Павел Лисевский
Темаркан: По законам сильных

Пролог

В Темаркане историю не читают по книгам. Ею дышат с пылью дорог, ощущают в холодных трещинах древних стен и в зазубринах на лезвиях, что давно потеряли своих владельцев. Каждый камень здесь – немой свидетель, чья память глубже, чем у любого из живущих.

Когда-то эти камни взмывали к облакам, превращаясь в шпили дворцов и лёгкие, как дыхание, мосты. Их сложили Древние – раса, чьё имя теперь произносят шёпотом. Гончары, что лепили мир из магии, как из податливой глины, пока их гордыня не стала слишком велика.

А потом случился Катаклизм.

Никто не помнит его истинной природы: летописцы зовут его божественной карой, учёные – ценой неудачного эксперимента. Но память камней хранит суть: мир треснул, как пересохшая на солнце глина. Величие Древних обратилось в прах, а их великая и ужасная магия хлынула из раны мира, пропитав собой всё сущее. Она одичала, потеряла хозяина и стала доступна каждому, кто осмеливался протянуть к ней руку.

Это стало их наследием. И их проклятием.

С тех пор в саму ткань мира вплелось безумие. Оно тлеет в душе каждого, кто коснётся магии, и вспыхивает без предупреждения. Великие маги, чьи имена гремели по всему континенту, в одночасье превращались в кровожадных тиранов, а добродетельные целители – в безжалостных мучителей. Любой, кто слишком глубоко погружался в дикие потоки силы, рисковал потерять себя.

Мудрецы нашли этому простое объяснение: магия, подобно вину, пьянит и сводит с ума тех, кто не знает меры. И все в Темаркане приняли эту истину, потому что она была выгодна. Они научились бояться не самой магии, а тех, кто не справлялся с её мощью. Они научились видеть врага в безумце, не задаваясь вопросом, что именно толкает его за грань.

И в восемьсот пятидесятом году от Катаклизма в грязи и безнадёжности городского приюта двум мальчикам, чьи судьбы уже были сломаны чужой жадностью, предстояло узнать истинную цену этого наследия.

Глава 1. Два Утра в Аурисе

Солнце на Золотой Грани входило в силу лениво, словно город ещё торговался с рассветом за лишние минуты сна. Его первые, ещё бледные лучи с трудом пробивались сквозь утреннюю дымку, окутывавшую Аурис, и, лишь добравшись до высоких шпилей Квартала знати, обретали цвет и уверенность. Один из таких лучей, тонкий, как золотая нить, проскользнул сквозь узкую щель между тяжёлыми бархатными шторами и лёг на щёку спящего мальчика. Свет запутался в густых чёрных волосах, разметавшихся по подушке, и сделал его белую, почти фарфоровую кожу полупрозрачной. Мальчик поморщился во сне.

Вайрэк не открыл глаза – он выплыл из сна, как из тёплой, спокойной воды. В комнате стояла тишина, густая и осязаемая, нарушаемая лишь потрескиванием остывающих углей в камине. Воздух пах дорогим воском, лавандой из шкафа и прохладой старого камня. Запах дома. Запах незыблемости. Он потянулся, пальцы привычно заскользили по глади тончайших льняных простыней, на уголке которых был едва заметно вышитый герб его Дома – олень, гордо вскинувший голову. Всё было на своём месте. Всё было правильно.

Но в тот же самый миг, по ту сторону высокой каменной стены, в лабиринте трущоб, другого мальчика разбудил не луч света.

Холод.

Прямой, зубастый холод, который вечно жил в щелях их лачуги. Для других детей из трущоб он был палачом, заставлявшим их синеть и кашлять во сне. Для Ирвуда он был старым врагом. Холод кусал его, злил, заставлял тело напрягаться в инстинктивной борьбе, но не мог сломить. Мальчик вздрогнул и проснулся мгновенно, сразу, без всякого перехода от сна к реальности. Он лежал на тонком соломенном тюфяке, брошенном прямо на утоптанную землю, и дрожал, свернувшись в тугой, напряжённый комок.

Утро в трущобах не рождалось – оно врывалось какофонией отчаянных, злых звуков. Скрип несмазанных колёс тележки мусорщика, надрывный, удушливый кашель соседа за тонкой стеной, приглушённая ругань из ближайшей забегаловки и далёкий, тоскливый вой бездомной собаки – всё это сливалось в единый, привычный гул безнадёжности. Воздух был тяжёлым и кислым; едкий запах дешёвого угля, от которого першило в горле, смешивался с кисловатой вонью гниющих отбросов из сточной канавы, протекавшей в двух шагах от их двери. В пустом животе заворочался знакомый, грызущий зверь – голод.

Не успел Вайрэк окончательно сбросить остатки сна, как дверь в спальню бесшумно отворилась. На пороге, словно выросший из тени, стоял Люк, старый слуга, приставленный к Вайрэку с самого его рождения. Его лицо, похожее на старую, потрескавшуюся карту, было, как всегда, невозмутимым, а шаги были абсолютно неслышны на толстом ковре, устилавшем пол. Движения Люка, выверенные десятилетиями службы, были частью того же незыблемого порядка, что и смена караула у ворот особняка.

– Колокол пробил начало первого витка, юный господин, – произнёс он тихим, ровным голосом, в котором не было ни теплоты, ни холода – лишь констатация факта. – Лорд Гарэт уже в своём кабинете. Он желает видеть вас за завтраком ровно ко второму витку.

Вайрэк кивнул, свешивая ноги с кровати. Ему не нужно было спрашивать, что делать дальше. Порядок был вписан в его плоть и кровь. Пока Люк распахивал шторы, впуская в комнату поток яркого света, от которого заиграли в воздухе золотые пылинки, Вайрэк уже стоял посреди комнаты.

Старый слуга открыл массивный дубовый шкаф, и комната наполнилась едва уловимым запахом кедра и сушёных трав. Он достал утреннюю одежду: белоснежную камизу из тончайшего льна, серые шерстяные шоссы и короткий дублет из тёмно-зелёного сукна, фамильного цвета Дома Алари. На груди серебряной нитью был вышит герб – Благородный Олень, гордо смотрящий вперёд.

Вайрэк не одевался сам. Он стоял неподвижно, пока умелые, сухие пальцы Люка облачали его в слои одежды. Прохладный лён камизы коснулся кожи, за ним последовала слегка колючая шерсть шоссов, и, наконец, тяжёлое, солидное сукно дублета легло на плечи, будто первая, невесомая броня. Это был ритуал, такой же привычный, как дыхание. Вайрэк не думал о том, откуда берётся эта одежда, кто её шьёт, стирает и гладит. Она просто была. Как и стены этого дома, как и солнце за окном.

Ритуал Ирвуда был иным. Он состоял не из слоёв одежды, а из слоёв тишины и оценки.

Он оглядел единственную комнату их «дома» – если можно было назвать домом этот кривобокий сарай, собранный из старых досок, глины и отчаяния. В углу, на таком же тюфяке, что и у него, отвернувшись к стене, спала мать. Рядом с ней валялась пустая бутылка из-под дешёвого вина – верный знак, что она не проснётся до полудня. Хорошо. Отца не было. Ещё лучше. Это означало, что можно двигаться свободно, без риска нарваться на пинок или злобный окрик.

Ирвуд двигался беззвучно, как тень. Небрежным движением он откинул со лба прядь спутанных серо-коричневых волос и натянул свою единственную рубаху из грубого, некрашеного холста, жёсткую от грязи и пота, и потёртые штаны-порты. Грубая ткань царапала кожу, но он этого давно не замечал. Обуви у него никогда не было. Подошвы его босых ног были твёрдыми и нечувствительными, как выделанная кожа, – единственная роскошь, которую подарила ему улица.

Он бросил последний взгляд на мать, на её сжавшиеся в комок плечи. В груди шевельнулось что-то колючее, злое – не жалость, нет. Жалость – роскошь для сытых. Это было глухое раздражение на её слабость, на то, что она сдалась. Внутри него, под слоями грязи и голода, жил древний, безымянный закон: тот, кто сдаётся, замерзает первым. Он отвернулся. Холод снаружи был честнее. Он выскользнул за дверь, плотно прикрыв её, чтобы не впустить внутрь утренний холод – тот самый холод, в который он сейчас шагнул сам.

Малая столовая встретила Вайрэка бархатной тишиной и запахом горячего хлеба. Стены были затянуты тёмно-зелёным штофом, а между окнами висели огромные гобелены, изображавшие легендарную сцену охоты Короля Альтэрия I на Огненного Лиса – королевская привилегия, дарованная их Дому за особую верность. Одним своим видом они напоминали каждому входящему: Дом Алари при дворе не проситель, а опора трона.

Отец уже сидел во главе длинного дубового стола. Высокий, строгий, с первыми серебряными нитями в чёрных волосах, он был не просто человеком, а воплощением Дома – его чести, власти и ответственности. Перед ним лежали свитки, скреплённые восковой печатью Королевского Совета.

– Ты опоздал, – сказал он, не поднимая глаз от пергамента. Голос его был спокоен, но в нём слышался холодный металл власти, привыкшей повелевать.

– Прошу прощения, отец. Я…

– Оправдания – удел простолюдинов, Вайрэк, – лорд Гарэт Алари наконец поднял взгляд, и его глаза, тёмные и пронзительные, впились в сына. – Аристократ признаёт ошибку и исправляет её. Запомни это. Сядь.

Вайрэк молча опустился на своё место. Привычный холодок пробежал по спине. Он любил отца, но больше – боялся его разочаровать. Бесшумная тень служанки возникла рядом, ставя перед ним тарелку. На ней лежал кусок воздушного пшеничного хлеба с хрустящей корочкой, который пекли только в личной пекарне Дома, стояло блюдце с мёдом, прозрачным, как янтарь с побережья Мевории, и тяжёлый серебряный кувшин с парным молоком. Он ел молча, стараясь не звенеть приборами, пока отец шуршал пергаментом. Это тоже было частью порядка. Отец был занят делами королевства, решая судьбы тысяч людей, живущих там, за стеной. Отец обитал в мире власти, в который и Вайрэку однажды предстояло войти, сменив учебный клинок на тяжёлый меч ответственности.

Если для Вайрэка еда была данностью, частью утреннего ритуала.

То для Ирвуда еда была целью, смыслом всего утра. И эта цель находилась по ту сторону Стены.

Он не побежал к рынку сразу. Сначала нужно было пересечь границу. Его путь лежал к той самой гигантской, неприступной стене Ауриса, которая отделяла его мир от мира, где была еда. Утро было лучшим временем для вылазки. Стража у ворот была ещё сонной, а редкие караулы на стенах лениво вглядывались вдаль, не обращая внимания на то, что творится у них под ногами.

Ирвуд не пошёл к воротам – там его бы просто избили и прогнали. Его путь лежал к сточной канаве. Чёрная, густая жижа медленно текла через все трущобы, собирая в себя отбросы и нечистоты, и уходила под стену через широкую, но зарешеченную трубу. Решётка была старой и ржавой. В одном месте несколько прутьев были давно выломаны – дело рук таких же мальчишек, как он. Лаз был узким и омерзительно вонючим.

Не колеблясь, Ирвуд лёг на живот в ледяную, склизкую грязь и протиснулся в отверстие. Несколько мгновений он полз в полной, удушливой темноте, слыша писк крыс и чувствуя, как по ногам течёт ледяная вода. Внезапно над головой прозвучали тяжёлые шаги патруля. Ирвуд замер, вжавшись в дно трубы, сердце бешено заколотилось в горле. Шаги удалились. Он пополз дальше и через несколько мучительных секунд выбрался с другой стороны, уже внутри городских стен, в самом глухом и грязном закоулке Ремесленного квартала. Он был внутри.

Здесь воздух был другим. Да, пахло навозом от лошадей и едким дымом из кузниц, но сквозь эти запахи пробивался главный, самый желанный аромат в мире – запах свежеиспечённого хлеба. Шум тоже был другим – деловым, живым: ритмичный стук молотков, скрип вывесок, громкие, уверенные голоса торговцев.

Ирвуд двигался не как ребёнок, а как зверёк – быстро, бесшумно, прижимаясь к стенам, используя каждую тень, каждую нишу. Его глаза, яркие, светло-карие, внимательно сканировали всё вокруг. Он миновал прилавок, где пряно пахло гномьей копчёной колбасой, прошмыгнул мимо торговца из Сартила, выложившего на продажу горные кристаллы, уловил резкий йодистый дух сушёных водорослей из Сайлины, которые стоили всего пару ммив за пучок. Его целью был старик Пекарь, добродушный толстяк, чьё сердце было мягче, чем тесто для его булочек.

Но сегодня его ждала неудача. У лотка Пекаря стоял его сын – угрюмый верзила с бычьей шеей и тяжёлыми кулаками. Ирвуд хорошо знал этот взгляд – тот, что не задаёт вопросов, а сразу бьёт. Это была стена, которую не обойти. Да и не было в этом чести – нападать на того, кто просто делает свою работу. Нужна была слабость, ошибка, дыра в порядке – вот это была честная охота.

План «А» умер, так и не родившись.

Для Ирвуда стеной стал угрюмый верзила. Для Вайрэка же настоящая, каменная стена, отделявшая его мир от всего остального, была незыблемой частью порядка.

Отец вышел, оставив за собой лишь едва уловимый запах дорогого табака и ощущение огромной, давящей ответственности, которая легла на плечи Вайрэка невидимой мантией.

Библиотека Дома Алари была миром в себе, тихим и сумрачным. Высокие, до самого потолка, стеллажи из тёмного дерева были плотно заставлены тысячами фолиантов в кожаных переплётах, корешки которых тускло поблёскивали золотым тиснением. Воздух был густым, пропитанным запахом старой бумаги, высохших чернил и пыли веков. У огромного стрельчатого окна, выходившего в сад, за столом сидел наставник Элиан. Его голос, когда он заговорил, был похож на шелест старого пергамента.

– Герб Дома Крэйн, – начал он без предисловий, указывая тонким, как веточка, пальцем на раскрытую книгу с цветными иллюстрациями. – Каменный Медведь на сером поле. Их девиз: «Мы не отступаем». Запомни, юный лорд, их герб – это их суть. Они упрямы, сильны и не знают жалости. Они из северных предгорий, где камень твёрд, а жизнь сурова. Они не обладают нашим древним происхождением, но компенсируют это жестокостью и амбициями. Твой отец не зря велел обратить на них внимание.

Вайрэк кивнул, послушно глядя на изображение свирепого медведя. Урок был невыносимо скучным. Имена, даты, девизы, перечисление вассальных домов… Слова наставника пролетали мимо, а взгляд цеплялся за детали рисунка: за оскаленную пасть, за мощные когти. Он представил, как такой зверь ревёт в Туманной дубраве, и как он выходит против него с мечом. Вот это было бы настоящее знание. А не вот это вот всё. Ему куда больше хотелось взять свой учебный клинок и пойти в сад, где наставник фехтования обещал показать ему новый финт – «укус гадюки». Но он заставил себя слушать. Это был его долг. Долг будущего главы Дома Алари.

Знания Ирвуда были иного рода. Их не преподавали в тишине библиотек; они вбивались в голову голодом, холодом и болью на шумных улицах. Провалившийся план не означал плохой оценки – он означал пустой желудок.

Ирвуд скользнул дальше, в рыбные ряды, где вонь тухлятины смешивалась с аппетитным запахом копчения. Его взгляд, не останавливаясь, сканировал толпу, прилавки, телеги, выцепляя слабое звено. И он нашёл его. Телега, доверху гружёная связками вяленой рыбы. Хозяин, бородатый громила в кожаном фартуке, был из тех, кто упивается собственным голосом и в пылу спора забывает обо всём на свете. Сейчас он как раз спорил с тощим, жилистым покупателем, яростно тыча пальцем в весы. Вокруг них уже собиралась небольшая толпа зевак. Идеальный шум. Идеальное прикрытие.

Ирвуд нырнул под соседний прилавок, где валялись рыбьи головы и скользкая чешуя, и, пригнувшись, прополз к заднему колесу телеги. Отсюда, снизу, он видел только грязные подолы и сапоги. Спор наверху набирал обороты.

– Да ты меня обвесить пытаешься, морская крыса! – визгливо кричал покупатель. – Я?! – ревел торговец, побагровев. – Да я самый честный торговец во всём Аурисе!

Ирвуд выждал ещё мгновение. Когда торговец взмахнул руками, чтобы продемонстрировать свою честность всему миру, мальчик вытянул руку. Его пальцы, тонкие и ловкие, как паучьи лапки, нащупали край грубой рогожи, свисавшей с телеги. Он осторожно потянул. Одна сушёная, серебристая рыбёшка соскользнула с вороха и почти беззвучно шлёпнулась в грязь у его ног.

Удача.

Он схватил её – холодную, жёсткую, пахнущую солью, – и так же бесшумно пополз назад. Уже выбравшись из-под прилавка, он услышал новый взрыв гнева. Но кричали не на него. Покупатель, должно быть, заметил, как торговец отвлёкся, и попытался сам стащить рыбу. Пока они орали друг на друга, перейдя от обвинений к прямым оскорблениям, Ирвуд, подобно серой мыши, уже растворился в толпе.

Вайрэк выскочил из душной тишины библиотеки, словно выпущенная из лука стрела. Чувство облегчения было почти физическим. Он не побежал в сад, к учителю фехтования. Вместо этого ноги сами понесли его вверх, по узкой винтовой лестнице в Западную башню. Там, на самом верху, у него было тайное убежище – небольшая, пустая комната с единственным окном-бойницей. Здесь не было ни учителей, ни слуг, ни давящего взгляда отца. Только ветер, гулявший между камней, и весь город, расстелившийся внизу, как на ладони.

Он подошёл к узкому окну и посмотрел вниз. Прямо под ним лежал идеальный, геометрически выверенный сад его дома с тёмными дорожками и зеркальной гладью бассейнов. Дальше – широкие, чистые улицы Квартала знати, крыши богатых особняков, блеск купола Королевского дворца. А ещё дальше, за высокой каменной стеной, чёткой чертой, отделявшей их мир от всего остального, начинался сам Аурис.

Отсюда он казался единым серо-бурым морем черепичных и соломенных крыш, подёрнутым дымкой от тысяч очагов. Оттуда доносился лишь невнятный, далёкий гул, похожий на шум прибоя. В этом шуме не было отдельных голосов, только слитный гул чужой, непонятной жизни. Вайрэк смотрел на эту дымную завесу, за которой жили сотни тысяч людей, и не чувствовал ничего, кроме лёгкого, отстранённого любопытства. Для него это был просто пейзаж, фон для его собственной, важной и предопределённой жизни.

Но сегодня что-то было иначе. Вглядываясь в дымку, Вайрэку на мгновение показалось, что там, в глубине, шевельнулось что-то живое, тёмное и голодное. Он зябко поёжился, хотя в башне было тепло, и отступил от окна. Дом – это мир, где всё понятно и правильно. За стеной – другой.

Ирвуд добежал до того самого глухого тупика, откуда начал свой путь, и прижался спиной к холодной, мокрой стене, которая вечно плакала тёмными, влажными разводами. Сердце всё ещё колотилось от пережитого напряжения, но не от страха, а от азарта. В руке он сжимал свою добычу.

Он не стал ждать. Опустившись на корточки прямо в грязь, он поднёс рыбку к лицу. Запах соли и дыма ударил в нос, заставив желудок сжаться ещё сильнее. Он отломил голову, раздавив её зубами, и жадно вгрызся в жёсткое, солёное мясо. Вкус был резким, почти болезненным, но это был вкус победы. Он обглодал рыбку до самого хвоста, до последнего хрупкого позвонка, тщательно высасывая остатки соли.

Только утолив первый, самый острый голод, Ирвуд поднял голову. Над крышами Ремесленного квартала, за следующей, ещё более высокой и чистой стеной, виднелись они – далёкие, нереальные, словно нарисованные на небе башни особняков Квартала знати. Они сияли в лучах восходящего солнца, чистые, гордые и недосягаемые.

Ирвуд смотрел на них, и в его сердце не было ни зависти, ни детской мечты. Лишь холодная, твёрдая, как камень под его ногами, уверенность. Однажды. Он не знал как, но однажды он вырвется отсюда. Он не будет мёрзнуть и голодать. Он будет там, наверху. Стены, какими бы высокими они ни были, всегда можно обойти. Или проломить.

Он ещё не знал, что его путь наверх начнётся с падения другого мальчика, который в этот самый миг смотрел на его мир с высоты одной из этих сияющих башен.

Глава 2. Ночь Огня и Тишины

Первая настоящая осенняя буря обрушилась на Аурис, когда карета Дома Алари, миновав главные ворота, въезжала в лабиринт городских улиц. Ветер, прилетевший с северных предгорий, метался по переулкам, словно обезумевший зверь, завывая в высоких трубах и швыряя в окна ледяные струи дождя. Фонари на столбах отчаянно раскачивались, выхватывая из темноты мокрый, блестящий булыжник и бегущие потоки грязной воды.

Внутри кареты, обитой тёмно-зелёным бархатом, однако, царило обманчивое спокойствие. Скрип кожаных рессор и мерный стук копыт по камню убаюкивали. Вайрэк дремал, прислонившись к плечу матери. Сквозь сон он чувствовал тепло её тела и тонкий, успокаивающий аромат духов – смесь розы и сандала. Отец сидел напротив, его строгий профиль вырисовывался на фоне залитого дождём окна. Он был молчалив, его пальцы в перчатках сжимали эфес меча, лежавшего на коленях. Они возвращались из своего родового владения, Туманной дубравы, и долгая дорога утомила всех.

– Почти дома, – тихо прошептала леди Элира, погладив сына по волосам. В полумраке кареты её лицо казалось особенно утончённым, а свет далёкого фонаря на мгновение зажёг в её тёмных волосах, собранных в сложную причёску, медные искры. Её голос был мягким, как бархат, которым были обиты сиденья. – Скоро будешь в своей тёплой постели.

Лорд Гарэт Алари ничего не сказал, лишь бросил короткий, оценивающий взгляд на проносящиеся за окном тёмные фасады домов. Он не любил город ночью. В своих лесах он был хозяином, здесь же, в этом каменном лабиринте, опасность могла прятаться за каждым углом.

Внезапный толчок вырвал Вайрэка из дрёмы. Он дёрнулся вперёд, и если бы не рука матери, мягко удержавшая его за плечо, он бы ударился о переднюю стенку. Карета, качнувшись, замерла. Мерный стук копыт оборвался, сменившись нервным фырканьем лошадей и приглушёнными голосами снаружи.

– Что случилось? – спросила леди Элира, её спокойный тон слегка дрогнул от тревоги.

Лорд Гарэт уже отодвинул штору и всматривался в ночь. Его лицо, до этого расслабленное, напряглось. Вайрэк прижался к мокрому стеклу и увидел, что впереди, на перекрёстке, полыхает оранжевое зарево, жадно пожирающее тьму. Огромные языки пламени рвались в небо, пожирая склады Дома Ткачей. Даже сквозь шум дождя доносился треск лопающихся балок, а ветер донёс едкий запах гари и мокрого пепла. Улица была запружена хаотичной толпой зевак и неуклюжими повозками Городской стражи.

– Пожар, милорд, – доложил капитан Гектор, подъехав к дверце, его лицо блестело от дождя. – Главную улицу перекрыли, не проехать. – Катаклизм их побери! – выругался лорд Гарэт, его кулак сжался на эфесе меча. – Нам до дома рукой подать. Томас, есть объезд? – Есть один путь, милорд, – отозвался с козел голос кучера. – Через старые ремесленные ряды. Переулок Сломанных Фонарей. Он узкий, но мы проедем. – Это дурное место, милорд, – нахмурился Гектор. – Там и днём небезопасно. Шпана, ворьё… Мои люди не знают всех подворотен. – Мы не будем торчать здесь всю ночь из-за кучки пьяных оборванцев! – нетерпеливо бросил лорд. – Я плачу вам не за то, чтобы вы боялись этих никчемных крыс. Поехали!

Леди Элира бросила на мужа тревожный взгляд, но промолчала. Слово лорда было законом. Капитан Гектор молча кивнул, его лицо под козырьком шлема было мрачнее тучи. Он отдал приказ, и карета медленно тронулась, сворачивая с освещённой пожаром улицы в непроглядную тьму.

Карета свернула с относительно широкой улицы в тёмный, узкий проезд. Мир мгновенно сузился. Рёв толпы и треск огня стихли, сменившись глухим, клаустрофобным эхом. Стены домов здесь почти смыкались над головой, а их мокрые, облупившиеся фасады с чёрными провалами окон напоминали слепые глазницы. Редкие фонари были разбиты. Воздух наполнился запахом гнили, сырости и сточных вод. Гвардейцам пришлось спешиться, их сапоги с чавканьем увязали в грязи, когда они шли рядом с каретой, держа руку на эфесе меча и нервно поглядывая на тёмные крыши.

Внезапно лошади захрапели и встали. Путь преграждал завал из сломанных бочек и старой, перевёрнутой телеги. Это выглядело не как случайный мусор, а как грубо, но намеренно сколоченный барьер. Карета остановилась.

– Что там ещё? – нетерпеливо спросил лорд Гарэт. – Завал, милорд. Сейчас расчистим, – донёсся приглушённый голос Гектора.

Гвардейцы выставили мечи, образовав вокруг кареты небольшое кольцо, и напряжённо вглядывались в зияющую черноту подворотен. Дождь почти прекратился, и в воздухе повисло давящее, противоестественное безмолвие, нарушаемое лишь фырканьем лошадей.

И тут тишину разорвал короткий, сухой свист. Вайрэк не успел понять, что это было, но увидел, как капитан Гектор дёрнулся и молча повалился набок. Почти одновременно, без крика, в грязь рухнули и остальные трое гвардейцев, из спин которых торчали короткие чёрные стрелы. Они упали нелепо, как сломанные куклы. Четыре глухих стука тел о мокрую землю.

Карета, ещё мгновение назад бывшая крепостью на колёсах, оказалась беззащитной деревянной коробкой посреди мёртвого переулка.

Лорд Гарэт не стал открывать дверь. Воздух вокруг замка на мгновение исказился, подернулся рябью, как от жара, и в следующую секунду дверца разлетелась в щепки от невидимого удара. – Элира, на пол! Не высовываться! – прорычал он, и его голос, сорвавшийся с привычного аристократического тона, был полон льда и ярости.

Он выскочил из кареты прямо в грязь. Из теней, словно тараканы из щелей, на него хлынула толпа оборванцев с ржавыми топорами и кривыми ножами. Их было не меньше дюжины.

Всё слилось в кошмарный вихрь. Тёмная фигура отца в центре стаи волков. Гарэт Алари не фехтовал – он убивал. Быстро, экономно, без единого лишнего движения. Его гномий клинок, тускло блеснувший в свете далёкого пожара, описал серебряную дугу, парируя два удара одновременно, и в том же движении вспорол горло третьему нападавшему. Он развернулся на пятках, уходя от замаха ржавого топора так близко, что тот с визгом впился в стену кареты в дюйме от лица Вайрэка. А меч лорда уже вошёл под рёбра четвёртому.

Крики боли смешивались с хрипами и бульканьем крови. За несколько ударов сердца переулок был устлан телами. Воздух загустел, наполнившись запахом свежей крови и острой, металлической вонью только что отнятой жизни.

На ногах остался лишь один – главарь со шрамом на лице. Он стоял в оцепенении, глядя на резню, которую в одиночку устроил один человек. Гарэт Алари медленно, шаг за шагом, пошёл к нему по телам его подручных. С его клинка стекали капли, смешиваясь с дождём.

– Ты выбрал не тот Дом для грабежа, падаль, – голос лорда Алари был холоден, как сталь его меча. Он шагнул к главарю, занося клинок для последнего, завершающего удара.

И в этот момент триумфа, момент аристократической гордыни, ловушка захлопнулась.

Это был не воин, а тень. Вайрэк увидел, как из груды тел, которые все считали мёртвыми, метнулась худая фигура. Бандит с узким, хищным лицом, похожим на волчью морду, и близко посаженными глазами, горевшими животной яростью, ворвался в разбитый проём кареты. Его целью был мальчик – единственный свидетель и наследник.

Но на его пути встала леди Элира. Она заслонила Вайрэка собой. – Не трогай его! – крикнула она, и в её голосе не было страха, только чистая, материнская ярость. Она вцепилась нападавшему в лицо ногтями. «Волк» взревел от боли и неожиданности. Он отшвырнул её и, не целясь, ударил коротким, зазубренным мечом.

Для лорда Алари мир остановился. Он услышал предсмертный крик жены – не громкий, а короткий, захлебнувшийся, но он пронзил его сердце, как раскалённый клинок. Его взгляд метнулся к карете. Он увидел, как тело Элиры обмякло и сползло на сиденье. Это была лишь доля секунды, но в эту долю секунды он перестал быть воином, лордом и опорой трона. Он стал просто мужем, потерявшим всё.

Этого хватило. «Шрам», который уже готовился принять смерть, увидел эту трещину в броне врага. Он бросился вперёд. Его кривой нож, похожий на коготь, вонзился лорду Алари под рёбра, в щель между кирасой и набедренником.

Лорд рухнул на колени. Он посмотрел на Вайрэка, и в его глазах больше не было ярости. Только огонь. Отчаянный, всепожирающий огонь. Он из последних сил поднял свой меч обеими руками. – За Алари… – прохрипел он.

Он выдохнул. И вместе с этим выдохом из него вырвалось всё: остатки жизни, вся его скорбь, вся магия его древней крови. Вайрэк ничего не увидел и не услышал. По карете прошла странная, глухая вибрация, а в ушах зазвенело от давящей тишины. Но было и ещё что-то – ледяное, смутно знакомое чувство, словно внутри него самого натянулась и лопнула невидимая струна, отзываясь на предсмертный крик отцовской крови. «Шрама» просто не стало – его разнесло на кровавые ошмётки, забрызгавшие камни. Волна невидимой силы ударила в стену склада, и каменная кладка взорвалась наружу, оставив в доме рваную дыру. Гномий клинок в руках лорда Гарэта с тихим звоном разлетелся на сотни осколков.

Лорд Гарэт Алари, с пустыми, невидящими глазами и тонкой струйкой крови из носа, рухнул лицом в грязь. Мёртвый.

«Волк», убийца матери, с ужасом смотрел на это проявление чудовищной, самоубийственной силы, прижавшись к стене кареты. Вдалеке, прорезая шум ветра, затрубил тревожный рог Городской стражи. Звук был ещё далёким, но он приближался. Паника, холодная и липкая, охватила бандита.

Он метнулся к телу мёртвого лорда. Бросив быстрый, испуганный взгляд на оцепеневшего в карете мальчика, он сорвал с пояса аристократа тяжёлый кошель с серебром и бросился в самый тёмный боковой проход, похожий на чёрную пасть.

В этот момент в начале переулка появились пляшущие огни факелов и послышался топот десятков сапог. – Там ещё один! В переулок! – крикнул кто-то. Один из стражников вскинул арбалет. Болт со свистом ушёл в темноту. Из глубины прохода раздался приглушённый вскрик боли, который тут же стих.

Шум и крики стражников казались Вайрэку далёкими и нереальными, будто доносились из-за толстого стекла. Мир сузился до пространства кареты, до запаха крови и озона, оставшегося после магии. Он сполз с сиденья. Его ноги утонули в липкой, тёплой луже на полу. Он дотронулся до щеки матери. Она была ещё тёплой. Он попытался её разбудить, тряс за плечо, шептал: «Мама… мама, вставай…». Но она не вставала, и её голова безвольно моталась в такт его движениям.

Когда капитан Городской стражи, усталый мужчина с седеющими усами и шрамом, рассекающим бровь, освещая переулок факелом, заглянул в разбитую карету, он нашёл мальчика, который сидел в луже крови и тихо разговаривал со своей мёртвой матерью.

В эту же самую ночь, в лачуге, отделённой от мира Вайрэка двумя городскими стенами и целой пропастью презрения, Ирвуд проснулся от холода. Привычный шум дождя, барабанившего по соломенной крыше, стих, и в образовавшейся тишине стала слышна мерная, назойливая капель. Одна капля, потом вторая, третья. Холодные, мокрые, они падали ему прямо на лицо с прогнившей балки.

Он сел на своём соломенном тюфяке, отползая в сухой угол, где солома была хотя бы влажной, а не мокрой насквозь. В тусклом, колеблющемся свете догорающих углей в очаге комната казалась пещерой, полной дёргающихся, уродливых теней. Воздух был спёртым и пах сырой землёй, кислым, пролитым пивом и застарелой, въевшейся в стены безнадёжностью.

Его окончательно разбудил не холод, а скрип.

Дверь, сколоченная из старых, рассохшихся досок, со стоном отворилась, впуская в лачугу порыв ледяного, пахнущего мокрой грязью ветра. В проёме возник силуэт отца. Он ввалился внутрь, как мешок гнилого зерна, и тут же прислонился к стене, тяжело, хрипло дыша. С его мокрых лохмотьев на земляной пол стекала вода, смешиваясь с грязью и образуя тёмную лужу у его ног.

Ирвуд замер, вжавшись в стену. Ночные возвращения отца редко сулили что-то хорошее, но сегодня от него исходил не привычный пьяный гнев, а другой запах – затхлый, липкий запах страха. Не чистого, острого страха охотника, столкнувшегося со зверем сильнее себя, а чего-то другого – жалкого, крысиного ужаса того, кто убегает, поджав хвост. Ирвуд презирал этот запах больше, чем вонь перегара.

В слабом свете очага Ирвуд разглядел его получше. Его одежда была не просто мокрой, она была порвана в нескольких местах, а на плече темнело большое пятно, которое могло быть и грязью, и кровью. Но хуже всего было его лицо. Глаза лихорадочно бегали, зрачки были расширены от ужаса, а на щеке, от глаза до самого подбородка, алела свежая, глубокая царапина, из которой тонкими струйками сочилась кровь, смешиваясь с дождевой водой.

– Что… – начал было Ирвуд, но тут же осёкся, увидев дикий блеск в глазах отца. – Молчать, – оборвал тот. Он оттолкнулся от стены и, шатаясь, подошёл к грубо сколоченному столу. Он бросил на него что-то тяжёлое. Раздался глухой, но благородный звон, какого в этой лачуге никогда не слышали. Это был не дребезг медных ммив. Это был весомый, солидный звук серебряных Эссо.

Отец огляделся, его взгляд пронёсся по тёмным углам, словно он боялся, что здесь кто-то прячется. – Мать где? – Ушла ещё вечером, – пробормотал Ирвуд, не сводя глаз с туго набитого кожаного кошеля на столе. – Хорошо. Так даже лучше. – Отец резко обернулся и, преодолев расстояние в два шага, присел на корточки перед Ирвудом, схватив его за худые плечи. Его пальцы были ледяными и сжимали с силой тисков, так что мальчик едва не вскрикнул от боли. – Слушай меня внимательно, отродье. Сегодня была работа. Очень хорошая работа. Но теперь нужно залечь на дно. Никуда из дома не выходишь, понял? Ни на какой рынок, ни к сточной канаве. Будешь сидеть здесь, тихо как мышь. Если кто спросит – а они спросят, – я всю ночь был здесь, с тобой. Пьяный в стельку, спал без задних ног. Ты понял меня?

Ирвуд быстро кивнул, стараясь не дышать перегаром и острым запахом крови. Ложь была такой же частью выживания, как и воровство. Но ложь из страха, ложь, чтобы прикрыть свою трусость… от неё во рту оставался привкус гнили. Тот удовлетворённо хмыкнул, но тут же поморщился от боли, когда движение отдалось в раненом плече. Он дотронулся до царапины на щеке. – Бешеная сука… – пробормотал он себе под нос, и в его глазах на мгновение мелькнул отблеск пережитого ужаса.

Он отпустил Ирвуда так же внезапно, как и схватил, и поднялся. Подошёл к столу, развязал кошель и высыпал на грязную ладонь целую пригоршню блестящих монет. Он жадно пересчитал их, его губы беззвучно шевелились. Затем сунул их в карман. – Я в «Кулак». Залить горе. И отпраздновать, – бросил он, уже не глядя на сына. – И помни, что я сказал. Одно слово – и я тебе язык вырву.

Он снова вывалился за дверь, и его силуэт растворился в дождливой ночи.

Ирвуд остался один в гнетущей тишине, нарушаемой лишь мерной капелью с потолка. Он подошёл к столу и осторожно, почти благоговейно дотронулся до тяжёлого кожаного кошеля. Он никогда в жизни не держал в руках ничего подобного. Гладкая, добротная кожа, солидный вес… Это был не просто кошель с деньгами. Это был слиток другой жизни, обещание тепла и сытости. Он не знал, что это была за «работа», и инстинкт подсказывал ему, что лучше и не знать.

Внезапно тишину прорезал далёкий крик, а за ним – яростный лай собак. Ирвуд замер. Звуки приближались. К лаю добавился короткий, торжествующий сигнал охотничьего рожка.

Этот звук он знал с пелёнок. Так стража не искала. Так она заканчивала погоню.

Сердце провалилось в ледяную пустоту. Отец. Они его поймали. Прямо здесь, на их улице. Животный инстинкт заставил его броситься к кошелю на столе, чтобы спрятать, засунуть под тюфяк, закопать… но было уже поздно.

Хлипкая дверь их лачуги разлетелась в щепки от одного мощного удара сапогом.

В дверном проёме, очерченные тусклым светом уличного фонаря, стояли три фигуры в мокрых плащах Городской стражи. Их шлемы блестели от дождя. Один из них, капитан, чей плащ на плече скрепляла тяжёлая бронзовая фибула в форме сторожевой башни, шагнул внутрь. Его взгляд пронёсся по убогой комнате, презрительно скривив губы, а затем остановился на Ирвуде и кошеле с серебром, который мальчик всё ещё сжимал в руках.

Лицо капитана искривила жестокая, торжествующая усмешка. Смакуя момент, он медленно шагнул к Ирвуду. – Это отцовский подарок? – пророкотал он, и его голос был холоден, как сталь.

Ирвуд молчал, парализованный страхом. Стражник шагнул к нему и грубо вырвал кошель из его рук. – Этот кошель теперь улика в деле об убийстве лорда и леди Алари. Ты пойдёшь с нами.

Глава 3. Каменное эхо

Мир сжался до размеров кареты, а потом и вовсе исчез. Остались только три вещи: холодное, липкое ощущение шёлка материнского платья под пальцами, железный запах крови, заполнивший всё пространство, и тишина. Тишина была самой страшной. Она была плотной, тяжёлой, как мокрое одеяло, и давила на уши, отменяя все звуки снаружи – и хлещущий дождь, и тревожные крики стражников, и даже стук собственного сердца.

Вайрэк не помнил, как его вынесли из кареты. В его памяти была лишь чёрная, вязкая пустота. Он не чувствовал ни холодных капель на лице, ни грубой ткани плаща, которым его накрыли с головой. Он просто переместился в пространстве. Когда мир снова обрёл очертания, он сидел на жёсткой деревянной лавке в комнате, где не было ничего знакомого.

Комната была серой. Серые каменные стены, сложенные из грубо отёсанных, не подогнанных друг к другу блоков, сочились влагой. Серый каменный пол, вытертый до блеска тысячами ног, казался ледяным даже на вид. Серый, безрадостный свет сочился из высокого, забранного ржавой решёткой окна, за которым лилась бесконечная серая вода. Воздух пах сыростью, мокрой шерстью и чем-то кислым, незнакомым – запахом дешёвого мыла, прокисшей капусты и казённой жизни. За толстыми стенами доносились обрывки чужой жизни: грубый смех, лязг металла о камень, короткая, лающая команда. Звуки, которых никогда не было в бархатной тишине его дома.

Единственным цветным пятном на спинке потёртого кресла было грубое изображение сторожевой башни. Вайрэк сразу узнал этот простой символ – точно такая же бронзовая фибула в форме сторожевой башни скрепляла плащ капитана стражи. Но если на капитане она выглядела знаком власти, то здесь, на дереве, была лишь её жалким подобием. Время стерло контуры, превратив символ неусыпного дозора в слепое, безликое пятно. Казармы. Он понял это не умом, а каким-то внутренним чутьём.

Перед ним на стол поставили кружку. Из неё шёл пар. Кто-то – размытая фигура в плаще – что-то сказал. Голос был глухим, как будто доносился из-под воды. Вайрэк смотрел на кружку. Она была сделана из грубой, потрескавшейся глины. Молоко. Тёплое. Но оно пахло чужим домом, чужой коровой, чужой заботой. Он не притронулся.

Колокол на главной башне ударил один раз. Глухо, протяжно. Закончился ещё один виток. Время шло, но не для него. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене, где тёмное мокрое пятно было похоже на ухмыляющуюся рожу. Он пытался думать, но мысли рассыпались, как песок. Пытался вспомнить лицо отца, но видел лишь огонь и удивление в его глазах. Пытался вспомнить голос матери, но слышал лишь её последний, захлебнувшийся крик.

Тишина. Снова та самая, липкая тишина.

Дверь скрипнула. Вошёл молодой стражник, почти мальчишка, с редкими усиками над губой. Он с грохотом поставил на стол деревянную тарелку с куском чёрствого хлеба и ломтем бледного, пористого сыра. Посмотрел на нетронутую кружку, пожал плечами и вышел, не сказав ни слова. Еда пахла мышами и сырым подвалом. Вайрэк даже не повернул головы. Он не чувствовал голода. Он вообще ничего не чувствовал.

Прошёл ещё один виток. Свет за окном стал чуть ярче, превратившись из ночного мрака в безрадостную, водянистую серость рассвета. Дождь стих, оставив после себя лишь мерную, сводящую с ума капель с карниза. Кап… кап… кап… Каждая капля отбивала секунду его новой, пустой жизни.

Дверь отворилась в третий раз. Вошёл старик в серой, поношенной мантии, от которого пахло сушёными травами и старостью. Городской целитель. Его лицо было изрезано сеткой добрых морщин, а глаза смотрели с глубокой, профессиональной печалью. Он видел много горя. – Юный лорд, – сказал он, и его голос был мягким, как старый мох. – Позвольте мне осмотреть вас. Вайрэк не ответил. Целитель присел рядом на лавку, стараясь не делать резких движений. – Я знаю, что случилось, – продолжил он тихо. – Это ужасная трагедия. Вам нужно выпить успокаивающего. Это отвар из Слёз Элары, он притупит боль.

Он достал из сумки маленький пузырёк с тёмной жидкостью. Вайрэк смотрел на него пустыми глазами. Боль? Он не чувствовал боли. Он не чувствовал ничего.

Целитель попытался взять Вайрэка за запястье, чтобы проверить пульс. И в этот момент что-то случилось. Чужое, тёплое прикосновение к его ледяной коже пробило скорлупу оцепенения. Вайрэк резко отдёрнул руку, словно обжёгся.

Он посмотрел на свою руку. На рукав своего дублета. Тёмно-зелёное сукно, цвет его Дома, в нескольких местах потемнело, стало почти чёрным и жёстким от засохшей крови. Он осторожно, будто боясь разбудить спящего зверя, дотронулся до одного из этих пятен кончиком пальца. Ткань была холодной, твёрдой и липкой.

И в этот миг плотина рухнула. Запах. Он ударил в нос не снаружи, а изнутри, из самой глубины памяти. Железный, сладковатый, тошнотворный. Запах маминой крови.

Мир, который он держал на расстоянии, обрушился на него всей своей тяжестью. Он вспомнил всё: её удивлённый, испуганный крик, тепло её тела, когда она заслонила его собой, пустоту в её глазах. Тело затрясло в беззвучных рыданиях. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью, но он не издал ни звука, лишь до боли сжал челюсти. «Лорды Дома Алари не плачут. Даже если им десять лет. Даже если их мир только что умер».

Целитель, видя это, понимающе кивнул. Он не стал настаивать. Молча поставил пузырёк с отваром на стол и так же тихо вышел, прикрыв за собой дверь.

Вайрэк остался один. Он сидел, сотрясаясь от рыданий, которые не находили выхода, и смотрел на свои руки, на пальцы, испачканные кровью его матери. Пустота внутри никуда не делась, но к ней примешалось что-то новое. Холодное. Острое. Когда первая волна горя отхлынула, оставив после себя лишь выжженную пустыню, он снова посмотрел на серые стены, на грубое кресло, на нетронутую еду.

Этот мир не сочувствовал. Этому миру было всё равно. Камни были холодны, стражники – равнодушны, целитель – бессилен. Его горе, его потеря были лишь досадным происшествием, которое нарушило порядок.

И тогда, сквозь горячий туман его детского горя, пробилось что-то иное. Холодное. Острое. Не обида, а ледяная, взрослая ясность. Мысль, твёрдая, как осколок отцовского клинка, выкристаллизовалась из хаоса: «Это неправильно».

Не просто ужасно. Не просто трагично. А именно неправильно. Так не должно было быть. Порядок, которому его учили, законы, о которых говорил отец, – всё это оказалось ложью. Мир, который должен был его защищать, предал его.

Эта мысль не принесла облегчения. Она принесла холодную, звенящую ярость.И вместе с яростью пришло успокаивающее, пугающе правильное чувство: мир не просто жесток. Мир – это охота. И его только что превратили из охотника в добычу.

В это же самое время, этажом ниже, в подвале тех же казарм, время для Ирвуда тянулось, как густая смола. Его мир тоже сжался, но не до тишины, а до абсолютной, давящей темноты. Его швырнули в крошечный чулан. Лязг тяжёлого железного засова снаружи прозвучал окончательным приговором.

Воздух здесь был другим – не просто сырым, а мёртвым, спёртым. Пахло крысами, гнилой соломой и застарелым человеческим страхом, который, казалось, въелся в сами камни. Холодный, влажный пол вытягивал последнее тепло из его тела. Ирвуд не стал сидеть. Он вскочил на ноги, прижался спиной к шершавой, мокрой стене и заставил себя дышать. Медленно. Ровно. Как учил его отец в один из редких моментов просветления: «Если попался – не реви. Рёв – для овец. Думай».

Он думал.

Сначала он исследовал свою клетку. Наощупь, вытянув руки, он обошёл её по периметру. Три шага в одну сторону, четыре в другую. Каменные стены, скользкие от плесени. В одном углу – куча прелой соломы, в другом – что-то мягкое и осклизлое, к чему он не стал прикасаться второй раз. Дверь была из толстых, грубых досок, без единой щели. Он прижался к ней ухом. Снаружи доносились звуки: тяжёлые шаги в коридоре, приглушённый смех, далёкий звон оружия о камень. Жизнь шла своим чередом. Он был просто вещью, брошенной в чулан.

Он не плакал. Слёзы – это вода, они замерзают на морозе и делают тебя слабее. Он копил злость. Не горячую, что сжигает изнутри, а другую – холодную, твёрдую, как камень, который он всегда носил в кармане. Такая злость согревала лучше любого огня. Он прокручивал в голове последние минуты в лачуге. Слова отца. Его страх. И кошель. Проклятый кошель с серебром. Всё из-за него. И из-за отца, который был достаточно глуп, чтобы притащить его домой. И из-за стражи, которая была достаточно сильной, чтобы всё это отнять. Он ненавидел их всех. Каждого. Ненависть была тёплой и твёрдой, как камень, который он всегда носил в кармане.

Дверь распахнулась так внезапно, что яркий свет факела ударил по глазам, как хлыст, заставив его зажмуриться. – А ну, на выход, отродье!

Два стражника выволокли его в коридор и потащили вверх по скользким каменным ступеням. Он упирался, но его ноги просто волочились по полу. Его привели наверх и втолкнули в кабинет капитана. Эта комната была завалена картами и донесениями, а в воздухе стоял запах дешёвого табака. За столом, заваленным бумагами, сидел тот самый капитан с бронзовой фибулой. Его лицо за ночь стало ещё более уставшим, но глаза – острыми и холодными, как осколки льда.

На полированном дереве стола, рядом с чернильницей, лежал отцовский кошель. А рядом с ним – кривой, окровавленный нож.

– Твой отец оказался разговорчивым, – сказал капитан, его голос был вкрадчивым и фальшивым, как монета из олова.

Капитан устало откинулся в кресле, глядя на мальчика сверху вниз. Дело было дрянь. Убийство Великого Лорда на его территории – это пятно на репутации всей Городской стражи. Королевский Совет уже спустил приказ через Рыцарскую Гвардию: найти виновных до рассвета, иначе полетят головы. И им нужен был не просто вор, а организатор, козёл отпущения. Этот оборванец с кошелем лорда и окровавленным ножом подходил идеально. Быстро, просто и никаких лишних вопросов.

Ирвуд внутренне усмехнулся. Ложь. Он помнил, как Корбина однажды до полусмерти избили «Костяные Кулаки» за проигранный в кости нож, но он не выдал, кто был с ним. Отец, может, и был пьяницей и трусом, но одного у него было не отнять – он умел молчать. Этому его научила первая же отсидка в яме. Уважать его было не за что. Но предать того, с кем делил грязь и холод – даже такого, как он – было нельзя. Таков был закон. Не писаный. Просто закон. Капитан не смотрел на Ирвуда, а лениво рассматривал свои ногти. – Он сказал, что ты был с ним. Помогал ему. Помоги следствию, мальчик, и, может, тебя не повесят рядом с ним. Просто расскажи, где он был.

Ирвуд смотрел на нож. На запекшуюся кровь на лезвии. Он молчал. Его уличные инстинкты, вбитые годами побоев и предательств, кричали громче любого страха: «Молчи! Любое слово – это петля, которую ты сам накинешь себе на шею».

– Молчишь? – капитан наконец поднял на него взгляд. В его глазах не было ни злости, ни сочувствия. Только скука. Он видел сотни таких же упрямых, запуганных волчат. – Ну что ж. Дело твоё.

Он потерял к нему всякий интерес. Это было хуже, чем угрозы. Это было полное, абсолютное безразличие. Капитан поднялся, подошёл к Ирвуду и отвесил ему пощёчину. Не сильную, но оглушительную, унизительную. Удар был не столько болезненным, сколько презрительным, как будто он прихлопнул назойливую муху.

Ирвуд упал на холодный каменный пол. В ушах звенело. Но он не заплакал. Он поднял голову и посмотрел на капитана снизу вверх. Во взгляде его не было ни слезинки. Только чистая, концентрированная ненависть, такая густая, что её, казалось, можно было потрогать.

Капитан на мгновение встретился с ним взглядом и брезгливо отвернулся. – Бесполезен. Утром – в приют. Убрать его с глаз моих.

Ирвуда не вернули в подвал. Один из стражников грубо поднял его с пола за шиворот и вытолкал из кабинета, бросив на длинную, засаленную деревянную скамью в коридоре. Про него тут же забыли. Он стал частью мебели, тенью у стены, невидимым свидетелем ночной жизни казармы.

Коридор был длинным и тускло освещённым редкими масляными лампами, которые коптили и бросали на стены дёргающиеся тени. Пахло мокрой кожей, дешёвым табаком и прокисшей кашей. Мимо него проходили стражники, возвращавшиеся с патрулирования. Они с лязгом бросали в угол мокрые щиты, ставили к стене алебарды, стягивали промокшие плащи. Они не обращали на мальчика никакого внимания. Он был для них пустым местом. Он втянул голову в плечи, сделал своё тело меньше, превращаясь в часть серой, грязной стены. Ирвуд сидел, не шевелясь, обхватив руками колени, и впитывал их усталые, циничные голоса.

– …говорят, лорд Алари сам был могучим магом, – шептал один, протирая клинок промасленной тряпкой. Голос его был полон суеверного ужаса. – Перед смертью такой всплеск выдал, что стену в складе вынесло. Разнесло главаря на ошмётки. Катаклизм его побери, хорошо, что мы туда не сунулись первыми. – Туда ему и дорога, – хмыкнул другой, постарше, раскуривая трубку. – Меньше нам работы. А щенка его куда? – Наследника-то? Да за ним уже едут. Кто-то из Великих. А этого, – стражник лениво кивнул в сторону Ирвуда, – в приют. Обычное дело.

Внезапно разговоры стихли. В конце коридора послышался чёткий, размеренный лязг тяжёлых сапог по камню. Это была не шаркающая походка уставших патрульных. Это был шаг элиты. В коридор вошёл отряд из шести воинов. Их стальные кирасы были безупречно отполированы, а на тёмно-зелёных плащах был вышит герб – серебряный Стальной Броненосец. Рыцарская гвардия.

Их командир, высокий мужчина с холодными, бесцветными глазами и тонким шрамом на подбородке, подошёл к капитану Городской стражи, который как раз вышел из своего кабинета. – Капитан, – голос гвардейца был лишён всяких эмоций. – Королевский Совет передал дело об убийстве лорда Алари под юрисдикцию Рыцарской гвардии. С этой минуты вы отстранены. Предоставьте мне все улики и свидетелей.

Лицо капитана Городской стражи окаменело. Он с ненавистью посмотрел на гвардейца, но, встретив его ледяной взгляд, лишь скрипнул зубами. – Понятно, – процедил он и, вернувшись в кабинет, вынес кошель и окровавленный нож. – Наследник в комнате для допросов, – бросил он, передавая улики. – А это, – он кивнул на Ирвуда, – отродье убийцы. Командир гвардии даже не посмотрел в сторону Ирвуда. Он обратился к одному из своих людей: – Этого – в городской приют. Через чёрный ход. Затем он повернулся и направился к двери, за которой находился Вайрэк.

Дверь комнаты открылась. – Юный лорд, – сказал командир почтительно, но без тени сочувствия. – За вами прибыли. Лорд Крэйн ожидает.

Вайрэк молча поднялся. Его тело было деревянным, непослушным. Когда он вышел в коридор, ведомый командиром, он увидел, как другой гвардеец – в таком же тёмно-зелёном плаще – тащит к выходу грязного, оборванного мальчишку, примерно его возраста. Тот был худ и чумаз, но держался с упрямством дикого зверька, попавшего в капкан.

На одно короткое, звенящее мгновение их взгляды встретились. В светло-карих глазах оборванца Вайрэк увидел не просто ярость, а глубокую, древнюю усталость от мира, которого он, Вайрэк, никогда не знал. А Ирвуд, подняв голову, столкнулся с холодной, мёртвой пустотой серых глаз наследника. В них не было страха, только трещина – тонкая, как паутина на льду, трещина в мире, который только что разбился вдребезги.

Их уже развели в разные стороны. Вайрэка – к парадному выходу, где его ждала карета с гербом Каменного Медведя. Ирвуда – к чёрному ходу, ведущему на задний двор.

И когда Вайрэк, не чувствуя ничего, садился в карету своего врага, он услышал далёкий, но отчётливый голос глашатая, объявлявшего с городской площади о скорой утренней казни убийцы его родителей. Он ещё не знал, что в этот самый миг другой мальчик, с которым он только что встретился взглядом, с ужасом слушал то же самое объявление.

Глава 4. Закон Сильных

Дверца кареты захлопнулась с мягким, дорогим щелчком, отрезая Вайрэка от утреннего шума Ауриса. Звуки города доносились теперь глухо, словно из-под воды. Он сидел на упругом сиденье из тёмно-синего бархата, чувствуя себя маленькой, пойманной птицей в роскошной клетке. Напротив него, заполнив собой всё пространство, сидел лорд Виларио Крэйн. Это был крупный, широкоплечий мужчина, чьё лицо с тяжёлым подбородком и плотно сжатыми губами казалось высеченным из камня. Даже идеально скроенный дублет из тёмного сукна не мог скрыть его медвежьей стати.

– Мне искренне жаль, мальчик, – начал он, и его голос, глубокий и вкрадчивый, был пропитан идеально отыгранным сочувствием. Его взгляд, однако, смотрел не на ребёнка, а сквозь него, словно видел за его плечом ненавистный призрак Гарэта Алари.

– Твой отец, лорд Гарэт… он был великим человеком. Опорой трона. Внутри же, за маской сочувствия, мысль была холодной и острой, как заточка: «Та же кровь. Та же спесь. Пока он жив, память о них не исчезнет. Нужно вырвать их с корнем».

– Мы не всегда сходились во взглядах в Совете, но я всегда уважал его твёрдость. Он был мне добрым другом.

«Ложь.» Слово вспыхнуло в голове Вайрэка, единственное, что было ясным в этом тумане. Он помнил, как отец, вернувшись с очередного заседания Совета, бросил в сердцах: «Крэйн – это не медведь, это шакал, обрядившийся в медвежью шкуру.» Он молчал, вжимаясь в угол и глядя в окно, где проносился чужой, равнодушный город.

– Тот сброд, что посмел поднять на него руку… они заплатят, – продолжил лорд Виларио. Его пальцы в перчатках из тонкой кожи сжались в кулак с такой силой, что хрустнула кожа, но на лице не дрогнул ни один мускул. – Капитан гвардии уже доложил мне, что ты был очень храбр. Но теперь всё позади. Ты в безопасности. Забудь о казармах. С этой минуты мой дом – твой дом. Я лично прослежу, чтобы никто и ничто тебе не угрожало. Я обещал это твоему отцу.

Он говорил мягко, почти по-отечески, но его глаза, холодные и серые, как зимнее небо, не сочувствовали. Они внимательно следили за каждым движением Вайрэка, оценивая, выискивая что-то. Вайрэк лишь покачал головой. Он не мог говорить. Он не хотел говорить с этим человеком.

Карета остановилась. Они прибыли. Особняк Дома Крэйн был таким же большим, как и особняк Алари, но другим. Вместо тёплого белого камня, который в лучах солнца казался живым, здесь царил холодный, почти синий мрамор, испещрённый тёмными прожилками, как шрамами. Вместо изящных барельефов с благородными оленями – повсюду массивные, грубые изображения каменных медведей. Здесь не было тепла и уюта. Только демонстрация подавляющей силы и богатства.

Вайрэка провели в просторную гостевую комнату. Она была безупречна: огромная кровать под балдахином из серебряной парчи напоминала богатое надгробие, мебель из чёрного дерева поглощала свет, а огонь в камине, казалось, не грел. Воздух пах резким, чужим ароматом каких-то заморских масел. Слуги двигались бесшумно, их взгляды были полны любопытства, но лишены сочувствия. Он был не гостем. Он был трофеем.

Тем временем, в другой части города, глашатай на площади затянул свой рог, и его протяжный, торжествующий звук ударил Ирвуду по ушам, вырвав его из оцепенения. – …за гнусное убийство лорда Гарэта и леди Элиры из Дома Алари, именем Короля Теодреда Третьего, преступник Корбин Фенрис будет предан публичной казни через повешение! Да свершится правосудие!

«Корбин Фенрис». Имя, которое он слышал сотни раз в пьяных выкриках, вдруг прозвучало по-новому. Произнесённое громким, казённым голосом, оно перестало быть просто именем. Оно стало клеймом. Приговором. Шок сменился ледяным ужасом. Казнь. Публичная. Сейчас.

– Шевелись, отродье, – стражник грубо потащил его за собой, выволакивая из казарменного двора.

Они вышли на одну из улиц, ведущих к площади, и Ирвуда оглушила толпа. Это было не скорбное собрание, а голодный, нетерпеливый зверь. Он слышал обрывки разговоров, жадных и возбуждённых.

– Говорят, его даже не пытали толком, – басил какой-то ремесленник своему соседу. – Совету нужна была быстрая казнь, чтобы знать успокоилась. Показательное выступление, вот что это! Сосед согласно кивнул.

– Конечно. Разве такой оборванец посмел бы один напасть на самого лорда Алари? Но кого это волнует… Главное – зрелище!

Воздух загустел от запаха жареных колбасок, пролитого пива и пота, смешавшись с гулом тысяч голосов в единый, голодный рёв. Люди не просто шли – они текли плотным, давящим потоком, толкаясь локтями и выкрикивая грубые шутки. Дети, сидя на плечах у отцов, восторженно визжали, размахивая деревянными мечами. Они пришли на спектакль, и их жажда зрелища была почти осязаемой.

Ирвуд видел, как плотники, деловито переругиваясь, забивают последние гвозди в помост виселицы. Рядом, прислонившись к столбу, стоял палач в чёрном кожаном капюшоне и лениво проверял прочность петли. Всё было обыденно, буднично, как подготовка к ярмарке.

И в этот момент Ирвуд понял. Человек, которого он считал отцом, был лишь реквизитом в этом представлении. Его смерть была нужна не для справедливости. Она была нужна, чтобы успокоить знать и напугать таких же, как он, жителей трущоб. Он видел всю механику этой жестокой, безразличной машины.

Дверь отворилась так бесшумно, словно её и не было, и в комнату, как тень, скользнул лорд Виларио. Он пришёл сам. В руках он держал тяжёлый серебряный поднос, на котором стояла фарфоровая чашка с ароматным мясным бульоном и лежал ломоть свежайшего белого хлеба. Запах был насыщенным, домашним, «правильным» – и от этого казался чудовищной ложью.

– Ты должен поесть, мальчик, – его голос был тихим, почти интимным. – Это крепкий бульон. Он вернёт тебе силы. Он поставил поднос на стол и сел в кресло напротив Вайрэка. Его лицо изображало глубокое сочувствие. – Я обо всём позаботился, – начал он. – Тебе больше не о чем беспокоиться. С этой минуты ты под моей защитой.

Вайрэк поднял на него глаза.

– Я был другом твоего отца, – продолжил Крэйн, и в его голосе зазвучали стальные, пафосные ноты. – И мой долг чести – позаботиться о его единственном наследнике. Пока ты не достигнешь совершеннолетия, мой дом будет твоим домом. Ты будешь жить здесь, окружённый заботой. Ты получишь лучших учителей. Я лично прослежу, чтобы ты вырос достойным имени Алари.

Он говорил правильные, благородные слова. Любой другой на месте Вайрэка, сломленный и потерянный, увидел бы в нём спасителя. Но даже сквозь пелену шока Вайрэк чувствовал ледяной холод, исходивший от этого человека. Он видел, как глаза Крэйна не сочувствуют, а оценивают. Как в уголках его губ прячется тень торжества.

Вайрэка оставили одного. Он сидел неподвижно, глядя на остывающий бульон. Он не понял всех деталей интриги, но инстинкт загнанного зверя кричал ему, что он в ловушке. Его не спасли. Его пленили. И его тюрьма – эта роскошная, холодная комната. А его тюремщик – человек, который называет себя другом его отца.

Из самой глубины его опустошённой души, поднялась мысль. Мысль холодная, острая и ясная. Она пришла с ледяной чёткостью, которая на мгновение прогнала даже боль.

«Как смеет этот ничтожный Крэйн лгать наследнику древнего дома.»

Холодная, звенящая ярость, которую он почувствовал в казармах, перестала быть бесформенной. Она обрела имя, лицо и цель. Имя этой цели было лорд Виларио Крэйн.

Ирвуда не повели в приют сразу. Его оставили ждать. Стражник привязал его короткой верёвкой к позорному столбу на краю площади, в стороне от основной толпы, и ушёл поближе к эшафоту, чтобы не пропустить самое интересное.

Ирвуд был вынужден смотреть. Он видел, как на помост втащили его «отца». Тот трясся, что-то бормотал, его лицо было белым от ужаса. На мгновение их взгляды встретились через всю площадь. В глазах мужчины Ирвуд не увидел ничего, кроме животного, жалкого страха. Он отвернулся. Он не хотел этого видеть. Он смотрел на толпу. Искал в ней знакомое лицо. И нашёл.

Мать. Она стояла в задних рядах, закутавшись в старую шаль. Она не плакала. Она не кричала. Она просто смотрела на виселицу с пустыми, ничего не выражающими глазами.

Раздался рёв толпы. Ирвуд не смотрел, но он знал, что всё кончено. Когда он снова поднял глаза, тело уже висело в петле, раскачиваясь на ветру. Толпа начала медленно расходиться, возбуждённо обсуждая увиденное.

Он снова посмотрел туда, где стояла мать. Она тоже смотрела на виселицу. Потом, медленно, словно нехотя, она развернулась и пошла прочь, растворяясь в людском потоке. Ирвуд смотрел ей вслед, пока её силуэт не исчез. Он не удивился. Он видел, как она уходила так же десятки раз – за очередным кувшином вина или с очередным мужчиной. Слабые всегда убегают. Таков закон. Но в этот раз он знал – она не вернётся. Она сбежала. От позора, от него, от этой жизни.

Теперь он был один. Окончательно.

– Ну всё, представление окончено, – стражник вернулся, отвязывая верёвку. Его лицо было довольным. – Пошли, отродье.

Он грубо потащил его прочь от площади, в сторону серых стен, видневшихся в конце улицы. Ирвуд не сопротивлялся. Внутри него раскинулась ледяная тундра – пустая и белая. Он потерял всё.

А значит, ему больше нечего было терять.

Глава 5. Серые Стены и Золотая Клетка

Стражник, чьё лицо было таким же серым и безразличным, как стены казармы, грубо втолкнул Ирвуда в приёмную Городского приюта. Он не ушёл, а шагнул следом, позволяя тяжёлой дубовой двери захлопнуться за его спиной с глухим, окончательным стуком. Посреди комнаты, словно остров побитого властью дерева в море серого камня, стоял массивный дубовый стол. За ним, в высоком кресле с потрескавшейся кожаной обивкой, сидел Смотритель. Это был сухопарый мужчина в заношенном до блеска сюртуке, который был ему явно велик. Он не обратил на вошедших никакого внимания, полностью поглощённый важным занятием: он с методичной, почти хирургической точностью затачивал кончик пера маленьким, острым ножичком, сдувая невидимые пылинки.

Стражник кашлянул, нарушая тишину. Смотритель нехотя поднял голову, и его лицо, узкое и бледное, скривилось в гримасе раздражения, словно его оторвали от решения важнейшего государственного дела.

– Брок, – бросил стражник, подталкивая Ирвуда вперёд. – Приказ капитана. Этот – сын казнённого сегодня утром Корбина Фенриса. Принять на содержание Короны.

– Ещё один, – процедил Брок, брезгливо оглядев Ирвуда с ног до головы. – Мест нет. Вышвырните его обратно на улицу.

– Не могу, – отрезал стражник, и в его голосе прозвучал металл власти, привыкшей повелевать за пределами этих стен. – Приказ капитана был ясен. Это дело… громкое.

Ирвуд заметил, как изменился взгляд Брока, когда стражник упомянул, что дело «громкое». В его бледных глазах мелькнул не просто гнев, а затаённый, почти суеверный страх. Он ненавидел такие дела – дела, от которых пахло магией. В трущобах ходили слухи, что Брок когда-то служил в городской страже и во время рейда наткнулся на какого-то мага-отступника. Что там произошло, никто не знал, но с тех пор он панически боялся всего, что связано с Даром, и вымещал этот страх на детях с особой, методичной жестокостью.

Брок на мгновение замолчал, и в его бледных глазах мелькнуло торжество. Он наслаждался этим моментом – возможностью унизить представителя другой, более сложной системы. Здесь, в его приёмной, приказы капитанов и политика знати были лишь пустым звуком. Здесь были только его правила. Простые и понятные.

– А мне плевать, – с напускной ленцой ответил он. – Мест. Нет.

Мальчишка не должен болтаться по городу и мозолить глаза знати. Смотритель на мгновение замер. Слово «знать» подействовало на него, как удар хлыста. Он понял, что это не обычный беспризорник, которого можно безнаказанно пнуть. Это была проблема. Политическая. Он нервно сглотнул. – Я должен доложить Главному Смотрителю Феодору, – пролепетал он, внезапно теряя всю свою напускную важность. – Ждите здесь. Он почти выбежал из-за стола и скрылся за неприметной дверью в глубине комнаты. Стражник остался стоять у входа, безучастно глядя в стену. Ирвуд стоял посреди комнаты, не шевелясь. Он слышал приглушённые голоса за дверью, но не мог разобрать слов.

Через несколько долгих минут дверь снова отворилась. Вернувшийся Смотритель выглядел ещё более понурым.

– Главный Смотритель велел принять, – процедил он сквозь зубы, словно это было величайшее одолжение. – Оформляйте. Он плюхнулся в кресло и с ненавистью уставился на гроссбух.

– Имя? Фамилия? – спросил он, макая перо в чернильницу.

– Ирвуд. Фенрис, – ответил за мальчика стражник. – Больше у него ничего нет. Смотритель скрипучим пером вывел в гроссбухе: «Ирвуд Фенрис», поставил жирную кляксу и, даже не поднимая головы, лениво звякнул в маленький медный колокольчик. Этот звон, а не слова, был приговором. Почти сразу из коридора появились двое Надзирателей, крепких парня с пустыми, бычьими лицами. Стражник коротко кивнул им, передавая своего подопечного и выполнив свой долг до конца, развернулся и вышел.

Теперь Ирвуд остался один на один с системой приюта. Воздух внутри был густым и неподвижным, пропитанным едким, стерильным запахом карболки и застарелой, въевшейся в камень сыростью. Это был запах казённой безнадёжности, чистоты, которая была страшнее любой грязи.

Началась процедура приёма – унизительная, методичная, лишённая всякой человечности. Ирвуд молчал. Страх и обида были бесполезной роскошью, пустой тратой сил. Вместо этого он наблюдал. Запоминал. Лица надзирателей – пустые, безразличные. Движения – грубые, заученные. Они не были злыми. Злость – это чувство, а здесь чувств не было. Была лишь процедура, которую нужно было перетерпеть. И он терпел.

Надзиратели грубо поставили его на ноги. Один из них достал большой нож, похожий на тесак для разделки мяса, и без предупреждения начал срезать с Ирвуда его лохмотья. Жёсткая от грязи и пота ткань его единственной рубахи и штанов-портов падала на каменный пол грязными комками. Он стоял голый, чувствуя, как холодный, влажный воздух облепляет кожу, но не дрожал. Он смотрел, как его старую жизнь – единственное, что у него было, – сгребают в охапку и без всякой церемонии швыряют в раскалённую топку небольшой чугунной печи в углу. Пламя жадно взревело, на мгновение озарив комнату оранжевым светом.

Пепел.

«Вот и всё», – подумал он без всякой грусти.

Затем его поволокли к большой деревянной лохани. Ледяная вода, от которой перехватило дыхание, обрушилась на него из ведра. Его тело мгновенно покрылось гусиной кожей, но он лишь крепче сжал зубы. Что-то древнее и упрямое в его жилах воспротивилось стуже, превращая пытку в неприятное, но терпимое неудобство. Словно его собственная суть была выкована из того же первобытного холода, и теперь две стужи лишь с удивлением разглядывали друг друга. Затем по его коже прошлись щёткой. Её щетина, жёсткая и острая, как терновые шипы, впивалась в тело, сдирая въевшуюся грязь вместе с кожей, доводя её до багровой красноты. Он молчал.

Когда экзекуция закончилась, ему швынули серую робу из грубого, колючего холста. Она царапала кожу, но была целой, без единой дырки. А потом ему выдали обувь. Впервые в его жизни. Это были грубые деревянные клоги, тяжёлые и неуклюжие. Он с трудом просунул в них ноги, чувствуя, как твёрдое, неотёсанное дерево впивается в ступни. Когда он сделал первый шаг по каменному полу, раздался громкий, чужой, гулкий стук. Клог. Клог. Клог. Звук был незнакомым, но под ногами была твёрдая защита.

Вайрэк сидел в кресле, обитом серебряной парчой, и чувствовал себя бабочкой, пронзённой на бархатной подушке. Роскошная гостевая комната в особняке Крэйна была его золотой клеткой. Огонь в камине из чёрного мрамора горел ровно и бесшумно, но не давал тепла. Воздух пах чужими, резкими ароматами заморских масел.

Дверь отворилась беззвучно. Вошла леди Илара Крэйн. Она была полной противоположностью своему мужу. Если лорд Виларио был холоден, как зимний камень, то его жена, казалось, излучала мягкое, тёплое сияние. Её платье из тёмно-синего бархата не шуршало, а её шаги были легки и неслышны на толстом ковре.

– Бедный мой мальчик, – прошептала она, и в её голосе слышалась неподдельная, как показалось Вайрэку, печаль.

Она присела рядом на край кресла, её движения были полны осторожной грации. В руках она держала маленькую фарфоровую тарелку, на которой лежали два пирожных, покрытых сахарной пудрой.

– Ты, должно быть, голоден. Попробуй, их испекли специально для тебя.

Вайрэк молча покачал головой. Он не мог есть.

Леди Илара не стала настаивать. Она поставила тарелку на столик и мягко коснулась его руки. Её пальцы были тёплыми.

– Я знаю, тебе сейчас очень тяжело, – тихо продолжила она, и в её глазах, цвета весеннего неба, стояли слёзы. – Но ты не должен бояться. Мы здесь, чтобы защитить тебя.

– Я хочу домой, – прошептал Вайрэк, его голос был едва слышен.

– Конечно, милый. Конечно, ты вернёшься домой, – её голос был как целительный бальзам. Она тяжело вздохнула, словно подбирая слова. – Мой супруг… он человек долга. Иногда его долг делает его жёстким. Он и твой отец не всегда сходились во взглядах в Совете, но лорд Крэйн всегда глубоко уважал твоего отца за его силу и честь. Сейчас он считает, что пока в городе есть хоть малейшая угроза, твой дом – самое опасное для тебя место. Он хочет защитить тебя, даже если его методы кажутся… суровыми. Потерпи немного. Ради своей безопасности.

Вайрэк поднял на неё глаза. Он отчаянно хотел ей верить. Память об отце, о его недоверии к Крэйнам, кричала об опасности, но тепло, исходившее от леди Илары, её искреннее, как ему казалось, сочувствие, – всё это пробивало ледяную корку его горя. Может быть, он всё неправильно понял? Может, его действительно защищают? Эта хрупкая, отчаянная надежда начала пускать первые, слабые корни в его израненной душе.

Длинная, гулкая столовая приюта была наполнена шумом сотен голодных детей. Скрежет деревянных ложек по глиняным мискам, приглушённый гомон и резкие окрики смотрителей сливались в единый, монотонный гул. Ирвуд сидел за длинным, засаленным столом и жадно ел. Каша была безвкусной, сваренной на воде с добавлением чего-то отдалённо напоминающего жир, но она была горячей и густой. Рядом с миской лежал ломоть серого хлеба.

Он почти доел, когда перед ним выросла тень. Ирвуд поднял голову. Над ним стояли трое. В главаре, долговязом подростке с крысиным лицом и злыми, бегающими глазками, он без труда узнал того, кого другие дети со страхом называли Щуплым. За его спиной маячили два приспешника, туповатые и крепкие.

– Хлеб, – прошипел Щуплый, протягивая грязную руку. – Новичкам не положено.

Ирвуд не стал спорить.

«Драться? Глупо», – пронеслось в его голове. Его взгляд метнулся от одного лица к другому, оценивая.

«Их – трое. Силой не взять. Но у каждого есть слабое место…» Он увидел, как блеснули глаза Щуплого при виде хлеба. «Жадность. Вот оно. Бить сюда».

Ирвуд испуганно съёжился, вжимая голову в плечи. Он разыграл идеальный спектакль, которому его научили годы выживания. Он огляделся по сторонам, словно ища помощи, а затем, наклонившись к Щуплому, заговорщицки прошептал, так, чтобы слышал только он:

– Не здесь. Смотритель… он отобрал у меня серебряный эссо, когда мыл. Сказал, вернёт после ужина. Он в его каморке, в ящике. Помоги мне его забрать – хлеб твой, и монета пополам.

Глаза Щуплого на мгновение расширились от шока, а затем вспыхнули лихорадочным блеском. Серебряный эссо! Целый эссо! Это была не просто монета, это было целое состояние для ребенка из приюта. Тысяча ммив… На эти деньги можно было сбежать и жить несколько месяцев, не зная голода. Покупать не чёрствый хлеб, а горячие пироги с мясом. Это была не просто монета, это был билет в другую жизнь. Жадность, чистая и всепоглощающая, полностью отключила его инстинкт самосохранения. Он быстро оценил ситуацию. План был рискованным, но награда была немыслимой.

– Шумните, – коротко бросил он своим приспешникам.

Те поняли его с полуслова. Один из них, ухмыльнувшись, с силой пнул ножку длинной скамьи. Та с оглушительным грохотом опрокинулась, сбрасывая на каменный пол с десяток ничего не подозревавших детей. Взвизгнув от неожиданности и боли, они посыпались друг на друга, как кегли. В следующую секунду воздух взорвался. Визги смешались с гневными криками, кто-то, воспользовавшись моментом, влепил затрещину давнему обидчику, и общая свалка вспыхнула мгновенно, как сухой хворост. Глиняные миски с сухим треском разлетались об пол, разбрызгивая во все стороны серую, клейкую кашу. Двое Надзирателей, до этого лениво наблюдавшие за залом, взревели от ярости и, размахивая прутьями, тут же бросились в самую гущу, пытаясь выхватить зачинщиков.

В образовавшейся суматохе Щуплый, пригнувшись, метнулся к каморке смотрителей, дверь в которую была приоткрыта.

И в этот самый момент Ирвуд, который до этого не сводил глаз со своей миски, вместо того чтобы бежать за ним, вскочил на ноги. Его движение было резким, как удар змеи. Указывая пальцем на каморку, он закричал во всю мощь своих лёгких:

– Держи вора! Он в каморку к смотрителю полез!

Суматоха мгновенно стихла. Все взгляды, включая взгляды разъярённых смотрителей, обратились к каморке. Через секунду оттуда выволокли опешившего Щуплого. Никакой монеты у него, разумеется, не нашли, но сам факт проникновения был страшным преступлением.

Приговор был скорым и показательным. Щуплого выволокли на середину столовой и жестоко выпороли ивовыми прутьями на глазах у всех детей. Ирвуд остался сидеть на своём месте, невозмутимо доедая кашу. Вокруг его стола образовалось пустое пространство – другие дети инстинктивно отодвинулись. Когда избитого, хлюпающего носом Щуплого отпустили, он не посмел подойти. Он лишь бросил на Ирвуда один-единственный взгляд через весь зал – взгляд, полный страха и кривого, болезненного уважения. Он понял, что столкнулся с хищником, который был умнее и безжалостнее его. В первый же день Ирвуд не стал легендой. Он стал тем, кого боятся и уважают.

Успокоенный разговором с леди Иларой, Вайрэк почувствовал, как напряжение, сковывавшее его последние дни, немного отпустило. Он решил исследовать особняк, своё новое пристанище. Он вышел в коридор, отделанный тёмным, полированным деревом. Его шаги тонули в толстом ковре с узором из переплетённых медвежьих лап. Он направился к массивной резной двери, за которой находилась библиотека. Запах старых книг и воска манил его, обещая тишину и покой. Но стоило ему протянуть руку к тяжёлой бронзовой ручке, как из тени ближайшей ниши бесшумно выступил дворецкий. Его лицо было маской безупречной вежливости, но глаза оставались холодными и наблюдающими.

– Прошу прощения, юный лорд, – произнёс он с безупречной, но холодной вежливостью.

– Его сиятельство лорд Крэйн распорядился, чтобы в библиотеке навели порядок. Боюсь, сегодня она закрыта для посещений. Вайрэк отступил, чувствуя, как вспыхивают щеки. Он кивнул и пошёл дальше, к застеклённым дверям, ведущим в сад. Но и там его ждала преграда. Другой слуга, стоявший у выхода, как каменное изваяние, поклонился и сообщил, что после ночного ливня дорожки размыло и выходить в сад небезопасно. Куда бы он ни пошёл, его путь вежливо, но настойчиво преграждали. Ему не грубили, ему не приказывали. Ему лишь создавали непреодолимые препятствия, облекая их в форму заботы. Вернувшись в свою комнату, Вайрэк снова ощутил, как наваливается тяжёлое, удушливое чувство беспомощности. Поднялась злость: на Крэйнов, на убийц, на собственное бессилие. Шагая из угла в угол по мягкому ковру, он чувствовал, как эта горячая ярость постепенно остывает, превращаясь в лёд. Именно тогда и пришло холодное, тошнотворное понимание. Это была не забота. Это была тюрьма

И вдруг, сквозь этот хаос, пробилась одна мысль, холодная и острая, как осколок льда.

«Леди Илара добра. Но доброта – это милость, которую оказывают слабым. А я не слаб. Я – наследник Дома Алари. Они держат меня здесь, как птенца в гнезде, но я – не птенец. Я – будущий сокол. Мой отец никогда бы не позволил обращаться с собой так. Я не должен вызывать их жалость. Я должен заслужить их уважение. Доказать, что кровь Алари не стала водой . »

Мысль была такой естественной, такой правильной. Она родилась из его гордости, из его унижения, из его благодарности к леди Иларе. Он не заметил, как эта мысль, словно ядовитое семя, пустила в его душе тёмный, холодный росток.

Дверь в комнату распахнулась без стука, с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял лорд Виларио Крэйн. Его лицо, обычно непроницаемое, как гранитная маска, было искажено гримасой холодной, с трудом сдерживаемой ярости. Вайрэк впервые видел его таким. Исчезла вкрадчивая вежливость, испарилось фальшивое сочувствие. Остался лишь хищник, чью территорию посмели нарушить.

– Эти падальщики! – прорычал он, с грохотом захлопнув за собой дверь. Его ярость была не холодным гневом лорда, а приступом иррациональной, почти безумной паранойи. Он начал метаться по комнате, как зверь в клетке, не обращая на Вайрэка никакого внимания.

Вайрэк отшатнулся, инстинктивно вжимаясь в спинку кресла.

– Этот Дом Далариан! – прорычал он, и само имя прозвучало как ругательство. – Нищие шакалы из боковой ветви, которые годами побирались по дальним поместьям! У них в роду больше долгов, чем чести! Твой отец, да будет благословенна его память, и на порог бы их не пустил. Это его работа! Гарэта! Я знаю! Он дотянулся до меня даже из могилы! Они… они посмели подать прошение в Королевский Совет! – Крэйн мерил комнату тяжёлыми, быстрыми шагами, словно запертый в клетке медведь. Его кулаки в перчатках сжимались и разжимались так, что скрипела кожа.

– Они оспаривают моё право! Моё! Право лорда Крэйна! Обвиняют меня, меня, в том, что я хочу завладеть твоим наследием! Они смеют ставить под сомнение мою честь, честь всего нашего Дома!

Он резко остановился посреди комнаты и впился в Вайрэка взглядом, полным ледяного огня.

– Есть старый, дурацкий закон, ещё со времён Альтэрия Первого. Он гласит, что пока два Дома спорят за наследника, сам наследник… ты… не можешь жить ни у одного из них. Чтобы тебя не украли или не заставили что-нибудь подписать, тебя забирает под свою защиту Корона. До тех пор, пока Совет не решит, кто прав.

Лорд Виларио замолчал, его тяжёлое дыхание было единственным звуком в комнате. Он смотрел на Вайрэка с нескрываемой досадой, словно мальчик был не жертвой трагедии, а причиной всех этих унизительных для него проблем. Он поморщился, будто от зубной боли. Взгляд его стал тяжёлым, как могильная плита. Он выплюнул слова, как приговор:

– Совет вынес решение. Тебя отправляют в Городской приют.

Глава 6. Серый Дом

Стук колёс по брусчатке стал единственным звуком в мире. Мерный, безжалостный, он отбивал такт новой жизни Вайрэка – жизни, в которой не осталось ни тепла, ни доверия. Карета Дома Крэйн была золотой клеткой на колёсах, а он в ней – трофеем, который везли на показ.

Он сидел на упругом сиденье, обитом тёмно-синим бархатом, и не смел пошевелиться. Ткань была мягкой, почти живой, но её глубокий цвет напоминал о ночных сумерках, в которых утонул его старый мир. Позолота на резных деталях интерьера тускло поблёскивала, ловя редкие лучи серого утра, пробивавшиеся сквозь завесу дождя. Роскошь была удушающей. Она была частью лжи.

Напротив, заполнив собой всё пространство, сидел лорд Виларио Крэйн. Он не смотрел на Вайрэка. Он смотрел в окно на проплывающие мимо мокрые фасады домов, и его профиль, высеченный из холодного камня, был напряжён. Желвак, ходивший под кожей на его щеке, был единственным движением на этом лице-маске. Но под ней бушевала не ярость воина, а холодное, кипящее бешенство униженного хищника. Приказ Совета – лично сопроводить наследника Дома-соперника в приют – был публичной пощёчиной, и он не пытался этого скрыть. Его молчание было громче любой ругани. Оно кричало о презрении.

Вайрэк тоже молчал. Он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Они были сжаты в кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели, как речные камни. Боль в суставах была единственным, что он позволял себе чувствовать. Она была настоящей. Она была его.

В голове, на выжженном поле его горя, прорастали холодные, ядовитые мысли. Они приходили одна за другой, чёткие и острые, как осколки разбитого стекла.

«Бедный мой мальчик…»

Слова леди Илары, её тёплые пальцы, слёзы в её глазах… Как он мог быть таким идиотом? «Глупый, доверчивый мальчишка…» – холадная мысль всплыла из глубины его сознания. Он, наследник Дома Алари, поверил в эту дешёвую игру, в это слабое сочувствие. Он вцепился в её доброту, как утопающий в гнилую корягу, и она утащила его на дно.

Горячая волна унижения, захлестнувшая его, начала медленно остывать, превращаясь в холодный, твёрдый лёд в груди. Ярость, пришедшая на смену горю, была не слепой и обжигающей, а зрячей и звенящей. Она не искала утешения. Она искала ясности. И эта ясность не принесла облегчения, но дала цель, твёрдую и острую, как осколок отцовского клинка.

«Меня обманула женщина. Меня. Наследника Дома, чьи предки сидели в Совете ещё до того, как Крэйны научились точить свои медвежьи когти. Отец учил меня быть сильным, но его сила не спасла его. Законы должны были меня защитить, но они стали моей клеткой. Сила, законы, доверие – всё это ложь. Есть только те, кто охотится, и те, кого пожирают. Я был рождён охотником. Теперь я – добыча.»

Он поднял глаза и посмотрел в окно. Карета проезжала мимо Ремесленного квартала. Грязные, узкие улочки, заваленные мусором, люди в серых, мокрых лохмотьях, которые провожали взглядами богатый экипаж. Раньше он смотрел на них с высоты, с отстранённым любопытством. Теперь он чувствовал с ними странное, уродливое родство. Они тоже были добычей. Просто их клетка была больше и грязнее.

Карета резко дёрнулась и остановилась. Мерный стук колёс оборвался, сменившись абсолютной, давящей тишиной.

Они прибыли.

Дверца кареты отворилась, впуская внутрь порыв влажного, холодного ветра. Но первым его встретил не холод и не серый, безрадостный свет. Его окутал запах. Резкий, едкий, стерильный запах карболки, который вырвался из приоткрытой двери приюта и мгновенно вытеснил из кареты тонкие ароматы бархата и дорогих духов. Это был запах казённой чистоты, чистоты, которая не утешает, а стирает личность. Вайрэк сделал глубокий вдох, собирая остатки воли, и шагнул следом – из мира, пахнущего воском и лавандой, в мир сырого камня и этого удушающего, безликого запаха.

Они вошли не через общую приёмную, где, должно быть, толпились оборванцы, а через отдельную, неприметную дверь, обитую потрескавшейся кожей. Узкий коридор с голыми стенами привёл их в кабинет Главного Смотрителя.

Комната была удушающе правильной. Всё в ней, от пола до потолка, было подчинено не комфорту, а порядку. Высокие стеллажи до самого потолка были заставлены не книгами, а сотнями одинаковых гроссбухов в серых переплётах – безмолвной армией, хранившей записи о тысячах сломанных судеб. Воздух пах старой бумажной пылью, высохшими чернилами и чем-то неуловимо мышиным. На стене висела огромная, пожелтевшая от времени карта Ауриса, где Квартал знати был обозначен золотом, а весь остальной город – серым. Городской приют был на ней лишь крошечным, едва заметным пятнышком, затерянным в этом сером море.

За массивным дубовым столом, заваленным стопками бумаг, сидел Главный Смотритель Феодор. Он не встал, когда вошёл один из могущественнейших лордов королевства. Он лишь медленно поднял голову от бумаг, и его глаза, блёклые и холодные, как мутное стекло, безразлично скользнули по лицу Крэйна, а затем остановились на Вайрэке. В его взгляде не было ни сочувствия, ни злорадства. Только усталая констатация факта: ещё одна единица учёта прибыла.

– Лорд Крэйн, – произнёс он, и его голос был таким же сухим и бесцветным, как пыль на его гроссбухах. – Чем обязан?

– Вы прекрасно знаете, чем, – отрезал Крэйн, его голос звенел от сдерживаемой ярости. Он шагнул к столу, опираясь костяшками пальцев о полированное дерево. – Мальчик остаётся здесь по досадному недоразумению и решению Совета. Но я его будущий опекун. И я требую, чтобы ему были предоставлены соответствующие условия.

Смотритель медленно, почти демонстративно, отложил перо. Он свел кончики своих тонких пальцев вместе, образуя острый шпиль.

– Условия? – переспросил он, растягивая слово.

– Отдельная комната. Чистая постель. Еда с моей кухни, которую будут присылать ежедневно, – чеканил Крэйн, его голос становился всё громче. – И, самое главное, полная безопасность. С мальчика не должно упасть ни волоса, Смотритель. Иначе у вашего заведения… и у вас лично… будут очень серьёзные проблемы.

Вайрэк смотрел на эту сцену, и в его голове не укладывалось происходящее. Лорд Крэйн. Человек, которого боялись, чьё слово в Совете могло решить судьбу целого Дома, сейчас стоял здесь, в этой серой каморке, и угрожал какому-то чиновнику. Но чиновник не боялся. И этот проигрыш Крэйна, его бессильная ярость, означали для Вайрэка одно: спасения нет.

Главный Смотритель позволил угрозе повиснуть в воздухе, а затем с тихим шелестом придвинул к себе один из гроссбухов. Он медленно перелистал несколько страниц, облизав палец.

– Устав Городского приюта, параграф седьмой, подпункт «А», – начал он монотонно, словно читая скучный отчёт. – «Все воспитанники, находящиеся под временной опекой Короны, независимо от их происхождения, равны перед законом и правилами сего заведения».

Он поднял свои блёклые глаза на Крэйна.

– Будь он сын простолюдина или наследник Великого Дома, лорд Крэйн, здесь он будет жить по общим правилам. Спать в общей спальне. Есть то, что едят все. И подчиняться общему распорядку. Таков закон.

– Закон?! – взревел Крэйн, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница. – Не смейте говорить мне о законе, чиновник!

Прежде чем ответить, Феодор машинально, едва заметным движением, подвинул чернильницу обратно на её место – на едва заметный, чуть более тёмный кружок на полированном дереве стола. Только восстановив нарушенный порядок, он поднял глаза.

– Я не говорю. Я цитирую, – невозмутимо поправил Смотритель, снова утыкаясь в гроссбух. – Параграф двенадцатый. «Любое вмешательство в установленный распорядок, равно как и попытки давления на администрацию приюта со стороны третьих лиц, караются…»

– Довольно! – оборвал его Крэйн. Он понял, что проиграл. Он столкнулся не с человеком, которого можно было запугать или подкупить. Он столкнулся со стеной. Стеной из параграфов, уставов и предписаний, за которой стояла безликая, но несокрушимая власть Короны.

Лорд Виларио выпрямился. Его лицо снова стало непроницаемой маской, но желвак на щеке ходил ходуном. Он бросил на Вайрэка один-единственный взгляд – холодный, полный презрения и досады. Взгляд, который говорил без слов: «Ты – моя проблема. И теперь ты один».

Не сказав больше ни слова, он резко развернулся и вышел из кабинета. Тяжёлая дверь захлопнулась за ним, и её стук эхом отозвался в оглушительной тишине, которая наступила в комнате. Главный Смотритель никак не отреагировал на уход лорда. Он подождал ровно столько, чтобы шаги Крэйна затихли в коридоре, а затем протянул руку к маленькому медному колокольчику на краю стола. Резкий, пронзительный звон прорезал тишину.

Почти сразу дверь бесшумно отворилась, и в кабинет вошёл его помощник – молодой человек с такой же серой, как и стены, кожей и глазами, в которых не было ни любопытства, ни сочувствия.

– Воспитанник номер триста сорок два, – сказал Главный Смотритель, не поднимая головы от бумаг и указывая кончиком пера на Вайрэка. – Оформите по стандартной процедуре.

Помощник, которому его передали, не представился. Он просто кивнул, указывая на выход, и пошёл вперёд по гулкому каменному коридору. Вайрэк следовал за ним, как на эшафot. Каждый его шаг отдавался эхом, смешиваясь с общим, давящим гулом, который, казалось, исходил от самих стен.

– Городской приют Ауриса – не богадельня, – начал помощник заученным, монотонным голосом, не оборачиваясь. Его речь была похожа на цитату из устава. – Мы не содержим сирот из милости. Мы даём им возможность стать полезными подданными Короны.

Они миновали первую дверь, из-за которой доносился ритмичный лязг дерева о дерево и яростные, срывающиеся выкрики. Помощник остановился у смотрового окошка. Вайрэк заглянул внутрь.

Большой зал с голыми стенами был наполнен движением. Дети, лет двенадцати-тринадцати, одетые в одинаковые серые стёганые куртки, отрабатывали удары на деревянных мечах. Их лица были мокрыми от пота и искажены гримасами напряжения. Воздух в зале был густым, пахнущим потом и сырой древесиной. За ними наблюдал отставной солдат с рубленым, невыразительным лицом, который время от времени выкрикивал короткие, лающие команды.

«Они готовят солдат», – понял Вайрэк с холодным ужасом. Его учили фехтовать лучшие мастера, для него это было искусство, танец. Здесь же это была грубая, яростная работа. Коллективная.

– Физическая подготовка – основа дисциплины, – безразлично прокомментировал помощник и пошёл дальше.

Следующая дверь вела в длинную комнату, заставленную рядами грубых столов. За ними, сгорбившись, сидели дети помладше. В помещении стоял монотонный гул – бубнёж учителя, который ходил между рядами, и тихий, назойливый скрип десятков перьев по дешёвому пергаменту.

– Грамотность и счёт – основа службы, – продолжил свою «экскурсию» помощник. – Самые способные изучают законы королевства, географию и основы тактики. Короне нужны не только солдаты, но и грамотные чиновники.

Вайрэк смотрел на одинаковые, склоненные над столами головы. Он вспомнил свою светлую библиотеку, мягкое кресло и наставника Элиана, чей голос был похож на шелест страниц. Здесь не было индивидуальных уроков. Здесь был конвейер.

Они прошли мимо учебного класса, и помощник должен был повернуть направо, к лестнице, ведущей в общую спальню, завершая стандартный, унылый маршрут. Но он, помедлив на мгновение, словно сверяясь с невидимым, но чётким приказом, направился в противоположную сторону, вглубь коридора.

Коридор упирался в массивную дубовую дверь, перегораживающую проход. За ней начиналось другое, тихое и мёртвое на вид крыло – Восточное.

Вайрэку это показалось странным. Весь вид помощника говорил, что стандартная экскурсия окончена. Этот путь был явным отклонением от маршрута, и он инстинктивно почувствовал, что это не часть обычной программы, а что-то личное, предназначенное только для него.

Скрежет тяжёлого железного ключа в замке прозвучал в тишине оглушительно громко. Они шагнули в коридор Восточного крыла. Воздух здесь был другим – неподвижным, холодным и густым, пахнущим пылью и забвением. Из-за первой же двери доносился резкий, аптечный запах сушёных трав и толчёных минералов. Помощник подвёл его к маленькому смотровому окошку, забранному толстой решёткой.

Заглянув внутрь, Вайрэк увидел столы, заставленные колбами, ретортами и дымящимися горелками. Дети, почти его ровесники, под присмотром такого же серого, как и все здесь, наставника, что-то смешивали и переливали.

– Алхимия – основа будущего, – сказал помощник. – Самые одарённые могут проявить себя здесь. Короне всегда нужны целители и… специалисты иного рода .

Затем помощник провёл его дальше, в самый конец коридора, к последней, неприметной двери, обитой железом и лишённой даже смотрового окошка. Рядом с ней, как каменное изваяние, молча стоял надзиратель.

– А это что? – спросил Вайрэк.

Помощник на мгновение замялся, его безразличный тон впервые дал трещину. Он бросил нервный взгляд на стража.

– Это… для избранных, – произнёс он почти шёпотом. – Тех, у кого есть особый дар. Их потенциал тщательно проверяется. Их будущее определяется особым указом Короны. Это не для всех .

Внезапно дверь приоткрылась, выпуская одного из воспитанников, и Вайрэк успел заглянуть внутрь. Комната была маленькой, со стенами из чёрного, поглощающего свет камня. В ней не было ни столов, ни оборудования. Лишь несколько детей сидели на полу в позе для медитации. Перед каждым из них лежал простой серый камень. Воздух вокруг камней, казалось, уплотнялся, словно невидимая сила сжимала их со всех сторон, а сами камни, казалось, вибрировали так низко и сильно, что у Вайрэка неприятно заныли зубы. У одного из детей из носа текла тонкая струйка крови, но он, казалось, не замечал этого, полностью поглощённый процессом. За ними наблюдал наставник в простом коричневом одеянии, чьё лицо было скрыто в тени капюшона.

Дверь закрылась.

Вайрэк отступил. Холод, который он почувствовал, был не от сырости коридора. Он шёл изнутри. Это было не просто место, где живут сироты. Это была фабрика. Многоуровневая фабрика по производству людей. Безродных, без прошлого, но с будущим, которое за них уже выбрала Корона. Солдаты, чиновники, алхимики – верные, послушные, обязанные всем своему единственному покровителю. И над ними – элита. Те, кого отбирают, как отбирают лучший металл для королевского клинка.

«Они не воспитывают. Они отливают. Делают из сирот одинаковые, безликие детали для своей машины. И теперь я – один из них. Просто сырьё.»

Помощник, словно очнувшись, провёл Вайрэка мимо железной двери к следующей – самой большой и обшарпанной, откуда доносился гул множества голосов. Он толкнул её, не входя внутрь, и кивнул в тёмный, шумный проём.

– Конец экскурсии, – бросил он без всякого выражения. – Добро пожаловать в коллектив.

Огромная, гулкая комната с высоким, теряющимся во мраке потолком была заставлена рядами грубых двухъярусных нар. Воздух был густым, спёртым, пропитанным кислым запахом пота, немытых тел, сырой соломы и застарелого отчаяния. Гул сотен детских голосов, скрип рассохшегося дерева и шарканье ног по каменному полу сливались в единый, монотонный рёв живого, враждебного существа, и он был в нём свежим мясом.

Вайрэк уловил обрывки шёпота других детей. Они не обсуждали побои или еду. Они рассказывали историю о «Тихом Элиасе» – мальчике, который несколько лет назад жил в их спальне.

– Говорят, он мог заставить угли в очаге вспыхнуть, просто посмотрев на них, – со страхом и восхищением шептал рассказчик. – Он был сильным. Слишком сильным. Мальчик сделал паузу, оглядевшись. – Однажды ночью за ним пришли. Люди в серых плащах, не из нашей стражи. Сказали, забирают его на «особое обучение» в крыло за железной дверью. Больше его никто не видел.

– В «Око Света» забрали, – шёпотом добавил другой, и от этого названия по рядам прошла дрожь.

В тот миг, как он переступил порог, гул на мгновение стих, сменившись вязкой, наблюдающей тишиной. Десятки пар глаз – любопытных, насмешливых, враждебных – устремились на него, изучая, оценивая, взвешивая. Его простая, но чистая одежда, выданная в кабинете, его прямая аристократическая осанка, которую вбивали в него годами, – всё это было здесь клеймом, знаком чужака. Лёгкая добыча.

Он инстинктивно окинул взглядом комнату, пытаясь применить уроки отца – оценивать обстановку, искать слабые и сильные стороны. Иерархия здесь была грубой и очевидной, как боевой топор. Лучшие места, у высоких, зарешеченных окон, сквозь которые сочился серый свет, были заняты. В центре комнаты, на нижних нарах, развалилась группа ребят постарше – крепких, уверенных в себе хищников, чьи взгляды были тяжелыми и наглыми. Их лидером, очевидно, был долговязый подросток с крысиным лицом и злыми, бегающими глазками. Он не участвовал в общем шуме, а молча, с ленивой жестокостью, чистил ногти кончиком ржавого ножа. Остальные держались от него на почтительном расстоянии, то и дело бросая на него боязливые, заискивающие взгляды. Вайрэку не пришлось долго гадать, кто здесь главный. Испуганный шёпот, пронёсшийся по рядам, когда тот поднялся, лишь подтвердил его догадку. «Щуплый…» – так, видимо, звали вожака этой стаи.

Он прошёл вглубь комнаты, неся свой маленький узелок с вещами. Каждый шаг по липкому от грязи каменному полу казался вечностью. Он чувствовал на спине десятки взглядов, слышал приглушённые смешки и шёпот, похожий на змеиное шипение. Он нашёл свободное место – скрипучую нижнюю нару в самом тёмном и сыром углу, где пахло плесенью. Не успел он даже присесть, как перед ним выросла тень. Щуплый.

– Глядите-ка, очередной новенький, – прошипел он, и его приспешники, как по команде, окружили Вайрэка, отрезая ему путь к отступлению. – Аристократ, говорят. Что в узелке, а? Шёлковые платки? Отдавай добро.

Вайрэк инстинктивно прижал узелок к себе. Годы воспитания взяли своё. Он не мог просто отдать то, что принадлежало ему. Он поднял голову и посмотрел на Щуплого с холодным, аристократическим презрением, которое было для него таким же естественным, как дыхание.

– Не трогай, – произнёс он тихо, но в его голосе прозвучал металл власти, привыкшей повелевать.

Такой ответ, такой взгляд от новичка, был для Щуплого неслыханной дерзостью. Его крысиное лицо исказилось от ярости.

– Ах ты, падаль! – взревел он и бросился вперёд, пытаясь вырвать узелок силой.

Его движение было быстрым, но грубым и предсказуемым. Вайрэк, чьё тело отреагировало прежде, чем разум успел испугаться, сделал то, чему его учили сотни раз. Он шагнул в сторону, уходя от неуклюжего рывка, и одновременно, используя инерцию противника, нанёс короткий, жёсткий удар кулаком под дых Щуплому. Тот согнулся пополам, издав удивлённый хрип. Вайрэк не остановился. Он выставил вперёд обе руки и со всей силы толкнул его в грудь.

Щуплый отлетел назад, врезавшись в своих дружков. В комнате на мгновение воцарилась изумлённая тишина. Никто не ожидал такого отпора от «чистенького». Но тишина длилась недолго. На лице Щуплого ярость смешалась с чем-то другим – с первобытным, крысиным ужасом того, кто привык быть добычей и вдруг увидел в новичке угрозу. Этот мальчишка не боялся. А значит, он был опасен. Страх, мгновенно сменившийся слепым гневом, ударил в голову. Щуплый, побагровев от ярости и унижения, издал короткий, пронзительный свист.

И стая набросилась.

На него навалились со всех сторон. Это была уже не драка, а избиение. Он пытался защищаться, инстинктивно выстраивая блок, как учил наставник. Но здесь не было правил. Не было дистанции. Удар пришёлся не спереди, а сбоку, в рёбра, выбивая воздух. Он согнулся, и второй удар, уже ногой, попал в живот. Его уроки, рассчитанные на поединок чести, один на один, были бесполезны против стаи.Первый удар пришёлся в живот, выбив из лёгких воздух и заставив согнуться. Второй – по лицу, и во рту появился солёный, железный привкус. Он упал на колени, потом на холодный, липкий от грязи пол. Удары посыпались со всех сторон – по спине, по рёбрам, по голове.

Звуки стали глухими, как будто доносились из-под воды. Он слышал грубый, торжествующий смех, глухие стуки ударов по его телу и собственный сдавленный хрип. Он свернулся в комок, закрыв голову руками, и просто терпел. Его гордость, его навыки, его имя – всё это было растоптано грубыми деревянными клогами на этом полу. Он был никем.

Высоко наверху, на самой дальней верхней наре у окна, за всем этим молча наблюдал Ирвуд. Он видел, как вошёл новичок, как он в одиночку дал отпор Щуплому, и на его губах мелькнула тень кривой усмешки. Он видел, как стая набросилась на одного. Он не пошевелился. Он просто смотрел, оценивая. Его светло-карие глаза были холодными и внимательными. Он не испытывал ни жалости, ни злорадства. Он анализировал. Ирвуд прищурился. Этот мальчишка… он его уже видел. В ту ночь, в казармах. Тот самый наследник, которого вели к карете, пока его, Ирвуда, тащили к чёрному ходу. Судьба, видать, любит злые шутки. Тогда он был лордом, теперь – просто ещё один кусок мяса для этой ямы. Сильный, но глупый. Такие здесь долго не живут.

Избиение прекратилось так же внезапно, как и началось. Банда, выместив свою злость, с хохотом удалилась, оставив Вайрэка лежать на полу. Он лежал, не в силах пошевелиться. Каждая часть его тела была одной сплошной, ноющей болью. Но боль была не главным. Главным было унижение. Он, наследник Дома Алари, лежал в грязи, избитый стаей шакалов.

Прозвенел колокол, объявляя шестой виток – время ужина. Его резкий, дребезжащий звук был похож на удар кнута. Скрипя нарами, дети начали подниматься и, толкаясь, потекли к выходу. Вайрэк заставил себя встать. Каждый мускул протестовал, каждая клеточка тела кричала от боли. Хромая и стараясь не касаться стен, он поплёлся со всеми в столовую.

Ему швырнули в руки глиняную миску с серой, безвкусной кашей, от которой пахло сыростью, и ломоть чёрствого хлеба. Он нашёл свободное место за самым дальним столом, у стены, и уже собирался начать есть, когда почувствовал, как изменилась атмосфера в зале. Шум и гомон стихли, сменившись напряжённым, выжидающим молчанием.

Он поднял голову. Над ним нависал Щуплый.

И он был не один. Вся его банда, человек десять, медленно, демонстративно окружала его стол, их тела образовывали живую, глухую стену. Они не торопились. Они наслаждались моментом, их лица были искажены предвкушающими, жестокими ухмылками. Вайрэк даже не шелохнулся. Он просто ждал, глядя в свою миску.

Щуплый не стал его бить. Он молча протянул руку и забрал его ломоть хлеба, повертев его в грязных пальцах, а затем небрежно сунул себе в карман. После этого, с издевательской, медленной ухмылкой, он упёрся пальцем в край миски Вайрэка и опрокинул её. Серая, клейкая каша шлёпнулась на грязный пол.

– Не заработал, – бросил Щуплый.

На мгновение в столовой повисла абсолютная тишина. А затем зал взорвался смехом. Громким, жестоким, унизительным смехом сотен глоток. Это был звук стаи, утверждающей свой порядок и с восторгом наблюдающей за травлей новичка.

Вайрэк сидел, глядя на растекающуюся по полу кашу. Боль от ушибов и страх испарились, вытесненные холодной, бессильной ненавистью, которая заполнила его до краёв. Он больше не боялся. Он ненавидел.

«Я этого так не оставлю», – прозвучала в его голове его собственная, детская, упрямая мысль.

Но за ней, перекрывая её, поднялась другая. Более тёмная, более взрослая. Такая же, что родилась в карете. Теперь она звучала не как догадка, а как нерушимая клятва.

«Я запомню их лица. Запомню их смех. Они ответят за это. Все они.»

Он не чувствовал ни боли, ни страха. Только пустоту. И холод. Ледяной, всепоглощающий холод. Он понял, что его навыки, его статус, его гордость – здесь всё это не стоило ровным счётом ничего. Это был третий и самый важный урок, который преподал ему приют. Здесь. Он. Был. Никем.

Вечер опустился на приют не как покой, а как приговор. Тусклый свет из зарешеченных окон сменился почти полной темнотой, нарушаемой лишь редкими, коптящими факелами в коридоре. В общей спальне стоял гул – приглушённые разговоры, кашель, чей-то тихий плач. Но для Вайрэка все эти звуки были далёким, неразборчивым шумом. Он лежал на полу, в том самом углу, где его избили, и смотрел в темноту. Он не пытался занять свою нару. Он знал, что его там не ждут.

Тем временем наверху, на своей наре, Ирвуд тоже не спал. Часть его, та, что выживала в трущобах, холодно шептала: «Не лезь. Он – чужой. Слабак. Сам виноват». Но что-то другое, древнее и упрямое, скреблось внутри. Он видел не аристократа. Он видел, как стая шакалов снова собирается терзать одного, уже поверженного. В этом не было силы. В этом была только трусливая, грязная жадность. Это было неправильно.

Скрип нар заставил его напрячься. Щуплый и его банда снова направлялись к нему. На этот раз их лица были лениво-жестокими. Унижения в столовой им показалось мало. Им нужно было закрепить урок.

Они подошли и окружили его, как стая гиен, обступающая раненого зверя. Щуплый присел на корточки, его крысиное лицо оказалось прямо перед лицом Вайрэка.

– Ну что, аристократ? – прошипел он, и от него пахло кислой кашей и гнилыми зубами. – Усвоил, кто здесь главный?

Вайрэк молчал, глядя сквозь него.

«Хватит». – Понеслось в голове Ирвуда.

И в этот момент, когда Щуплый уже занёс руку для пощёчины, тишину прорезал резкий, одиночный стук.

Все головы дёрнулись в сторону.

Ирвуд, который до этого неподвижно сидел на своей верхней наре у окна, спрыгнул на пол. Звук его деревянных клогов, ударившихся о каменные плиты, прозвучал как удар молотка.

Гул в спальне не просто стих – он рухнул, словно подкошенный. Все разговоры, смешки и возня оборвались на полуслове. Десятки голов повернулись в сторону Ирвуда. Все замерли, наблюдая, и в образовавшейся звенящей пустоте его медленные, уверенные шаги по каменному полу казались оглушительно громкими. Он не суетился. Он не бежал. Медленным, уверенным шагом он пересёк комнату и подошёл к их группе.

Ирвуд не смотрел на Вайрэка. Он подошёл прямо к Щуплому и остановился, глядя ему прямо в глаза.

– Отойди от него, – сказал он. Голос его был тихим, но в нём не было ни страха, ни просьбы. Только холодный, не терпящий возражений приказ.

Щуплый на мгновение опешил, а затем его лицо исказилось от ярости.

– Ты что сказал, ублюдок? – прошипел он, вскакивая на ноги. – Ты, может, забыл, кто я такой?

Ирвуд не ответил. Он сделал шаг ближе и что-то тихо прошептал Щуплому на ухо, чего никто не мог расслышать. Одновременно с шёпотом он на мгновение приоткрыл ладонь. Вайрэк, всё ещё лежавший на полу, успел заметить лишь, как в тусклом свете блеснуло что-то маленькое и тёмное, но не смог разглядеть, что это было. Он увидел лишь, как изменилось лицо вожака: ярость сменилась недоумением, а затем – плохо скрываемым страхом.

Затем Ирвуд молча, демонстративно посмотрел в сторону коридора, где находилась каморка надзирателей, и слегка приоткрыл рот, словно собираясь закричать.

Этого было достаточно. Щуплый побледнел. Он слишком хорошо помнил, чем закончился его прошлый поход в каморку. Он понял, что этот тихий, чумазый мальчишка держит его на коротком поводке. Он мог не просто подставить его снова. Он мог его уничтожить.

Он бросил на Ирвуда взгляд, полный бессильной ненависти, грязно выругался и, сплюнув на пол, резким жестом приказал своей банде убираться. Они ушли, недоумённо переглядываясь и бросая на Ирвуда испуганные, почти суеверные взгляды.

В спальне снова воцарился гул, но теперь он был другим – возбуждённым, полным перешёптываний. Вайрэк лежал на полу, слыша лишь стук собственного сердца и удаляющийся смех других детей. Он не понимал, что произошло. Он видел, как его мучители, сильные, жестокие, отступили перед другим мальчишкой. Это ломало его картину мира ещё раз.

Шаги. Ирвуд подошёл и остановился над ним. Он не подал руки. Он не сказал ни слова утешения. Он просто смотрел на него сверху вниз, его взгляд был холодным и изучающим.

Вайрэк медленно поднял на него голову. Боль от ушибов смешивалась с ледяной ненавистью к мучителям и полным, отчаянным непониманием происходящего.

И тут он узнал его.

Это был он. Тот самый мальчишка из казарм. Тот, с дикой, неприкаянной яростью в глазах. Тот, кого гвардеец назвал «отродьем убийцы». «Сын убийцы.» Вайрэк помнил это клеймо, оно впечаталось в его память вместе с запахом крови и холодом камня. Но здесь, в этом сером аду, он двигался не как жертва, а как хозяин. Одним шёпотом он разогнал стаю шакалов, которые только что рвали Вайрэка на части.

«Зачем он это сделал? Что это – издевательская милость? Жестокая насмешка судьбы, заставившая сына убийцы спасать сына убитых?» В его взгляде не было ни капли сочувствия, только холодная, оценивающая власть. Благодарить его? Или ненавидеть ещё сильнее за это спасение, которое было пропитано запахом его собственной трагедии?

Из одной клетки, где правила были жестоки, но ясны, он попал в другую, ещё более страшную, потому что её правил он не знал совсем. А её хозяином, очевидно, был этот мальчишка.

Затем Ирвуд лениво кивнул на пустую нижнюю нару прямо под своей собственной. – Место свободно, – сказал он. – Пока что.

Глава 7. Закон Стаи

Слова Ирвуда – «Место свободно. Пока что» – прозвучали на удивление тихо, но гул, наполнявший огромное помещение, рухнул, словно подкошенный. Оборвались все разговоры, смешки и возня. В наступившей оглушительной тишине слова повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как заточки. Все разговоры, смешки и возня оборвались на полуслове. Десятки пар глаз, до этого с жадным любопытством следившие за унижением новичка и предвкушавшие новую расправу, теперь уставились на Ирвуда, а затем, как по команде, переметнулись на неподвижную фигуру Вайрэка, лежавшую на полу.

Представление не закончилось. Оно просто перешло в новую, более интересную фазу.

Ирвуд не торопил. Он стоял неподвижно, засунув руки в карманы своей серой робы, и ждал. Его лицо, освещённое неровным, дёргающимся светом коптящих факелов, пробивавшимся из коридора через открытый дверной проём, было непроницаемым. Тени плясали на его скулах, делая его старше и опаснее. Он не предлагал милость. Он делал ставку, и вся спальня, затаив дыхание, наблюдала за этой игрой.

Щуплый и его банда, уже отступившие к своим нарам, замерли, наблюдая за происходящим. В их взглядах, обращённых на Ирвуда, читалась смесь ярости, недоумения и плохо скрываемого страха. Они не понимали правил этой новой игры, но инстинктивно чувствовали, что теперь любое неосторожное движение опасно.

«Давай, чистенький. Думай. Гордость или жизнь?» – пронеслось в голове Ирвуда. Это был не вопрос, а констатация. Он видел, как напряглась спина аристократа, как сжались его кулаки. Он не был сломлен.

Пауза затягивалась, становясь почти невыносимой. В полной тишине стало слышно, как где-то в дальнем углу скрипнула рассохшаяся нара и как за окном ветер завывает в трубе. Наконец, Вайрэк пошевелился.

Его подъём был медленным, мучительным. Каждое движение отдавалось болью, которую он не пытался скрыть, но и не выставлял напоказ. Он поднялся сначала на колени, потом, опираясь на стену, на ноги. Он не смотрел на Ирвуда. Его взгляд, полный такой чистой, концентрированной ненависти, что она, казалось, стала осязаемой, был прикован к лицу Щуплого. Вожак стаи не выдержал этого взгляда и инстинктивно отшатнулся, сделав шаг назад.

Ирвуд смотрел на это, и в его голове, работавшей быстро и холодно, как счётный механизм, шевельнулось почти научное любопытство. Аристократ не плакал. В его глазах не было ни страха, ни мольбы. Только ненависть – не горячая и глупая, как у Щуплого, а холодная и острая, как осколок стекла. Такая ненависть была хорошим, долговечным инструментом. «Сильный, – отметил про себя Ирвуд. – Этот… другой. Не такой, как эти шакалы. Такой пригодится».

Не говоря ни слова, Вайрэк нагнулся и подобрал с грязного пола свой узелок. Каждый мускул кричал от боли, но унижение жгло сильнее. Он пересёк пустое пространство и подошёл к наре Ирвуда. Это была не просьба о помощи. Это была капитуляция. Он принимал покровительство того, кого презирал, потому что другого выбора не было. Он молча опустился на пустую нижнюю койку, отвернувшись к стене.

Сделка была заключена.

По спальне пронёсся разочарованный, шипящий выдох – представление окончено. Гул медленно вернулся, но теперь он был другим – возбуждённым, полным перешёптываний.

Ирвуд, не меняя выражения лица, развернулся. Одним плавным, отточенным движением он подпрыгнул, ухватился за край верхней нары и, как обезьяна, легко закинул на неё своё тело. Раздался громкий, протестующий скрип старого дерева. Он занял свой трон – место у самого окна, откуда было видно всю спальню.

Он лёг на спину, закинув руки за голову, и уставился в тёмный, теряющийся во мраке потолок. Он не чувствовал ни радости, ни азарта. Только смутное удовлетворение, как будто нашёл на свалке сломанный, но ценный механизм.

«Сломанный, – подумал он, прислушиваясь к сдавленному, болезненному дыханию с нижней нары. – Но крепкий. Точно пригодится».

Резкий, дребезжащий звон колокола ударил по ушам, как удар кнута, безжалостно вырывая спальню из объятий серого, тревожного сна. Ирвуд проснулся мгновенно, как зверёк, почуявший опасность. Его тело отреагировало раньше, чем разум: он уже сидел на своей верхней наре, свесив ноги, пока остальные дети ещё барахтались в остатках дрёмы, издавая недовольные стоны.

Спальня взорвалась хаосом. Грубые крики надзирателей из коридора – «Подъём, отродья! Живо!» – подхлестнули общую суматоху. Дети, толкаясь и ругаясь, посыпались с нар, создавая давку в узких проходах. Воздух мгновенно загустел, наполнившись острым, кислым запахом сотен спящих тел и затхлым духом влажных, никогда до конца не просыхающих тюфяков.

Ирвуд, не торопясь, окинул взглядом свою новую территорию. Щуплый и его банда сидели в своем углу, стараясь не встречаться с ним взглядом, но Ирвуд чувствовал их внимание – тяжелое, полное затаённой злобы. Власть Щуплого в спальне не рухнула, но дала глубокую трещину. Рядом с ней выросла другая, тихая и непонятная власть, центром которой был Ирвуд. Вокруг него образовалась невидимая граница, которую никто не решался пересечь. Хрупкое перемирие, установленное прошлой ночью, держалось на страхе и напряжении, тугое, как натянутая тетива. Затем его взгляд скользнул вниз.

Вайрэк сидел на нижней наре, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Он не спал. Его глаза были открыты и смотрели в пустоту, а под ними залегли тёмные, почти фиолетовые тени. Лицо было бледным, с проступившими на скуле и щеке синяками, но держался он по-прежнему прямо, не сгибаясь под тяжестью усталости и боли.

Колокол прозвонил снова, короче и настойчичивее, подгоняя всех к умывальникам. Ирвуд спрыгнул на пол, его деревянные клоги громко стукнули по камню. Он двинулся в общем потоке, лавируя в толпе с привычной, отточенной годами ловкостью.

Умывальники, несколько выщербленных каменных чаш, стояли в ряд у стены. Над каждой из них из простой свинцовой трубы тонкой струйкой текла холодная вода. Здесь царил свой закон джунглей. Дети, толкаясь и отпихивая друг друга, пытались пробиться к воде, чтобы хотя бы сполоснуть лицо. Ирвуд, используя локти и плечи, без труда занял себе место, быстро умылся и так же быстро вынырнул из давки.

Вайрэк подошёл к этому бурлящему котлу человеческих тел с выражением брезгливого отвращения на лице. Он замер на краю, не зная, как подступиться к этому хаосу. В его мире умывание было тихим, уединённым ритуалом с тёплой водой и чистым полотенцем. Здесь же это была драка за глоток ледяной воды.

Ирвуд наблюдал за ним со стороны, и в его душе шевельнулось что-то похожее на презрение. «Неженка», – подумал он.

Столовая встретила их тем же рёвом сотен голодных глоток и привычным, тошнотворным запахом той же серой каши. Они получили свои миски и заняли то же место, что и вчера. Щуплый и его банда сидели за соседним столом, но демонстративно отвернулись, делая вид, что их не существует.

Ирвуд ел быстро, механически, не чувствуя вкуса. Это было топливо, необходимое, чтобы пережить ещё один день. Он доел свою порцию и поднял глаза на Вайрэка. Тот сидел, глядя в свою миску с таким отвращением, будто там копошились черви. Он взял ложку, зачерпнул немного серой, клейкой массы, поднёс ко рту и замер. Его губы скривились, и он с трудом подавил рвотный позыв.

Ирвуд нахмурился. Проблема. «Слабак, – с досадой подумал он. Он уже видел, как аристократ, лишившись еды, слабеет с каждым днём, превращаясь из потенциального актива в бесполезную обузу. – Не будет есть. Ослабнет. Мне не нужен слабый».

После столовой их, как стадо овец, погнали в учебную комнату. Комната была такой же серой и безликой, как и всё в этом месте: ряды грубых, исцарапанных скамей, голые стены и единственное высокое окно, через которое сочился безрадостный дневной свет. Воздух пах пылью, дешёвыми чернилами и скукой.

Их определили в одну группу. Ирвуд завалился на заднюю скамью, положив ноги на стол, и приготовился к привычной пытке. Наставник Силас, тощий старик с жидкими волосами и вечно недовольным выражением лица, начал урок грамоты. Он монотонно бубнил правила, выводя на доске корявые буквы. Для Ирвуда это был просто шум. Буквы на доске были для него не более чем бессмысленными закорючками, а монотонный голос наставника убаюкивал, вызывая лишь раздражение и скуку.

Но рядом с ним происходило преображение.

Как только наставник начал задавать вопросы, Вайрэк изменился. Его сгорбленная спина выпрямилась, плечи расправились. Он поднял руку, и когда наставник, удивлённо моргнув, позволил ему ответить, его голос прозвучал в унылой тишине учебной комнаты чисто и уверенно. Он не просто отвечал – он объяснял, цитировал правила, приводил примеры.

Наставник, который до этого смотрел на детей как на стадо тупых баранов, подался вперёд. В его тусклых глазах вспыхнул огонёк профессионального азарта. Он нашёл самородок. Он начал гонять Вайрэка по всей программе, и тот отвечал на всё – легко, без запинки, с той аристократической уверенностью, которая была у него в крови. Другие дети смотрели на него со смесью зависти и ненависти.

Ирвуд наблюдал за этим с нарастающим удивлением, смешанным с долей зависти. Он впервые видел Вайрэка в его стихии. Здесь, в мире букв и правил, тот был не жертвой, а королём.

«Голова работает, – пронеслось в голове Ирвуда. – Очень хорошо работает. Это… полезно». Он начал понимать, в чём истинная сила аристократа. Не в мышцах, не в умении драться в грязи. А в этом. В знании. В способности думать и говорить так, чтобы тебя слушали. Его презрение к «неженке» сменялось холодным расчётом, стремительно меняя оценку нового «актива».

После душной учебной комнаты их выгнали на тренировочный плац – грязный, утоптанный двор, окружённый высоким частоколом. Тренер, отставной солдат с рубленым лицом и пустыми глазами, с лязгом вывалил на землю кучу деревянных тренировочных мечей.

– Разобрать! – прорычал он.

– Сегодня учимся колоть.

Ирвуд схватил первый попавшийся дрын. Он умел драться, но его драка – это камень в руке, удар ногой, укус. Фехтование было для него чуждой, глупой забавой.

Но Вайрэк, взяв в руки деревянный меч, снова преобразился. Он встал в идеальную стойку, которую Ирвуд видел на картинках в книгах. Его движения были не просто быстрыми – они были элегантными, почти танцевальными. На фоне грубых, неуклюжих выпадов других детей, которые просто махали палками, это выглядело как танец хищной птицы среди стаи ворон.

Тренер поставил его в спарринг с одним из приспешников Щуплого. Тот, ухмыляясь, бросился вперёд, целясь Вайрэку в голову. Вайрэк не отступил. Он сделал лёгкое, почти неуловимое движение в сторону, и меч противника со свистом рассёк воздух. А в следующую секунду Вайрэк нанёс короткий, точный тычок, который угодил верзиле точно в солнечное сплетение. Тот согнулся пополам, хватая ртом воздух.

На лице тренера-солдата застыла привычная презрительная ухмылка, но Ирвуд, умевший читать людей, заметил то, что было скрыто от других – тень неохотного уважения в его пустых глазах. Он видел результат.

«И руки на месте. Не просто книжный червь». Но тут же в его голове прозвучала холодная, уличная оценка. «Красиво. Но бесполезно. Он дерётся по правилам, а здесь правил нет».

Ирвуд смотрел на этот танец, и в его голове складывался простой, хищный расчёт. Аристократ был породистым клинком – острым и смертоносным. Но таким клинком режут шёлк, а не глотки в подворотнях. Он сломается при первом же ударе о камень. Чтобы этот клинок стал полезным, его нужно перековать. В нож. Грубый, надёжный нож, который не боится грязи.

Обед был таким же испытанием, как и завтрак. Тот же густой, тошнотворный запах, тот же рёв сотен голодных глоток. Ирвуд и Вайрэк сидели за своим столом, который теперь все остальные дети обходили стороной, словно зачумлённое место.

Вайрэк, наученный горьким опытом, не стал брезгливо ковыряться в еде. Он ел. Медленно, с трудом проталкивая в себя безвкусную кашу, но ел. Ирвуд наблюдал за этим с одобрительным холодком. Аристократ учился. Быстро.

Представление началось, когда они почти закончили.

Щуплый поднялся из-за своего стола. Он был не один. Вся его банда, как стая шакалов, поднялась вместе с ним. Они не торопились. Медленно, демонстративно, они подошли к их столу. Шум в столовой начал стихать, сменяясь напряжённым, выжидающим гулом. Все взгляды были прикованы к ним. Это был вызов.

Щуплый остановился напротив их стола. Он не смотрел на Вайрэка. Он смотрел прямо в глаза Ирвуду.

«Вот и он. Главный тест, – подумал Ирвуд, не отрывая ложку от миски. Если я сейчас вступлюсь, он так и будет прятаться за моей спиной. Он должен показать, что сам чего-то стоит».

Не говоря ни слова, Щуплый протянул руку и забрал миску Вайрэка. Он не опрокинул её. Он просто поставил её перед собой и начал есть, продолжая смотреть на Ирвуда с наглой, вызывающей ухмылкой.

Вся столовая замерла. Это была проверка. Все ждали, что сделает Ирвуд, новый, непонятный хищник, нарушивший их порядок. Начнётся ли драка между двумя «королями»?

Ирвуд не пошевелился. Он медленно доел свою кашу, поставил ложку в пустую миску и только потом поднял голову. Его взгляд был холодным и пустым.

– Он – мой, – сказал он тихо, но его голос прорезал тишину, как нож. – Его еда – моя еда. Ты забираешь еду у меня.

Он не угрожал. Он констатировал факт. И эта холодная, собственническая логика напугала всех гораздо больше, чем любая угроза. Щуплый замер с ложкой на полпути ко рту. Он был готов к драке, к крикам, к чему угодно. Но не к этому. Он посмотрел в холодные, ничего не выражающие глаза Ирвуда и понял, что перед ним не просто мальчишка. Перед ним была дикая, первобытная логика, которая играла по своим, неизвестным ему правилам выживания, а не приютской стаи.

Секунду он колебался, на его крысином лице смешались злость и страх.

– Да чтоб тебя безумие в карцере сожрало, понял? – прошипел он так тихо, что расслышать мог только Ирвуд, и, с грохотом поставив миску на место, пихнул своих приспешников и пошёл прочь.

Ирвуд проводил его взглядом, а затем повернулся к ошеломлённому Вайрэку.

– Я тебе не нянька, – произнёс он так же тихо и ровно. – В следующий раз защищайся сам.

После обеда их снова загнали в душный зал. На этот раз был урок истории – единственное занятие, которого Вайрэк не боялся. Наставник, всё тот же старик с бесцветным голосом, начал свой монотонный рассказ о деяниях Короля Альтэрия Первого. Вайрэк слушал вполуха, эти истории он знал с пелёнок, они были вписаны в гобелены на стенах его дома. Он бросил косой взгляд на Ирвуда. Тот снова развалился на скамье, откровенно скучая.

Но когда наставник, закончив с официальной историей, перешёл к народным легендам, всё изменилось.

– …но даже в самые тёмные времена Войн Теней, когда безумные маги-тираны уничтожали целые королевства, рождались легенды о надежде, – тусклые глаза старика вдруг затеплились, а его голос неожиданно обрёл глубину и теплоту, уводя детей из мира сухих фактов в мир трепетных легенд. – Самая известная из них – легенда о Небесном Копье. Говорят, когда тиран по имени Моргрей Пожиратель Душ почти покорил все центральные земли, а его магия обращала в прах целые армии, появился безымянный герой. Копьё само выбрало его и даровало ему силу небес… – старик на мгновение замолчал, словно вспоминая что-то тяжёлое. – Чем закончилась битва, вы знаете. Тиран был повержен. Но после победы и герой, и копьё исчезли без следа, став просто красивой сказкой. Но кто знает, может, оно всё ещё спит где-то, ожидая своего часа…

Вайрэк почувствовал, как Ирвуд рядом с ним подался вперёд. Он сидел на самом краю скамьи, его спина была прямой, а глаза, до этого скучающие и пустые, теперь горели жадным, почти лихорадочным огнём. Он не просто слушал – он впитывал каждое слово, его губы беззвучно повторяли за учителем.

Вайрэк смотрел на него с изумлением. В этом мальчишке, с его грязными руками и хищным взглядом, вдруг проступило что-то совершенно иное. Детское. Восторженное. Он слушал эти сказки не как аристократы, для которых это лишь часть культурного наследия, а как голодный, верящий в чудо ребёнок.

«Он слушает эти сказки… как ребёнок, – сбитый с толку, подумал Вайрэк. – Я думал, он просто… животное.»

Эта мысль, неожиданная и странная, впервые пробила трещину в стене его презрения.

Вечером, после уроков, надзиратель с грохотом распахнул дверь спальни.

– Уборка! – прорычал он. – Чтобы пол блестел, отродья!

Это был сигнал для Щуплого. Он и его банда, как по команде, окружили Вайрэка. Ему в руки сунули сразу несколько грязных тряпок и тяжёлое деревянное ведро.

– Ты у нас чистенький, аристократ, – прошипел Щуплый, ухмыляясь. – Вот и покажи, как умеешь работать. Будешь мыть за всех.

Они толкали его, издевательски кланялись, бросали под ноги мусор. Вайрэк стиснул зубы, его руки до боли сжимали края ведра. Его взгляд метнулся к верхней наре, где сидел Ирвуд. Тот смотрел прямо на него, но в его глазах не было ни помощи, ни сочувствия. Он лишь едва заметно пожал плечами, словно говоря: «Это твоя битва».

Унижение достигло предела, когда один из приспешников Щуплого «случайно» споткнулся и с хохотом опрокинул на Вайрэка ведро с грязной, ледяной водой.

Это стало последней каплей. Унижение, холод, боль и бессилие смешались в один тугой комок.И тогда, в самой его глубине, что-то треснуло. Тихий, ледяной шёпот, который он принял за свой собственный, прозвучал в голове с оглушительной ясностью: «Хватит. Они – грязь. Они заслуживают только боли. Я покажу им».

Он не закричал. Он просто выпрямился. В его глазах больше не было ни страха, ни унижения. Только холодный, звенящий лёд. Он поднял с пола швабру.

Щуплый захохотал.

– Что, аристократ, решил всё-таки поработать? Этой палкой собрался пол драить?

Но это была не просто палка. В руках Вайрэка она стала продолжением его ярости. Весь мир сузился до одного инстинкта, отточенного сотнями часов тренировок. Он не танцевал. Он атаковал. Первый же выпад был не изящным, а коротким и жестоким – конец швабры с сухим треском врезался в колено одного из нападавших, и тот взвыл, падая. Второй, попытавшийся схватить его, получил резкий удар в живот, от которого согнулся пополам, хватая ртом воздух. Это был не балет. Это была быстрая, эффективная расправа. Щуплый, опешив от такой звериной ярости, бросился на него, но Вайрэк, развернувшись на пятках, встретил его мощным ударом конца швабры в челюсть. Раздался глухой хруст, и вожак стаи безвольной куклой рухнул на каменный пол.

За несколько секунд вся банда была раскидана по полу, стеная от боли и удивления.

Шум от драки и стоны поверженных приспешников Щуплого привлекли внимание. Дверь спальни с грохотом распахнулась, и на пороге, словно воплощение серого, безжалостного порядка этого места, возник Главный Смотритель. За его спиной маячили два надзирателя с дубинками в руках. Гул в спальне мгновенно стих, сменившись вязкой, испуганной тишиной. Дети, ещё секунду назад с азартом наблюдавшие за побоищем, теперь вжались в свои нары, боясь дышать.

Ирвуд, не сходя со своей верхней нары, молча наблюдал за разворачивающейся сценой. Он видел, как Щуплый, корчась на полу и держась за челюсть, мгновенно оценил ситуацию. Его лицо, ещё секунду назад искажённое от боли и ярости, преобразилось в маску страдальческой невинности. Слёзы брызнули из его глаз, и он, указывая на Вайрэка дрожащим пальцем, завыл, обращаясь не к Смотрителю, а ко всей замершей спальне:

– Он… он отказался убираться! Мы пытались ему объяснить, что здесь все равны, а он… он напал на нас! Просто так!

Ирвуд смотрел на это представление без всяких эмоций. Он видел, как холодный, бесцветный взгляд Главного Смотрителя даже не скользнул по другим детям, валявшимся на полу. Он был прикован к Вайрэку, к его прямой спине, к его гордо вскинутому подбородку. И в глубине этих блёклых глаз Ирвуд увидел то, что понял бы любой уличный зверёк: это не расследование, а охота. Система нашла свою жертву.

«Тест пройден, – пронеслось в голове Ирвуда, пока он наблюдал за тем, как лицо Смотрителя из холодного превращается в маску праведного гнева. – Он оказался не просто умным и умелым. Он оказался опасным. Теперь, – Ирвуд почувствовал кривую, хищную усмешку, тронувшую его губы, – с ним точно можно иметь дело.» Он знал, что сейчас произойдёт, и ему было любопытно, как аристократ выдержит следующий урок – урок бессилия.

Сильные, безразличные руки надзирателей скрутили Вайрэка, больно выворачивая суставы. Шок от драки сменился паникой и жгучим чувством несправедливости.

– Это неправда! – закричал он, пытаясь вырваться. Его голос, привыкший повелевать, сорвался. – Они напали первыми! Они заставляли меня…

Но его никто не слушал. Его слова тонули в гулкой тишине спальни, отражаясь от каменных стен. Он впервые в жизни столкнулся с тем, что его слово, слово наследника Дома Алари, не значит ничего. Главный Смотритель подошёл к нему вплотную. Его лицо, до этого бесстрастное, исказилось в гримасе холодного, почти сладострастного удовлетворения. Он нашёл повод. Он получил право «поставить на место» аристократа, и это доставляло ему видимое удовольствие.

– За неподчинение и насилие, – произнёс он медленно, смакуя каждое слово, – в карцер. На исправление.

Его тащили по коридору. Он видел, как мелькают враждебные, любопытные, злорадные лица других детей, которые теперь не боялись показывать свои чувства. Он видел, как Ирвуд смотрит на него со своей нары с абсолютно непроницаемым выражением, словно наблюдая за ходом интересного эксперимента. Его бросили в тёмную, сырую каморку, пахнущую плесенью и отчаянием сотен таких же, как он, сломленных детей. Дверь захлопнулась, погружая его в абсолютную темноту.

Последним, что он услышал, был оглушительный, финальный лязг тяжёлого железного засова, который отрезал его от мира.

Глава 8. Безмолвный крик

Лязг засова всё ещё звенел в ушах, когда темнота перестала быть просто отсутствием света. Она навалилась на него, плотная и давящая, забивая уши и лёгкие. Он лежал на холодном каменном полу, куда его швырнули, и не двигался. Воздух здесь был мёртвым, тяжёлым от запаха сырого, плачущего камня и кислого, въевшегося в стены запаха сотен прошедших через это место несчастий.

Неизвестно, сколько прошло времени. Внезапный скрежет засова заставил его вздрогнуть. Дверь с визгом отворилась, впуская в камеру прямоугольник тусклого света и силуэт надзирателя с ведром. Вайрэк не успел даже приподняться, как ледяная вода ударила в него, как твёрдый предмет, выбивая дух и вырывая из оцепенения. Он судорожно закашлялся, пытаясь вдохнуть, но лёгкие свело от мороза. Надзиратель не засмеялся. Он смотрел на скрюченное тело с тупым, безрадостным удовлетворением человека, выполняющего важную, хоть и грязную работу.

Дверь с лязгом захлопнулась, и снова наступила темнота, теперь ещё более холодная и мокрая. Теперь он был один. Он лежал на животе в расползающейся луже, и каждый вдох отдавался тупой болью в рёбрах. Он вспомнил всё: не только хаотичные, злые удары детей, но и последние, профессионально-жестокие тычки дубинок надзирателей, которые скрутили его. Он заставил себя перевернуться на спину, и его спину обожгло ледяным холодом камня. Каменный пол был безжалостен, его неровности впивались в ушибленное тело. Холод проникал сквозь тонкую робу, впивался в кожу, пробирался к самым костям. Дрожь сотрясла его тело – неконтролируемая, изматывающая, она выбивала из него последние остатки тепла. Он свернулся в комок, пытаясь согреться, но это было бесполезно. Холод был внутри, он поселился в его крови.

Сначала была ярость. Горячая, очищающая. Он лежал, стиснув зубы так, что заныли челюсти, и в темноте перед его глазами разворачивался уродливый парад предателей. Щуплый. Его ухмыляющаяся, крысиная рожа, торжествующая в момент унижения. Надзиратели с их пустыми, бычьими глазами, в которых не было ни злости, ни сочувствия – лишь тупое исполнение приказа. Леди Илара. Её лицо, такое печальное и прекрасное, с дрожащими в глазах слезами. Ложь. Каждое доброе слово, каждое мягкое прикосновение теперь обжигало память, как яд. Она была самым искусным оружием Крэйна, и он, глупец, позволил ей вонзить его себе прямо в сердце. Главный Смотритель. Его блёклое, бесцветное лицо, его сухой, шелестящий голос, цитирующий устав. Он не просто наказывал – он наслаждался, упиваясь возможностью растоптать наследника великого Дома, прикрываясь безликим щитом закона. И, наконец, лицо лорда Крэйна – холодное, каменное, лживое. Лицо паука, терпеливо сплетшего эту паутину. Ярость была единственным, что у него осталось. Она давала силы. Она согревала.

«Я выберусь, – стучало в висках. – Я найду способ. И вы все заплатите. Клянусь честью Дома Алари, вы заплатите».

Но витки тянулись, как вечность. Он слышал, как где-то наверху, в другом мире, скрипела дверь, как раздавались далёкие, глухие шаги. Потом всё стихло. Остался только звук его собственного сдавленного дыхания и мерная, сводящая с ума капель воды, падавшей откуда-то с потолка. Кап… кап… кап… Каждая капля отбивала секунду его новой, пустой жизни.

И вместе с холодом пришло отчаяние. Оно подкралось незаметно, вытесняя ярость, как вода вытесняет воздух. Он вспомнил тепло камина в библиотеке, мягкость ковра под ногами, запах роз в саду после дождя. Вспомнил, как мать гладила его по волосам, и её рука пахла лавандой. Эти воспоминания были не утешением, а пыткой. Они были из другой, навсегда потерянной жизни.

Холод усиливался. Мышцы свело судорогой, губы онемели и перестали слушаться. Он попытался сосчитать удары собственного сердца, чтобы не сойти с ума, но оно билось так медленно и глухо, что он то и дело сбивался со счёта.

И тогда, в самой глубине его сознания, ярость начала уступать место чему-то другому. Холодному, ясному, как лёд. Мысли, до этого хаотичные и горячие, выстроились в стройный, безжалостный ряд. Это был его собственный голос, лишённый детской надежды, говоривший с пугающей, взрослой уверенностью.

«Я здесь один. Они победили. Все меня предали. Отец мёртв. Мать мертва. Лорд Крэйн бросил меня. Илара обманула. Даже этот дикарь, Ирвуд, просто смотрел, как меня уводят. Никто не придёт. Никто не поможет».

Вайрэк затряс головой, пытаясь отогнать эти мысли, но они возвращались, становясь всё громче и настойчивее, сплетаясь с его собственным отчаянием в единый, удушающий хор. Борьба была недолгой. Отчаяние, достигнув своего пика, внезапно уступило место извращённой, ледяной ясности.

«Честь Дома Алари требует не страдать. Она требует прекратить унижение. Они победили. Я проиграл. Продолжать борьбу – значит позволять им и дальше наслаждаться моими мучениями. Это слабость. Единственный достойный выход – забрать у них эту победу. Принять поражение и сохранить остатки достоинства в молчании. Уснуть…»

Он закрыл глаза. Он был прав. Бороться было бессмысленно. Тело больше не дрожало. Оно просто застывало. И в этой ледяной тишине мысль об сне, о забвении, показалась ему тёплой и желанной.

Жизнь в приюте вернулась в свою колею. Для Ирвуда ничего не изменилось. Он просыпался от того же резкого звона колокола, ел ту же серую кашу, сидел на тех же скучных уроках. Щуплый и его банда обходили его стороной, бросая злобные, но бессильные взгляды. Иерархия, нарушенная на один вечер, снова застыла, но теперь в ней появилась новая, невидимая трещина.

Ирвуд игнорировал их. Он делал то, что делал всегда – наблюдал, оценивал, выживал. Но что-то было не так. Появилась заноза. Мелкая, почти незаметная, но назойливая. Куда бы он ни шёл, его взгляд невольно возвращался к неприметной, обитой железом двери в дальнем конце коридора – двери, ведущей в подвалы. Во время шумного обеда он вдруг замолкал, пытаясь сквозь гомон сотен голосов уловить хоть какой-то звук оттуда. Но из-за двери доносилась лишь глухая, мёртвая тишина.

«Пусть посидит, – думал он, отгоняя непрошеные мысли. – Полезно. Спесь сойдёт.»

Он пытался убедить себя, что это правильно. Что это часть обучения. Аристократ должен научиться выживать сам. Но прошёл целый день, а дверь так и не открылась. Тишина из-за неё становилась всё более плотной, гнетущей. Она была страшнее любых криков.

На второй день Ирвуд заметил, как два надзирателя спускались в подвал с полными вёдрами, а возвращались уже с пустыми. Он не слышал криков. Ничего. Эта обыденность, эта рутинная жестокость пугала его больше, чем любая драка.

«Убьют, – пронеслось в его голове во время урока истории, когда он смотрел на пустующее место рядом. – Еды не носят. Только воду. Ледяную. Заморят, как собаку. Мёртвый – бесполезен. Глупо. Потеряю козырь.»

Расчёт был простым и холодным. Вайрэк был ценен. Его знания, его умение драться, его имя – всё это можно было использовать. Мёртвый аристократ был бесполезен. Но лезть в подвалы, рисковать всем ради того, кто ещё вчера был для него лишь объектом презрения? Это было ещё глупее.

Он злился. На Вайрэка – за то, что тот оказался таким хрупким. На себя – за то, что вообще в это ввязался. Но больше всего он злился на это новое, незнакомое чувство. Это была не жалость. Жалость – для слабых. Это было что-то другое. Древнее. Упрямое. Раздражающее чувство ответственности за того, кого ты назвал своим. Даже если ты назвал его так в мыслях.

На третью ночь он лежал на своей наре, глядя в темноту, и слушал, как за окном воет ветер. Он не мог уснуть. Каждый порыв ветра, завывавший в трубе, казалось, тащил за собой тишину из подвала – плотную, давящую, почти физическую. Он закрыл глаза, но перед внутренним взором тут же вставала картина: мокрый камень, непроглядный мрак и неподвижное тело аристократа, который, возможно, уже не дышит. Это раздражало. Бесполезная смерть. Бесполезная трата хорошего инструмента.

«Прах Древних…» – беззвучно выругался он, резко садясь на наре. Скрип старого дерева прозвучал в ночной тишине непозволительно громко.

Он злился. На себя – за эту несвойственную ему слабость, за это иррациональное, нелогичное желание вмешаться. Выживает сильнейший. Таков закон. Аристократ оказался слаб. Значит, его место – в той яме. Но… он не был слаб. Не до конца. Он был глуп, наивен, но в нём была сталь. Ирвуд это видел. И эта сталь, заточенная правильно, могла стать хорошим клинком. Его клинком.

Он свесил ноги, чувствуя, как холодный каменный пол обжигает ступни. Решение, принятое против воли, против всех законов выживания, которым его научила улица, было окончательным. Придётся лезть.

Ночь в приюте была вязкой и тяжёлой. Воздух в спальне, спёртый от дыхания сотен спящих детей, казалось, можно было резать ножом. Ирвуд бесшумно соскользнул со своей верхней нары. Его босые ноги не издали ни звука на холодном каменном полу. Он двигался в тенях, как призрак, его отточенные годами на улицах движения были быстрыми и экономичными.

Кухня. Это была первая цель. Днём – самое шумное и оживлённое место в приюте, ночью – крепость, охраняемая одним сонным надзирателем. Ирвуд притаился за углом, наблюдая. Старый надзиратель, укутавшись в тулуп, дремал на стуле, его голова то и дело падала на грудь.

Ирвуд не стал ждать. Он подобрал с пола маленький камешек и, выглянув из-за угла, швырнул его в дальний конец коридора. Звонкий щелчок эхом пронёсся по гулким стенам. Надзиратель вздрогнул, проснулся и, недовольно кряхтя, поплёлся проверять, что случилось. Этого было достаточно.

Ирвуд метнулся на кухню. Воздух здесь был другим – пахло остывшим очагом, кислой капустой и мышами. Он не стал искать деликатесы. Его цель была проста. Он схватил со стола ломоть серого хлеба и сунул его за пазуху. Он выскользнул из кухни за мгновение до того, как вернулся надзиратель, ругаясь на крыс.

Подвал. Дверь, ведущая вниз, была заперта на тяжёлый засов. Но Ирвуд знал этот засов. Он был старым и разболтанным. Он достал из-под подошвы своего кло́га маленький, расплющенный гвоздь, который он выдернул из рассохшейся доски в спальне ещё в первый день. Камнем он согнул его кончик, превратив в примитивную отмычку, и принялся за работу. Через несколько долгих, напряжённых секунд раздался тихий щелчок. Дверь поддалась.

Сырой, могильный холод ударил ему в лицо. Он спустился по скользким каменным ступеням в полумрак, освещённый редкими, коптящими факелами. Здесь, внизу, тишина была почти абсолютной. Факелы на стенах отбрасывали длинные, пляшущие тени, и он двигался в них, как в родной стихии. Его взгляд, привыкший к полумраку, сразу выцепил нужную дверь в конце коридора. Он скользнул к ней, его движения были бесшумны и точны. Не тратя времени на осмотр, он сразу припал к маленькому, зарешеченному окошку, но оно было закрыто ржавой металлической задвижкой.

Он осторожно, миллиметр за миллиметром, начал сдвигать её в сторону. Раздался тихий, мучительный скрежет металла о металл. Ирвуд замер, прислушиваясь. Тишина. Он сдвинул задвижку ещё немного, пока не образовалась узкая щель. Внутри не было слышно ни звука.

Он отломил от хлеба маленький кусочек и осторожно протолкнул его сквозь решётку. Потом ещё один.

– Эй, аристократ, – прошептал он, его голос был едва слышен. – Бери.

Он замер, прислушиваясь. В ответ – тишина. Потом, спустя вечность, он услышал слабое, почти неразличимое шуршание.

Ирвуд не стал ждать благодарности. Его миссия была выполнена. Он так же осторожно задвинул засов на место, поднялся наверх и растворился в тенях коридора.

Ночь тянулась, как вечность. Вайрэк уже почти потерял счёт времени, когда услышал тихий шёпот и слабое шуршание у двери. Он с трудом приподнял голову. В маленьком зарешеченном окошке в двери что-то мелькнуло, и на пол упал тёмный кусочек хлеба, потом еще один. Надежда, острая и болезненная, пронзила его. Он попытался поползти, но тело, сведённое судорогой, не слушалось. Он мог только смотреть. И тут из темноты метнулись две быстрые тени. Крысы. Они схватили драгоценные крохи и исчезли в щели между камнями. Шуршание стихло. Он был один. Снова. Эта последняя, жестокая насмешка судьбы сломила его окончательно. Он провалился в тяжёлое, тревожное забытьё.

Утро началось со скрежета засова. Дверь отворилась, впуская в камеру тусклый свет факела и два грузных силуэта. Он не пытался встать. Он просто ждал. Без слов, без эмоций, один из надзирателей подошёл и с будничной небрежностью опрокинул на него ведро. Ледяная вода ударила, как тысяча игл, вырывая из лёгких остатки воздуха и заставляя тело выгнуться в немой судороге.

«Вот так, – с тупым, безрадостным удовлетворением подумал надзиратель, глядя на скрюченное тело. – Проще надо быть. Сразу бы понял».

Он закричал, но крик утонул в гортанном, лишённом всякого веселья смехе. Дверь захлопнулась. Лязг засова. Темнота.

Он остался лежать в расползающейся луже, и холод начал свою методичную, неторопливую работу. Он просачивался сквозь грубую ткань робы, ледяными пальцами касался кожи, пробирался в мышцы, заставляя их сжиматься в болезненные узлы. Дрожь сотрясала его тело, выматывая, выбивая последние силы. Зубы стучали в бешеном, неконтролируемом ритме, и этот звук в гулкой тишине казался чужим, механическим. Он пытался свернуться в комок, прижать колени к груди, но мышцы, сведённые судорогой, не слушались. Запах плесени и сырого камня смешался с острым, животным запахом его собственного страха.

«Всё кончено, – пронеслось в его голове, и мысль была такой спокойной, такой окончательной, лишённой даже тени борьбы. – Я здесь умру. Замёрзну, как собака в канаве. И никто даже не узнает».

Эта мысль, смешанная с последней, отчаянной искрой ярости, стала спусковым крючком. Он больше не мог терпеть. Он больше не хотел терпеть. Он вскинул голову и, глядя в непроглядную, живую тьму, закричал. Это был не крик боли или страха, которые от него ждали. Это был рёв чистой, концентрированной ненависти, вырвавшийся из самой глубины его растоптанной души.

– Чтоб вы сгнили! Все вы!

И в этот миг что-то порвалось. Не в нём. В самом мире.

Это был не звук и не свет. Это было ощущение. Воздух в камере натянулся, как струна, и зазвенел на невыносимо высокой ноте, которую он не услышал, а почувствовал зубами. Давление на барабанные перепонки стало невыносимым, а в нос ударил резкий, стерильный запах озона, как после удара молнии. Капли, падавшие с потолка, застыли в воздухе, превратившись в крошечные, тускло поблёскивающие в его сознании кристаллы. Дрожь в его теле мгновенно прекратилась, сменившись странной, звенящей неподвижностью. Воздух стал твёрдым, хрустальным, он давил на барабанные перепонки изнутри. Камеру наполнил резкий, стеклянный треск, который он не услышал, а почувствовал всем телом, словно лопнула невидимая струна мироздания.

Вся вода в карцере взорвалась инеем. Лужа на полу с сухим треском превратилась в ледяное, покрытое узорами зеркало. Влага на стенах стала белым, бархатным налётом, а капли, застывшие в воздухе, повисли хрустальными кинжалами. Камни стен и пола побелели, словно сама Смерть коснулась этих стен своим ледяным дыханием.

Вайрэк не видел этого. В момент выброса тьма в его глазах стала абсолютной, и он провалился в неё, как в бездонный, тихий колодец. Он лежал без сознания в центре ледяного круга, вымороженного на каменном полу. И от его неподвижного тела, от его тонкой, серой робы, начал подниматься едва заметный, призрачный пар, словно внутри него, в самом сердце ледяного ада, тлел неугасимый уголёк. А лёд вокруг него, там, где он касался камня, медленно, очень медленно, начал подтаивать, образуя тонкую, почти невидимую кромку воды.

Пытка продолжалась. Дни и ночи слились в один бесконечный, серый кошмар, состоящий из холода, темноты и боли. Вайрэк почти сломался. Он больше не чувствовал ни ярости, ни отчаяния. Только тупую, ноющую пустоту.

Именно в этой пустоте он снова услышал тихий скрип задвижки на окошке в двери. Он не пошевелился, решив, что это очередная галлюцинация, порождённая голодом и холодом. Но затем в темноте раздался настойчивый, требовательный шёпот.

– Эй. Аристократ.

Вайрэк с трудом открыл глаза. В маленьком зарешеченном квадрате он увидел знакомый силуэт. Ирвуд. Сквозь решётку в камеру просунулся маленький, тёмный кусочек хлеба, а за ним ещё один. Они упали на каменный пол с тихим, почти неразличимым стуком.

Вайрэк смотрел на них, и в его измученном сознании боролись два чувства. Недоверие и отчаянная, почти животная потребность.

– Зачем? – прохрипел он, его голос был едва слышен, как шорох сухого листа. «Почему он это делает? Что ему нужно? Он, сын убийцы… спасает меня?»

– Потому что мёртвый аристократ бесполезен, – донёсся из-за двери всё тот же ровный, холодный шёпот.

– Я… я не могу… – прошептал Вайрэк, чувствуя, как по щекам текут горячие, злые слёзы.

Пауза. Ирвуд смотрел на эту дрожащую, сломленную фигуру, и холодный расчёт в его голове принял окончательную форму. Жалость бесполезна. Страх бесполесен. Но есть один рычаг, который работает всегда. Гордость. Голос Ирвуда изменился. В нём не было жалости, но появилась странная, жёсткая нота, похожая на лязг стали.

– Можешь. Ты же наследник Алари. Они не плачут. Они дерутся.

Эти слова ударили Вайрэка, как пощёчина. Не как оскорбление, а как напоминание. Он, наследник великого Дома, лежал здесь, в грязи, готовый сдаться. А сын убийцы, оборванец из трущоб, говорил ему о чести. Унижение, смешанное с благодарностью, обожгло его изнутри.

Собрав последние силы, он пополз по ледяному полу. Дрожащими, непослушными пальцами он нащупал в темноте твёрдые, шершавые кусочки хлеба. Он поднёс один ко рту. Грубый, чёрствый, размокший от сырости хлеб показался ему вкуснее любого пирожного. Он ел медленно, давясь, и с каждым проглоченным куском чувствовал, как в его замёрзшем теле зарождается слабый, едва заметный прилив тепла.

Он был не один. Там, за дверью, у него был единственный, пусть и странный, союзник. И этого было достаточно, чтобы продолжать драться.

Глава 9. Долг Чести

Когда лязгнул засов, звук показался оглушительно громким в мёртвой тишине подвала. Дверь карцера со скрипом отворилась, впуская в темноту тусклый, серый прямоугольник утреннего света и грузный силуэт надзирателя. Вайрэк не пошевелился. Он лежал на боку, глядя на вошедшего без всякого выражения.

– На выход, отродье, – прохрипел надзиратель. – Исправление окончено.

Сильные руки грубо подняли его на ноги. Тело было чужим, деревянным, оно почти не слушалось. Его тонкая роба, насквозь промокшая талой водой, липла к коже, а от открытой двери карцера за спиной всё ещё веяло неестественным, могильным холодом. Каждый шаг по каменному коридору вверх, к жизни, отдавался тупой, ноющей болью в рёбрах и гудел в разбитой голове. Но он шёл. Медленно, но ровно, не спотыкаясь. Его спина была прямой.

Когда его втолкнули в общую спальню, утренний хаос, наполнявший огромное помещение, на мгновение захлебнулся и стих. Гул сотен голосов, скрип нар, шарканье ног – всё оборвалось на полуслове. Десятки пар глаз – любопытных, насмешливых, враждебных – устремились на него. Дети расступались, образуя перед ним пустой коридор, словно перед прокажённым или призраком. Они смотрели с опаской и диким любопытством. Он вернулся. Не сломленный, не плачущий. Другой.

Вайрэк не обращал на них внимания. Он шёл через этот живой коридор к своей наре в дальнем углу, и каждый его шаг был медленным, выверенным, полным ледяного, обретённого в темноте карцера контроля. Он не показывал ни боли, ни слабости. Он видел, как Щуплый, стоявший у своего места, встретился с ним взглядом, и в глазах вожака стаи мелькнула смесь ненависти и неуверенности.

Он подошёл к двухъярусной наре. Его нижняя койка была пуста, нетронута, словно её хранили для него. Он поднял голову. Наверху, на спине, закинув руки за голову, лежал Ирвуд. Он не спал. Его светло-карие глаза смотрели в потолок, но Вайрэк чувствовал, что всё это время он наблюдал за ним. Это был молчаливый знак. Место сохранили.

Вайрэк опустился на свой тюфяк, прислонившись спиной к холодной стене. Он не чувствовал облегчения. Он не чувствовал благодарности. Эти тёплые, мягкие чувства сгорели в ледяной воде карцера. В его голове, работавшей теперь с пугающей, холодной ясностью, шёл беззвучный расчёт.

«Он помог мне. Дважды. Сначала отогнал шакалов. Потом принёс хлеб. Зачем? Это не жалость. Жалость – удел слабых, а он не слаб. Это был ход в его игре. Рискованный ход. Он поставил на меня, когда все остальные считали меня проигравшим.»

Мысли были острыми и твёрдыми, как осколки гномьего клинка. Они были лишены детской наивности, пропитаны логикой, которой научил его отец.

«Он рискнул ради меня, – продолжал внутренний голос. – А значит, был открыт счёт. Дом Алари не остаётся в долгу. Никогда. Этот долг чести нужно вернуть. Не из дружбы. А для того, чтобы счёт был чист, и никто не мог сказать, что наследник Великого Дома обязан чем-то сыну убийцы».

Он закрыл глаза, отгораживаясь от шума спальни. Пустота внутри никуда не делась, но теперь в ней появился стержень. Холодный и прямой, как клинок. Не дружбы. Долга.

Утро после завтрака было самым напряжённым временем в приюте. Это было время ожидания, тягучее и холодное, как болотная вода. Приют был разделён на два крыла – мужское и женское, каждое со своей огромной общей спальней. Но все пути сходились в центре: в общей столовой, в учебных комнатах и, что самое страшное, в длинном главном коридоре, где располагались комнаты администрации. Именно сюда, выйдя из столовой, стекались два потока – мальчики и девочки, – сливаясь в единую, гудящую толпу. Они сбивались в тревожные, перешёптывающиеся группы, но их шёпот был нервным и прерывистым. Большинство молчало, вжимаясь в стены, стараясь не встречаться взглядами, словно боясь прочитать в чужих глазах свой собственный приговор. Их взгляды были прикованы к одной точке – грубой, неотёсанной доске объявлений у кабинета смотрителей, на которой пока висел лишь пожелтевший от времени Устав приюта.

И вот он появился. Надзиратель с кулаками, похожими на два серых булыжника,вышел из караульного помещения. Он двигался с ленцой сытого хищника, которому некуда спешить. Его шаги по каменному полу были медленными, тяжёлыми, и каждый удар его подбитых железом сапог отдавался в наступившей тишине, как удар похоронного колокола. Он держал в руке молоток и грязный, засаленный лист пергамента. Гул в коридоре мгновенно стих, сменившись вязкой, звенящей пустотой, в которой было слышно лишь чьё-то сдавленное дыхание. Сотни пар глаз следили за каждым его движением. Он не торопился, наслаждаясь своей минутной, но абсолютной властью над этим морем испуганных детских душ. Надзиратель подошёл к доске объявлений. Не обращая внимания на уже висевший там пожелтевший Устав, он развернул свой грязный лист и одним точным, жестоким ударом прибил его рядом.

Это был «седмичный список на исправительные работы». Обычный кусок дешёвого пергамента, уже начавший скручиваться от сырости, заляпанный чернильными кляксами и отпечатками жирных пальцев. Имена были выведены корявым, пляшущим почерком, словно их писал пьяный палач. Но для детей приюта этот лист был страшнее любого топора. Попасть в него означало на целую седьмицу отправиться в ад. Это была седмица унижений, непосильного труда и гарантированных побоев от надзирателей, которые не упускали случая сорвать злость на беззащитных.

Как только надзиратель, бросив на толпу презрительный взгляд, отошёл от доски, тишина взорвалась. Толпа с отчаянным, звериным рёвом хлынула к списку. Это был хаос в чистом виде. Дети, толкаясь и отпихивая друг друга, карабкаясь по спинам, пытаясь пробиться вперёд. Воздух наполнился криками, плачем, руганью и звуком ударов тел о каменные стены.

– Посмотри, умоляю! Есть я там? – всхлипывал маленький мальчик, дёргая за рукав старшего, но тот лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

– За что опять?! Я же только на прошлой седмице… – доносился полный отчаяния, срывающийся голос.

– Пронесло… хвала Первым… – выдыхал кто-то с облегчением, выныривая из давки с бледным, но счастливым лицом, и тут же спешил убраться подальше, боясь, что судьба передумает. Одна девочка, увидев своё имя, тихо ойкнула и без чувств осела на пол, но в общей давке этого никто даже не заметил.

В этом хаосе родилась новая, временная иерархия. Те немногие, кто умел читать, на несколько минут становились королями, судьями и палачами одновременно. Их окружала плотная толпа неграмотных, умоляющих, угрожающих, пытающихся подкупить их жалкими крохами своего хлеба, чтобы узнать свою судьбу. Информация стала самой твёрдой и самой жестокой валютой в этом мире страха.

Вайрэк стоял в стороне, прислонившись к холодной стене коридора, и с отстранённым, почти научным любопытством наблюдал за этим бурлящим котлом человеческого страха. Он не пытался пробиться к доске. Ему было всё равно, есть там его имя или нет. Карцер научил его одной простой истине: сопротивление бесполезно. Наказание придёт, когда решит система, и твои желания не имеют никакого значения.

Его взгляд скользил по толпе, выхватывая детали с холодной точностью. Вот Щуплый, который, в отличие от остальных, не лез в самую давку. Он стоял чуть поодаль, и к нему, как к оракулу, подбегали его приспешники, чтобы узнать свою судьбу. Щуплый щурился, с трудом разбирая корявые буквы, а затем либо милостиво кивал, либо злорадно ухмылялся, вынося свой вердикт. Это было жалкое, но наглядное проявление власти.

И тут Вайрэк увидел его. Ирвуда.

Тот, кто ещё вчера казался ему безмолвным хозяином этого места, хищником, державшим в страхе всю спальню, сейчас выглядел иначе. Его обычная, ленивая уверенность испарилась. Тело было напряжено, как сжатая пружина, движения стали резкими, дёргаными. Он пытался пробиться к списку, но его, как и всех остальных, отталкивали и отпихивали. Он заглядывал через плечи, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-то в мешанине тел и голов. Эта физическая борьба, казалось, была не той стихией, где его хищная натура давала преимущество.

На мгновение ему удалось прорваться ближе. Он вперился взглядом в засаленный пергамент, и Вайрэк увидел, как его лицо исказилось от бессильного напряжения. Он смотрел на буквы, как на враждебные, непонятные символы. Как дикий зверь, который смотрит на тонкую, почти невидимую паутину, но инстинктивно чувствует, что она прочнее любой решётки. Он дёрнул за рукав одного из старших мальчишек, который только что с облегчением отошёл от доски.

– Там есть Фенрис? – прорычал он, и в его голосе слышались непривычные нотки паники, которые он тщетно пытался скрыть за грубостью.

Старший, упиваясь своей минутной властью над тем, кого обычно боялся, лишь презрительно хмыкнул и оттолкнул его.

– Отвали, дикарь. Сам смотри.

И в этот момент Вайрэка пронзило озарение. Холодное, ясное и пьянящее, как глоток ледяного вина.

«Он не может. Он не может прочитать. Вся его сила, вся его хитрость, вся его звериная власть над этой стаей… всё это разбивается о простой лист бумаги. Он слеп перед этими буквами. А я – зрячий».

Это было не сочувствие. Жалость была тёплым, мягким чувством, а то, что почувствовал Вайрэк, было твёрдым и острым, как сталь. Это было чувство превосходства, чистое и незамутнённое. Внезапно вся расстановка сил в их молчаливой партии перевернулась. Ирвуд спас его в мире грубой силы, где Вайрэк был слаб. Но здесь, в мире знаков и знаний, в мире, где правит информация, Ирвуд был беспомощным щенком.

«Долг чести…» – мысль вернулась, но теперь она звучала иначе. Не как бремя, а как возможность. Он нашёл способ вернуть долг. И вернуть его не как проситель, не как спасённый, а с позиции силы, утвердив своё истинное, аристократическое превосходство. Он мог дать Ирвуду то, чего тот не мог взять сам. Знание.

Ирвуд кипел от бессильной ярости. Он был заперт. Не в карцере, а в клетке собственной неграмотности, и это было унизительнее любой пытки. Он видел, как Щуплый, ухмыляясь, что-то шепчет своей банде, глядя на список. Они знали. А он – нет. Эта неизвестность была пыткой, и он чувствовал, как теряет контроль, как его кулаки сжимаются до боли в костяшках.

И в этот момент из толпы, словно фигура на шахматной доске, вышел аристократ.

Вайрэк двигался медленно, но уверенно. Он не смотрел на Ирвуда. Он не предлагал помощь. Он шёл прямо к доске объявлений, и в каждом его шаге читалось холодное, осознанное превосходство. Это был его ход. Безмолвный, элегантный и жестокий в своей простоте.

Ирвуд всё понял в одно мгновение. Его уличный, хищный ум просчитал ситуацию с ледяной ясностью. «Аристократ платит. Его оружие – буквы. Моё – страх. Чтобы он прочёл, я должен заставить их бояться. Справедливо.»

Словно прочитав его мысли, Щуплый и его банда, как стая шакалов, почуявшая вызов, начали двигаться наперерез Вайрэку, собираясь отрезать ему путь к доске. Их движение было демонстративным, рассчитанным на то, чтобы унизить новичка и одновременно показать Ирвуду, кто здесь всё ещё хозяин.

Но на их пути, как внезапно выросшая из каменного пола скала, встал Ирвуд.

Он не сказал ни слова. Он не выставил кулаки. Он просто стоял и смотрел на Щуплого. Прямо. Не мигая. И в этом взгляде, холодном и пустом, не было ни страха, ни ненависти. Только констатация факта: «Ты не пройдёшь».

Щуплый замер. Он посмотрел в эти светло-карие, ничего не выражающие глаза и увидел в них не мальчишку, а что-то древнее, твёрдое и абсолютно безжалостное. Он увидел в них свою собственную трусость. Секунду они стояли так, в звенящей тишине, и вся толпа, затаив дыхание, наблюдала за этой битвой взглядов. Щуплый сглотнул. Он отступил.

Путь был свободен.

Вайрэк, не обращая внимания на замершую стаю, подошёл к списку. Дети расступались перед ним, но теперь в их взглядах был не только страх, но и удивление. Он спокойно, с той лёгкостью, которая была у него в крови, пробежал глазами по корявым строчкам. Его взгляд не метался в панике, как у других; он читал методично, строка за строкой, словно изучал скучный отчет. Он нашёл то, что искал.

Он повернулся к Ирвуду.

– Ты там есть, – произнёс он тихо, его голос был ровным и деловым.

Ирвуд кивнул, его лицо было непроницаемым.

– За что?

– «За систематическое невыполнение учебных заданий по грамоте», – без всякого выражения процитировал Вайрэк.

Обмен состоялся. Долг был уплачен.

Ирвуд сжал кулаки. Внезапная тишина, нарушившая утренний хаос, привлекла внимание. Из своей каморки вышел Смотритель Брок – тот самый сухопарый мужчина в заношенном сюртуке, что принимал Ирвуда в первый день. Он окинул замершую толпу брезгливым взглядом, который остановился на Ирвуде. Смотритель подошёл к доске, демонстративно пробежал по ней пальцем, словно сверяясь, и его губы скривились в тонкой, злой усмешке.

– Фенрис, – прошипел он. – Первый в списке. Какая удача.

Он не стал кричать. Вместо этого он медленно, с наслаждением, сунул руку в оттопыренный карман своего потёртого сюртука и извлёк небольшой медный колокольчик с потемневшей от времени деревянной ручкой. Резкий, пронзительный звон прорезал напряжённую тишину. Почти сразу из боковой двери, ведущей в караульное помещение, появились двое надзирателей. И только тогда Смотритель, дождавшись появления своих цепных псов, медленно поднял руку и указал на Ирвуда своим тонким, костлявым пальцем. Надзиратели без слов двинулись к цели. Они грубо схватили Ирвуда за плечи. Толпа расступилась перед ними, но теперь иначе. Дети смотрели на Ирвуда не со злорадством, а со странной смесью страха и уважения. Он проиграл системе, но выиграл свою войну.

Перед тем как его силуэт скрылся в тёмном проёме коридора, он обернулся и бросил на Вайрэка один-единственный, долгий, непроницаемый взгляд. В нём не было ни благодарности, ни злости. Только что-то другое, чего Вайрэк не смог прочитать.

А потом он исчез. И Вайрэк остался один посреди враждебной толпы. Без своего защитника.

Вечер опустился на спальню не как покой, а как приговор. Тусклый свет коптящих факелов из коридора едва пробивался в огромное помещение, выхватывая из мрака ряды нар и тени, которые казались живыми и враждебными. С уходом Ирвуда из спальни будто выпустили воздух. Ушла та невидимая, давящая сила, что сдерживала стаю, и первобытный закон приюта, закон шакалов, снова вступал в свои права.

Вайрэк сидел на своей нижней наре, прислонившись спиной к холодной, влажной стене. Он не пытался лечь. Он ждал. Он чувствовал, как изменилась атмосфера. Шёпот стал громче, смех – наглее, и в нём слышались новые, торжествующие нотки. И все эти звуки, казалось, были направлены на него, сплетаясь в невидимую сеть, которая медленно сжималась.

Он не ошибся.

Щуплый и его банда поднялись со своих мест. Они не торопились. Их движения были медленными, с ленивой, хищной грацией хищников, которые знают, что жертве некуда бежать. Они подошли и окружили его нару, образуя плотное, удушающее кольцо. Другие дети, заметив это, мгновенно затихли. Но они не смотрели. Они отворачивались, утыкались в свои тюфяки, делая вид, что спят или заняты чем-то важным. Их молчание было оглушительным. Оно было предательством, последним гвоздём в крышку его гроба. Вайрэк был один. Окончательно.

Он поднял голову и посмотрел на Щуплого. В его взгляде не было страха. Только холодная, бессильная ярость, застывшая, как лёд в глубине колодца. Он не будет плакать. Он не будет просить пощады. Наследники Дома Алари не унижаются перед падалью.

Щуплый наслаждался моментом, упиваясь его страхом, которого не было, и его бессилием, которое было абсолютным. Он присел на корточки, его крысиное лицо оказалось прямо перед лицом Вайрэка.

– Ну что, аристократ? – прошипел он, и от него пахло кислой кашей и гнилыми зубами. – Твой дикарь ушёл надолго. Целую седьмицу будет в дерьме ковыряться. Теперь ты наш. И если ты снова вздумаешь махать своей палкой… – он наклонился к самому уху Вайрэка, его шёпот стал ядовитым и вкрадчивым, – …ты вернёшься в карцер. Только на этот раз мы позаботимся, чтобы ты оттуда уже не вышел. Живым.

Вайрэк молчал, глядя сквозь него. Он попал в ловушку. Идеальную, безвыходную. Он не мог драться – его либо убьют здесь, либо сломают в карцере. Он не мог просить помощи – её не было. Он был вынужден подчиниться. Стать их игрушкой, их рабом, их вещью.

«Я попал в ловушку», – пронеслась в его голове ясная, холодная мысль. Это был конец.

И тут же, сквозь горячую волну унижения, пробился лёд. Это была уже не паника и не отчаяние. Это была мысль, пришедшая с холодной, звенящей и пугающе успокаивающей ясностью.

«Да. И я сам себя в неё загнал. Моя честь. Мой долг. Это была слабость, которую они использовали против меня. Я помог дикарю, и что получил взамен? Одиночество. Я сражался, как учили, и что получил? Карцер. В этом мире нет чести. Есть только сила. Они это знают. Щуплый это знает. Даже этот дикарь это знает – он использовал меня и бросил. Теперь я один. И у меня остался только один закон. Закон стаи. Либо ты ешь, либо тебя съедят. Никаких правил. Никакой чести. Только выживание. И месть».

Глава 10. Уроки Грамоты

Новая жизнь пахла кислой кашей и сырой, непросыхающей соломой. Она звучала скрежетом деревянных ложек по глиняным мискам и глухим, безразличным стуком надзирательских дубинок по дверям. Она была на вкус как чёрствый хлеб, который ты не ешь, и как собственная кровь, которую ты сглатываешь, чтобы не доставить им удовольствия.

Каждый приём пищи превратился для Вайрэка в ритуал безмолвного подчинения. Он больше не смотрел на Щуплого, не ждал его прихода. Как только на стол ставили миску с серой, клейкой массой и ломоть хлеба, он молча, механическим движением отодвигал от себя хлеб. Через мгновение из-за спины протягивалась грязная рука и забирала его. Без слов. Без угроз. Это стало порядком вещей, таким же незыблемым, как утренний звон колокола.

Он ел кашу. Медленно, заставляя себя проталкивать в горло безвкусную, тёплую жижу. Он не чувствовал ни голода, ни отвращения. Он просто заправлял тело топливом, как слуги заправляли маслом лампы в его старом доме. Его собственный разум, оглушённый горем, молчал.

«Смотреть. Запоминать. Мелочи важны. Они заплатят. Каждый.»

После еды начиналась работа. Его, как «чистенького», определили на самую грязную работу – мытьё полов в спальне и столовой. Ему в руки совали тяжёлое деревянное ведро и грязную, вонючую тряпку. Он мыл. Медленно, но тщательно. Каждый его взмах тряпкой был выверенным, экономным движением. Остатки аристократического воспитания, требовавшего делать любое дело хорошо, даже унизительное, превратили пытку в монотонный, отупляющий труд.

– Эй, аристократ, пропустил пятно! – издевательски кричал кто-нибудь из банды Щуплого, бросая под ноги Вайрэку огрызок или нарочно проливая воду из кружки.

Он молча возвращался и вытирал. Он не отвечал. Он не смотрел им в глаза. Он смотрел на их обувь. На трещины на деревянных клогах, на потёртую кожу сапог, на грязь, въевшуюся в подошвы. Холодный, беззвучный учёт продолжался, складывая каждую деталь в тёмный архив его памяти. Он больше не думал о мести. Он её планировал.

«У этого трещина на сапоге. Этот хромает на левую. Я найду их. Всех».

Так прошло шесть дней. Шесть бесконечных, серых дней, в которых не было ничего, кроме унижения и холодной, зреющей ненависти. А на исходе шестого дня, когда вечерние тени уже начали сгущаться в углах спальни, в их мире что-то изменилось.

Дверь с грохотом распахнулась, и в проёме появился Ирвуд.

Он не вошёл – он ввалился, как подкошенное дерево, и тут же прислонился плечом к косяку, тяжело дыша. Он не был грязным. Наоборот, от его кожи и серой робы исходил резкий, едкий запах карболки, которым здесь пытались заглушить любую другую вонь – вонь пота, крови и отчаяния. Но он был измотан до предела. Под его глазами залегли тёмные, почти чёрные круги, на костяшках пальцев виднелись свежие, содранные до мяса ссадины. В его движениях не было прежней ленивой грации хищника. Только острая, колючая усталость и затаённая, кипящая ярость, которая, казалось, физически вибрировала в воздухе вокруг него.

Дети, сидевшие у входа, инстинктивно расступились, вжимаясь в нары, освобождая ему дорогу. Но он ни на кого не смотрел. Его взгляд, мутный от усталости, был устремлён в одну точку – на свою верхнюю нару у окна, в дальнем конце комнаты. Он был погружён в свою собственную, внутреннюю бурю, и весь остальной мир для него просто не существовал.

Он прошёл мимо Вайрэка, сидевшего на своей койке, не удостоив его даже мимолётным взглядом. Он не заметил ни его сгорбленной спины, ни новых синяков на его лице. Он просто прошёл мимо, как мимо серого камня у стены. Одним резким движением он запрыгнул на свою верхнюю нару и рухнул на тюфяк лицом вниз, мгновенно отключившись от этого мира.

Вайрэк смотрел на его неподвижную спину. Холод, который до этого был его единственным спутником, стал ещё глубже, ещё безжалостнее. Он понял окончательно. Он один.

На следующий день туман в голове Ирвуда немного рассеялся, уступив место глухой, ноющей боли во всём теле и острой, зазубренной злости. Он проспал почти сутки, и теперь его организм требовал топлива. В столовой он сел на своё обычное место, подтянул к себе миску с кашей и начал есть. Быстро, механически, как всегда. Его мир сузился до пространства между ним и его едой.

Он почти доел, когда периферийное зрение уловило движение за их столом. Щуплый. Ирвуд не обратил на него внимания, продолжая работать ложкой. Шакалы всегда крутятся рядом, это закон. Но потом он увидел, как Щуплый, не говоря ни слова, протянул руку и забрал ломоть хлеба, лежавший рядом с миской Вайрэка.

Ложка замерла на полпути ко рту Ирвуда.

Он медленно поднял голову. Время, казалось, замедлилось, а шум столовой отошёл на второй план, превратившись в глухой, неразборчивый гул. Его взгляд метнулся от пустых, ничего не выражающих глаз Вайрэка к торжествующей, наглой ухмылке на крысином лице Щуплого и обратно. И в этот миг вся картина сложилась в его голове с ледяной, безжалостной ясностью.

Он увидел всё. Не просто кражу куска хлеба, а всю расстановку сил на этой грязной доске. Он увидел покорность в осанке аристократа, которой не было раньше – плечи, до этого прямые от врождённой гордости, теперь были ссутулены, словно под невидимым грузом. Он увидел, как тот даже не пытается защитить своё. Он просто сидит, как сломанная кукла.

«Так вот оно что, — пронеслось в голове Ирвуда, и мысль была быстрой и злой, как удар ножа. – Я ушёл – и он сломался. Стал рабом. А Щуплый… шакал…»

Его взгляд снова впился в лицо вожака стаи. Тот, забрав хлеб, не ушёл. Он стоял, демонстративно откусывая от него кусок и глядя на Ирвуда с вызовом. И в его глазах Ирвуд прочитал всё: торжество, презрение и, самое главное, уверенность в том, что он, Ирвуд, ничего не сделает.

«…пока меня не было, шакал решил, что моя добыча – его. Проверяет, ослаб ли я».

В груди Ирвуда поднялась волна горячей, тёмной ярости. Злость на Щуплого – за то, что посмел. И злая, презрительная досада на Вайрэка.

«Идиот. Позволил себя сломать. Был клинком – стал тряпкой. Бесполезен».

Резкий, дребезжащий звон колокола оборвал напряжённую тишину в столовой. Обед был окончен. Как стадо, подгоняемое окриками надзирателей, дети с грохотом отодвигали скамьи и, толкаясь, потекли к выходу.

Ирвуд поднялся вместе со всеми. Слово «бесполезен» всё ещё отдавалось в его голове холодным, неприятным эхом. Он шёл в общем потоке, но мысленно был далеко. «Просчитался», – мелькнула в его голове холодная, злая мысль. Ставка на аристократа оказалась рискованнее, чем он думал. Этот клинок не просто сломался – он заржавел от слёз. Это раздражало.

Ирвуд видел, как Вайрэк двигался словно деревянная кукла, лишённый воли. Аристократ не реагировал ни на толчки в спину, ни на грубые слова, брошенные ему вслед. Взгляд его был прикован к серому каменному полу под ногами, словно ничего другого в мире не существовало. Пустой и сломленный, он просто шёл – очередная жертва этого места. Их загнали в большой, гулкий тренировочный зал с голыми стенами, где воздух был спертым и пах въевшимся в камень потом и сухим деревом тренировочных мечей, чей монотонный стук отдавался глухим, безрадостным эхом. Ирвуд прислонился к холодной каменной стене, продолжая наблюдать. Участвовать он не собирался. После седьмицы на «исправительных работах», где его заставляли чистить забитые грязью сточные канавы, тренер, бросив на него один взгляд, лишь махнул рукой: «Свободен. Чтобы не сдох тут». Ирвуд и не рвался, используя это время, как всегда, – для наблюдения.

Его взгляд был прикован к одной фигуре. Вайрэк.

Аристократ двигался с той же отточенной, смертоносной грацией, что и в первый день. Его выпады были быстры, блоки – безупречны. Неуклюжие противники разлетались от его ударов, как щенки от взрослого волка. Но что-то изменилось. Из его движений исчез огонь, ушла та злая, аристократическая ярость, что горела в нём во время первой драки. Осталась лишь техника – холодная, механическая, бездушная. Победы не приносили радости, в глазах застыла лишь отстранённая, мёртвая пустота. Вайрэк просто выполнял заученные движения, как деревянная кукла.

Ирвуд смотрел на это, и в его душе не было ни восхищения, ни зависти. Только холодный, аналитический интерес. Он дождался, пока Вайрэк обезоружит очередного противника, и тот, потирая ушибленную руку, поплетётся прочь. Лишь тогда Ирвуд неторопливо отделился от стены и подошёл.

– Красиво машешь палкой, – бросил он небрежно, с максимальным пренебрежением, которое только мог изобразить.

Вайрэк резко обернулся. Его лицо, до этого безразличное, на мгновение ожило, исказившись гримасой холодного презрения. – Это называется фехтование.

Ирвуд криво усмехнулся, наслаждаясь тем, как его слова попали в цель. – Назови как хочешь. А сможешь этой своей «фехто-валкой» открыть замок на кухне? Или заставить Щуплого отдать тебе хлеб без драки? Нет? – он сделал паузу, давая яду впитаться, и закончил с убийственным равнодушием: – Значит, просто бесполезная хрень.

Развернувшись, Ирвуд пошёл прочь, не оглядываясь. Ему не нужно было видеть, чтобы знать – он почувствовал это спиной. Почувствовал, как за его спиной воцарилась тишина. Как аристократ замер, словно поражённый невидимым ударом. Как его деревянный меч, ещё секунду назад бывший продолжением его руки, вдруг стал просто куском тяжёлого, бессмысленного дерева.

Слова Ирвуда повисли в воздухе, тяжёлые и острые, как осколки стекла. Вайрэк так и стоял посреди зала, оглушённый, пока грубый окрик тренера не вырвал его из оцепенения. Тренировка была окончена. Вместе с гудящей, потной толпой его погнали по гулким коридорам в следующую клетку – учебная комната.

Душная, пахнущая скукой учебная комната был ещё одной ареной для унижений, но с другими правилами. Здесь ценилась не сила, а знание, и Вайрэк, несмотря на своё падение, всё ещё был здесь королём. Он отвечал на вопросы наставника легко, почти небрежно, и видел, как в тусклых глазах старика вспыхивает огонёк профессионального азарта.

Но сегодня всё было иначе. Слова Ирвуда – «бесполезная хрень» – занозой сидели в его голове. Он смотрел на своё безупречное фехтование, на свои глубокие знания, и впервые видел их не как достоинства, а как красивые, но бесполезные безделушки.

Наставник Силас, закончив с ним, переключился на Ирвуда. – Фенрис. К доске.

Ирвуд поднялся, нехотя поплёлся вперёд. Его лицо было непроницаемым, но Вайрэк видел, как напряглись его плечи. – Прочти, – Силас ткнул пальцем в строчку, выведенную на доске.

Ирвуд молчал, глядя на корявые буквы, как на враждебные, непонятные символы. В учебной комнате раздались первые смешки. – Что, дикарь, язык проглотил? – прошипел Силас, его губы скривились в злой усмешке. – Вижу, седьмица работ тебе на пользу не пошла. Хочешь повторить? В угол! И стоять до конца урока!

Ирвуд, не говоря ни слова, пошёл в угол. Он не выглядел униженным. Скорее злым, как зверь, попавший в капкан, которого он не понимает.

И в этот момент, глядя на прямую, упрямую спину Ирвуда, Вайрэк впервые почувствовал не презрение к его невежеству, а укол… не жалости. Чего-то другого. Холодного, острого понимания.

«Его наказывают за то, чего он не умеет, – пронеслась в его голове ясная, отстранённая мысль. – А меня – за то, что я умею. Какая разница? Мы оба в ловушке. Просто решётки наших клеток сделаны из разного металла».

Когда прозвенел колокол, и дети, толкаясь, хлынули из учебной комнаты, Вайрэк не пошёл со всеми. Он дождался, пока гул в коридоре стихнет, и подошёл к Ирвуду, который всё ещё стоял в углу.

– У тебя есть место, где не слушают стены? – спросил Вайрэк тихо.

Ирвуд медленно обернулся. В его глазах читались злость и недоверие. – Может быть. Зачем тебе? – Я хочу предложить тебе сделку. Но не здесь.

Слово "сделка" подействовало. Ирвуд на мгновение замер, оценивая. В его мире сделки были единственным, что имело настоящую цену. Он коротко кивнул.

– За мной.

Ирвуд повёл его. Они проскользнули мимо кухни, откуда пахло кислой кашей, и остановились у низкой, обитой ржавым железом двери. Ирвуд, бросив быстрый взгляд по коридору, без труда поддел старый засов обломком ножа, и они шагнули внутрь.

Кладовка была тесной, пахла сырыми тряпками и ржавчиной. В глубине, за перевёрнутыми вёдрами, оказалась ещё одна, едва заметная в полумраке дверь. Толкнув её, они выскользнули на узкий карниз. Ветер ударил в лицо, принеся с собой запах свободы. Ирвуд, двигаясь с ловкостью уличной кошки, в несколько быстрых движений вскарабкался по выступам в старой кладке на крышу одной из боковых башен приюта.

– Давай, – нетерпеливо бросил он, глядя на Вайрэка, который с ужасом смотрел на отвесную стену. Сцепив зубы, Вайрэк, неуклюже цепляясь за камни и сдирая кожу с пальцев, полез следом. Ирвуду пришлось свеситься с края и втащить его наверх за шиворот, как слепого котёнка.

Здесь, высоко над серой суетой, открывался вид на весь Аурис. В вечерней дымке он казался сказочным городом.

Вайрэк, тяжело дыша, выпрямился. Он повернулся к Ирвуду.

– Ты прав. Моё фехтование – бесполезно. И мои знания – бесполезны, – начал он, и его голос был твёрдым, без тени жалости к себе. – А ты… тебя наказывают, потому что ты не знаешь букв. Мы оба здесь – добыча. Но вместе… мы можем стать хищниками.

Ирвуд молчал, его лицо было непроницаемым, но в глубине глаз мелькнул огонёк понимания.

– Я научу тебя читать, – продолжил Вайрэк, чеканя каждое слово. – И фехтовать. Чтобы ты мог победить в их игре, по их правилам.

– Этой твоей «фехто-валкой»? – с кривой усмешкой перебил Ирвуд.

– Да. Ею, – невозмутимо ответил Вайрэк. – А ты… ты научишь меня, как выживать. Как побеждать, когда правил нет.

Он протянул руку. – Идёт?

Ирвуд на мгновение посмотрел на протянутую ладонь, а затем крепко сжал её своей. Их рукопожатие было не дружеским, а деловым, твёрдым, как удар молота о наковальню. Холодные, тонкие пальцы аристократа утонули в тёплой, мозолистой, сильной ладони жителя трущоб.

На холодной крыше приюта был заключён их союз. Не дружба. Сделка. Союз двух сломанных мальчишек, которые решили стать оружием друг для друга.

Глава 11. Уроки выживания и уроки чести

Утро в приюте не рождалось – оно обрушивалось. Но сегодня, впервые за долгое время, резкий звон колокола не вызвал в Вайрэке привычного приступа глухого отчаяния. Он открыл глаза и почувствовал, как внутри, там, где раньше был лишь холодный серый пепел, тлеет крошечный, но горячий уголёк. Уголёк цели. За зарешеченным окном серое, плачущее небо периода «Дождестоя» роняло на камни двора бесконечные слёзы. Холодный, сырой свет едва пробивался внутрь, делая тени в спальне густыми и вязкими.

Он сел на своей койке, и его тело тут же отозвалось протестующим стоном. Боль от застарелых ушибов никуда не делась; она жила в его рёбрах тупыми, ноющими толчками, отзывалась в голове при каждом резком движении. Но что-то изменилось в его отношении к ней. Раньше боль была центром его вселенной, удушающим туманом, застилавшим всё остальное. Теперь она стала фоном, досадной помехой, постоянным, но уже не главным напоминанием о правилах этой жестокой игры. Он окинул взглядом спальню, и это был уже не взгляд затравленного зверя, изучающего стены своей клетки. Это был холодный, оценивающий взгляд игрока, который только что получил на руки неожиданный козырь и теперь внимательно изучает расстановку фигур на доске. Его разум, до этого парализованный горем и унижением, заработал с той ледяной ясностью, которой всегда требовал от него отец во время уроков стратегии.

В столовой гул стоял прежний, но атмосфера изменилась. Когда Вайрэк взял свою миску с кашей и ломоть хлеба и сел на своё обычное место в углу, он почувствовал, как десятки пар глаз устремились на него. Он был один. Ирвуд, как и договаривались, сел за другой стол, в противоположном конце зала, и с полным безразличием принялся за еду. Это была часть плана. Первая проверка.

Щуплый не заставил себя ждать. Увидев, что аристократ снова один, без своего дикого защитника, он поднялся. Его банда, как стая шакалов, почуявшая кровь, последовала за ним. Они подошли к столу Вайрэка, и их тени, длинные и уродливые в тусклом утреннем свете, накрыли его.

– Ну что, чистенький, – прошипел Щуплый, наслаждаясь моментом. – Твой дружок, видать, решил, что с тебя хватит. Пора платить по старым счетам. Он протянул свою грязную руку к ломтю хлеба.

И тут произошло то, чего никто не ожидал.

Вайрэк не вжался в скамью. Он не опустил глаза. Он медленно поднял голову, и его взгляд, холодный и острый, как осколок льда, впился в лицо Щуплого. – Убери руку, – произнёс он тихо, но в его голосе прозвучал металл, которого Щуплый ещё не слышал.

Вожак стаи на мгновение опешил, а затем его лицо исказилось от ярости. – Ты что сказал, падаль?

Вайрэк медленно, почти лениво, поднялся на ноги. Он встал не в элегантную фехтовальную стойку, а в другую, которой его учили для поединка чести, если он лишится оружия. Это была выверенная, почти театральная стойка для боя один на один – сбалансированная, с одной рукой, выставленной для блока, и другой, сжатой в кулак у корпуса, готовой к точному, а не яростному удару. – Я сказал, – повторил он, чеканя каждое слово, – убери свою грязную лапу от моего хлеба. Или я тебе её сломаю.

В столовой повисла оглушительная тишина. Даже надзиратели у входа замерли, удивлённо приподняв брови. Щуплый побагровел. Такого унижения, такого открытого вызова он стерпеть не мог. – Да я тебя… – взревел он и шагнул вперёд, занося кулак.

И в этот момент тишину прорезал спокойный, почти скучающий голос из другого конца зала. – Эй, Щуплый. Все головы, как по команде, повернулись. Ирвуд сидел за своим столом, лениво ковыряя ложкой в миске. Он даже не смотрел на них. – Только пикни, – продолжил он тем же ровным голосом, обращаясь словно к своей каше. – Только тронь его. И я тебе гарантирую, что тем, что я тебе тогда показал, дело не ограничится. И карцером ты уже не отделаешься.

Щуплый замер с занесённым кулаком. Его лицо из багрового стало мертвенно-бледным. Никто не знал, что именно Ирвуд ему «показал», но животный ужас в глазах вожака был красноречивее любых слов. Он сглотнул, медленно опустил руку и, бросив на Вайрэка взгляд, полный бессильной, кипящей ненависти, процедил: – Повезло тебе, аристократ. Он резко развернулся и, расталкивая своих опешивших приспешников, пошёл прочь.

Вайрэк смотрел ему вслед. Он победил. Не силой, а словом. Не своим, а чужим. Он опустился на скамью, и его руки слегка дрожали от пережитого напряжения. Он посмотрел через всю столовую на Ирвуда. Тот, словно ничего не произошло, продолжал есть свою кашу. Но на его губах играла едва заметная, хищная усмешка.

Вечер опустился на приют, как серая, мокрая тряпка. После ужина и отбоя, когда смотритель Брок прошёл с последней проверкой, Ирвуд подал Вайрэку условный знак – коротко почесал бровь. Это был сигнал. Вайрэк ждал, пока тяжёлые, размеренные шаги смотрителя, отдававшиеся гулким эхом в каменном коридоре, затихнут в дальнем конце. Он лежал, вслушиваясь в ночные звуки спальни: чей-то сдавленный кашель, бормотание во сне, тихий, отчаянный плач одного из новичков. Каждое волокно его избитого тела кричало, умоляя остаться в относительном тепле и безопасности тюфяка. Но воля, закалённая в темноте карцера, была сильнее. Он заставил себя пошевелиться. Его движения, когда он соскальзывал с нары, были медленными, болезненными, но при этом максимально тихими. Это была его первая «операция», и он выполнял её с аристократической дотошностью, преодолевая боль и страх быть замеченным. Он бесшумно направился к выходу, который вёл на крышу.

Выскользнув из душной спальни, он оказался в холодном, гулком коридоре. Здесь, в отличие от спальни, царила почти полная тишина, нарушаемая лишь его собственным сбивчивым дыханием и далёким воем ветра в трубах. Он миновал кладовку, где Ирвуд с такой лёгкостью вскрыл замок, и толкнул потайную дверь. Ветер тут же ударил в лицо, принеся с собой пьянящий запах свободы, дождя и мокрого камня. Он оказался на узком карнизе. Карниз был не шире двух его ступней, а внизу, в темноте, зияла пустота.

Для Вайрэка каждый шаг по этому скользкому выступу был пыткой и испытанием, унизительным напоминанием о том, как низко он пал. Холодные, покрытые скользкой плёнкой мха камни впивались в кончики пальцев, сдирая кожу до крови. Каждый раз, когда он переносил вес, его избитые рёбра отзывались острой, пронзительной болью, заставляя сдерживать стон. Мышцы, ещё не оправившиеся от побоев, горели тупым, изматывающим огнём. На мгновение ему захотелось разжать пальцы, сдаться, рухнуть в тёмную пустоту внизу. Но он лез. Упрямо, стиснув зубы до скрипа, он полз вверх, цепляясь за каждый выступ, за каждую трещину. Он не смотрел вниз – страх высоты был роскошью, которую он не мог себе позволить. Он смотрел вверх, на тёмный силуэт, неподвижно застывший на краю крыши. Ирвуд, который взобрался сюда с лёгкостью и ловкостью уличной кошки, теперь молча, скрестив руки на груди, наблюдал за его неуклюжими, жалкими попытками. В его молчании не было сочувствия. Только холодная, безжалостная оценка. Это зрелище, это безмолвное судейство, подхлёстывало гордость и гнев Вайрэка лучше любого кнута. Каждый уступ был врагом, каждый камень – испытанием. Его пальцы, привыкшие к гладкости книжных переплётов и эфеса учебного клинка, срывались с мокрых выступов, оставляя на них кровавые следы. Он лез, задыхаясь не столько от усталости, сколько от унижения. Внизу, в своей стихии, Ирвуд был хозяином. Здесь, на голой стене, Вайрэк был никем. И это было невыносимо.

«Смотрит, – стучало в висках вместе с кровью. — Наслаждается. Судит. Думает, я слабак. Нет. Я не сдамся. Я долезу. И однажды ты так же будешь ползти передо мной.» Ярость придала ему сил. Он нашёл новый уступ, подтянулся, чувствуя, как протестующе затрещали мышцы. Он почти добрался. Оставалось всего несколько футов.

Наконец, когда до края оставалось не больше локтя, а силы были на исходе, Ирвуд, словно решив, что представление окончено, свесился вниз. Его рука, сильная и уверенная, схватила Вайрэка за шиворот серой робы и без видимого усилия втащила наверх, как слепого, барахтающегося котёнка. Вайрэк рухнул на плоские каменные плиты, не в силах даже пошевелиться. Он лежал, тяжело дыша, чувствуя, как бешено колотится сердце, а по лицу текут капли ледяного дождя, смешиваясь с потом. Унижение было полным.

Крыша встретила его порывом холодного, влажного ветра. Он пах мокрым камнем, прелой листвой из забитых водостоков и далёким, едва уловимым запахом угольного дыма, который тянуло со стороны городских кварталов. Внизу, во дворе приюта, царила почти полная темнота, нарушаемая лишь тусклым, колеблющимся светом одного-единственного факела у ворот. А вдалеке, за тёмной громадой приютских стен, сиял другой мир. Квартал знати. Он горел сотнями ярких, тёплых огней, словно россыпь драгоценных камней на чёрном бархате ночи.

Вайрэк с трудом поднялся на ноги и подошёл к краю, глядя на это далёкое сияние. Внутри поднималась глухая, ноющая боль. Там был его дом. Его жизнь. Он видел огни в окнах своего особняка и с ненавистью представлял, как лорд Крэйн уже предвкушает свой триумф, как мысленно примеряет на себя роль хозяина, как только Совет вынесет нужное ему решение. Но он заставил себя отвернуться, сжав кулаки. Прошлое – это яд, который парализует волю. Будущее – это сделка, которая даёт оружие.

Он присел на корточки у плоской каменной плиты, покрытой слоем пыли и птичьего помёта. Он чувствовал себя уверенно, почти как дома. Здесь, в тишине и холоде, он снова был в своей стихии – в мире знаний, который никто не мог у него отнять. Он подобрал с крыши острый осколок сланца и, зажав его в пальцах, как перо, повернулся к Ирвуду, который молча наблюдал за ним, прислонившись к каменному парапету.

– Готов? – спросил Вайрэк, и в его голосе прозвучали нотки снисходительности, которых он сам не заметил. Голос учителя, обращающегося к нерадивому ученику.

Ирвуд лишь коротко кивнул, его лицо было непроницаемым в полумраке.

«Вот. Вот моя сила, – пронеслось в голове Вайрэка, и он упивался этим моментом. – Он может быть королём внизу, в грязи, среди шакалов. Но здесь, в мире символов и знаний, я – лорд. Я даю ему то, чего он не может взять силой. Он зависит от меня».

Его движения, когда он чертил на камне, были точными, выверенными, полными врождённой грации. Осколок сланца в его руке оставлял на пыльной плите чёткую, белую линию. Он вывел первую руну.

– Это «А», – произнёс он, и его голос обрёл ту спокойную, поучающую интонацию, которую он так часто слышал от наставника Элиана. – Это не просто закорючка. Это символ. Первая руна в имени моего Дома. Алари. Она означает начало, честь и силу. Смотри. Две опоры, твёрдо стоящие на земле, и перекладина, которая их соединяет. Это – основа. Как стены замка. Он объяснял её звук, её форму, пытаясь вложить в этот сухой урок всю философию своего растоптанного мира. Затем он начертил рядом вторую руну, похожую на парус. – Это «Б». Благородство. Видишь, она закрыта с одной стороны? Это значит, что истинное благородство – это не то, что ты показываешь всем, а то, что хранишь внутри, как сокровище. Оно защищает тебя от низости мира. Он видел, как Ирвуд, подавшись вперёд, с жадностью, которой он никогда не видел на его лице, следит за каждым движением его руки. Это пьянящее чувство контроля на мгновение вытеснило и боль, и унижение. Он отчаянно пытался собрать осколки своей собственной идентичности, доказать самому себе, что он всё ещё наследник Алари, а не просто воспитанник номер триста сорок два.

Ирвуд смотрел не на руну. Он смотрел на руку, которая её чертила. Тонкие, длинные пальцы, не знавшие мозолей, двигались с такой уверенностью и лёгкостью, будто рисовали не на грязном камне, а на шёлке. Он видел, как горят глаза аристократа, как расправляются его плечи. «Он умный, – пронеслась в голове Ирвуда холодная, аналитическая мысль. – Очень умный. Но его ум – как ключ от замка, которого не существует. Красивая, но бесполезная вещь.» Он с уважением смотрел на то, как Вайрэк пытается построить свой мир из пыли и символов. Но этот мир был хрупок. Его мог смести любой надзиратель, любой удар в спину. Ирвуд чувствовал смесь жалости и раздражения. Ему нужен был не наставник философии. Ему нужен был заточенный клинок. А клинок, который не знает, как резать, – это просто кусок металла. Он резко шагнул вперёд, его деревянный клог с громким стуком ударился о камень. Вайрэк вздрогнул, оторвавшись от своего урока. – Твоя честь здесь стоит меньше, чем корка хлеба, которую у тебя отбирают, – бросил Ирвуд, и его голос был резким, как удар хлыста. – Сначала – главный урок. Он схватил опешившего Вайрэка за шиворот его серой робы и грубо подтащил к самому краю крыши. Ветер ударил в лицо, заставив пошатнуться. Внизу, в темноте двора, двигались крошечные фигурки. – Смотри, – прошептал Ирвуд ему прямо в ухо, и его дыхание было горячим и пахло кислой кашей. – Твои руны здесь не помогут. А вот это – поможет. Он не просил, а требовал внимания, его пальцы больно впились в плечо Вайрэка. Он начал свой урок. Урок выживания. – Видишь? – он кивнул на одинокий факел у ворот. – Он всегда коптит перед тем, как погаснуть. Пять ударов сердца – и двор погрузится в полную темноту. Это твой шанс. А теперь слушай, – он кивнул на административное крыло. – Иногда из его кабинета доносится короткий, резкий звон. Как маленький медный колокольчик. Большинство детей не обращают на него внимания, принимая за случайный шум. Но это не случайность. Это сигнал. Он вызывает к себе Брока. С этого момента у тебя есть минута, чтобы исчезнуть со двора, потому что Брок выйдет злой. Он перевёл взгляд на тёмный силуэт надзирателя, медленно обходившего периметр. – Вон тот, с перебитым носом, – кивнул Ирвуд вниз. – Он всегда чешет ухо перед тем, как свернуть за угол. Это значит, он пойдёт в обход, к прачечной. У тебя есть три секунды, чтобы спрятаться за бочками. Не четыре. Три. А тот, что хромает, всегда идёт прямо, к кухне. Его хромота – это твой компас. Его речь была обрывистой, лишённой всякой риторики. Это были не советы. Это были законы. Жестокие, конкретные, выученные ценой боли и голода. – Щуплый смотрит на левое плечо перед тем, как ударить правой. Всегда. Это его привычка. Он думает, что обманывает. Но он просто предсказуем. А его дружок, тот, что толстый, всегда облизывает губы, когда врёт. Запомни это. Это важнее твоих рун.

Внезапно порыв ветра, пронёсшийся над крышей, сорвал с края небольшой кусок отколовшейся черепицы. С сухим, щёлкающим звуком он полетел вниз и с громким стуком, который в ночной тишине прозвучал как выстрел, ударился о каменные плиты двора.

Оба мальчика замерли, как мыши под взглядом совы. Внизу, у ворот, силуэт надзирателя с перебитым носом дёрнулся и застыл, поворачивая голову в их сторону. – Кто здесь?! – раздался его грубый, хриплый окрик.

Ирвуд среагировал мгновенно. Он схватил Вайрэка за шиворот и одним резким движением швырнул его на черепицу за массивный, широкий дымоход. Сам он прижался к камню с другой стороны, превратившись в тень. Вайрэк лежал, не смея дышать, его сердце бешено колотилось о рёбра, отдаваясь в ушах гулкими, паническими ударами. Он слышал тяжёлые, размеренные шаги надзирателя, приближающиеся к их башне.

Шаги затихли прямо под ними. Надзиратель постоял, вглядываясь в темноту, почесал свой перебитый нос и, что-то проворчав про ветер, развернулся и пошёл дальше по своему маршруту. Опасность миновала.

Вайрэк выдохнул, чувствуя, как ослабевают сведённые судорогой мышцы. И тут он услышал тихий, сдавленный смешок. Ирвуд, выбравшись из-за дымохода, тихо смеялся, глядя на него. – Вот тебе и ещё один урок, аристократ, – прошептал он, и в его глазах плясали насмешливые огоньки. – Твои руны не научат тебя не дышать.

Ночь за ночью они встречались на своей холодной, продуваемой ветрами крыше. Их уроки превратились в странный, почти шизофренический ритуал, где два мира сталкивались, пытались и не могли понять друг друга. Сначала наступало время Вайрэка. В тишине, нарушаемой лишь шелестом ветра, он, как заправский наставник, чертил на пыльных черепичных каменных плитках руны, терпеливо объясняя их звуки и формы. Он чувствовал, как с каждой выведенной линией к нему возвращается частичка его старого мира, его уверенности. Это была его территория, его сила. Он был не просто мальчишкой в серой робе, а хранителем древнего знания, наследником культуры, и этот факт давал ему иллюзию контроля над хаосом, в который превратилась его жизнь.

Затем наступало время Ирвуда. Он без всякой церемонии грубо стирал ногой хрупкие символы чести и благородства, и крыша превращалась в его учебную комнату, а весь приют внизу – в учебное пособие. Он учил Вайрэка читать другой язык – язык теней, язык тела, язык выживания. Он заставлял его часами лежать на холодном камне, наблюдая за двором внизу, пока Вайрэк, напрягая зрение до боли в глазах, не начинал без подсказок замечать, как меняется походка надзирателя, когда тот устал, или в столовой, как подрагивает рука у одного из приспешников Щуплого, когда тот собирается солгать. Это была жестокая, но жизненно необходимая наука, в которой не было места философии, только голые, уродливые факты.

Но чем дальше они продвигались, тем яснее становилась проблема. Урок Вайрэка зашёл в тупик. Он был стеной, о которую разбивались все его усилия, и эта стена была выстроена из полного, абсолютного непонимания.

Он сидел на корточках, в сотый раз выводя на камне руну «К». – Смотри, – говорил он, и в его голосе нарастало плохо скрываемое раздражение, смешанное с отчаянием. – Это «К». Звучит как «кх». Как камень, который треснул. Повтори. Ирвуд хмурился, его губы беззвучно шевелились. Он смотрел на руну, как на змею, пытаясь угадать её природу, запомнить её изгибы, но она ускользала, рассыпалась на бессмысленные черточки в его сознании. – Ка, – наконец выдавил он. – Нет! Не «ка»! Просто «кх»! – Вайрэк резко, с силой провёл осколком по камню, оставляя глубокую царапину. – Как можно не понимать? Это же очевидно! Звук «А», руна «А». Звук «К», руна «К». Что тут сложного?

Он видел, как темнеет лицо Ирвуда, как сжимаются его кулаки до побелевших костяшек. Он видел, как в его глазах вспыхивает знакомый, злой огонёк унижения. Ирвуд, который был королём внизу, здесь, перед лицом этих непонятных закорючек, чувствовал себя тупым, беспомощным ребёнком. И это его бесило. Он привык быть самым хитрым, самым быстрым, тем, кто видит мир на три шага вперёд. А здесь он был отстающим учеником, и это уязвляло его гордость до глубины души, заставляя чувствовать себя таким же беспомощным, как в тот день у позорного столба. Он привык, что мир – это набор простых, жестоких правил: бей или беги, обмани или умри. Любую проблему можно было решить силой, скоростью или хитростью. А здесь… здесь были другие правила. Тихие, непонятные, написанные на пыльном камне. Они не поддавались ни одному из его талантов. Он не мог их запугать, не мог обмануть. И от этого бессилия, от невозможности применить свою звериную натуру, в нём закипала слепая, животная ярость.

– Твои закорючки – глупость! – вдруг огрызнулся Ирвуд, вскакивая на ноги. – Какая разница, «ка» или «кх», если надзиратель с дубинкой идёт?! – Разница в том, что руны – это знание, а не просто звуки! – вспылил в ответ Вайрэк, тоже поднимаясь. Аристократическое раздражение, которое он так долго сдерживал, прорвалось наружу. – Это то, что отличает нас от животных! Но тебе, видимо, этого не понять! – Ах, не понять?! – Ирвуд шагнул к нему, его глаза опасно сузились. – Зато я понимаю, что твои красивые руны не помешали Щуплому и его шакалам избивать тебя ногами! Где была твоя «сила», аристократ?

Слово «аристократ» прозвучало как пощёчина. Вайрэк отшатнулся, словно его ударили. – По крайней мере, я не дикарь, который умеет только прятаться и воровать! – выплюнул он, и слова были полны яда. – А что толку от твоей чести?! – взревел Ирвуд, и его ярость, до этого кипевшая внутри, вырвалась наружу. – Где была честь твоего отца в том переулке?! Его красивые манеры не спасли его от ножа!

Это было последней каплей. Упоминание отца, произнесённое с такой жестокой, уличной прямотой, сорвало с Вайрэка тонкую плёнку цивилизованности. Ярость, чистая и белая, ослепила его. Он бросился вперёд, выбрасывая кулак, целясь Ирвуду в лицо. Удар был быстрым, отточенным сотнями часов тренировок.

Но он ударил в пустоту.

Ирвуд не отступил и не поставил блок. Он просто исчез. Одним плавным, почти звериным движением он ушёл с линии атаки, одновременно подставив ногу. Вайрэк, пролетев по инерции вперёд, споткнулся и с криком рухнул на жёсткие черепичные плитки. Прежде чем он успел пошевелиться, Ирвуд уже сидел у него на спине, одной рукой выламывая ему руку за спину, а другой прижимая его лицо к холодной, грязной крыше.

– Я ведь не только хитростью умею, аристократ, – прошипел он ему прямо в ухо, и его голос был спокоен, но в этом спокойствии таилась смертельная угроза. – Твои приёмы красивы. Но они для поединков. А я дерусь, чтобы выжить. Разница понятна?

Вайрэк лежал, распластанный на крыше, чувствуя боль в выкрученном суставе и острое, режущее унижение. Он проиграл. Не просто проиграл – он был повержен легко, почти играючи. Его сила, его навыки, его честь – всё это оказалось бесполезным против грубой, эффективной правды улицы.

Ирвуд отпустил его и отступил на шаг. Он не извинялся. Он просто констатировал факт.

Вайрэк медленно поднялся. Ярость ушла, оставив после себя лишь холодную, звенящую пустоту и горький привкус поражения. Он посмотрел на Ирвуда, и впервые видел не дикаря, а представителя другого, более жестокого и эффективного мира. И в этот момент его осенило. Он анализировал проблему уже не как обиженный ребёнок, а как стратег, только что проигравший битву. «Вывод: я не могу победить его на его поле. Он всегда будет быстрее и жёстче. Значит, нужно не менять правила его игры, а заставить его играть в мою. Перенести войну туда, где моё оружие – ум и знания – будет иметь значение».

– Так не пойдёт, – сказал Вайрэк тихо, стирая с губы кровь. – Нам нужен инструмент. Настоящий. Нам нужна книга.

Ирвуд, который ожидал чего угодно – слёз, угроз, новой драки, – на мгновение опешил. А потом расхохотался. Громко, грубо, без всякого веселья. – Книга? – прохрипел он. – После всего этого – ты снова о своих закорючках? И где мы её возьмём? Попросим у Феодора?

Вайрэк не улыбнулся. Он смотрел на Ирвуда, и в его глазах, отражавших тусклый свет далёких фонарей, Ирвуд впервые увидел не отчаяние или гордость, а холодный, расчётливый блеск хищника, нашедшего след. – Мы её украдём, – сказал Вайрэк. – Из его кабинета.

Идея была настолько дикой, настолько самоубийственной, что Ирвуд на мгновение перестал смеяться. Рисковать всем – карцером, побоями, может, и чем похуже – ради бумаги с закорючками? Это было за гранью его понимания. Но Вайрэк, видя его сомнение, сменил язык. Он перестал быть учителем. Он стал стратегом. – Это не просто бумага, – сказал он, и его голос стал низким и убедительным. – Это карта. Это оружие. Точно такое же, как твоё знание о привычках надзирателя с перебитым носом. Только мощнее. Представь, что ты сможешь читать приказы на доске раньше всех. Знать, кого отправят на работы. Знать, когда будет следующая проверка. Это – власть. Настоящая.

Этот аргумент попал в цель. Ирвуд замолчал. Слово «оружие» он понимал. Слово «власть» он понимал ещё лучше. Он посмотрел на Вайрэка по-новому. Аристократ предлагал ему не просто научиться читать. Он предлагал ему овладеть новым видом силы. Ирвуд перестал видеть в нём сломанный клинок. Он увидел игрока. Такого же, как он сам, только игравшего в другую игру – с буквами вместо ножей и планами вместо кулаков. И этот игрок только что предложил объединить их доски, их фигуры, их правила. Предложил стать сильнее, используя то, что Ирвуд всегда презирал. Аристократ оказался не просто умён. Он был опасен. И это Ирвуду нравилось.

Азартный, опасный огонёк загорелся в его глазах, вытесняя злость и унижение. Он перестал думать о риске. Он начал думать о плане. Его разум, привыкший просчитывать траектории брошенного камня и маршруты отхода, теперь с лихорадочной скоростью просчитывал новую, куда более сложную задачу. Это было не просто воровство. Это была операция, требующая расчёта, времени и идеального исполнения. Впервые за долгое время он почувствовал, как его мозг, отточенный годами выживания, заработал на полную мощь, упиваясь сложностью задачи. Вайрэк, видя эту перемену, нажал сильнее, переходя от общей идеи к конкретике.

– Когда его кабинет пуст? Когда он уходит? Кто-нибудь охраняет коридор ночью?

– Кабинет Феодора… – прошептал Ирвуд, и его лицо преобразилось, стало сосредоточенным, хищным. Он полностью погрузился в свою стихию, в мир теней и расчёта. – Он уходит после вечернего колокола. Всегда. Ключ у него на поясе, но второй есть у Брока. Коридор ночью пуст, но… – он на мгновение замолчал, вспоминая детали, – …замок у него старый, альтэрийской работы, пять штифтов. Сложный. Мне такой вскрывать не доводилось, но я видел похожие у скупщиков краденого. Нужен правильный инструмент. Просто гвоздём не возьмёшь. И одна доска в полу перед самой дверью скрипит, как раненая лиса. Наступишь – и вся стража сбежится. Её нужно обойти.

Он говорил уже не как мальчишка, а как опытный взломщик, оценивающий сложность работы. Вайрэк слушал, и в его душе росло странное, тёмное восхищение. Он видел перед собой не дикаря, а мастера, эксперта в своём жестоком, но эффективном искусстве. – И последнее, – добавил Ирвуд, его голос стал ещё тише. – Нам нужно отвлечение. Громкое. Очень громкое. Такое, чтобы все надзиратели, включая Брока, сбежались в другое крыло. – Драка, – тут же предложил Вайрэк, вспоминая хаос в спальне. – Слишком просто, – отрезал Ирвуд. – Драку разгонят за минуту. Нужен шум, который не прекратится сразу. Что-то, что заставит их паниковать. Они замолчали, глядя друг на друга. Их союз, только что треснувший от ссоры, теперь скреплялся общей, опасной целью. Они сбились в густой тени массивного дымохода, и их тихий, возбуждённый шёпот смешивался с воем ветра. Два сломанных мальчишки на холодной крыше приюта, глядя на далёкие огни чужой, сытой жизни, начали разрабатывать свой первый совместный, опасный план. План, который мог либо поднять их наверх, либо сбросить в самую тёмную яму этого серого, безжалостного мира.

Глава 12. Краденая легенда

Ночь на крыше была холодной и мокрой. Ветер, завывавший в широком дымоходе, приносил с собой запах мокрого камня и далёкого, едва уловимого угольного дыма со стороны городских кварталов. Мелкий, пронизывающий дождь периода «Дождестой» начал накрапывать с упрямой монотонностью, заставляя их сбиться теснее под широкий каменный козырёк массивного дымохода – единственное место на всей крыше, дававшее хоть какое-то укрытие от непогоды. Капли шипели на ещё тёплых камнях, собирались в маленькие ручейки и стекали по покатым каменным плиткам вниз, в темноту.

Вайрэк сидел на корточках, сосредоточенно выводя план на плоской каменной черепичной плитке, где вековая сажа и пыль, смоченные первыми каплями дождя, превратились в податливую для черчения поверхность. Острый осколок сланца в его пальцах двигался с почти каллиграфической точностью, оставляя на камне тонкие, белые линии. Он чертил с врождённым пренебрежением к грязи, словно это был лист дорогого пергамента в тишине отцовской библиотеки. Вот коридор, вот поворот, вот кабинет Феодора.

– Не так, – раздался тихий, хриплый голос Ирвуда.

Он подался вперёд, и его тень накрыла хрупкую схему. Он грубо, грязным указательным пальцем стёр аккуратную линию, которую только что вывел Вайрэк, и провёл новую – короче, прямее и опаснее.

– Твой путь слишком длинный, – продолжил он, не поднимая головы. – Пока мы доберёмся, надзиратель уже сделает круг и вернётся. У нас нет столько времени. Он всегда сворачивает у лестницы. Но вот тут, – палец ткнул в пустое пространство у стены, – слепая зона. Он её не видит. Идти нужно здесь.

Вайрэк на мгновение поморщился от этого варварства, от грязи, размазанной по его безупречному чертежу. Но он молча кивнул, принимая правку. Прагматизм, холодный и острый, как осколок сланца в его руке, давно победил аристократическую брезгливость.

«Он не знает законов геральдики, но язык теней для него – родной, – с холодным, отстранённым восхищением подумал Вайрэк, внося исправления. – Он – идеальное оружие. Грубое, но эффективное. И сегодня я направлю его на цель».

Он поднял глаза на Ирвуда. В тусклом свете, пробивавшемся из-за туч, его лицо казалось высеченным из камня, диким и незнакомым. Внезапно, острой, режущей болью, в памяти вспыхнула их ссора. Лицо Ирвуда, искажённое яростью, на мгновение слилось с тем самым воспоминанием – с той же волчьей яростью, что исказила лицо убийцы его матери. Вайрэк до боли сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он заставил себя снова опустить взгляд на план, прячась в его строгих, логичных линиях от боли и воспоминаний.

– Моя задача – шум, – произнёс он, и его голос прозвучал ровно и холодно. – Твоя – дверь.

– Понял, – так же коротко ответил Ирвуд.

Их союз, рождённый в отчаянии, теперь держался не на дружбе, а на деловом, почти военном расчёте. И это устраивало обоих.

Они разделились. План, обсуждавшийся на крыше, в холодной реальности коридоров обрёл плоть и вес. Ирвуд, как более опытный, взял на себя главную и самую опасную часть – замок на двери кабинета. Вайрэку досталась задача не менее рискованная: пересечь открытый двор, проникнуть в прачечную и создать отвлекающий шум.

– Слушай внимательно, – прошептал Ирвуд, когда они замерли в густой тени у выхода во двор. Его голос был коротким и деловым, но Вайрэк уловил в нём новые, непривычные нотки напряжения. – Услышишь совиный ух – создавай шум. Сразу после этого прячься в тени вон того контрфорса, как на плане. Жди, пока надзиратель пробежит мимо, и сразу ко мне. У тебя будет всего несколько ударов сердца. Не мешкай.

Вайрэк молча кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной комок. Это было его первое настоящее «полевое» задание.

«Идиот, – с тревогой подумал Ирвуд, глядя на прямую, напряжённую спину аристократа. – Он двигается как лорд на балу. Если его поймают – провалится всё. Но другого пути нет… Он должен справиться. От него зависит всё».

Он чувствовал, как отправляет на задание своё самое ценное, но самое хрупкое оружие. И от этого ему было не по себе. Он прижался к стене, превратившись в тень, и стал ждать, вслушиваясь в ночные звуки.

Вайрэк сделал глубокий вдох и шагнул из тени под холодные капли дождя. Двор приюта, немощёный и разбитый сотнями ног, за долгие седмицы «Дождестоя» превратился в сплошное месиво. Земля больше не впитывала влагу, и даже мелкий, моросящий дождь поддерживал её в состоянии вечной сырости. Ноги тут же увязли в липкой, холодной грязи, а в тёмных, невысыхающих лужах, покрытых рябью от капель, зловеще отражался далёкий, колеблющийся свет единственного факела у ворот. Каждый порыв ветра, завывавший в трубах, заставлял его вздрагивать. Он бежал, пригибаясь, перебегая от одной тени к другой, и стук его собственного сердца в ушах казался оглушительно громким.

Дверь прачечной поддалась легко. Он проскользнул внутрь, в душный, влажный мрак. Воздух здесь был густым, пах сыростью, едкой щёлочью и затхлым духом седмицами не стиранного белья. Вдоль стен, словно гробы, стояли ряды огромных деревянных корыт. В дальнем углу, тускло поблёскивая в темноте, громоздилась гора медных тазов.

И тут он услышал. Тихий, протяжный ух совы, донёсшийся со стороны главного корпуса. Сигнал.

Он бросился к тазам. Схватив самый большой, он со всей силы швырнул его на каменный пол. Оглушительный, дребезжащий, металлический грохот взорвал ночную тишину. Не теряя ни мгновения, Вайрэк выскользнул обратно во двор и метнулся к спасительной тени каменного контрфорса, о котором говорил Ирвуд. Он успел забиться в неё, прижавшись к холодному, мокрому камню и затаив дыхание, за секунду до того, как из главного корпуса выбежал разъярённый надзиратель. Вайрэк видел, как тот, грязно ругаясь, пробежал мимо него и скрылся в дверях прачечной. Путь был свободен. Вайрэк дождался, пока топот надзирателя стихнет внутри, и, не теряя больше ни секунды, выскользнул из тени и бросился через двор к главному корпусу, где его уже ждал Ирвуд.

Ирвуд, замерший в дальнем конце каменного коридора главного корпуса, тоже услышал его. Оглушительный для Вайрэка грохот, пробившись через двор и толстые стены приюта, донёсся до него лишь глухим, далёким эхом – но это был тот самый сигнал, которого он ждал. Знак, что путь свободен. Он выждал, пока мимо него, грязно ругаясь, протопал к прачечной единственный ночной надзиратель, и шагнул к заветной двери.

Они замерли у двери кабинета, превратившись в две тени в густом, неподвижном мраке коридора. Тишина здесь была другой – не пустой, а тяжёлой, давящей, пропитанной запахом старой бумажной пыли, власти и застарелого, въевшегося запаха отчаяния. Вайрэк стоял чуть позади, его сердце глухо стучало о рёбра, отдаваясь в ушах. Он был стратегом, отдавшим приказ. Теперь наступало время исполнителя.

Ирвуд шагнул вперёд. Он двигался беззвучно, его деревянные клоги не издавали ни единого скрипа на каменном полу. Он жестом показал Вайрэку на одну из половиц прямо перед дверью – тёмную, рассохшуюся, ту самую, о которой он говорил на крыше. Они осторожно, на цыпочках, обошли её.

Ирвуд опустился на колени перед замком. Это был его мир. Его стихия. Холодный, пахнущий ржавчиной металл, тёмное дерево и тени. Он достал свой инструмент – согнутый гвоздь, который в его мозолистых, привыкших к грубой работе пальцах казался продолжением его собственной воли.

«Там, в мире закорючек на доске, я был никем, – пронеслось в его голове, пока он осторожно вставлял кончик гвоздя в замочную скважину. – Но здесь, в мире металла, дерева и теней, я – мастер. Это моя грамота. И сейчас я прочитаю этот замок».

Он прижался ухом к холодному, шершавому дереву, закрыв глаза. Весь мир сузился до кончика его импровизированной отмычки и едва уловимых ощущений, которые передавались по ней. Он не ковырялся в замке – он слушал его, чувствовал его нутро, его упрямых, ржавых стражей. Вот первый штифт… лёгкий нажим… тихий, почти неразличимый щелчок, который он скорее почувствовал, чем услышал. Второй… третий… они поддавались легче, словно ленивые, сонные охранники. Четвёртый заупрямился, заскрипев, как зубная боль. Ирвуд не стал давить. Он ослабил нажим, позволил штифту вернуться на место и попробовал снова, под другим углом. Поддался.

Внезапно где-то в глубине здания раздался сухой, старческий кашель, эхом прокатившийся по каменным стенам.

Оба мальчика замерли, превратившись в каменные изваяния. Ирвуд мгновенно выдернул гвоздь и вжался в стену, его тело стало одной напряжённой мышцей. Они не дышали, вслушиваясь в тишину, которая теперь казалась оглушительной. Но звук не повторился. Ложная лога. Ирвуд медленно выдохнул, выпуская из лёгких воздух вместе с напряжением, и снова вернулся к работе. Пятый, последний штифт. Он был самым тугим, самым упрямым, сердцем этой маленькой крепости. Ирвуд слегка повернул гвоздь, нащупывая нужный угол, и надавил. Секунда, другая…

Раздался тихий, маслянистый щелчок, который в оглушительной тишине коридора прозвучал как выстрел.

Замок поддался. Ирвуд почувствовал глубокое, почти физическое удовлетворение. Он победил.

Они проскользнули внутрь, и Вайрэк тут же почувствовал, как его окутывает атмосфера этого места. Воздух в кабинете был спёртым, пах старой бумагой, высохшими чернилами и дешёвым, горьким табаком – запахом окончательных, не подлежащих обжалованию приговоров, который пропитал тяжёлые бархатные шторы и застыл в неподвижном, спёртом воздухе. На стене висела огромная, детально прорисованная карта Ауриса. Квартал знати был обведён тонкой золотой линией, сияющей даже в тусклом свете, – его мир, его клетка. А там, за стеной, распласталась серая, безликая масса. Вайрэк нашёл глазами то место, где главный корпус приюта примыкал к внешней стене, и посмотрел дальше. Прямо за ней начиналась она – неаккуратная серая клякса, расползшаяся по пергаменту, как пролитые помои. Трущобы.

«Так вот откуда он… – пронеслась в его голове холодная, отстранённая мысль, лишённая даже тени брезгливости. – Из этой серой язвы на теле города». Он смотрел на это пятно, и впервые видел не просто место, где живут нищие. Он видел источник силы. Дикой, необузданной, жестокой. Мир, который породил Ирвуда. Карта лгала. Это была не просто клякса. Это был другой мир со своими законами, своей болью и своей правдой, которую такие, как Феодор, предпочитали просто замазать серой краской, чтобы не видеть. Это была карта мира, каким его видел Феодор: мир порядка и мир хаоса, который нужно контролировать.

Стол Феодора был образцом педантичного порядка. Каждая стопка бумаг была идеально выровнена, каждое перо лежало параллельно другому. Это было логово паука, который плёл свою серую, удушающую паутину из параграфов и предписаний. А на полках, от пола до потолка, стояла безмолвная армия серых солдат – сотни одинаковых гроссбухов, каждый из которых был надгробием для чьей-то сломанной жизни.

Ирвуд тут же метнулся к столу и, забыв об осторожности, начал с грохотом выдвигать ящики, шаря в них в поисках монет или чего-нибудь ценного. Шум бумаг заставил Вайрэка вздрогнуть. Но он не двигался. Он не искал – он знал, за чем пришёл. Его взгляд, холодный и целенаправленный, скользнул по стопкам бумаг и нашёл его. Личный гроссбух Феодора. Он лежал сбоку, отдельно от остальных, толстый, в переплёте из серой, потёртой кожи.

В тот миг, когда его пальцы коснулись холодного, шершавого переплёта, по его телу прошла странная, пьянящая дрожь, словно ледяной разряд пробежал по руке прямо в сердце. И в голове, перекрывая все остальные мысли, прозвучала одна, соблазнительная в своей простоте.

«Не просто знать. Контролировать. Судить. Уничтожить».

Мысль была холодной, острой и пришла с такой силой, что у него на мгновение перехватило дыхание. Она казалась ему самой правильной и самой чистой мыслью за всю его жизнь. Он не стал её анализировать, списав на азарт и возбуждение от опасности. Но где-то в глубине души он почувствовал, как эта тёмная, ядовитая мысль пускает первые, сладкие корни.

Он сунул гроссбух под робу, прижав его к себе. Это было не просто знание. Это было оружие. Ирвуд, так ничего и не найдя в ящиках, разочарованно выпрямился, его плечи поникли. И тут взгляд Вайрэка упал на нижнюю полку стеллажа. Там, заваленный скучными отчётами о поставках зерна, лежал ещё один фолиант. Старый, в переплёте из потрескавшейся, тёмной кожи, без всяких надписей.

Он колебался лишь мгновение.

«Это для него, – оправдал он себя, его мысль была быстрой и прагматичной. – Чтобы он стал полезнее. Чтобы он лучше учился».

Он шагнул к полке и вытащил книгу. Она была тяжёлой, пахла пылью и приключениями. Он перевернул её. На обложке тускло блеснули стёртые золотые буквы: «Легенды Войн Теней».

– Есть, – прошептал он, обращаясь к Ирвуду. В его голосе прозвучали нотки триумфа, которые он сам от себя не ожидал.

Они выбрались обратно на крышу, и на одно короткое, пьянящее мгновение Вайрэк почувствовал себя победителем. Они сделали это. Проникли в самое сердце системы, в логово паука, и вышли оттуда с его главным оружием. Воздух, даже влажный и холодный, казался пьянящим глотком свободы после спёртой атмосферы кабинета.

Но их триумф длился недолго.

Словно само небо решило, что их удача была слишком велика, мелкий, моросящий дождь внезапно превратился в настоящий ливень, достойный своего имени – Дождестой. Ветер, до этого лишь завывавший в трубах, теперь ударил с яростью дикого зверя, швыряя в лицо ледяные, хлещущие струи. Крыша, их тайное убежище, в одно мгновение превратилась в смертельную ловушку.

– Книги! – выкрикнул Вайрэк, и его голос утонул в оглушительном шуме дождя.

Паника, холодная и липкая, охватила его. Он инстинктивно прижал драгоценную добычу к груди, пытаясь укрыть её своей худой серой робой, но это было бесполезно. Грубая ткань мгновенно намокла, и он почувствовал, как влага просачивается сквозь неё, угрожая превратить бесценные страницы в размокшую кашу. Его движения стали суетливыми, отчаянными. Он пытался найти укрытие под козырьком дымохода, но ветер забивал воду и туда.

«Перехитрить смотрителя, чтобы проиграть небу? – пронеслась в его голове паническая, полная горькой иронии мысль. – Пройти мимо надзирателей, чтобы утопить наше оружие в грязной луже?!»

Он смотрел, как чернила на первой странице гроссбуха начинают расплываться, и чувствовал, как его триумф превращается в прах.

Ирвуд, увидев панику Вайрэка, не стал тратить время на слова. Он действовал. Его взгляд метнулся по крыше, ища спасение, и нашёл его – старое, забитое досками чердачное окно под самым коньком крыши. Он схватил Вайрэка за руку и потащил за собой по скользким каменным плиткам.

Добравшись до окна, он выхватил свой обломок ножа. Работая им как рычагом, с силой, рождённой отчаянием, он поддел одну из прогнивших досок. Раздался громкий, протестующий треск, и доска оторвалась. Они протиснулись в узкий проём и рухнули вниз, на что-то мягкое и пыльное.

Они оказались на чердаке. Воздух здесь был сухим, пах старым деревом, вековой пылью и мышами. Ирвуд, осматриваясь, вдруг замер и присел на корточки, указывая на пол. В пыли, у самой стены, стояла маленькая глиняная миска с засохшими остатками молока.

– Крыс подкармливают, что ли? – прошептал он с презрением. Вайрэк лишь пожал плечами, слишком поглощённый эйфорией от успешной кражи, чтобы придать этому значение.

Ирвуд, не теряя времени, достал из кармана огниво и короткий огарок свечи, который он припас заранее. Через мгновение по пляшущим теням разлился тёплый, живой свет.

– Давай сюда, – прошептал он, и они, сбившись в кучу у свечи, разложили на сухом, пыльном полу свою добычу.

Вайрэк первым делом схватил гроссбух. Он осторожно промокнул мокрую обложку полой своей робы и с благоговением открыл его.

– Вот наше оружие, – прошептал он, и в его голосе прозвучали новые, пугающие нотки холодной уверенности. Это был уже не голос испуганного мальчика. – Здесь записаны все его грязные дела. Я прочту это. И мы будем знать всё.

Ирвуд смотрел на ровные, непонятные строчки, на столбцы цифр, и до него впервые дошла истинная, осязаемая ценность грамотности. Это была не просто забава аристократов. Это была сила.

Затем Вайрэк, словно в качестве награды, отодвинул гроссбух и положил перед Ирвудом вторую книгу. «Легенды Войн Теней».

Ирвуд осторожно, почти боязливо, коснулся потрескавшегося кожаного переплёта. Он открыл книгу на первой странице. И замер.

Там, в тёплом, колеблющемся свете свечи, была изображена старая, пожелтевшая карта Темаркана. С реками, похожими на синие вены. С горами, похожими на морщины на лице старика. С лесами, похожими на тёмные, неизведанные пятна.

Он смотрел на карту, и его лицо, освещённое снизу тёплым светом, преобразилось. В его глазах, до этого всегда настороженных, злых или расчётливых, теперь горел чистый, почти забытый огонь. Это была не просто алчность. Это была тоска по простору. Тоска крови по родным снегам, о которых он не помнил, но которые звали его с этого пожелтевшего пергамента. Мечта о сокровищах была лишь предлогом. На самом деле это была мечта о другой, свободной жизни.

Внезапно тишину чердака прорезал резкий, сухой скрежет.

Оба мальчика замерли, как мыши под взглядом совы. Скрежет повторился, громче, настойчивее. Это был звук старого, ржавого засова на двери чердака – той, что вела не на крышу, а внутрь приюта. Кто-то снаружи пытался её открыть.

Их взгляды встретились над пламенем свечи, и в глазах, ещё секунду назад горевших триумфом и мечтой, теперь отражался один и тот же первобытный ужас.

Дверь со стоном начала медленно отворяться.