тем более такому, как он! Хоть и сорок пять лет стукнуло на днях, а за внешностью следит, усы подкручены, волосы маслом уложены, руки холеные, ноги в мягких сапожках.

Взгляд его скользнул по углам избы, задержался на образах, потом остановился на девушке, что притаилась в темном углу.

– А это кто у тебя? Младшенькая? – голос его стал масляным, точно кот мурлычет при виде сметаны.

Нехорошо екнуло у Марфы сердце. Настенка кинулась к матери, ухватилась за ее плечо тоненькими, почти прозрачными пальчиками. Четырнадцать лет девочке, легкая как былинка, личико справное, глаза в пол лица. Смотрит испуганно, зачем она богатею сдалась.

– Дитя она, барин, не вздумай!

Марфа поднялась с колен, загородила дочь собой. Сердце материнское почуяло беду в расспросах Баранова.

– Несмышленая совсем!

А тот не сводил уже с Настенки взгляда.

– В четырнадцать-то? Чего мелешь-то? Ребенок! Да моя покойная матушка в эти годы уже просватана была. Пригожа девка, ничего не скажешь.

Он рассматривал ее, словно какую-то вещь. И взгляд его ничего хорошего не сулил… Потом вдруг сплюнул прямо под ноги Марфе:

– В тебя пошла, ты молодая тоже была – любо-дорого смотреть. А сейчас… Аж воротит.

Марфа молчала, а что тут скажешь. Ведь сорок лет ей, а уже седая и в дугу гнутая. Тяжелая жизнь крестьянская, вот и красота вся ее в работе растерялась. Одна тень от той молодухи…

Вдруг грохнул ухват, это старшенькая у печи Дуня половчее его в руку прихватила. Вот она-то взгляда не прятала, не таилась от барина.

Двадцать лет ей, высокая, смуглая, с тяжелым взглядом исподлобья. Смотрит так, что непрошеный гость заторопился, занервничал, пора кончать с делом.

– Вот что, Марфа, – начищенные сапоги заскрипели по стареньким половицам. – Долг за тобой, ждать нет у меня корысти. Муж твой на кладбище, так что спрос с тебя. За долги младшую в услужение ко мне забираю. Будет в доме за мной ходить. И долг твой прощу, и девке пристанище, хоть поест досыта, а будет покладистой…

Улыбнулся Баранов гадкой, скользкой ухмылочкой.

– Так, может, и хорошей жизнью заживет. Я же добрый, если угодить мне.

Марфа вскрикнула, покачнулась. Знала она, о чем говорит барин, вся деревня им перепорчена. Падок он до греха и девчат невинных.

– Барин! Не губи! Сама пойду полы мыть, печи топить! Любую работу черную дай! Только Настеньку не трогай!

Баранов лишь скривился:

– Завыла, слушать тошно. Уймись, старуха, ты мне без надобности. Страшная, что глаза воротит.

Он ткнул кулаком в серую стену избы.

– Будешь упираться, так завтра становой приедет за долгом! Из избы вас всех на улицу погонит, пойдут твои девки нищенками по миру с протянутой рукой. А тебя, упрямицу, в острог за долги упеку. Проценты за долг идут, завтра не пятьдесят рублей, а больше будет.

Дуня выпустила ухват, тот с грохотом упал на пол. Баранов обернулся, прищурился на нее. Может, старшую тоже взять в счет долга?

И замотал головой, ну нет, больно суровая, взгляд что камень. С такой сладу не будет. Не то что эта, тоненькая, тихая, все сделает, как он велит. Он таких любит – покорных… Как же сладко Настеньку мучать будет до слез!

Дуня подняла ухват, и Баранов дернулся к двери. Ну ее, еще пришибет, с такой станется.

Уже с крыльца выкрикнул:

– Завтра заберу младшую! Смотри, Марфа. Худо будет, если надумаешь дурить. Я шутить не люблю. Тебя – в острог, а этих – на паперть!

Хлопнула дверь. Марфа на дрожащих ногах кое-как добрела до лавки и навзрыд расплакалась. Горько и безутешно… Что за беда с ее жизнью, одно за другим горе в дом стучится.

Младшенькая обняла за плечи.

– Маменька, не плачьте! Может, деньги где найдем? По соседям пойдем, попросим. Кто копеечку даст, а кто три.

Марфа вытерла слезы концом платка:

– Уже собрали всем миром на похороны… Кто же снова даст, да и отдавать не с чего. На пропитание нет, все на лечение ушло, что копили вам в приданое. Пятьдесят рублей… на рубль четыре пуда хлеба можно купить, откуда у нас такие деньги. Нам не долги отдавать, а с голоду бы не околеть.

Настенка заплакала следом за матерью, по-детски со всхлипами и большими слезами. Как им жить дальше? Неужели придется девичьей невинностью за долг платить…

Одна Дуня оставалась спокойной. Только руки выдавали волнение – дрожали мелко, пальцы дергались, будто до сих пор ухват сжимают.

– Матушка, я пойду к барину служить.

– Что ты говоришь?! – Марфа вдруг вскинулась. – Не бывать этому! Не пущу!

Но старшая упрямо замотала головой:

– А что делать? Настя маленькая еще, она не выдержит… того, что он задумал.

Марфа снова зашлась в слезах:

– За что нам такая напасть?! Муж помер, сыновья в сырой земле, теперь вот дочерей у меня отнимают!

Причитала Марфа, голосила, пока не упала совсем без сил. Дуня укрыла мать овчиной, а сама сестру уже тащит во двор.

– Бежать тебе надо, – в руках у нее оказался тощий узелок с пожитками, сухая краюха да луковка. – Уходи, пока матушка спит. Иди к тетке Прасковье в Семеновку, там тебя никто не найдет.

Младшая испуганно смотрела на черноту за воротами, где утонула сельская дорога.

– Как же я брошу вас? Как перед барином ответ держать будете? – она неуверенно взяла в руки узелок и все никак не решалась сделать шаг от родного дома.

Но Дуня уже все решила.

– Мы тут останемся. Утром скажем барину, что ты заболела, и тебя к знахарке отправили. Он побоится лихоманки, меня в услужение заберет. А уж я-то ему не дамся, отвечу!

– Не поверит он, – Катюша смелостью не отличалась. – Хуже будет. Матушке горе опять, как же без ее дозволения прятаться.

– А что может быть хуже? – Дуня повела младшую решительно на улицу. – Иди потихоньку, к утру в Семеновке будешь, тетка приютит тебя. А матери я все расскажу, как проснется. Дорогу знаешь? Через огороды, через овраг – и в лес.

Настенка сделала несколько шагов, слезы градом лились по щекам. Сестра обняла ее на прощанье:

– Не плачь, лучше молитвы читай. Вот увидишь, я беду отведу от нас. Уж придумаю что-нибудь!

Ночь выдалась темная, беззвездная. Настенка легким шагом пошла по дороге от родного дома, прижимая к груди узелок. И через миг растворилась в темноте, едва старшая успела проводить сестру крестным знамением.

Дуня вернулась в избу, проверила мать, и сама легла. Утро вечера мудренее. Правда, сон не шел. Все ворочалась, думала, как сестрица добралась, что утром барину сказывать о пропаже.

А на рассвете вскочила Марфа, глянула – нет младшей дочки. Закрутилась волчком по избенке, где она, куда пропала? Старшая давай ее успокаивать:

– Матушка, надежно она укрылась. В Семеновку к тетке ушла! Там схоронится, Баранову скажем, что в лихоманке свезли к знахарке. Испужается болезни и отстанет. Начнет стращать недоимкой, так я вместо Кати к нему в услужение пойду.

Но Марфа вдруг кинулась к Дуне:

– Нет! Нельзя тебе к Баранову, ни в коем разе! Такой будет грех, что не отмолить.

Та нахмурила широкий, круглый лоб:

– Знаю я тот грех, не маленькая уже. Ничего, стерплю, матушка, не дите. Зато от острога уберегу тебя, а нас – от волчьей жизни без приюта.

Мать же кинулась в ноги Дуне:

– Еще хуже грех… И язык не поворачивается сказать. Ведь не знаешь ты правды про Баранова.

Едва успела Марфа прошептать дочке тайну про барина, чтобы та готова была любыми путями спастись, как загрохотали двери. Баранов за мздой своей явился. И не один, с помощниками из дворни своей, парочкой дюжих молодцев.

Как увидел пустую избу, с лица спал. Обманула-таки Марфушка! Заревел, словно черт на костре адском:

– Где младшая?!

Крестьянка молчит. Дрожит мелко, молитву читает, приготовилась уже муку принять. В острог так в острог, хоть на плаху, лишь бы дочерей не тронул. Барин оттолкнул ее, кинулся к печи да в подпол. Пусто!

– Обыскать избу! – приказал он дворовым.

Те бросились переворачивать нехитрый скарб, заглядывать в сундуки, под лавки. Дуня стояла посередине избы, словно окаменевшая, бледная. На лице ни кровинки, и только глазами черными буравит Баранова.

Перевернули дворовые вверх дном все, но беглянки не сыскали.

– Нету девки, барин, – доложил один из них.

– Сбежала, значит.

Баранов снова принялся Марфу мучать. Добыча из рук ушла, как тут не обозлиться до черноты в глазах? Уже думал всю ночь, мечтал, как с ней будет.

Вцепился он в седые волосы крестьянки:

– Думала, перехитрить меня удастся? Сейчас же говори, куда спрятала!

А та молчала, будто онемела. Ни за что дочь не выдаст, хоть убивай. Баранов швырнул Марфу об пол. Дуня вдруг в себя пришла, метнулась к матери, но дворовые преградили ей путь.

Она выкрикнула приготовленную ложь:

– Занеможила Настенка, у знахарки лежит.

Баранов и дальше трепет Марфу, мучает от злости:

– Дурить меня вздумала? Ладно. Раз младшей нет, старшую заберу. И не на год, а навсегда. Буду делать с ней, что пожелаю. Пожалеешь, что добром долг не отдала, во сто крат заплатишь теперь.

По его приказу дворовые схватили Дуню за руки. А та не сопротивлялась, будто злость ее куда-то делась. За ухват не хваталась, покорно сама пошла. Только сказала тихо Марфе на прощанье:

– Не гневаюсь на тебя, матушка. Греха на тебе никакого нет, все отмолено давно.

Баранов хоть и недоволен был, что не та добыча ему досталась, но все-таки успокоился – доказал свою власть, раздавил упрямую лапотницу!

Пихнул Дуню в спину:

– Ступай! Хоть одна в семье с головой. К кучеру сядешь на передок. И чтобы без выкрутасов, а то шкуру велю на конюшне спустить.

Ушла Дуня, словно под конвоем, за своим мучителем… А у Марфы от горя и сил уже не было встать.

Ползла следом, крестом дочку осеняла и шептала молитву. Может, поможет она, отведет бог от Дуни страшную беду, черный грех, после которого и жить тошно станет.

Баранов в коляске думать забыл о несчастной. Он уже от удовольствия потирал руки. Приедет и велит, чтобы сразу девку отмыли и нарядили. А потом начнется веселье. Знал бы он чем все закончился, так бы не радовался

Та

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.