Татьяна Кононова
Скала и ручей

Страница 1

Перевал Ястребиный, окрестности вершины Менгу-Тау. Высота 3200

Лето скоро закончится. Ночи становятся долгими и холодными, а утром трава серебрится инеем, и мои ботинки сохнут дольше обычного. Иногда, на высоте больше трех тысяч, я просыпаюсь под хруст снега и не могу сразу выйти из палатки: приходится открывать молнию осторожно и руками раскапывать снег.

Так давно уже не было тепло. Утром втискиваю ноги в мерзлые сапоги, ботинки отогреваю возле горелки. Шланг за ночь замерзает, газ в баллонах тоже, если не брать его в спальник. Рюкзак и штормовка хрустят от наледи.

Горные реки не замерзают никогда, лишь превращаются в крохотные, слабые ручьи и бегут со скал тонкой, едва живой лентой. Хватает напиться, вымыть руки и кружку. Ледники тают все меньше и к концу сезона мало питают свои реки. Август я не очень люблю: он похож на медленное увядание. Но именно слабость рек позволяет мне находить камни и открывать новые шурфы: вода уходит, обнажая неплохие месторождения, скрытые от глаз. В поселке мне делать нечего, а работа на этот раз затянулась. Каждое утро я просыпаюсь с крепко сжатыми кулаками и долго держу руки под одеждой, чтобы хоть как-то их отогреть. Согреться еще помогает письмо. Надеюсь, ты разберешь мои замороженные каракули.

Камней здесь все меньше. Охотники растаскивают их и продают в ювелирные дома за один поход, поэтому мне приходится забираться все дальше и выше. Интересно, дойду ли я когда-нибудь до Небесного престола? Говорят, что там самые чистые и сильные камни, но оттуда мало кто возвращается.

Глава 1. Охотник и золото

Аршат, 20 июля. Высота 1400

Раннее утро лениво и сонно раскинулось в поселке, позолотив первыми лучами солнца темные окна домов, пыльные крыши и зелень. Тишина стояла такая, что хруст мелкого щебня под грубой подошвой слышался, как движение огромных челюстей. За одним забором залаяла собака, но даже не удосужилась вскочить на крышу будки. Поселок медленно просыпался.

По пустующей грунтовой дороге шагал мужчина с походным рюкзаком за плечами. Трекинговые палки, почти не нужные на равнине, он держал в одной руке, вторая была занята небольшим холщовым свертком, небрежно перевязанным бечевкой. Размашистым, но не поспешным шагом он дошел до поворота и, просунув руку через забор, открыл калитку. И он точно знал, что за это его никто не осудит: за много дней он успел стать в этом доме своим.

Большой гостевой дом из крупных желтых бревен бодрствовал уже давно: из прихожей раздавались негромкие, приглушенные голоса, глухой звон посуды, шорох шагов в тапочках по дощатому полу. Бросив в угол рюкзак и палки, гость прошел в самую большую комнату. Пахло жареным тестом и маслом, во главе большого стола поблескивал начищенными боками самовар с трубой и вязанкой сушеных трав под крышкой – для аромата, за столами поменьше уже сидели постояльцы: кто по двое, кто целой семьей с маленьким ребенком, который все норовил ухватить из общего блюда горячие боовы¹. Мать мальчишки, совсем молоденькая и веселая, легонько хлопала его руке и смеялась. Отец семейства невозмутимо хлюпал горячим бульоном.

– Амар мэндэ, Наран, – негромко поприветствовал гость, лавируя между отдельными столиками. Женщина в пестром платье, раскатывая тесто большими, сильными руками, по локоть засыпанными мукой, обернулась с приветливой улыбкой:

– Амар мэндэ, Ринат. Ай, ты опять всю ночь не спал… Тебе как обычно?

– Да.

Минуя заспанных, медлительных посетителей и шумные столики, он прошел в самый угол столовой комнаты, где у стены на мягких подушках удобно устроился человек в необыкновенно парадной для поселка одежде: темный пиджак, выглаженные со стрелками брюки, рубашка, от духоты расстегнутая едва ли не на половину.

Завидев гостя, он отвлекся от телефона и приветливо махнул рукой. Тот только сдержанно кивнул и сел напротив. Они казались полной противоположностью: один – одетый с иголочки с роскошной небрежностью, которую позволяют себе люди, знающие, что в любых обстоятельствах выглядят превосходно; другой – худой, загорелый, с заросшим и обветренным лицом. Черная флисовая кофта висела на его плечах, как на вешалке, закатанные рукава обнажали неожиданно сильные, жилистые руки с деревянными браслетами и парой плетеных фенечек. Кое-где прожженные серые штаны были заправлены в высокие легкие сапоги, стянутые шнурком вокруг голени.

Он давно забыл, что такое парадная одежда, выходной костюм и богатые, роскошные наряды. Роскошью для него стал сон в постели и горячая баня, выходом в свет – редкие поездки в большой город, а флисовые кофты, легкие спортивные футболки и брюки из непромокаемой материи, казалось, давно приросли, стали второй кожей.

– Говорили, ты сгинул в тайге, – прищурился гость.

– Не дождетесь.

Мужчины обменялись крепким рукопожатием. До белизны стиснув руку старого знакомого и задержав ладонь чуть дольше положенного, Руслан пристально посмотрел ему в глаза, а потом указал широким жестом на стол, щедро уставленный сырными лепешками с золотистой румяной корочкой и каплями блестящего жира, большими тарелками, полными свежих хушуур² и банш³, из глиняного кувшина кисло пахло тараком⁴.

– Угощайся. Пока твой завтрак принесут, мой уже остынет.

– Не многовато для завтрака? – усмехнулся пришедший. – Стесняюсь представить твой ужин, в таком случае.

– Салхитай-Газар⁵ славится своей кухней. Грех не попробовать, – подмигнул Руслан и сам щедро плеснул тарака в пустую миску, придвинул к угрюмому собеседнику. – Как прошла твоя охота?

– Не жалуюсь.

Вместо ответа он хотел было выложить на стол холщовый сверток, предварительно закрыв его от любопытных глаз кувшином и блюдом огромных хушуур, но не вовремя подоспевшая хозяйка с широкой улыбкой ловко вставила на освободившееся место небольшую плетеную корзинку, устланную вышитыми салфетками и до самого бортика заполненную еще дымящимися боовами. Крупный колотый сахар таял прямо на жареных узелках теста, медленно стекая на салфетки мутными тягучими каплями.

– Спасибо, Наран. Обожаю твою выпечку.

– Кушай, Ринат, пока горячие. Худой стал, что твоя палка.

Поблагодарив хозяйку улыбкой, гость подцепил горячий боов двумя пальцами, с аппетитным хрустом отправил в рот. Руслан не преминул пошутить:

– Ну наконец-то, а я уж думал, ты начал питаться воздухом и солнечным светом.

– Вы же сами обозвали таких, как я, сорной травой. Вот, фотосинтезирую, – невозмутимо пожал плечами собеседник. Сверток перекочевал на край стола, и глаза Руслана жадно сверкнули: россыпь сиреневых, фиолетовых, лиловых и розоватых камней мгновенно приняла на себя лучи солнечного утра, засияла, заискрилась всеми оттенками. Розовый плавно перетекал в синий, фиолетовые прожилки в простом белом кварце блестели манящей глубиной, мелкие кристаллы, вкрапленные в хрусталь, казались парящими в воздухе.

– Вижу, ты тут неплохо обжился. А столицу, поди, и не вспоминаешь, – Руслан взглянул на него исподлобья, и тот нахмурился, услышав про столицу. – Наверно, хорошо платишь местным проводникам, что они тебе показывают такие жилы. Я бы намного больше заплатил. Только покажи, кому.

– Я нахожу их сам, – нахмурился Ринат. Руслан снисходительно усмехнулся и откинулся на подушки:

– Да хоть черт или дьявол тебе их приносит из преисподней, мне плевать. Главное, что они у нас есть. Сколько хочешь?

– Семь тысяч золотом.

Руслан, до этого расслабленно жевавший бууз, вдруг поперхнулся и медленно вытер лоснящиеся губы:

– Сколько?!

– Семь тысяч золотом, – спокойно повторил Ринат. – Это нормальная цена за то, что я рискую жизнью каждый день.

– Ты совсем одичал в своей тайге? Семь тысяч у меня ювелиры не получают. Золотом! Ха! Да ты этим золотом всю сотню литров рюкзака набьешь, если залезешь подальше в горы!

Ринат поднялся, так и не съев свои сладости, резким движением завернул грубую холстину. Руслан невольно потянулся к роскошной аметистовой россыпи, но та блеснула и пропала за пазухой у охотника. Ринат одернул флиску:

– Извини, не склонен доверять людям.

– Дикарь, – процедил сквозь зубы Руслан. – Оставь. Ты ошалел, конечно, но я заплачу, так и быть.

– Я тебе кое-что покажу.

С этими словами Ринат прошел к своему рюкзаку, поискав в основном глубоком отделе, вытащил из глубины нечто продолговатое, завернутое в пакет, сквозь который виднелись растертые сушеные травы. Сквозь вкусный запах жареного масла и жженого сахара потянулись чужеродные, тонкие и пронзительные ароматы горного разнотравья. Ринат небрежно бросил пакет Руслану.

– Не хотел доставать эту штуку сейчас, но, раз уж зашла речь о стоимости моей жизни и этих камушков…

Руслан прищурился, проглотил, наконец, бууз, осторожно развернул пакеты, отчего аромат трав проник в горло и заскребся там едкой горечью. Все это было сделано для того, чтобы приглушить тяжелый, мерзкий запах крови и сгнившего мяса. Поперхнувшись, Руслан отшвырнул от себя сверток, вытирая дрожащие руки тряпкой. Глаза его испуганно забегали, полные, сытые щеки затряслись то ли от гнева, то ли от ужаса:

– Ненормальный идиот! Зачем ты это принес?! Я в курсе, что они существуют! Здесь тебе не лес, люди вообще-то наслаждаются, едят!

– Не кричи, – нахмурился Ринат. – Это всего лишь рог. Можешь повесить его у себя в кабинете, если хочешь.

– Да он мне в кошмаре приснится! Правду говорят про вас – чокнутые…

Немного отойдя и отдышавшись, бизнесмен принялся большими, жадными глотками хлебать холодный тарак, морщась, но все равно косясь на жутковатый трофей. Вид большого, изогнутого рога чудовища с кляксами засохшей крови и обрывками кожи и шкуры впечатлил его, но отнюдь не восхитил. О существовании айдасов⁶ знали все, ими пугали маленьких непослушных детей, они снились по ночам особенно впечатлительным туристам и заблудившимся путникам.

Считалось, что победить айдаса невозможно, потому что никто точно не знал, как он выглядит и какие против него существуют средства – но Ринат был одним из немногих смельчаков, которому это удалось. Другой такой же опытный таежник, старик Хуран, делал из рога и кости зверя затейливые украшения и музыкальные инструменты и продавал задорого, но Ринат о своих достижениях не рассказывал и тем более не обращал их в деньги. Для него это не было ни забавой, ни проверкой собственных нервов: он понимал, что играет со смертью, а смерть не устраивает проверок. Она только забирает то, что должна, и никогда ничего не отдает взамен.

– Пусть приснится пару раз, может, научишься ценить что-то, кроме собственного кошелька, – хмыкнул охотник. – Ну так что, берешь аметисты, или я их на большом базаре девчонкам-туристкам продам?

Успокоившись, бизнесмен уселся обратно, подпер кулаком подбородок. Семь тысяч золотых за мешочек аметистов отрывать от сердца ему не хотелось, но он знал, как тяжело добывать их в этих местах. Глухая тайга принимала охотников с распростертыми объятиями, заманивала красотой, тишиной и покоем первозданной, нетронутой природы, а потом, почувствовав жертву в своих сетях, начинала играть с ней, да порой так жестоко, что с охоты за драгоценностями возвращались далеко не все.

Поэтому охотников за драгоценностями уважали и всячески берегли. Никто не знал, откуда берутся их способности, но считалось, что они обладают особым чутьем и неведомой силой везения: то ли их хранят местные боги за добрую карму всего рода, то ли это дар горных духов. Они чувствовали камни, могли безошибочно определить жилы золота, алмазов, рубина, граната и многих других минералов. Но больше всего на рынке ценился аметист. Одних он привлекал мистическим, волшебным блеском разных оттенков от нежно-розового до глубокого фиолетового, другим мог очистить кровь и укрепить здоровье, а наиболее просвещенные считали, что самые дорогие, высокогорные аметисты осыпались с Престола – дома всех богов, когда тот обрушил свое земное воплощение и сделался небесным. Поэтому аметисты, добытые выше всего, и ценились дороже: они помогали достичь просветления и приблизиться к Верхнему миру.

С тех пор многие пытались ради особо ценной наживы забраться повыше и подальше, но горы не пускали алчных: большинство из них погибало по дороге, выжившие сходили с ума. Охотниками становились те, кому горы открывали свои секреты. А секреты стоят порой слишком дорого. Своему дару некоторые охотники и сами были не рады, но отказаться от него не могли: так уж пожелала природа.

– Пять тысяч, – хлопнул ладонью по столу Руслан. Ринат сверток не вернул, вместо этого закинув в рот еще одну хрустящую боову.

– Семь тысяч золотом. Ни тенге⁷ меньше.

– Проклятье, да ты меня ограбить хочешь! – воскликнул Руслан и яростно потер взмокшую лысину тряпицей. Его правый рукав задрался, лучик солнца зацепился за что-то блестящее, и бизнесмен поспешил одернуть рубашку, но в обманчиво-мягких ореховых глазах Рината промелькнула насмешка.

– Знаешь, как говорят местные? Алтанай саана гуулин гараба. За золотом скрывается медь. За сколько ты купил эти часы? Одна, две тысячи? Для местных это целое состояние, они о таком и мечтать не могут. А ты не хочешь, чтобы я видел твой достаток. Не хочешь – не плати, я страдать не буду. Продам какому-нибудь шаману. Очищу себе карму и буду собирать камни еще легче. А ты не поставишь партию вовремя, встанет производство, появятся долги…

– Прекрати, – буркнул Руслан. Теперь ему и вовсе не лез кусок в горло. – Шесть тысяч.

– Семь. Или уходи. И возвращайся, когда накопишь.

Ринат был необыкновенно легок и насмешлив. Поняв, что в этот раз удача переговоров не на его стороне, Руслан вздохнул, выхватил из сумки кошелек, вырвал из договорной книги страницу, быстро набросал что-то, обвел в кружок цифру “7000” и поставил свою подпись. Толкнул листок к охотнику так, что тот едва не соскользнул со стола. Но ловкости Ринату было не занимать, и он, тоже расписавшись, без улыбки перевязал холщовый сверток бечевкой и передал дельцу. Тот все еще хмурился: жалел денег на горсть камней, пусть такую значительную, но все же.

Сверкнув в последний раз, аметисты пропали в сумке у бизнесмена. Руслан легально вывозил из Салхитай-Газара за границу драгоценные камни и перепродавал их в ювелирный дом, где из них изготавливали особо ценные украшения ручной работы. Он брал камни только у проверенных, сильных охотников, которые добывали их не в низовьях рек, а на высоте больше двух тысяч над уровнем моря.

Добраться туда и без того было непросто, а в условиях труднопроходимой тайги, ее тайн, опасностей и непогоды, тяжелой поклажи, препятствий в виде бурелома, перевалов и горных рек – и вовсе для многих не представлялось возможным. Ринат был одним из его поставщиков, по старому знакомству. И, как бы он ни брал дорого, Руслан все чаще покупал аметисты только у него, потому что с каждым заказом его добыча становилась все более и более уникальной. Ринат рисковал все больше, однако ему невероятно везло, о чем свидетельствовал и рог легендарного айдаса. Руслан понимал, хотя и с трудом, и потому, долго раздумывая, все-таки не отказывался от щедрого варианта. Но сегодня и ему было, что предложить в ответ.

– Есть один заказ, который даст тебе больше, чем месяц продажи такой вот мелочи, – нарочито небрежно оперевшись локтем на стол, Руслан кивнул в сторону небольших, но очень чистых аметистов и поскреб подбородок, словно раздумывал, стоит ли предлагать такое старому знакомому. – Он, правда, не от меня, я только посредник.

– А от кого?

– Не могу сказать, – замялся бизнесмен. – Из ювелирного дома. Но заказчик пожелал остаться для тебя неизвестным. Местные в курсе, это старая легенда… Говорят, что в горах Хойд-Чулуу⁸ есть огромный аметист в три килограмма весом и размером больше человеческой головы. Внутри у него основание из халцедонового агата, как маленькое сердце. А еще говорят, что его нет необходимости чистить: кто-то уже добыл его и придал форму, но почему-то не вынес и не продал, а оставил в высокогорном святилище. Его называют “сердцем гор”, насколько мне известно.

Ринат задумчиво хмурился, помешивая ложечкой мед в горячем чае и глядя, как тяжелая капля медленно ползет по серебру. Напитки были единственной частью местной культуры, которую он так и не смог признать: от кислого молока его мутило, от соленого – рвало, и, не решаясь рисковать здоровьем, он сам собирал и сушил чай из горного разнотравья, смешивал травы с корой деревьев, сушеными ягодами. Хозяйка постоялого дома, Наран, благодарила и угощала посетителей. А у него в комнате всегда сушились пучки травы и связки ягод, и вспоминалась тайга, и пахло тайгой.

Тайга жила у него внутри и снаружи. Приняв однажды, она его не отпустила, но и не забрала навсегда, а поселилась в сердце. Иногда, в долгих походах, ему казалось, что вместо крови у него течет брусничный сок, а заросшее, колючее лицо покрывается не щетиной, а мхом. Возможно, в этом была доля правды: иначе как ему удавалось так долго скрываться от диких зверей и недобрых людей, встречающихся на маршрутах.

– А зачем ему? – Ринат настороженно сжал ложечку.

– У богатых свои причуды, – усмехнулся Руслан. – Где-то в дневниках или записях охотников из прошлого поколения он вычитал, что камень – горное сердце дает просветление тому, кто им владеет. Для него это лишь удачный торговый ход. А люди будут отдавать бешеные деньги за возможность открыть для себя что-то новое. За мнимое просветление, которого никто не доказал. Простакам так нравится чувствовать себя великими… Если что, я тебе этого не говорил.

– Ага. Но мудрость не купить за деньги, – охотник рассеянно поскреб щетину.

– А вот это уж не твоя забота, – расслабленный и ленивый взгляд Руслана вдруг сделался сердитым и жестким. – Просто скажи, возьмешься или нет?

– Сомнительная авантюра. Если бы я знал его имя, то решил бы, что он нарочно посылает меня на смерть.

– Да небо с тобой, им даже невыгодно тебя убивать. Это все равно, что рубить мост самому себе. Ты приносишь ювелирному дому большие деньги, его руководство дает часть этих денег тебе – разве не удобно?

– Удобно. Только… не знаю. Вообще-то не хочу, – покачал головой охотник. – Мне нужно подумать. Позвони мне еще раз, как доберешься домой.

Руслан должен был улететь уже завтрашним вечером, и Ринат торопился его проводить. Он считал, что таким людям в Салхитай-Газар, в горах Хойд-Чулуу находиться просто опасно: тайга их не любит, не принимает. Старается избавиться, вытолкнуть в чужой мир, откуда они пришли. Дурное чувство – как заноза под ногтем, мучит страшно, не дает покоя, но и никак от нее не избавиться. Разве выдернуть резко, так, что кровь хлынет из раны. Вырвать из сердца чувства не выйдет без боли.

Но вот, наконец, черный джип тронулся и скрылся за поворотом, взметнув клубы пыли. Проводив Руслана, Ринат вернулся во двор, облокотился о приземистый, крепкий деревянный забор. Он понимал, почему Руслан так хотел, чтобы именно он взялся за заказ, почему так его уговаривал: во-первых, знакомый, проверенный исполнитель, во-вторых, здесь, в Аршате, его многие знали и уважали, а потому готовы были и организовать помощь в случае чего. Когда Ринат водил группы, с ним здоровался каждый второй случайный прохожий…

Хозяйка тоже отдыхала: в обеденное время посетителей было немного, постояльцы уходили гулять по окрестностям или рыскали в поисках сувениров, а гости появлялись ближе к вечеру. Ринат давно перестал считаться гостем – давно уже стал своим, но исправно платил за еду, не считая ее угощением и не желая пользоваться добротой старой Наран: он жил в ее доме довольно долго, когда только приехал в Аршат, и окончательно переехал только пару лет назад, но не забывал навестить первый дом, приютивший его.

Хозяйка и ее подруга-соседка занимались рукоделием, спрятавшись в тени качелей от палящего солнца: сильные, жесткие руки Наран полировали рог горного тура, ее подруга мешала в ступке краски и выводила черные контуры лица, рук и одежки на кукле. Куклы-обереги из рога считались дорогим и уникальным местным изделием, и приезжие их охотно покупали.

– Ну, продал свои камни, Ринат? – подняла взгляд Наран.

– Да. Руслан любит поломаться, но всегда берет.

– Оно и верно, – улыбнулась Наран, отчего ее глаза сделались похожими на щелки, а руки продолжали с удивительной для немолодой женщины силой полировать рог. – Я видела твои камни. Настоящее сокровище. В другой раз пойдешь в горы – принеси и старой Наран тоже. Мне и те, что посветлее, сойдут.

Ринат невольно улыбнулся. Старая хозяйка словно видела, что у него неспокойно на душе, и хотела поддержать, пускай даже просьбой. Именно поэтому он любил эту землю и никогда не верил сплетням из столицы о том, что местные жители забыли свое сердце в горах: сердце у них было самое настоящее, самое искреннее, и, быть может, именно горы им его и давали.

– Хорошо, ахатай⁹. Я принесу тебе самые темные аметисты.

Глава 2. Столичные гости

Алая полоса прорезала небо от края до края и погасла, растворилась в синеве и золоте. Из-за каменных хребтов на Аршат сползала ночь, в долине темнело быстро, и вот уже в мягком летнем сумраке загорались огни, окна, фонарики прилавков и запоздалых туристов. Сезон походов вот-вот должен был начаться, и большинство путешествующих, желающих прикоснуться к древней культуре или совершить восхождения, приезжало в Салхитай-Газар во второй половине июля.

Местных жителей уже не удивляла привлекательность их земли. С одной стороны – море, с другой – горы, с третьей, за рекой Улай-Су – большая золотая пустыня. С мая по сентябрь в этих краях царило мягкое тепло, снег выпадал быстро и незаметно, укрывая горы и тайгу белой пеленой и делая их еще более холодными и неприступными. Но когда неприступность пугала? Смельчаков она лишь манит еще сильнее, призывая испытать себя на прочность, узнать собственный предел, а некоторых – и перешагнуть его, пересилить.

Хребет Хойд-Чулуу, по местным поверьям – гребень спящего дракона, простирался длинной дугой по северо-восточной границе над озером Халуун, соединяя ее с равнинной территорией Ороса и еще более высокогорным, маленьким государством Энитхэг. Часто в горные поселки неподалеку от границы, вроде Аршата, приезжали люди из второго: маленькие, смуглые и невероятно сильные и выносливые, они нанимались в проводники и носильщики для “белых туристов”, продавали затейливые безделушки ручной работы на базарах, лечили местных с помощью ритуалов. Культуры Салхитай-Газар и Энитхэг давно смешались, переплелись так тесно, что трудно было отличить местную легенду от чужой, местные обряды и традиции от соседских.

Но, сколько бы ни прошло лет в тесном и дружном соседстве с чужеземцами, речь они свою сохраняли и берегли, как единственное достояние. Впрочем, сами они так не считали: бедна та земля, что ничего не родит, беден тот народ, что утратил собственную речь.

Среди узких, бесконечных рыночных рядов Ринату было тесно. Он не любил торговать за лотком, хотя в сезон это был отличный и легкий способ заработать, и приходил на рынок в поисках рассказов и новых историй из тайги.

– Амар мэндэ, Ринат!

Он обернулся. Маленький, верткий чернявый горец махал рукой из-за пестрого лотка, белозубо улыбаясь. Они были знакомы давно: встретились в базовом лагере под вершиной Генерал, когда Ринат сам себе выдумал отпуск и отправился на восхождение, а караван шел через высокие перевалы из маленькой горной страны Энитхэг. Усмехнувшись, охотник свернул со своего ленивого маршрута, остановился.

– Амар мэндэ, Марджани. Как торговля?

Торговец выложил на прилавок горсть украшений. В лучах заходящего солнца камни в маленьком, изящном ожерелье сверкнули чернильным синим, и Ринат на мгновение напрягся, но перед ним оказались не аметисты, а сапфиры: в горах Энитхэга добывали эти прекрасные синие камни, напоминающие одновременно и небо, и океан. Когда-то из своих давних экспедиций он привозил сапфировое ожерелье Тамаре, и оно удивительно шло к ее синим глазам. Тогда. много лет назад, у него еще была возможность делать ей щедрые подарки.

– А-а, – Марджани махнул рукой. – Никто не берет хороших вещей. Жемчуг берут, хрусталь берут, стекляшки всякие. Девушки украшения покупают. А настоящий камень – так…

– Камень надо понимать. Как и любую вещь. Может, он и украсит полку, но какой в этом смысл, если не знать, о чем он с тобой говорит?

– Ходил тут один дядька в костюме, – Марджани заговорщически наклонился, блеснув черными глазами, и зашептал прямо в ухо своему собеседнику: – Аметисты искал, про тебя спрашивал. Самого лучшего охотника спрашивал, и про тебя говорили.

– В костюме? – усмехнулся Ринат. – С часами дорогими?

Марджани пожал плечами.

– Часов не видал, но аметистов он купил разных… И хотел тебя найти. Так что удача тебе будет, Ринат, большой заказ! Теперь много кто ходит в тайгу. Зачастили охотники за камнями, да не у всех дар есть. Не только к камням, но и к жизни дар нужен, чтобы уметь ее сохранить. А ты, Ринат, хорошо за жизнь цепляешься. Крепко.

– Ладно, будет тебе льстить. Как дела дома?

Марджани опасливо оглянулся и заговорил громким шепотом:

– Дома страх, Ринат, ужас дома! Старшую дочку, Лаани, замуж выдавать надо, а приданого – горсть камней да десяток тенге. Мать с ног сбилась, ночами шьет, днем спит, дочь сама работать пошла, я нынче уехал, а Лаани сама за моим прилавком стоит. Разве ж это дело.

Немного подумав, охотник вынул из внутреннего кармана договор, что накануне получил от Руслана. Семь тысяч золотом были хорошей частью из всех денег, что ему удалось заработать, пока не начался сезон, но семья Марджани из маленькой горной деревушки жила так бедно, что ни одного камня они не могли оставить себе. Деньги, что зарабатывали отец и братья, уходили на починку и покупку нового горного снаряжения, одежды, и все это стоило недешево. Лекарства, которые были трудно доступны жителям высокогорья, продукты, чтобы кормить малышей не овощами с огорода, и вот теперь – приданое для старшей дочери. Ринат много раз видел юную красавицу Лаани: высокая и стройная, не в пример многим местным, с длинными черными змеями-косами, звенящим монисто и яркими, небесно-синими глазами, она была поистине хороша, но эта красота не могла ее прокормить. А вот если бы девушке удалось попасть в хорошую семью, то жених заплатил бы богатый калым, и семье горного торговца некоторое время не пришлось бы сводить концы с концами.

Вырвав договорный листок из своего блокнота, Ринат переписал договор от Руслана на свое имя и передал старому товарищу. Такой листок можно было обменять на указанную сумму тенге в любом банке в крупном городе, при этом у передающего со счета деньги списывались.

– Подпиши, Марджани.

– Нет, что ты! – замахал руками тот. Глаза его, и без того большие, распахнулись еще сильнее. – Столько золотых! Что ты, Ринат!

– Считай, это мой свадебный подарок для Лаани. Вы ведь позовете меня на свадьбу? – подмигнул он.

– С ума сошел, Ринат! У тебя трудная работа…

– У тебя не легче. Ты два раза в год ходишь через весь хребет, чтобы продать украшения, а это небезопасно. И всегда привозишь мне такие камни, каких не достать в местных поймах. Не обижай меня, Марджани, подпиши.

– Я верну тебе, когда мы соберем, – смущенно крякнул старый ювелир и нацарапал корявую подпись.

– А вот про это лучше забудь. Подарки не возвращаются, – улыбнулся охотник.

Пока Марджани бормотал слова благодарности и пытался засунуть ему в карман сапфировую нить, Ринат ловко выудил все драгоценности обратно, накрыл их жесткой, смуглой рукой торговца и, пожелав ему хорошего заработка, собрался было подойти к соседнему лотку с холодным чаем. Но на краю торговых рядов вдруг почудилось какое-то движение, и, неловко простившись с торговцем, Ринат побежал туда, на кого-то налетел, кого-то случайно толкнул.

За торговой палаткой с фруктами столпился народ, но в неровном, тесном кругу стояла странная, тревожная тишина. Протиснувшись сквозь ряды, Ринат увидел четверых обессиленных ребят: двое парней сидели прямо на земле, машинально вытирая льющийся градом пот, третий в тени брезентового навеса обмахивал своей кепкой изможденную, бледную девушку в рваной футболке. Откинувшись к дереву и беззвучно всхлипывая, она не замечала ни грязных дорожек на лице, ни лезущих в глаза растрепанных волос, ни косых взглядов местных горцев, что неприязненно смотрели в сторону ее футболки.

Раздвинув толпу, Ринат снял с себя флиску и положил девушке на плечи. Она словно очнулась, вскинулась:

– Что вы, не надо!

– Прикройся, у тебя вся одежда порвана, – тихо сказал Ринат.

Растерянно взглянув на свою изрядно потрепанную футболку, девушка тут же вспыхнула и торопливо застегнула его кофту до самого подбородка, нахохлилась. День, перебравшийся за полдень, все еще полнился густым и звонким маревом жары, но бедняжка словно не замечала ни палящего солнца, ни знойного сухого ветра – так ей было тяжело.

На дороге, в пыли лежали самодельные носилки, а на них – высокий, широкоплечий молодой человек, укрытый от солнца и бурелома парой легких ветровок. Его одежда тоже была окровавлена и изорвана в лохмотья, но из-за засохшей крови снять ее не смогли; кровь виднелась и на лице, и на выгоревших светлых волосах. Из-под сползших ветровок, которыми его укрыли, выглядывали бинты, тряпки и перевязки, он был очень слаб и бледен, но все еще дышал – ветровка на груди едва заметно приподнималась.

Толпа зевак вокруг, сперва стоявшая в тишине, вдруг ожила и загалдела. Особо любопытные пытались заглядывать, вытягивая шеи, те, кто стоял спереди, зашептались про взбесившихся в последнее время айдасов, волков, медведей. Приезжие туристы испуганно отползали подальше, морща нос и закрываясь от тяжелого запаха крови и гноя.

– Уходите, уносите его, – Ринат взял за рукав парня, что стоял рядом с обессиленной девушкой. – Сейчас тут будет митинг.

– Мы два дня тащили его на горбу, – огрызнулся парень. – Меньше, чем вчетвером, носилки не поднять, а Элина больше идти не сможет.

Ринат задумчиво взглянул на девушку. Та сидела с закрытыми глазами и ни на что не реагировала. Ее руки едва заметно подрагивали. Длинные, некогда завитые волосы, когда-то недешевый, а теперь весь обломанный и подранный маникюр – он вообще не представлял, как она выжила в тайге, как волокла эти носилки.

– Я ее заменю. Поднимайте.

Кое-как разогнав любопытных, парень в кепке – судя по всему, несколько более опытный, чем его спутники, – подошел к носилкам. Двое последовали за ним, Элина просто с трудом поднялась – ее пошатывало, и она схватилась за балку шатра. Ринат встал у изголовья.

– Тебя как зовут?

– Федор.

По команде все четверо одновременно взялись за деревянные слеги и подняли шаткую конструкцию. У пострадавшего не осталось сил даже стонать, и он только выдыхал тяжело и шумно, когда носилки покачивались неудобно для него. Мрачный вид Рината заставил людей разойтись, ребятам уступили дорогу, и с рынка они поспешили уйти. Наверняка и не зашли бы, если бы еще оставалось хоть немного сил. Но судя по любезно опустившейся в руки тяжести, сейчас они не держали носилки, а едва поддерживали, и оттого впереди идущим было тяжелее вдвойне.

– Вы знаете, где тут врач или фельдшер? – негромко спросил Федор.

– Нет здесь никого. Скорую вызвать можно, но сами понимаете – глухая деревня в тайге. Может, и приедет. А может, и нет.

Федор едва не уронил носилки, по его усталому лицу скользнул явный страх.

– Как вы тут живете? Грязища, пылища, таежные твари! Еще и доктора нет, в таком-то месте.

– Местные живут как-то… У них свои убеждения. А вообще один мой знакомый лечит, – добавил Ринат, помолчав. – Но у него средства… несколько специфические. В это надо будет поверить.

– Народные? – недоверчиво нахмурился Федор.

– Вроде того. Он шаман.

– Хоть шаман, хоть ведьма, только помогите!

Ринат жестом велел свернуть с дороги. Окраина и вовсе перестала напоминать поселок: дома здесь были построены в беспорядке, иные покосились так, что нижние окна врастали в землю, отдельные, что побогаче – прятались за высокими заборами. Один стоял особняком, и на его двускатной крыше красовался флюгер в виде парящего орла.

Возле этого двора, построенного поодаль от поселка, они остановились. Носилки опустили, утирая пот с висков, и Ринат, трижды поклонившись на восход, закат и на порог дома, натянул бафф с шеи на голову, раскатал подвернутые штаны.

– Дом шамана – перекресток миров, – негромко сказал он в ответ на удивленные взгляды ребят. – Внизу обитают черные духи, мертвые. Поэтому пол и все, что внизу – нечистое, и голыми ногами ходить по нему нельзя. Наверху, за крышей – мир верхний, белый. С непокрытой головой его встречать опасно, белые духи еще более сильные, хотя и считаются добрыми.

– А шаман тоже все время в головном уборе ходит? – колко усмехнулся Федор, надеясь подловить нового знакомого на логических рассуждениях.

– Нет, но если мы сможем его уговорить, он будет камлать. Во время камлания три мира вокруг шамана сходятся воедино, открываются все ворота. Тонкостей я не знаю, но лишний раз общаться с духами не хочу.

Все притихли, и даже Федор надвинул кепку пониже на лоб. Ринат постучал трижды, за дверью послышалось тяжелое шарканье, и на порог вышел смуглый, узкоглазый мужчина без возраста: ему можно было дать как сорок, так и все шестьдесят. Узкие глаза еще сильнее сощурились от улыбки, смуглое живое лицо изобразило радость, и на висках сбежались лучики глубоких морщин от ветра и пыли. Одет он был в простую красную водолазку без горла, как носили многие туристы, и широкие штаны с множеством карманов – разве что несколько ожерелий и зубов, то ли медвежьих, то ли чьих-то еще висело у него на шее, как обереги, да занятный набор обережных браслетов на обеих руках: и кожаные, и плетеные, и с деревянными подвесками, что глухо брякали при каждом его движении.

– Амар мэндэ, Даши-Батар! – Ринат почтительно склонил голову, и шаман ударил его обеими ладонями в плечи, слегка оттолкнув. Тот устоял на ногах, не сделав ни шагу, и хозяин дома разулыбался еще сильнее: как и прежде, духи гостя не трогали.

– Амар мэндэ, Ринат. Амар мэндэ, – добавил он, кивнув остальным. – Проходи.

Носилки он заметил сразу, и, прежде чем пустить их через порог, окропил изголовье водой, тряхнув кистью из шерсти. Холодные капли попали на лицо раненому, и он застонал, заметался. Элина погладила его незабинтованное плечо, опасливо оглядываясь: в мягком полумраке избы, насквозь пропитанном запахами сушеных трав, дубленой кожи и пепла, чудилось, что вот-вот выйдет нечто потустороннее. И простой, домашний облик шамана с мрачной, гнетущей обстановкой никак не вязался.

– Что случилось, расскажешь потом, – строго взглянул Даши-Батар на гостя. – Тайга?

– Да, – вздохнул Федор. – Мы были в походе, и вот…

– После, – вскинул руку шаман и исчез за холщовой перегородкой.

Один из гостей, самый юный и самый хмурый парнишка с неровным горным загаром на и красными пятнами солнечных ожогов, с наслаждением спрятался в прохладную тень и уткнулся в телефон. Второй, судя по потертой, но крепкой одежде – бывалый походник, помог положить пострадавшего поудобнее, подложив ему под голову свой пустой рюкзак и свернутый джемпер.

Ринат зачем-то отогнул верхнюю часть одежды раненого, осмотрел его шею, грудь и руки и разочарованно поджал губы.

– Что такое? – заметил Федор.

– У него нет оберегов. В тайгу без малейшей защиты соваться опасно…

– Но ведь он охотник. Она должна была его принять, но…

Договорить Федор не успел: шаман вернулся спустя несколько минут. Он показался ребятам совсем другим человеком, в облачении и с огромным бубном из оленьей шкуры. Длинное черное облачение до пят звенело от множества медных бубенцов и гремушек, по обе стороны, словно рваные крылья, колыхались красные и синие ленты, нашитые на рукава и на грудь. Головной убор шамана полностью закрыл лицо, и, когда он повернулся к ним, ребята синхронно отшатнулись: маска из черной кожи с тонкими, почти незаметными прорезями для глаз была украшена белым выжженным узором и такими же колыхающимися лентами. Пока шаман обходил кругом свое жилище и брызгал из деревянной плошки шерстяной кистью по углам, Ринат развел огонь, из заранее подготовленной хозяином глубокой миски бросил в пламя кусок сырого мяса, пучок пахучей травы, затем снял с раненого ветровки, которыми его укрыли, разрезал одежду на груди и руках. Через весь бок тянулась страшная рана, словно огромный коготь процарапал в глубину и в ширину одновременно, разорвав кожу. Элина зажмурилась, но сам охотник даже не поморщился.

Шаман принес две трости с лентами, поставил их напротив друг дружки, как ворота, и связал белую ленту с черной, наверху.

– Его надо пронести сквозь ворота, – шепотом пояснил Ринат. – Считается, что душу больного тащат к себе вниз темные духи, и чтобы вернуть его живым, шаман должен пройти путь от нижних духов и принести его душу верхним. На это время в мире живых их обоих нет.

Элина смотрела со страхом и благоговением, как Ринат с помощью Федора и третьего парня, Андрея, поднял стонущего пострадавшего, и как они, поддерживая его под руки и спину, пронесли его меж двух связанных палок. Как только нога последнего несущего переступила границу, шаман быстро соединил палки между собой. Ворота захлопнулись.

Избу наполнил утробный звук, долгий и протяжный. Он лился словно из-под земли, заполняя собой все пространство, казался осязаемым, давящим, тяжелым, густым, как мед. Мужчины, морщась, оглядывались в поисках его источника, Элина испуганно закрыла уши, но давление прекратилось, когда шаман ударил в бубен плоской деревянной колотушкой.

Встав на колени на оленью шкуру, шаман прикоснулся губами к открытой ране, не переставая издавать низкий горловой звук. Втянув со свистом воздух, словно выпив что-то невидимое, он медленно поднялся, запрокинул голову, шумно сглотнув, и пошел вдоль распростертого тела, мерно и ритмично ударяя в бубен. Звуки плыли, покачивая, становились то выше, то ниже, то глубокими, то хриплыми, будто голос человека и инструмента слились воедино, сплетаясь друг с другом.

– Какой ужас, – скривилась Элина, наморщив хорошенький носик. Парни ее поддерживали кислыми лицами, Ринат оставался невозмутимым. – Как вы можете на это смотреть?

– Я охотник. Дар блокирует чувства.

Даши-Батар говорил с духами. Сквозь прорези стало видно, как глаза его закатились, тело изредка дергалось, словно в судорогах, его то тянуло к лежащему на шкурах раненому, то отталкивало прочь, ленты летали, будто он и вовсе стал бестелесным ветром. Однако он твердо стоял на ногах, и ритм бубна становился все быстрее и быстрее, и горловой звук – все глубже и тверже, похожим на мощное течение несущейся с гор реки. Сосредоточенно глядя на шамана, Ринат краем взгляда заметил, как Элина, стиснув руку Федора, закрыла глаза, и тогда он несильно ударил ее по щеке, и та возмущенно вздрогнула, отпрянула.

– Вы с ума сошли? – прошипела девушка, хотя пощечина была легкой и почти неощутимой.

– Нельзя закрывать глаза и расслабляться, когда шаман камлает, – серьезно сказал Ринат. – Иначе вы рискуете уйти в мир духов и остаться там навсегда. Потому что вашу душу он сейчас не видит.

– Вы серьезно в это верите? – насмешливо приподняла бровь Элина. Однако поежилась, зябко поведя плечами и стряхивая нахлынувший морок.

– Он спас мне жизнь, когда я был безнадежен, – по лицу Рината промелькнула тень. – А жизнь строится на вере, поэтому сейчас вашему товарищу может помочь даже она.

Элина ничего не ответила, но на всякий случай протерла глаза и прижала к горячим щекам вдруг похолодевшие ладони.

Саша равнодушно отвлекся на телефон, Федор смотрел, чуть сощурившись от едкого дыма, так пристально, что казалось – он ищет, как уличить шамана в шарлатанстве. А тот, войдя в транс, словно парил над полом, не касаясь его ногами, так мягко ступали его кожаные обмотки под длинными полами костюма. Танец был медленным, но ритмичным, и в одно мгновение неожиданно прервался. Выпрямившись и глубоко вдохнув с громким свистом и бульканьем, шаман упал на колени, приник лицом к груди раненого, медленно выдохнул в том месте, где билось сердце. Положил ладони ему на живот, выдохнул и туда. Затем, вскрикнув по-птичьи в последний раз, сухими, обветренными губами тронул покрытый испариной лоб лежащего и вдруг повалился на пол, обмяк, исчез под костюмом. А парнишка, до того метавшийся в лихорадке, успокоился и затих, его голова плавно опустилась набок, и он задышал ровно и мерно, словно и не было той страшной боли, которая вынимала из него душу уже третий день.

Элина, ахнув, всплеснула руками и кинулась к лежавшему без движения хозяину дома, но Ринат перехватил ее рукав и остановил девушку.

– Не надо. Я сам, – негромко сказал он, и этот мягкий, спокойный голос словно отнял волю. Элина едва нашла в себе силы кивнуть и стрелой вылетела на свежий воздух, протирая глаза от дыма. Парни вышли вслед за ней.

Глава 3. Таежный дом

Огонь угасал, и дым рассеивался. Страшной сказки как не бывало. Распахнув окно и впустив в избу сухой прохладный ветер, Ринат присел на колени рядом с шаманом, осторожно стянул маску, давая ему возможность глубоко вздохнуть, и брызнул в лицо той самой, заговоренной водой. Поморщившись и сощурив от тусклого света и без того узкие глаза, Даши-Батар поднялся, сел. Загар словно схлынул с его морщинистого лица, сменившись усталой бледностью, под светлыми голубыми глазами залегли тени.

– Тяжелый парнишка, – хрипло проговорил он, утирая испарину с седых висков. – Много сил ушло. Злые духи его захотели, очень злые. Они снова здесь. И снова тянутся к нам, как всегда.

– Ты ведь говорил, что они ушли? – нахмурился Ринат. – Сейчас нет ни войны, ни голода. Если они проснулись, им будет просто нечего есть, и они…

– Если они пришли уже сейчас, то дальше будет только хуже, – Даши-Батар обреченно покачал головой. – Им ведь не война нужна, не чума и не голод. Они питаются страхом, болью, жестокостью и страданием. И без войны в мире всего этого предостаточно. А ведь я говорил – не доведет до добра ваше гостеприимство, не стоит так много чужаков привечать. Духи не приходят сами, их зовут с собой. А злых или добрых… то уж каков человек. Сейчас столько пороков, что и война, и чума не нужна – они живут в людях, живут рядом с душой, грызут ее медленно, и оттого мучается человек, может и вовсе без души остаться. А сам того и не заметит. Вы, охотники, отчего все такие честные и смелые… Оттого, что вас эти духи не трогают. Оттого, что вы зла никому не делаете. Живете себе, работаете. Кто зла не делает, к тому оно и не приходит…

– Какое зло, Даши? О чем ты?

– Тот, кто любит, отдаст самое дорогое. Тот, кто лжет, заплатит самым дорогим.

Шаман говорил все менее и менее связно, и Ринат сперва вслушивался в его слова, а потом перестал. Даши-Батар забормотал что-то тихо и совсем неразборчиво, с помощью старого друга добрался до постели, кое-как сдернул костюм и уснул, едва коснувшись тонкой, набитой конским волосом подушки. Ринат погасил свечу и вышел, тихо притворив дверь.

Молодому человеку после ритуала стало намного лучше – Ринат бы и сам не поверил, когда б не видел собственными глазами уже не первый раз. Парень лежал с умиротворенным выражением и легкой блуждающей улыбкой, румянец вернулся на его впалые щеки, тронутые неаккуратно отросшей светлой щетиной, выгоревшие брови надломились, чуть приоткрытые сухие губы уже не были такими синюшными, как у мертвеца. Найдя деревянную кадку с водой и пару чистых тряпиц, Ринат промыл и перевязал его рану, укрыл мягкой шкурой и, немного подумав, вынул из кармана крошечный осколок аметиста и положил в изголовье. Маленький фиолетовый камень, по поверью местных, мог очистить кровь и дыхание – Ринат не умел лечить, но знал, что местные ошибаются редко.

Ребята, которые принесли раненого, немного приободрились, убедившись, что хуже их товарищу уже не станет. Федор, Саша и их третий спутник, Андрей, разложили коврики прямо посреди двора и отдыхали, безмятежно раскинувшись под теплым и ласковым июльским солнцем, Элина устроилась в тени на старых деревянных качелях и задремала, прислонившись к резной деревянной свайке, но, услышав скрип двери и его шаги, – быстро проснулась. Федор заметил охотника первым, поднялся. В его взгляде больше не осталось того мрачного недоверия, и он показался намного моложе, чем в первую встречу: ему было не больше тридцати.

– Как вас зовут? Вы нам помогли, но даже не представились.

– Ринат.

– А вы из тех, что умеют ходить за камнями? – снова знакомая тень недоверия промелькнула на его смуглом лице. – У вас есть этот дар?

– К сожалению.

– Разве вам не нравится? – удивленно вскинул голову Саша, до сих пор молча листавший галерею в телефоне. – Тайга вас пускает и не вышвыривает прочь с особой жестокостью… как нас. Вы прекрасно зарабатываете, не обязаны каждый день просиживать штаны в офисе. И всегда работаете в горах. Это ведь так красиво.

– Чем больше романтика присутствует в жизни, тем скорее она превращается в рутину. Тайгу сложно назвать романтикой, – Ринат многозначительно приподнял бровь, посмотрев в сторону дома, где лежал раненый. – Да и вообще мне давно уже незнакомо это чувство.

Элина поглядела на него с сожалением. Федор нахмурился, не желая продолжать спор о высоком. Он поднялся со своего места, подошел, взглянул на нового знакомого снизу вверх: тот был высоким и худым, а Федор – широкоплечий, крепкий, и сам чем-то напоминающий молодого медведя.

– Охотник по имени Ринат, – задумчиво проговорил он, окинув его оценивающим взглядом. – А фамилия у вас, случаем, не Нурдинов? Мы собирались вас искать.

Тот удивленно приподнял бровь.

– Долгая история и не самая веселая. Мы можем куда-нибудь… – он нервно оглянулся, показывая, что не хочет быть услышанным. Ринат понял, кивнул.

– Да. Пойдемте ко мне.

– А что с Ромкой?

– Даши-Батар о нем позаботится. Шаман, – добавил Ринат в ответ на непонимающий взгляд. – Идем.

Шаман жил далеко, особняком от всего поселка, и идти обратно пришлось через рынок. Целый день прошел незаметно: камлание длилось несколько часов, и ребята не заметили, как стемнело. В розовом полумраке, спускающемся гор вместе с ночными облаками, поселок казался небесным городом, украшенным последним, необыкновенно багряного оттенка солнечным светом. Эти цветные закаты восхищали тех, кто не умел говорить с горами: яркое алое небо предвещало холод и пронизывающий ветер. Река Аршат, разделяющая поселок с таким же именем на два берега, была словно окрашена кровью: темная вода с отблесками горного заката бежала вниз, плескаясь по камням, исчезая в изумрудном море тайги.

Некоторые палатки уже закрылись и затихли, но особенно отчаянные и неунывающие торговцы стояли до самой темноты, иные хватали прохожих за руки, расхваливая свой товар.

– Аметист, настоящий, на высоте две тысячи добытый!

Элину все тянуло к прилавкам, но Федор и Ринат пересекали ее попытки, и Федор даже пару раз благодарно кивнул, почувствовав в лице нового знакомого поддержку.

– Дяденька, купи аметист, – черноволосая девочка с яркими глазами цвета неба оказалась совсем рядом с Ринатом. Грязные пальцы цепко ухватились за его флиску, а перед глазами вдруг оказалась россыпь мелких, тусклых камней. – С высоты две девятьсот! Из истока горной реки!

– С какой высоты, говоришь? – усмехнулся Ринат.

– Две девятьсот, – девочка наивно взмахнула густыми ресницами. – Сама собирала!

– А сколько же ты дней их собирала? – прищурился охотник.

– Три дня, дяденька, – удивленно захлопала глазами она. Может быть, кто-то и считал, что нежные голубые глаза – самые честные, но в этих хитрющих озерах честностью и не пахло. Она врала легче, чем дышала, и с одной стороны, Ринат мог ее понять: семья бедная, иначе с чего бы ей ходить в стареньком поношенном ситцевом платьице с кривой самодельной вышивкой и не носить обережных украшений? Обережные украшения с камнями носила каждая девушка, уважающая свое здоровье, и если обереги были простые, из шнурков, нитей и дерева, то и силы у них, считалось, меньше. Но более дорогие и надежные большинство местных либо делали сами, либо не могли себе позволить, если не умели.

– День до горы Ача-Тау, день собирала, и день обратно, – добавила юная торговка уже не так уверенно. Крепкие, сильные пальцы Рината взяли ее грязный подбородок, запрокинули лицо к свету. Зрачки девчонки обиженно сузились, а он вдруг улыбнулся.

– За день тебе одной не дойти до горы Ача-Тау. Тайга там глухая, и ты скорее умрешь, чем вернешься богатой. К тому же, высота больше двух с половиной требует большой привычки, и не за один день. От горной болезни даже самые сильные альпинисты не застрахованы. А ты после такого похода выглядишь настолько здоровой, что я не верю твоей торопливости. Ты в курсе, что аметисты, собранные ниже тысячи восемьсот – дешевка? Там столько кварцевых и базальтовых примесей, что от чистого камня – одно название, да и то лживое.

Ринат легонько оттолкнул руку девочки. Маленькие, тусклые аметисты перевернулись на другой бок, являя белые прожилки кварца, черные пятна базальта, серый сросшийся с минералом песчаник. Широкое, плосковатое лицо девочки едва заметно покривилось с досады.

– Не позорься, – прошептал Ринат и подмигнул ей. – И не дури голову наивным туристам. Сколько ты хотела за эту горсть?

– Шестьсот тенге, – так же тихо ответила торговка. Черные волосы, обрамляющие смуглое личико, только оттеняли блеск ярко-голубых глаз, которые при мысли о деньгах засияли только больше. Как бы ни были чисты детские души, иногда, в бедности и нищете, мысль о выгоде пятнает их слишком рано.

– Четыреста, – сбил спесь охотник. – Эта смесь песка, кварца и базальта и того не стоит.

– Ладно, – пожала плечами девчонка, немного помявшись, поглядев на его абсолютно непроницаемое, каменное лицо и поняв, что больше ей точно не достанется – и хорошо, что он никому не расскажет о ее наглости.

Горсть плохих каменьев перекочевала в поясную сумку Рината, девочка спрятала в складках платья завернутые в тряпицу серебряные монеты и, довольно улыбнувшись, убежала прочь, громко топоча деревянными башмаками не по размеру. Покачав головой, охотник нагнал своих спутников, которые уже успели дойти до края торговых рядов. Элина неодобрительно поджала губы и отвернулась: ей-то он не позволил рассматривать сувениры.

За пять проведенных в Салхитай-Газар лет Ринат успел построить дом и обжиться здесь, как на собственной родине. Изба была небольшой: жил он один, гостей принимал редко, да и в теплое время чаще ночевал в палатке, чем под крышей. На первом этаже располагалась широкая гостиная с большим диваном, высокими – во всю стену – окнами и настоящим камином, на полке которого прятались безделушки из камня и дерева. Плазменный телевизор, который включался в незапамятном году и то один раз, большая топографическая карта, кое-где исчерканная карандашом, помятая и потрепанная по углам. Сбоку от гостиной пряталась небольшая кухня, по которой трудно было сказать, что в доме жил холостяк: вся посуда была педантично убрана в резные шкафы из дерева, стол покрывала серая скатерть, вышитая по краям белым орнаментом. Но хозяин миновал и большую светлую гостиную, и уютную кухню – повел ребят вверх по деревянной лестнице.

По дому разливалось тепло, несмотря на холодный вечер за окном, и мягко пахло деревом. Резные перила покрывал блестящий лак, ступеньки приятной шероховатостью касались босых ног, от бревенчатых стен словно веяло стариной и покоем.

Сам хозяин жил в небольшой комнате на втором этаже. Войдя, он тронул незаметный выключатель, и Элина, шедшая у него за спиной, восторженно ахнула: по потолку побежали теплые отблески золотистых лампочек гирлянды. В широкое окно медленно вползали лиловые и мрачные таежные сумерки, протягивая тени из обыкновенных вещей, а в комнате было светло и спокойно: окно обрамляли еловые лапы, на полу покоилась мягкая шкура, клетчатый плед вальяжно раскинулся на широкой постели. В изголовье кровати половину стены занимала геологическая карта с таким же обилием пометок, как и внизу, и под потолком у входа гирлянда освещала венок из сухих трав и самодельный ловец снов, вместо бусин в котором висели засушенные ягоды рябины и брусники, а вместо плетеного круга – обернутые грубой шерстяной нитью угловатые веточки.

Ринат сбросил ветровку, оставшись в неприметной серой футболке.

– Можете оставить вещи, и спускайтесь на кухню, – сказал он. – Я приготовлю ужин.

– Я помогу, – тут же подхватилась Элина и поспешила следом, пока мужчины остались переодеваться из окровавленной и грязной одежды во что-то приличное.

На кухне тоже обнаружилась гирлянда с теплым желтым светом. Ринат включил чайник, на деревянный поднос выложил миндальное печенье и оставшиеся с утра, уже остывшие боовы. Элина завязала волосы косынкой. Его черная флиска была ей очень к лицу, и она не стала ее снимать.

– Что бы ты хотела? – поинтересовался Ринат, выставляя к конфорке специи, соль, сетку картофелин.

– Это ваш дом и ваша кухня, – улыбнулась девушка. – А я голодная, как айдас. Так что за все буду страшно признательна.

– Тогда почисти картошку.

Элина огорченно поджала губы: этого она делать не умела. В городе за нее все делали овощечистки, овощерезки и прочие приспособления для нежных рук, но Ринат вручил ей нож, показал мусорное ведро и великодушно помыл картофелины, а сам занялся мясом. Длинные тонкие ломтики положил ровными рядами на сковороду, пересыпал специями, солью и перцем, добавил немного лука и свежей зелени. Девушка заглянула через плечо, сладко потянув носом воздух:

– Пахнет впечатляюще! Это оленина?

– Говядина. Олени – покровители охотников, и их есть у нас не принято.

– Да ладно? – лукаво подмигнула она. – А в ресторане в городе подавали. Или, когда очень хочется, то можно?

– Город и таежный поселок – это очень разные понятия о жизни, – охотник невозмутимо орудовал деревянной лопаткой и уже вынимал ингредиенты для какой-то выпечки, пока Элина храбро сражалась с третьей картофелиной. – В городе заплати, и тебе хоть звезду с неба принесут на блюдечке. А здесь свои нравы, свои правила. Природа намного ближе к людям, и они подчиняются ей. Главное правило местных – относись к миру так, как хочешь, чтобы он говорил с тобой. Разумеется, тут не рай на земле и нет патологически честных, но жизнь здесь спокойнее, нет гонки за идеалом, потому что каждый считает, что он создан природой, а значит, идеален по-своему. Поэтому и звезд с неба никто и не достает, и не просит. Потому что звездам место на небе.

– Сложно вы говорите, – Элина капризно надула губки и смахнула челку с глаз. – Если вам нечего делать, кроме как философствовать, поможете мне с картошкой?

– Давай сама. Мне еще боовы жарить.

С этими словами он отвернулся и принялся замешивать тесто, не обратив ни малейшего внимания на пухлые губы и хитрые зеленые глаза. Элина растерянно закусила волнистую прядь и грязной рукой поправила волосы: вот так равнодушно ей еще никто не отказывал.

Пока она медленно и трудно счищала кожуру с картофелин и завороженно смотрела, как сильные, крепкие руки охотника ловко управляются с тестом, Федор, Саша и Андрей спустились, втроем устроились на диване. По кухне плыли ароматы жареного мяса, острых специй, раскаленного масла и чего-то незнакомого, неуловимо сладкого. В очередной раз по просьбе Рината передавая ему нож, Элина почувствовала на себе цепкий, неприязненный взгляд и обернулась: Федор смотрел на нее хмуро, исподлобья. Она даже выронила полотенце:

– Ты чего?

Он жестом подозвал ее к себе. А когда она подошла, растерянная и удивленная, схватил ее за локоть и прошептал в самое ухо:

– Может, хватит на него пялиться, хотя бы при мне?

– Да ладно! – вырвала руку Элина. – Не выдумывай, он не в моем вкусе. Таежные медведи мне не нравятся.

– Не нравятся, но на этого ты так смотришь, будто вот сейчас готова под венец!

– Я вообще не готова под венец и не собираюсь, – усмехнулась девушка. – Давай лучше ты с ним поговоришь, и мы разойдемся мирно. Тем более, картошку я уже почистила.

Вымыв руки от черной пыли, Элина тоже уселась за стол, а Ринат снял с огня сковороду, разбросал ужин по плоским деревянным тарелкам неправильной формы, в глубокую миску высыпал горячие боовы. На столе как-то сами собой появились баночка меда, поджаренный хлеб с сыром, курут¹⁰, ломтики золотистой картошки, сметана и ароматный, дымящийся зеленый чай.

С собранными в небрежный узел волосами, в серой футболке и кривовато повязанном фартуке, хозяин дома выглядел совсем не тем суровым охотником, что встретился ребятам накануне на рынке. Покончив с готовкой, он тоже присоединился к столу и обвел всех собравшихся пристальным взглядом:

– Ну, рассказывайте, что у вас за тайны королевского двора.

Глава 4. Нелегкий выбор

Некоторое время прошло в молчании: ребята были так увлечены ужином, что никому не хотелось говорить, и слышно было только постукивание приборов о тарелку и хруст поджаренных лепешек. Однако Элина почти не притронулась ни к мясу, ни к хлебу, ни к обжаренным в масле сладостям – только вяло жевала картошку и как-то странно переглядывалась с Федором. Только спустя добрых двадцать минут он, опустошив тарелку, плеснул себе чаю в глубокую миску и заговорил.

– Кто такие охотники, мне хорошо известно – охотником был наш отец, и мы были уверены, что дар не обязательно передается по наследству. Жили мы хорошо, во всяком случае, я в детстве так думал, не замечая, что мама из-за отцовских выходок часто плакала. Когда я подрос и пошел в школу, отец стал уезжать в экспедиции надолго: на месяц, потом три, четыре, и вскоре мама с ним развелась. Не смогла жить якобы в семье и все время быть одна. Она перестала писать отцу первая, потом все реже отвечала на его письма, да он и сам писал меньше и меньше, но до моих восемнадцати лет вместе с письмами в конвертах приходили камни. Лазурит, топаз, яшма, аметист и горный хрусталь – у нас камнями можно было отделать целую комнату, но я прятал их в ящик, хранил, как память об отце.

И вот, когда мне исполнилось восемнадцать, мама сказала, что у меня должен быть выбор. Она не хотела, чтобы я жил с отцом в детстве, но сейчас готова была дать нам обоим шанс. Она отдала мне все его письма, адресованные ей, и я взглянул на того отца, которого никогда не знал. Тогда же и понял, почему он всегда был так суров и замкнут, почему невольно огорчал мать. На земле…

– …Всего две тысячных процента людей, которые могут чувствовать природу так, будто непосредственно являются ее частью, – тихо добавил Ринат.

– Они сердцем ощущают, где искать драгоценности и как их добывать, могут делать из них невероятные украшения, обереги и прочие вещи. Могут говорить с горами и реками, пропускать сквозь себя ветер и бурю. Но плата за это – их собственные чувства. В поисках камней охотники со временем сами превращаются в камень, потому что драгоценности весьма эгоистичны. Постепенно они забирают охотников себе. Да, вижу, вам это хорошо знакомо… – вздохнул Федор.

– Дар проявляется в восемнадцать лет, определяя начало нашей взрослой жизни. И сперва напоминает сильнейшую депрессию, апатию, – продолжал Ринат. – Врачи при тебе разводят руками, однако говорят с родителями за закрытой дверью, и ты все понимаешь. А потом впервые отправляешься в горы. И больше тебя для этого мира не существует.

Он заметил, что его усталые гости даже перестали есть, прислушиваясь к разговору. Особенно Элина сидит, бросив вилку и во все глаза глядя на мужчин.

– Люди уходят в горы, несмотря на то, что у них есть семьи, дети, друзья, в привычных ролях и обстоятельствах им становится тесно, – Федор крепко сцепил пальцы замком и положил на них подбородок. – Они теряют все в обмен на новую жизнь, которая полна опасностей – и ради чего? Ради того, чтобы погибнуть молодыми вдали от дома, там, где никто не то что не спасет, а даже не захочет прийти на помощь. Я понял это, когда узнал историю, которую и хочу вам рассказать… Один мой бывший товарищ повел себя с девушкой, как последний дурак, – негромко и смущенно добавил Федор, натянув повыше рукава свитера. – Я знал, что он знакомился только ради забавы. Интереса у него тоже не было, но он был моложе и тогда еще хотел от отношений с девушками чего-то большего, чем просто физическая потребность в любви. А одна девчонка решила, что у них серьезно, – он потер лоб, нахмурился: было видно, что воспоминания даются ему непросто, но тем не менее говорит он спокойно и ровно. – В двадцать шесть лет чувств у него было намного больше, чем сейчас, и он ее жалел за то, что связалась с таким, как он, делал вид, что ухаживает, но долго так продолжаться не могло. И в конце концов, когда его чувства еще больше притупились, он ее бросил. Жестоко, насмешливо… Но я точно знаю, что, будь он обычным человеком – никогда бы так не поступил…

– Не оправдывай его. Дальше, – жестко сказал Ринат. Его рука так крепко стиснула колено, что стало больно, и от этой боли он очнулся, вздрогнул, понял, что уже несколько минут сидит без движения.

– Он уехал в южные горы Ай-Чулуу, сменив все номера, и спустя полгода мы случайно узнали, что он женился на дочери местного богатого спонсора экспедиций, а та девушка… Никто не знает, что с ней случилось. Она просто исчезла. Есть вероятность, что покончила с собой. Нам так сказали, – тихо проговорила Элина. Ринат взглянул в ее сторону и увидел, что в ее изумрудных глазах-омутах блестят слезы. – Это была наша с Федей сестра, мы с ней были близнецы… Сперва я хотела за нее отомстить, но поняла, что месть не увеличит добро, а потом узнала, что он и без того наказан судьбой. Да и Милана наверняка не хотела других смертей. Поэтому я решила сделать по-другому, помочь таким, как… наш бывший товарищ. Чтобы история Миланы больше не повторилась.

– Эля и Федя принесли нам письма их отца. В них говорится, что в горах Хойд-Чулуу существует легенда, которую никто не проверял, но все в нее почему-то верят, – подхватил Саша. – Огромный аметист, горное сердце, может вернуть все сердца, которые забрали горы. Но для этого надо найти его и вернуть на какое-то условное место. А все, кто пытался это сделать – погибали.

– Людям нравится верить в сказки: они отрицают слишком суровую реальность, – пожал плечами Ринат. – Элина, а вам это откуда известно?

– После… исчезновения Миланы мы много читали об охотниках, – Элина тихо отвела влажные блестящие глаза. – В интернете сейчас намного больше информации, чем вы можете себе представить.

– А какие у вас основания полагать, что ваша сестра совершила самоубийство?

– Неизвестный человек отправил нам почтой ее дневник. Именно поэтому мы здесь. Она писала про прекрасную страну Салхитай-Газар, про горы, делилась с неизвестным собеседником своей дорогой. А нам ничего не сказала. Скорее всего, она не хотела, чтобы мы узнали.

– Но зачем тогда было писать?

Элина в отчаянии пожала плечами. Федор бросил на стол потрепанный, но все еще крепкий блокнот на кольцах – это и были записи Миланы. Про тайгу, про местных и шаманов, про диких зверей, какие-то расчеты продуктов, километров, зарисовки. Девушка явно не просто так решилась идти в тайгу: наверняка знала о существовании этого “горного сердца”.

Бегло пролистав дневник, Ринат все больше хмурился, а потом поднялся, повернувшись спиной к гостям, принялся разливать чай. За несколько минут, что они не видели его глаз, он успел вспомнить и утренний разговор с Русланом: тот передал анонимный, но невероятно дорогой заказ на то же самое горное сердце. Тех денег, что бизнесмен пообещал, могло хватить на годы безбедной жизни и для него, и для Тамары с Митей. Но если это каменное сердце не продавать, а вернуть куда-то или кому-то, то жизнь станет совсем другой – не только для него, но и для всех, кто обладает даром камня. Вернуть чувства и жить по-настоящему было давней мечтой многих, и даже среди тех охотников, что он знал, большинство были бы рады никогда не иметь дара. Но существует ли горное сердце на самом деле и что все-таки случится, если оно попадет в руки к охотнику – никто не знал и уж точно не проверял. Может, это только сказка.

Но в любом случае, отправиться за аметистами ему придется снова, после недолгого перерыва. Так какая разница, в тайгу за очередным уловом или в горы за этим легендарным сердцем? Все равно дома его никто не ждет, а тайга буквально сливается с горами, вытекает из каменных хребтов зеленым морем, и если пройти несколько десятков километров выше зоны тайги, то попадешь в совершенно новое измерение, где жизнь течет не по обычной, прямой траектории, а по вертикали.

Расставляя кружки перед ребятами, он мельком взглянул на часы. Без трех минут девять. Через три минуты придет почтальон – маленький, вертлявый голубоглазый паренек с копной вечно лохматых черных волос и с чрезмерно большой для него сумкой наперевес.

– Я отойду ненадолго. Угощайтесь, пока горячие, – Ринат подвинул к гостям большую миску еще дымящихся боов, присыпанных сахарной пудрой и блестящих от ягодного джема, а сам набросил ветровку и вышел в сад.

Ночной холод глубокой долины набросился на него со всех сторон, стоило только закрыть дверь в свет и тепло. Таежная сырость влажными и холодными лапами скользнула под куртку и стиснула ребра. Где-то вдалеке крикнула спросонья ночная птица, пробуждая сумеречные шорохи и вздохи невидимых существ. Когда он был ребенком, отец говорил, что если ночью выйти в тихое-тихое место, где нет ни людей, ни машин, и запрокинуть голову в самое темное небо, то можно услышать, как шепчутся звезды…

Но отец давно умер, а шепота звезд он так и не слышал. Со смертью отца черно-белые краски хлынули в его мир потоком, затмевая все цвета, и держаться оказалось намного труднее. Он долго старался сопротивляться дару, и даже сейчас: к сорока годам охотники обычно уже полностью теряют все чувства, а он все еще иногда испытывал нечто похожее на стыд, горечь, разочарование, радость. Впрочем, кто знает, как все будет через три лета, когда он перешагнет рубеж сорокалетия.

Ринат встряхнулся, сбрасывая цепкую хватку холода, на скамейке, укрытой густым шиповником и дикой смородиной, достал телефон.

Позвонить Руслану и спросить об истинных свойствах горного сердца, которые тот пожелал оставить в тайне? Но в таком случае, скорее всего, от заказа слишком любопытного исполнителя отстранят, пошлют кого-то другого, и за обладание огромным аметистом придется поспорить – только драки и не хватало. Или не говорить ни о чем, что он узнал от ребят, а только согласиться на заказ? Но тогда он не поможет здесь. Разочаровывать эту компанию почему-то не хотелось. Но если отказаться от заказа и пойти с ними просто так? И оставить без средств Тамару и Митю? Тамара работает, но тех денег, что зарабатывает во внешнем мире обыкновенный менеджер, недостаточно для той жизни, что выпала им.

Ринат взъерошил волосы, уронив голову на руки. Телефон сам собой исчез в кармане, и очень вовремя: стукнул замок на калитке, и по грунтовой дорожке послышались легкие шаги. Мальчишка-почтальон набрал побольше воздуха, чтобы закричать “Почта-а-а!”, но вовремя увидел сидящего на скамейке хозяина дома и остановился, словно налетев на невидимую преграду.

– Ринат-ахатай! А вы чего тут…

– Тебя жду, – улыбнулся Ринат и протянул мальчишке горсть взятых из дома сладких боов.

– Для вас, как обычно, – порывшись в сумке, паренек извлек на лунный свет небольшой и легкий конверт. Получив вместе с лакомством две положенных медных тенге, старомодно поклонился и вприпрыжку умчался по проселочной дороге дальше.

– Почта-а-а! По-очта-а!..

Маленький конверт из плотной белоснежной бумаги и с педантично спрятанной в углу маркой неизменно появлялся у Рината раз в два месяца. И раз в два месяца раньше он писал ответ, хотя последнее время уже совсем не хотелось этого делать. Крупный, округлый почерк Тамары словно давил на него, сквозь строки словно звучал ее голос. И от этого звона в ушах становилось тяжело и душно, потому и читать письма не очень хотелось, но он все равно открывал. Митя писать не мог, а потому от него ничего ждать не приходилось. Все новости передавала только она.

Аккуратно вскрыв ножом липкий слой, Ринат вынул один сложенный вчетверо листок и как-то равнодушно заметил: в прошлый раз было два. А год назад, кажется, четыре, а то и пять.

“Здравствуй. Здравствуй в очередной, тысячный и бесконечный раз.

Потому что тебе сейчас это все-таки нужнее.

У нас все хорошо настолько, насколько это возможно в наших условиях. Митя узнает меня, улыбается и тянет ручки, когда я к нему подхожу. Правда, смотрит и тянется куда-то в сторону, но хотя бы реагирует. Думаю, что тебя он уже не вспомнит и испугается. Он почти ничего не ест, только пьет воду через специальную трубку. Иногда я боюсь, что он разучится дышать, ну а ты об этом даже не узнаешь. Митя играет в какие-то свои игры, смеется невпопад и с совершенно пустым взглядом, а плачет по-прежнему громко и обиженно, как младенец.

Спасибо тебе за переводы, они нас заметно выручают. В прошлый раз после операции у нас осталось немного денег, и я купила для Мити новый ортопедический матрас. Теперь он не кричит во сне, ему намного комфортнее.

А потом я нашла в конверте топазы и очень удивилась. Сперва подумала, что ты вспомнил нашу свадьбу и то кольцо с помолвки с небесно-голубым камушком, но потом поняла, что тебе это уже безразлично. Просто топазы – дорогие. Прости, но я тоже не люблю хранить память. Купила еды на пару недель вперед, оплатила все долги и даже взяла новые туфли. Кроссовки совсем износились, а я все еще хочу быть женщиной.

Даже не знаю, стоит ли спрашивать, как твои дела, как ты живешь и чем сейчас занимаешься. У тебя давно своя жизнь, в которой нам с Митей нет места. И почему-то мне кажется, что жизнь эта у тебя совершенно черно-белая. Но надеюсь, что ты не жалеешь. Может быть, нам действительно было лучше расстаться, но ты знаешь, я все еще скучаю и иногда ловлю себя на том, что всю ночь обнимала твою подушку. Она потеряла твой запах и твое тепло, но я все еще помню.

Не знаю, почему ты перестал отвечать на мои письма, наверное, тебе и правда хорошо в твоем черно-белом мире. Не все рождены для любви, да и практически ни один человек не способен понять другого, даже если у них обоих есть чувства. Порой я думаю – остались ли они у меня. Если я все еще способна любить Митю и плакать в твою подушку по ночам – наверное, да. И боль, и грусть – это тоже чувства, такие же, как радость и веселье, только наоборот.

Ладно, опять я о грустном. Впрочем, веселого мало уже семь лет как.

Не люблю и не скучаю, но через пару месяцев снова брошу конверт в почтовый ящик.

Уже не твоя Тамара”

Листок дрожал в руке, и то ли от ветра, то ли от неясного, странного чувства, охватившего с ног до головы холодными мурашками. Словно волна, оно прокатилось по всему телу, заставляя руки дрогнуть, а ресницы – отяжелеть, и пропало, растворилось в свежей вечерней прохладе.

Ринат долго еще сидел с письмом в руках, глядя в темноту, а потом сложил его обратно в конверт и спрятал за ветровку. Отвечать он, конечно же, не станет. Митя жив, для своего состояния – почти в порядке, узнает мать, а на большее они оба давно перестали надеяться. Тамара выбралась из долгов и даже не осталась после этого совсем без средств – это тоже хорошо. Интересно, какого цвета туфли она купила? Синие, под цвет глаз? Или бежевые, почти невидимые, как носит большинство женщин? Ринат уже не помнил, какие цвета ей к лицу. Он и лицо-то ее вспоминал с трудом, отдельными чертами: горделиво вскинутый подбородок, морские глаза, точеный греческий профиль, и со всем этим – плохо закрашенная опасным черным ранняя седина.

В саду становилось совсем неуютно и холодно. Обнаженные, черные каменные хребты, будто внезапно вздыбившаяся земля, обступали Аршат с трех сторон, и ночи в долине были густые, темные, как чернила. Небо натянулось меж двух самых высоких пиков, торчащих на восходе и на закате далеко-далеко от друга: Генерал и Дева, которым так и не суждено было остаться вместе при жизни, окаменели и держали небесный свод на своих надежных плечах. Небо над Генералом было всегда чуточку светлее. Даже в самой кромешной темноте он освещал дорогу своей вечной спутнице.

Шорох за спиной заставил хозяина дома вздрогнуть и вынырнуть из невеселых мыслей. Обернувшись, он увидел Элину: кутаясь в большую штормовку – наверно, кого-то из парней, – она стояла, как призрак, напряженная от ночного холода, только ветер играл растрепанными прядями с золотистой рыжиной.

– Все хорошо? – нахмурился Ринат.

– Да… н-нет, – смутившись, Элина поглубже запахнулась в штормовку. – Ребята пошли спать, не дождались вас. А я… беспокоилась.

– Да брось. Что со мной случится в собственном доме?

– Иногда опасность стоит прямо за плечом, а ты ее не видишь, потому что смотришь только вперед. Рома тоже охотник, – Элина присела на край скамейки, и теперь их плечи слегка касались друг друга: его легкая ветровка с шелестом прошлась по ее штормовке. Он заметил, как девушка крепко стиснула пальцы замком на коленях, стараясь на него не глядеть. Рома… в памяти встали опустевшие, почти безжизненные голубые глаза раненого парня, его измученный, обессиленный от боли взгляд. – Федя ничего не сказал вам, но мы уже пытались попасть в тайгу, и она нас не приняла. Даже Рома, который вроде бы опытный, пострадал. На нас напал медведь…

– Айдас?

– Нет, обыкновенный, – дернула плечом Элина. – Пришел на запах еды. Рома встал с горящей палкой, обычно так можно их прогнать, но этот набросился. Федя в него выстрелил… только так удалось спастись. Если даже Рома чуть не умер, это значит, что тайга была очень зла на нас. И знаете, Ринат…

– Знаешь, – вдруг негромко сказал он. Элина сбилась с торопливой мысли, непонимающе взглянула на него.

– Что?..

– Переходи на “ты”. К чему эти церемонии.

– Да, хорошо. Я хотела только сказать, что… Ринат, если вы… если ты не хочешь с нами идти, не надо. Федя поворчит, но поймет, и мы найдем другого проводника. Или рискнем в следующий раз.

Глава 5. Секреты мастерства

В озерных глазах Элины читалось волнение и отражались далекие звезды. Ринат коснулся ее пальцев и почувствовал тепло даже в столь холодную ночь. А быть может, это его руки так заледенели, что прикосновение обыкновенного человеческого тепла казалось сродни чуду.

– В Оросе у меня остались бывшая жена и сын, – неожиданно для самого себя вдруг заговорил он. – Тамара пишет мне раз в пару месяцев, рассказывает, как здоровье Мити. Он болен, с рождения парализован, и мозг у него серьезно поврежден. Просто несчастный случай во время родов, который пустил всю нашу жизнь кувырком… Сначала я страшно скучал, потом было горько, а потом я перестал отвечать ей. Пришло какое-то равнодушие. Я только посылаю им деньги, а она хоть немного поддерживает Митино здоровье. Может быть, это звучит жестоко, но мы постоянно держимся между жизнью и смертью. Я даже не представляю, как он мучается, но точно знаю, что такая жизнь ему не в радость. И все равно мы бегаем по кругу: охота – пересылка – операция ребенку, иногда хватает на то, чтобы Тамара оплачивала все долги, иногда – на большее, когда нам обоим везет с работой. Если я погибну в тайге, мой сын тоже умрет. Мои деньги – единственная поддержка его жизни. Но иногда я сомневаюсь, действительно ли это так нужно. Выбрал бы мальчик такую жизнь, если бы мог выбирать?

– Что может быть хуже жизни без всякого смысла… А Тамара? Что будет с ней?

– Не знаю, – вздохнул Ринат. – Может быть, погорюет для приличия месяц-другой и выйдет замуж. Подозреваю, что ей уже сейчас есть, за кого, но она не решается.

– Но ведь у нее, в отличие от вас… от тебя есть чувства! – воскликнула Элина и с жаром схватила его руку. – Настоящие чувства не исчезнут просто так, и горевать для приличия они не способны. Вместе с настоящей любовью чаще всего уходит и жизнь. А если ее и не было, тогда, разумеется, и жизни нет, и горя тоже. Чувства иногда делают нам очень больно, но именно они заставляют нас быть живыми!

Тяжело дыша, словно после быстрого бега, она умолкла, встревоженно глядя на Рината, но тот молчал, хмуро ковыряя землю носком ботинка. Мысли о бывшей жене и сыне когда-то причиняли ему боль, но уже не ранили так, как раньше: он привык быть один, привык к тому, что вся жизнь проходит мимо, и что прошлое неизбежно остается там, где ему и место.

– Жизнь – это всего лишь биология, – ответил он и сам же отругал себя за грубые слова. – Пойдем спать, Элина. Иначе мы оба сейчас наговорим лишнего.

Девушка грустно покачала головой, но он сделал вид, что ничего не заметил. Вместе они вернулись в дом, но там уже было тихо: парни разошлись спать, так и не дождавшись его, постелили себе прямо на полу коврики и улеглись по-походному, в спальники. Саша и Андрей уже заснули, а Федор подсвечивал веснушчатое лицо и короткую рыжую щетину голубоватым светом телефона. Эля тоже потянулась было к своему рюкзаку, но Ринат ее окликнул:

– Погоди. Я тебе сейчас на диване постелю.

Федор приподнялся на локте.

– Что ты решил, охотник?

– Завтра встаем в семь, – коротко сказал Ринат и бросил на диван ворох подушек и чистых простыней. – Два дня на тренировки, а потом пойдем.

Утром Ринат поднялся раньше обыкновенного: стрелка на крошечных настенных часах еще не успела подобраться к шести. В доме было тихо, но раздавались посторонние, непривычные звуки: посвистывал носом простуженный Андрей, скрипел диван от того, что ворочалась в беспокойном сне Элина, то и дело пищал телефон Федора от уведомлений. Ринат написал записку о том, что если он не вернется к семи, то завтрак на кухонном столе, и вышел из дома.

Ранняя прохлада была приятной. Жара уже ползла по долине, разливаясь вместе с солнечным светом, и этот контраст тепла и холода обжигал и бодрил. Ночью выпала роса, легкие кроссовки мгновенно промокли, но, едва оказавшись на солнце, столь же быстро высохли, и до дома шамана Ринат дошел намного быстрее, чем накануне. По этой же причине он больше любил ходить и работать в одиночку: никто не задерживал, не задавал вопросов, и если он в чем-то ошибался, то винить мог только себя, и из-за его ошибок не страдали другие.

Даши-Батар, в старой потрепанной футболке и помятых штанах и еще более узкоглазый спросонья, открыл быстро. Из глубины избы сладко пахнуло свежей выпечкой и кислым молоком.

– Амар мэндэ, Даши-Батар, – улыбнулся Ринат. – Завтракаешь?

– Заходи, сынок, – степенно кивнул шаман. – Только сели.

От недавнего камлания в избе не осталось и следа: только пучки сухой травы, бадейки с шерстяными кистями да обереги по углам и на полу напоминали о чужой природе междумирья, что царила в этом отдаленном от всех других доме. Шаман и вправду садился завтракать, но не один: в углу, между столом и дверью, сидел светловолосый парень лет тридцати. Полосатая тельняшка не по размеру висела на его плечах, как на сухой ветке, штаны были закатаны до колен, невольно обнажая синяки и ссадины на худых жилистых ногах. На груди у него болтался крохотный осколок аметиста на простом черном шнурке. Парень выглядел бледным, но вполне живым и здоровым, без крови и грязи его лицо оказалось простым и приятным, неопрятную щетину он тоже сбрил, вместе с ней сбросив лишних лет пять.

– Амар мэндэ, Ринат Алексеевич! – улыбнулся он и приветственно приподнял руку. Надо же, и отчество знает.

– Амар мэндэ… Рома? – Ринат удивленно изогнул бровь. – Поразительно…

– Ты хочешь сказать, он вчера еле жив был, – послышался за спиной голос шамана с легким акцентом, и Ринат обернулся в не меньшем удивлении. – А только светлые духи его душу приняли. И камень твой, что он надел нынче, еще как помог. Высота две девятьсот, не меньше, – довольный шаман тронул аметистовый осколок на шнурке у Ромы и весело поцокал языком. – Хороший камень, сильный. Раны заживут быстро.

– Я уже и не помню, где его взял, – Ринат поскреб в затылке и устроился на свободное место, у окна. В памяти невольно встала черноволосая девочка с хитрыми голубыми глазами, которая намедни самозабвенно врала про взятый на такой серьезной высоте камень с плохими примесями кварца и базальта. Тем временем Даши-Батар плеснул ему в кружку горный настой из самовара, насыпал в деревянную самодельную миску горсть ягод и орехов. – Но, видно, и правда высоко, раз такой хороший. Рома, ребята, которые ходили с тобой, хотят пойти еще раз… со мной. Они ночевали у меня и как-то убедили пойти с ними. Сегодня и завтра потренируемся, а в понедельник выйдем на маршрут.

– Я хочу с вами, – поднял светлые серые глаза Рома. – Пожалуйста, Ринат Алексеевич. руководитель из меня так себе, но помогать вам…

– А позволь спросить, откуда ты меня знаешь?

– Так в Аршате вас все знают, – он смущенно пожал плечами. – У вас самые лучшие аметисты.

– Рома, – Ринат взглянул на него строго. – Во-первых, прекрати мне выкать, у нас разница лет десять, если не меньше. Во-вторых, три дня назад в тайге ты чуть не погиб. Неужели настолько быстро восстановился? Твоя рана не могла так надежно зажить. Да и в общем…

– Знаете, Ринат Алексеевич… Ринат, – поправился Рома. – Утром я проснулся и чувствовал себя так, будто три дня лежал без сознания и ничего не помнил. И не чувствовал ничего. Вам… Тебе очень повезло в жизни, если ты не знал, что наш дар заботится о нас. Драгоценностям ведь выгодно быть кому-то нужными. Мы восстанавливаемся намного быстрее и легче обыкновенных людей.

– Я знаю. Но да, почти не проверял.

Пока Рома рассказывал, он вспомнил, что и сам замечал у себя необычную способность легче переносить боль и тяжелые физические нагрузки, таскать тяжелый рюкзак и выживать в непростых условиях, где кто-нибудь, умеющий чувствовать, давно бы разрыдался от страха, ударился в панику или просто заболел от холода, голода, сырости. Долгие и суровые экспедиции были не под силу обыкновенным людям. Выросшие в уютных и приятных условиях города, они не могли долго ходить и носить за спиной громоздкие рюкзаки со снаряжением, продуктами и геологическими пробами, не умели терпеть усталость, непогоду, сырость и грязь, холодные ночи, отступали перед трудностями, не знали, что значить протягивать руку помощи. Возможно, потому, что их чувства запрещали им это. А может быть, просто никто и никогда не подавал руку первым.

И если вся природа вставала за спиной у необыкновенного человека, и светлые духи принимали его душу, и камни делились собственной силой, то охотно верилось в его бессмертие – пускай даже не совсем физическое, а лишь духовное.

– А еще я знаю, что горное сердце действительно существует, – негромко и доверительно добавил Рома. В очередной раз наткнувшись на непробиваемую стену из сурового и насмешливого взгляда старшего охотника, он резко дернул вверх рукав тельняшки, и Ринат увидел небольшую татуировку на его правом запястье: простую и строгую розу ветров с одним длинным лучом, указывающим только вперед и обвитым изящной лентой.

– Что это?

– О племени, что живет высоко в горах и охраняет это самое сердце, вы… ты наверняка не слышал, – прищурился Рома. Ринат качнул головой, к великому его удовольствию. – А я знаю к нему дорогу.

– Что ж… Два дня отдохнуть тебе хватит?

* * *

Солнце вальяжно раскинулось на полу и позолотило бока всем кружкам, котелкам и железу. Сквозь стекла и плотную пелену дымки проходили тонкие лучи, как струны. Таежный туман, серебристый и густой, скользил вдоль окон, и казалось, что облака спустились на землю, а вокруг нет больше ничего, кроме этого густого дымчатого серебра.

Погода для выходов выдалась самой неподходящей: вязкая, тяжелая духота и плохая видимость, и ребята после завтрака собрались в просторной и теплой гостиной. Ринат прикрепил на мольберте большой листок, с чердака принес один из самых больших рюкзаков, вытряхнул все содержимое из рюкзаков своих гостей. Немного простуженный еще в тайге, Андрей в новый поход идти не мог, поэтому ушел спать наверх, Саша, и в прошлый раз собравшийся за компанию, больше так рисковать не собирался, поэтому на новый поход решились только Федор и Элина. Рома, хотя немного прихрамывал и то и дело морщился, потирая ноющие ребра, все равно присоединился к собранию, пообещав Ринату, что будет осторожен.

На полу разложили большую цветную карту. Потрепанная по углам, кое-где порванная и заклеенная скотчем, исчерканная синим и красным карандашами, она выглядела раритетом – Элина даже бережно разгладила уголки, закрепив их книгами и деревянными чурками.

Ринат сел у низа карты, скрестив ноги и поставив рядом большую кружку заваренной мяты и ромашки.

– Перед вами карта местности от Аршата до вершин Небесного Престола. Сейчас мы находимся в низовьях реки Улай-Су. Большинство поселков и турбаз расположено вдоль русла, и тайга там не такая глухая. Первые дней пять у нас не будет проблем ни с водой, ни с ночлегом, погодные условия тоже можно исключить: конец лета здесь довольно мягкий.

– Что с поклажей? – поинтересовался Федор.

– Сами, – с некоторым удивлением приподнял бровь охотник. – От базы до базы тут не так далеко, километров семь-десять. Примерно на шестой день мы выйдем к первым перевалам. Вершины Генерал и Дева отделены от нас семью долинами, но путь там непростой. На семь долин стоит закладывать дней восемь, итого уже почти две недели. Последние долины уже очень холодные, поэтому возьмем теплые вещи, и поначалу они будут казаться вам лишним грузом. Но позже вы не пожалеете. Когда дойдем до взлетов Генерала – окажемся в суровых зимних условиях. Высота там… нешуточная. И верховья реки Улай-Су – вовсе не ручеек. С вершин Генерала берет свое начало и другая река, Чонг-Су, и между Генералом и Девой – очень мощный поток воды от слияния двух рек. Будет трудно. И чем выше, тем холоднее. Словом… две недели туда, потом, если повезет, спустимся с другой стороны хребта и выйдем к морю. А там либо нас подберут торговые суда, либо продолжим наш поход по побережью, пока не окажемся хоть в какой-то транспортной доступности.

– Ты сам-то там был?

– До самого Небесного Престола еще не доходил. Но на перевале Ветреном, который соединяет Генерала и Деву, был четыре года назад.

– Что ждет нас за последним перевалом, неизвестно, – негромко проговорил Рома. Он будто стеснялся собственных знаний, особенно после того, как невольно подвел всю компанию. – Дело в том, что там живет племя, которое не любит чужаков. Они не приходят к нам, ну а мы… Просто не тревожим их. Поэтому перевал Ветреный практически никогда не проходят насквозь, только радиально.

– Может быть, они достаточно разумны, чтобы не лезть в чужую жизнь? – хмыкнул Федор. – Вот и мы не будем.

– Но пройти мимо у нас просто не получится, – неуверенно добавил Рома. – Просто проблема в том, что они считают себя охраной Небесного Престола. И если мы все-таки туда доберемся, то придется либо с ними договариваться, либо… ну…

– Принимать радикальные меры ради собственной безопасности, – вышел из положения Ринат. – Но в любом случае, пока у нас другие проблемы. Кто из вас умеет разжигать костер под дождем?

– Я вроде умею, – поскреб подбородок Рома. Ринат усмехнулся:

– Ты охотник, тебе положено. Я вот ребят спросил.

Федор и Элина переглянулись. Костер и дождь, огонь и вода были стихиями противоположными, и сталкивать их намеренно казалось чистым безумием, но другого способа спастись в холодную и сырую таежную ночь не было. Ведь выше и дальше царил такой холод, что палатка от него не спасала. А еще было множество рисков, в том числе – обыкновенно потерять ту же палатку.

Ринат взял спички, сухое горючее, пустую тетрадь, и все вместе вышли на улицу. Туман все еще бродил туда-сюда, солнце висело за густой пыльной завесой, и вокруг словно задержались предрассветные сизые сумерки. Хозяин привел ребят на задний дворик: там у него жила пересаженная дикая вишня и пряталась недостроенная баня. Он все планировал ее доделать, но никак не хватало рук и времени. Зато рядом с баней притаился открытый уличный душ, который поначалу никто не заметил. Ринат дал спички Элине, а сухое горючее и тетрадь – Федору, посоветовал спрятать все это под полы курток и незаметно повернул рукоятку.

Холодные струи тихо, но настойчиво полились за шиворот, окутали все тело холодом. Элина возмущенно взвизгнула, а Федор отскочил в сторону:

– Ты что делаешь!

– У дождя ты так не спросишь. Это еще слабый напор. Заходите под воду и разжигайте.

Мокрый и злой, Федор безрезультатно чиркал спичками, пока Элина бесполезно прикрывала его ладонями, и шепотом ругался. Его сестра совсем сникла, длинные волнистые волосы тоскливо налипли на лоб и щеки, мокрые рукава приставали к рукам и мешались.

– Может, помочь им? – тихо спросил Рома.

– Может, и помочь, – Ринат отвел струю в сторону и указал на многочисленные доски и широкие стружки, валяющиеся повсюду. – Лес никогда не бывает мокрым насквозь. Под особенно густым лапником или корнями можно обнаружить более-менее сухие ветки, кору и обломки. Они лучше подойдут для розжига, потому что бумага намокает моментально. Еще, прежде чем строить конструкцию – лучше в форме шалаша, он будет выше сильнее защищен от ветра, – под него нужно сделать настил из той же щепы. Иначе ваш костер захлебнется в луже.

Спустя добрых пятнадцать минут Элине наконец удалось закрыть костер от дождя полами куртки, и пламя, жарко вспыхнув даже под легкими струями воды, дохнуло ей прямо в лицо. Вскоре огонь выровнялся, сделался равномерным, хотя костер был совсем крошечным и давал очень мало тепла, технически с заданием они справились.

Ринат затушил пламя и затоптал ботинком тлеющую горстку углей и пепла.

– Пока вы все равно мокрые и солнце в самом зените, предлагаю перейти к более серьезным водным процедурам.

Страница 2

Даже в Аршате ночью уже намного холоднее, чем в начале сезона. Кажется, я бессмысленно трачу время, хотя мог бы уйти в третью экспедицию и принести что-нибудь еще. Открыл недавно жилу турмалина в низовьях реки Узун-Су, хотя говорили, что в тех местах давно уже все растащено. Может быть, мне везет, а может, люди просто невнимательные.

Не хотел заводить новых знакомств, но они находят меня сами. Пока не знаю, как к ним относиться, но ребята просят помощи, а мне до сих пор трудно кому-то отказывать. Девушка немного странная. Рядом с ней мне не по себе, кажется, что она играет и со своими, и с моими чувствами, словно прощупывает почву: как далеко еще сможет зайти эта игра, сколько еще потребуется дней, чтобы меня втянуть в эти правила и соблазнить. Думаю, что у нее ничего не получится. Я разучился любить и влюбляться, но все еще скучаю по твоим глазам.

Помнишь, я думал, доберусь или нет до Небесного престола? Если соглашусь на условия Руслана, то, наверное, придется. И он, и ребята говорят об одном и том же. “Горное сердце” – аметистовая жеода с халцедоновым агатом¹¹ – самый дорогой минерал, который сейчас известен. Полагаю, люди приписывают ему и те свойства, которыми он не обладает, но легенды обрастают новыми легендами. Всем так хочется верить в сказку, потому что легче всего верить в то, что ты сам так удачно сложил в голове.

Если мне удастся найти “горное сердце” и вернуться живым – мы с тобой больше не будем ни в чем нуждаться. Ну а если нет… впрочем, об этом ты не узнаешь.

Пальцы мерзнут, как проклятые. Пик Менгу-Тау основательно поморозил мне руки. Пойду греться чаем.

Глава 6. Холод и тепло

После холодного душа жаркая погода показалась и в самом деле райской. Туман плавился, тек вдоль заросших тропинок, и густой раскаленный воздух можно было резать ножом. Мягкий и легкий ветер быстро сушил одежду и промокшие кроссовки, выгоревшие на солнце волосы Элины и Ромы посветлели еще сильнее. Золотистые блики играли на прядях и отражались в крупных каплях росы, делая их похожими на драгоценные камни. Ринат невольно поймал себя на том, что сравнивает их с блеском граненых золотых топазов.

У невысокого – в добрых полметра – травянисто-осыпного берега речушки он остановился и сбросил рюкзак. Элина выжала остатки воды с волос и изящно подвязала их пестрой косынкой, а он вдруг протянул ей каску: синюю, поцарапанную и кое-где побитую.

– Это зачем? – нахмурилась девушка.

– Надевай. Сейчас увидишь, – кивнул Ринат и, заметив, что она не справляется, подошел ближе, сам распутал ремешки, задержав на мгновение руку, убрал под каску выбившуюся рыжеватую прядь. Застегивая тугой фастекс под ее подбородком, дотронулся до нежной, не тронутой загаром кожи. Туманно-солнечное марево вокруг задрожало, наполнившись густым и горячим воздухом, и только руки, словно чужие, по-прежнему оставались холодными, бережно храня тепло и нежность светлой кожи с легкими веснушками – застывшими каплями золота.

Элина подергала каску в разные стороны, проверяя, хорошо ли она сидит, и наваждение пропало. Ринат тряхнул головой и взъерошил волосы, сбрасывая неожиданный морок. Поймав хмурый взгляд Федора, наклонился, поднял с земли веревку и систему страховки, надел девушке обвязку вокруг пояса, на части обвязки, что обнимала хрупкую и худую спину, закрепил карабином веревку с крепким, надежным узлом, второй конец вручил Роме.

– Речка Аршат – приток Улай-Су, маленькая и миролюбивая, – произнес он, заглянув с берега и увидев, как быстрый поток мчится, сверкая и брызгаясь, а глубоко на дне гладкими, округлыми боками тускло поблескивают камни. – У нас тут почти равнина, поэтому серьезной опасности нет, но в горах вы должны быть готовы ко всему. Вот так должен быть застрахован технический лидер, или тот, кто отправляется через реку первым. Элина, повернись.

Девушка послушно повертелась, демонстрируя парням узел, цепляющийся за карабин, встегнутый в обвязку на плечах.

– Верхняя часть обвязки называется “бабочка”, а узел, который ее держит – “полусхватывающий тормозящий”. Можно завязать и обыкновенную двойную восьмерку, но этот узел за счет своей подвижности легче контролируется самим идущим. Короче, больше маневренности. Рома, ты стоишь выше по течению и в случае срыва аккуратно выдаешь веревку, чтобы нашего лидера не трепало по всей реке. А мы с Федором стоим ниже и, если Элина срывается, начинаем ее быстро притягивать к берегу. В этом заключается командная страховка, ничего сложного. Именно поэтому технический лидер должен быть поменьше и полегче: в случае чего, его придется вытаскивать, а остальных – вряд ли. Элина, если ты окажешься на том берегу – кричи “земля”. Ясно?

Девушка кивнула, опасливо поглядывая в сторону реки. Аршат был всего лишь притоком большой и мощной горной красавицы Улай-Су, а потому не таким быстрым и сильным, но и его глубина выше пояса и бурное течение, бьющееся по камням, доверия не внушали. зато вселяли надежду крепкие, сильные руки и ободряющие улыбки ребят, мирное и теплое солнце, скатившееся за полдень, легкая и чуть насмешливая улыбка охотника.

– Пошла, – коротко приказал он, и Элина, глубоко вздохнув и зажмурившись от страха, шагнула с крутого берега в течение и сразу же оперлась на сложенные вместе трекинговые палки.

Ледяная вода стиснула ноги, ступни мгновенно заледенели. Под ногой шевельнулся камень, укатился в сторону, и со следующим шагом девушка провалилась по колено, а потом – почти сразу по пояс. Несмотря на жаркий день, река была ледниковой и не прогревалась даже в такую хорошую погоду. Едва не рухнув лицом вперед, Элина вскрикнула. Палки заскользили, теряя опору, течение тащило их прочь и захлестывало до футболки, обдавая лицо и руки леденящими брызгами. Стоять было трудно, девушка пошатнулась, оступилась.

– Не задерживайся, иди! – Ринат попытался перекричать шум и грохот воды и камней. – Идти легче!

Она послушалась. Сделала шаг, затем другой, немного осмелев – выпрямилась, ощущая, как за спиной сквозь карабин шевелится веревка. Всегда легче идти по опасному пути, зная, что у тебя надежный тыл за спиной.

Но вот гладкие валуны на дне подвели. Сильное течение, брызнув особенно высоко на крутых бурунах, потащило прочь и палки, и саму девушку. Потеряв опору, Элина неловко взмахнула руками, повалилась набок и глотнула воды. Она и сама не успела понять, как это произошло, а вода неожиданно оказалась везде: сверху, снизу, со всех сторон. Она ослепительно сверкала под солнцем и давила на голову даже сквозь каску, заливалась горечью в нос и скреблась в горле каким-то песком. С трудом вынырнув, Элина запуталась рукой в веревке, хотела крикнуть, чтобы страховку ослабили, но вновь ледяной поток рванулся в грудь изнутри. Отплевываясь и кашляя, она словно сквозь плотную завесу слышала ругань брата и строгий крик руководителя, больно ударилась плечом и коленом, почувствовала, как в каску сзади влетел еще один камень. От холода все тело свело судорогой, и она была уже не в силах сопротивляться быстрому течению. Ее поволокло куда-то в сторону, и яркое солнце ударило сквозь прозрачную кромку воды.

Резкий рывок протащил ее через самое глубокое место, и вдруг вода ушла: теперь она лежала на камнях, судорожно хватая воздух. Колени сами собой прижались к груди, ее затрясло от сковывающего холода. Кто-то подхватил ее с земли, укрыл теплым махровым полотенцем, принялся растирать руки и плечи. Она задыхалась, отплевываясь, и всхлипывала.

– Элина, посмотри на меня. Посмотри на меня, я здесь, все хорошо, – сквозь туман пробрался мягкий, спокойный голос Рината, и девушка с трудом заставила себя открыть глаза, встретила его добрый и встревоженный взгляд. Он сидел на камнях рядом с ней, Федор и Рома уже спускались бегом с крутой насыпи.

Федор кинулся к Ринату, схватил его за ветровку и рванул на себя:

– Ты псих! Она чуть не утонула!

– Но ведь не утонула. У нее была страховка, по факту за нее отвечали мы, – спокойно возразил охотник. Федор возмущенно раскрыл рот, но он перехватил его руку, держащую воротник, заломил за спину и негромко добавил:

– Вы попросили меня помочь – я делаю все возможное. За два дня нельзя научить людей всем основам безопасности, а вы ведь помните, что бывает с теми, кто сунется в тайгу неподготовленным. Вы должны знать, с чем можно столкнуться, любому страху надо смотреть в лицо.

– Чокнутый, – прошипел Федор, потирая запястье, когда охотник отпустил его. – Элечка, как ты?

Девушка неловко улыбнулась и кивнула, зябко кутаясь в полотенце. Пальцы у нее все еще дрожали то ли от волнения, то ли от холода, и Ринат сам снял с нее каску.

– Все, хватит на сегодня экстрима. Вечером вспомним узлы, остальное завтра. Помогите мне собрать костер, сегодня ночуем в палатке.

– Опять репетиция? – недовольно хмыкнул Федор. Охотник только усмехнулся в ответ. Отдав Элине свою куртку, первым пошел вдоль лесистого берега искать хворост и валежник, и парни вскоре присоединились к нему. Элина, немного передохнув, вытряхнула из рюкзака палатку и принялась воевать с непослушным тентом: времени у нее на это было предостаточно.

Через полчаса на берегу весело затрещал костер. Элина подобралась к нему поближе, стараясь вобрать в себя все то мягкое, обволакивающее тепло, исходившее от яркого живого золота пламени, протянула озябшие руки, и только прыгнувшая на штормовку искра заставила ее отшатнуться, опомниться.

Стряхнув искру, она обняла колени руками, положила на них подбородок. В груди ворочался большой колючий комок, готовый рвануться наружу то ли слезами, то ли истеричным смехом. Ей не верилось, что сегодня она могла умереть, ведь так странно и так неправдоподобно умирать в самый разгар жизни. Однако во рту все еще стояла сладковатая горечь речной воды, волосы слиплись от песка, и болело ушибленное колено – ей ничего не показалось.

На небе одна за другой зажигались звезды, и на фиолетовом полотне сумерек горы казались обрисованными черным графитом – такие четкие и стройные ряды вершин и мягких изгибов перевалов. Ночная птица ухала глубоко в лесу, и Элине сделалось не по себе от того, насколько она, да и все они, рядом с таким большим миром маленькие и беспомощные. Ведь, если бы она сегодня захлебнулась в этой дурацкой мелкой реке, ничего бы не изменилось: не рухнули бы эти горы, которые наверняка видели и не такие трагедии, точно так же зажглись бы звезды. Быть может, рухнул бы их личный маленький мир, но каким же он был ничтожным на этой большой земле.

Она подняла взгляд. Самое удобное бревно в качестве сиденья мужчины уступили ей, а сами расположились на ковриках с другой стороны огня, и Ринат объяснял какой-то замысловатый узел. Федор ругался, только сильнее путая веревки, молчаливый, но способный Рома помогал ему. От пламени дрожал воздух, и лица казались туманными, неясными. Словно почувствовав чужой взгляд, Ринат обернулся. Пламя заплясало в его прищуренных глазах цвета гречишного меда, и Элина невольно улыбнулась, чувствуя, как краснеет то ли от близкого жара, то ли от того, что он сам так близко, смотрит на нее и улыбается одними уголками губ.

Теплый ветер волной окатил ее с ног до головы, будто кто-то обнял, и уже не хотелось сжиматься в комочек, жалобно притулившись к костру – наоборот, хотелось улыбок, смеха, объятий. Хотелось, чтобы вот так – и руки, и сердце нараспашку, чтобы обнять эти горы, эту реку, которая невольно заставила его о ней позаботиться, и этот теплый сухой ветер, согревшийся днем под палящим солнцем и теперь щедро делящийся остатками тепла.

А он, едва улыбнувшись ей, снова отвернулся, продолжая объяснять Федору принцип завязывания узла грейпвайн для закрепления вещей или надежного соединения концов веревки. Отблески пламени играли на его лице, протягивая вдоль него тени, отчего темнее казалась щетина, острее – скулы и глубже – глаза.

Уже не впервые, в который раз с часа их знакомства она думала о нем. Как он может так легко жить без чувств, не знать, как это – всем сердцем любить и жаждать в ответ такой же безумной, безрассудной любви от целого мира? Разве можно вот так сидеть у костра и не замечать уютного потрескивания поленьев и рассыпающихся в темном небе золотистых искр, слышать ночную тишину, густую и вязкую, наполненную звуками и шорохами, плеском реки, шелестом крыльев и ветра по палатке? Жизнь без чувств напоминала картину без красок. Контур есть, смысл вроде тоже присутствует, а вот внутри – строгая, грустная пустота.

Но Ринат не выглядел ни унылым, ни строгим. Даже напротив: он чуть заметно улыбался, легко и быстро помирившись со вспыльчивым Федором, щурился от жаркой близости огня, небрежно перешучивался с Ромой. И, изредка ловя его увлеченный и в то же время несколько задумчивый взгляд, девушка и сама улыбалась, и было ей после дневных купаний холодно – а стало жарко. Впервые после того, как ей пришлось рассказать об исчезновении сестры, она вновь чувствовала живой саму себя.

Костер догорал и уже не давал так много тепла. Федор ушел спать, сочтя день весьма непростым, Рома собрался окунуться перед сном, сказав, что после болезни для него именно чистая речная вода – лучшее лекарство, а Ринат молча подбросил в огонь пару небольших поленьев. Закутавшись в большую не по размеру штормовку, Элина тихо подошла и села рядом.

– Тут теплее? – усмехнулся охотник. Девушка ничего не ответила, только замерла, глядя, как беснуются искры, выплясывая джигу на углях. Рукава штормовки горько и терпко пропахли дымом.

– Можно я здесь… с тобой, – прошептала она и придвинулась ближе. То ли таинственная, завораживающая пляска огня так вскружила голову, то ли сладкая и хрусткая ночная прохлада опьянила запахом реки, хвои и пепла, то ли просто замерзшее от долгого страха сердце истосковалось по простому и надежному теплу другого сердца и жестких, но ласковых рук.

Осторожно и невесомо, боясь спугнуть мгновение тишины, Элина прислонилась щекой к руке сидящего рядом мужчины. К ее счастью, на нем была легкая водолазка с длинным рукавом: прикосновения к обнаженной коже, мягкой и разгоряченной от огня, она бы не выдержала. Замерла, едва дыша, почувствовала, как плечи охотника слегка напряглись. На бревне было достаточно места, и он мог отодвинуть ее, отодвинуться сам, в конце концов, просто подняться и пересесть подальше, но не стал – только взглянул удивленно и немного растерянно.

Элину как отшвырнуло. Мучительно краснея и больше всего на свете мечтая провалиться сквозь десять этажей, она закусила губу и уставилась в землю, делая вид, что увлечена необычным серебристым песком. Ночной ветер, скользящий по разгоряченным щекам, вдруг почудился сырым и холодным, и девушка вздрогнула от неожиданности, когда тяжелая и теплая ладонь легла ей на колено.

Ринат смотрел на нее без тени усмешки.

– Ты чего? Иди сюда, – тихо сказал он. И дважды повторять не стоило.

Элина скользнула ему под руку, и в уголках глаз стало горячо уже не от пламени, а от нестерпимо жаркого чувства, от которого сердце бьется в горле и становится тесно в груди.

Грея руки, она искоса поглядывала на сидящего рядом человека. Немногословность – это мнимая загадочность, которая всегда манит живущих с душой нараспашку. Люди опасаются собственных чувств, боясь, что искренность может им навредить или выставить смешными, но охотникам нет нужды ничего скрывать: со временем чувств остается все меньше и меньше, и к сорока годам чаще всего не остается совсем.

Но Элина видела, что Ринат – не такой, как все. Рома, несмотря на более юные годы, уже был со всеми одинаково весел, прост и равнодушен, и это его равнодушие позволяло ему быть проще, не задумываясь о последствиях. А его старший товарищ, наоборот, чаще всего молчал, потому что не мог подобрать слов, стараясь никого не оскорбить и не задеть.

– Ты на меня не сердишься? – вдруг спросил он.

– За что?

– За реку.

– Да нет, конечно. Это тренировка, я знаю.

– Расскажи мне о сестре.

– Ну… – Элина замялась. – Она была очень красивая. Такая же рыжая, как Федор. Они были вообще во многом похожи…

– Не то, – вдруг перебил Ринат и серьезно посмотрел на нее. – Это неважно, какие у нее были волосы, какого цвета глаза и сколько любимых платьев. Внешних деталей недостаточно, чтобы узнать человека, и тем более после смерти они становятся ненужной картинкой. Смерть стирает лица, и в том числе из сердца и из памяти. Расскажи, какой ты запомнишь сестру. Какой ты ее знала и любила. Наверняка ведь не за рыжие волосы. И не за сходство с братом.

– Она любила петь, – неуверенно начала девушка. – У нее был очень красивый голос, и его, наверно, я запомню лучше всего. Пела она непонятно, на чужом языке, говорила, что это язык людей, которые умеют говорить с животными и птицами, с ветром и рекой. Это пение и правда было похоже не на человеческую речь: звуки, гласные, протяжные, переливчатые, как будто вода или воздух и вправду обрели голос… Она пела, когда заплетала волосы, пела, когда готовила, убиралась, мыла окна. Это всегда были очень грустные песни.

– Птица поет потому, что она так сделана природой. Человек поет либо в большой радости, либо в большом горе, – задумчиво заметил Ринат. Элина помолчала и продолжила:

– Она была жуткая сладкоежка, но больше шоколада любила кислые ягоды. Смеялась над нами, когда мы не могли съесть на спор целую горсть клюквы или брусники за раз. Любила ветер и дождь, была маленькая – не хотела уходить домой даже под ливнем, выросла – обожала гулять под дождем и на работе нарочно забывала зонтик. Всегда рисовала на полях в книгах, тетрадях… дневниках. Никогда ни на что не обижалась, но влюбленность свою приняла очень близко к сердцу, как помешалась на нем, только и слышно было: Артур, Артур – и никогда “мы”, как часто бывает у влюбленных. Тогда же она и увлеклась историей о горном сердце. Хотела, чтобы Артур ее по-настоящему полюбил. Хотела сделать весь мир лучше, а в итоге сломала свой собственный.

Элина почувствовала, как голос дрожит, и умолкла, торопливо договорив. Ринат осторожно коснулся ее локтя:

– Но вы ведь не видели ее… после известий. Блокнот – это еще ничего не значит, она могла его потерять, могла и оставить нарочно. Может быть, она хотела, чтобы вы ее искали.

– Но к чему такие сложности?

– У каждого свой путь. И никто не может пройти чужой дорогой за кого-то. Можно объяснить другому, но нельзя за него понять. Можно указать направление, но нельзя прожить всю жизнь человека вместе с ним. Может быть, она хотела, чтобы вы пошли за ней, но своей дорогой, – добавил он.

Они долго еще сидели молча, и каждый думал о своем. А перед Ринатом открывался перекресток двух дорог: своей – и той, по которой ушла незнакомая девушка.

Глава 7. Поверья и обереги

Летом темнело долго и нехотя. Ночь не дотрагивалась до самого дна долины, цепляясь за острые хребты, и снизу всегда был виден край светлого сизого неба над горизонтом. Звезды зажигались быстрее луны: большие, яркие, неподвижные, словно неживые. Костер умирал, тихо шипя и потрескивая.

Холодало. Замерзнув еще днем, Элина никак не могла согреться. Спрятала руки в рукава флиски, застегнула до подбородка штормовку, но все равно пронизывающий и сырой ночной холод, ползущий от реки, до нее добирался. Наконец она не выдержала: как бы ни хотелось посидеть подольше и все так же чувствовать рядом другого человека, вот так молчать обо всем и ни о чем одновременно, – она встала с бревна, потянулась, разминая затекшие колени.

– Я спать, – сказала Элина и посмотрела на Рината. Он сидел, устало опустив плечи и глядя в пустоту, и последние отблески пламени отражались рыжеватым светом на его смуглом лице.

– Хорошо.

– Спокойной ночи?

– Да.

Элина разочарованно вздохнула. Сманить его в палатку не удалось, и, нарочно не снимая фонарик, она долго и медленно переодевалась в тамбуре, прятала ботинки в мешок, чтобы не отсырели, раскладывала сброшенные в кучу вещи мужчин, гремела посудой и вглядывалась в ночь сквозь тонкий брезент, но Ринат не пришел.

Только неясные тени плясали у костра.

Рома посвистывал носом, чему-то улыбаясь во сне. Его левую щеку теперь пересекал большой уродливый шрам, и улыбаться он мог только одной стороной лица, но это не делало его отталкивающим, а в темноте и вовсе не было видно. Федор, наоборот, хмурился, отвернувшись к стенке. Элина поправила штормовку под головой брата и сама легла рядом, кое-как застегнув спальник. Палатка оказалась просторной, места было много, и между ней и Ромой оставалась широкая полоска, как раз еще для одного члена группы, но сквозь нее туда-сюда гулял ветер. девушка позволила себе такую роскошь, как свернуться клубочком и подтянуть колени к замерзшей, будто опустевшей груди.

Огонек фонаря погас, и возня в палатке затихла. Ринат затоптал костер, достал телефон и долго-долго смотрел на черный экран. Этой ненужной железкой он пользовался только в экстренных случаях, и хотя сейчас был не такой, другого выхода не было: мир за пределами тайги убежал во времени далеко вперед и успел отвыкнуть от писем и телеграмм.

Он набрал номер Руслана и терпеливо дождался из-за гудков хриплого спросонья голоса.

– Чего надо? – пробормотал Руслан, досматривая пятый сон.

– Я пойду, – коротко сказал Ринат.

– За камнем? Ринат, ты совсем спятил, – сон с бизнесмена постепенно сползал. – Я уж думал утром передать тебе, чтобы ты отказывался. Опасно все это. Вчера только и слухов было, как одного охотника медведь разорвал, на базовый лагерь под Сурх-Тай напала целая стая айдасов.

– Ты меня айдасами напугать решил?

– А перевал Ветреный тебя не смущает?

– Я водил туда группы несколько раз. Радиально, правда, ну да разберемся. Тебе-то что за печаль? – усмехнулся Ринат.

– Да мне-то ничего. Тебя, дурака, предупреждаю. Ты ведь жизнь отдашь за этот камень, а Тамару не вернешь и сына не вылечишь. Да и вообще… никто не знает, как он выглядит, существует ли вовсе. Ты уверен, что сможешь его найти?

В груди на миг стало горячо, и словно порыв ветра рванул сердце в мертвую петлю. Под ребрами образовалась жгучая пустота, и чтобы заговорить без дрожи в голосе, пришлось глубоко вздохнуть.

– Ты бросил мне вызов, и считай, что я его принял, – тихо и глухо сказал охотник и провел холодной рукой по вспыхнувшей щеке. Вторую холодил телефон.

– Как знаешь. Тогда все по закону военного времени. Если ты меня подставишь, я тебе все счета перекрою к собачьим чертям, – в голосе Руслана послышался неприязненный холодок. – Я тебя предупредил. Ты один?

Ринат обернулся на темнеющую в ночи палатку. Ветер скользил по тенту, шурша, изнутри донесся какой-то шорох. А в воздухе будто все еще витал сладковато-пряный запах фруктовых духов и мятного охлаждающего крема, которым пользовалась Элина.

– Да. Один.

На этот раз кровь не прилила к лицу: удалось остаться равнодушным, пусть даже это стоило большого усилия. Он сбросил вызов и понял, что не уснет до утра.

…Элина проснулась рано, еще до солнца. Оно только вставало и медленно пробиралось сквозь стройные, изящные ряды молодых берез. Дорога, усыпанная золотистым песком, уводила в изумрудные дали и скрывалась на горизонте. По земле, как и в два предыдущих дня, стелилась сизая дымка тумана, но погода стала намного лучше и яснее: из ярких зеленых просветов синело небо, как нежный шелк. Река плескалась тихо, журча по особенно крупным камням, и голубизна небесная отражалась в чистоте воды. Где-то в глубине леса звенели первые птицы.

На удивление, холодно не было. Солнце выползало из-за хребта и сразу влекло за собой жару, и хотя повсюду крупным хрусталем лежала роса, босые ноги лишь приятно покалывало мокрой травой.

Ринат ночью так и не пришел в палатку, но вещи его остались на месте, у костра. Меж двух берез под углом был натянут тент, нарочно спрятанный в густой листве: он провел ночь прямо на улице, на двух ковриках и в теплом спальнике. Во сне его лицо без суровых и задумчивых морщинок казалось проще, моложе. Легкий ветерок играл волнистой черной прядью, бросая ее то на лоб, то на щеку, тонкие обветренные губы были чуть приоткрыты. То ли он услышал сквозь сон движение в кустах, то ли что-то приснилось – он нахмурился и повернулся на спину. Элина невольно улыбнулась и бесшумно скользнула прочь.

Тем временем тепло добралось и до их места ночевки. Роса таяла, трава сделалась теплее и мягче, и, пока мужчины спали и на берегу было пусто, Элина сбросила брюки и футболку, подвязала волосы косынкой и, зябко переступая по острым и холодным камням, медленно вошла в реку.

От ледяной воды, скользнувшей колючими объятиями по обнаженной коже, все внутри сжалось и стиснуло сердце. Она набрала воздуха в грудь, но так страшно было кричать в пронзительной тишине, что крик не смог вырваться, и, задыхаясь от жгучего холода и с трудом стоя на ногах поперек течения, Элина погрузилась в воду с головой. Река подхватила ее и поволокла прочь, забавляясь и путая волосы в серебряных струях с гребешками пены, но, ухватившись за корягу у берега, девушка выпрямилась в полный рост, раскинула руки, взметнув облако брызг. Ветер слизнул капли с разгоряченного лица.

Элина знала, что он смотрит, знала, что он проснулся, как только она зашуршала в кустах и разбудила его. И от его внимательного, пристального взгляда ощущала себя невероятно красивой, легкой, как будто она сама – часть этого ветра и этого солнца, маленькая песчинка среди этих величественных гор, которыми он так… если не восхищается, то живет.

Не чувствуя ног и шагая будто по воздуху, Элина вышла на берег. Капли скатывались по золотистой веснушчатой коже, и она не спешила их вытирать, изящно отбросила копну потемневших волос за спину. Мягкие шорты и топ облегали ее фигуру, не худенькую, но вполне стройную, с округлыми бедрами и скромной маленькой грудью. Одним движением завернувшись в полотенце, она сделала вид, что заметила стоявшего на высоком берегу Рината только тогда.

Он неспешно подошел ближе, спрыгнул с насыпи на плоские камни и, оказавшись на расстоянии прикосновения, убрал Элине за ухо длинные и влажные волнистые пряди. Она поймала его запястье, прижала теплую шершавую ладонь к своему плечу. Он послушно провел вдоль края ее топика, стирая сверкающие на солнце холодные капли, и его рука скользнула ей на шею. Вглядевшись в его глаза, казавшиеся под солнцем еще светлее, Элина наклонила голову набок.

– Не хочешь окунуться? Водичка отличная, – спросила она с легким кокетством. Словно знала, как и когда следует говорить определенные слова, чтобы никто не чувствовал себя глупо и игра велась по правилам простого флирта.

– Не думаю, что это хорошая идея, – мягко сказал Ринат.

– Почему? – усмехнулась Элина. – Я думала, ты не боишься ни воды, ни холода.

– Я не боюсь. Просто не хочу никому делать больно.

Его теплая ладонь легко и невесомо провела по ее шее, нежно коснулась влажных волос.

– Я тебе совсем не нравлюсь?

– Послушай. Ты очень хорошая девушка. Очень, – мягким движением Ринат потянул ее к себе, и ее голова устроилась у него на груди, точно под колючим подбородком. – И я понимаю, что тебе интересно, как и когда я сдамся перед твоим очарованием. Но ты же понимаешь, что я разучился любить. Ни тебя, ни какую-либо другую женщину я не смогу сделать счастливой. Для любви нужны чувства, нужно живое сердце. Быть вместе, но через невидимую стену – зачем? Ты замерзнешь рядом со мной. Тебе будет плохо. А мне будет плевать. Тебе это надо? Мне – нет.

Отстранившись, она обхватила его голову руками. Запустила пальцы в растрепанные темные волосы, стянув с хвоста тонкую простую резинку, и он заметил пляшущие искорки в ее изумрудных глазах: наверное, так и должно выглядеть пламя, так и проявляются чувства, которых он никогда не видел.

– Но я…

– Понимаешь, вот и загвоздка, – перехватив ее тонкие запястья, Ринат пристально взглянул в ее глубокие тревожные глаза. – Любовь – это не “я”. Это “мы”. А у нас не получится никакого “мы”, потому что я и любовь – понятия несовместимые. Я не против быть тебе опорой и защитой, если это понадобится. Но ты не вернешь мне то, что забрала природа, и противиться этому бессмысленно.

Элина закусила губу и отвела взгляд, чтобы он не увидел бегущую по щеке мокрую дорожку.

– Посмотрим, – прошептала она. Ринат молча обнял ее, запрокинув голову в прозрачное небо.

– Лучше посмотрим, что выйдет из нашей затеи, – сказал он. – Если хотим пойти по маршруту, то пора собираться.

Вместе с Федором и Ромой они сложили палатку. Элина собрала вещи, которые накануне вывесили сушиться, и, стараясь поменьше встречаться глазами с охотниками, устроилась у костра – помешивать кашу.

Ринат, собравшись первым, устроился неподалеку на бревне и раскрыл блокнот с путевыми заметками пропавшей девушки. Все точно помешались на поисках “горного сердца”, и странно, что он об этом слышал до сих пор так мало: возможно, потому, что не интересовался? Как будто жил в замкнутой сфере из собственных мыслей и целей, оградившись от людей, от их чувств и переживаний.

И, несмотря на то, что один из друзей Федора считал тайгу романтикой, для охотников это была самая что ни на есть рутина: один и тот же маршрут, на половину пути – одни и те же пейзажи и лица, добыча камней – увлекательный поиск лишь для тех, кто их не ощущает, не слышит их зова. А чувствующий идет наугад, как по внутреннему компасу. Как мотыльки летят на свет и сгорают, так и охотники тянутся к камням и погибают, зайдя слишком далеко.

Записки Миланы поначалу почти не представляли интереса. Она просчитывала свои сбережения и расходы, по углам прятала чьи-то номера телефонов и договоров оплаты, рисовала, записывала свои чувства. Наверно, боялась их потерять среди людей, которых прозвали каменными.

Но одна страница привлекла внимание Рината. Посередине торчали три неуклюжих треугольника разного размера, между ними – наскоро начерченные улыбки перевалов. Пики были подписаны: слева – Генерал, справа – Дева, посередине, самая внушительная – вершина Небесная. Там же была отмечена яркая точка с подписью мелким шрифтом “Небесный престол”. И перевалы: перед вершиной Небесной – Ветреный, самый главный и самый опасный, который большинство считали невозможной высотой. Вокруг него – товарищи поменьше: Анку-Лай, Ашха-Тах, Менгу-Тау. Впрочем, и эти небесные ворота по праву назывались почти непроходимыми. Кого останавливало это “почти”…

Милана описывала перевалы так, будто видела их своими глазами – если бы Элина не сказала, что сестра очень много и тщательно изучала Салхитай-Газар, то Ринат решил бы, что она там побывала. Возле Небесного престола было написано два имени и обведено в круг: Очир, Мунхэргэл. Ринату эта пометка ни о чем не говорила, но уголок листа он загнул – запомнить.

На поляне тем временем уже витали ароматы подгоревшей гречки и поджаренного мяса. Элина раскладывала завтрак по мискам деревянной лопаткой, по примеру временного руководителя их маленькой группы. Обернувшись на него и думая, что он не заметит, подбросила остатки мяса в его миску.

– Я все вижу, – сказал Ринат.

– Ты худой, как трекинговая палка, – серьезно ответила девушка. Он усмехнулся про себя тому, что уже вторая женщина в этом поселке сравнивает его с палкой. – Я поражаюсь, как ты таскаешь такие рюкзаки.

Спорить было бесполезно. От лагеря остались одни разбросанные рюкзаки, и некоторое время раздавалось только глухое позвякивание ложек по мискам. Федор ел с аппетитом, не забыв похвалить кулинарные способности сестры, которая в городе вообще ничего и никогда не готовила; Рома наворачивал кашу без аппетита, ел, просто чтобы набраться сил, а Ринат честно пытался есть медленно, чтобы чувствовать вкус. Мясо отдавало легким дымком и пряностями, гречка была совсем не соленой, но Элина старалась, и, вычистив миску до блеска, он ее поблагодарил. Девушка смущенно зарделась.

– Я знаю, что было невкусно.

– Зато ты сделала это сама, – он пожал плечами. – Пока вы доедаете, должен вам кое-что сказать. Прежде чем мы зайдем в тайгу и окажемся там надолго, наденьте это.

Из внутреннего кармана рюкзака охотник достал горсть мелких темных аметистов, в которые были ввинчены серебряные кольца для подвески. Они сверкали на солнце, привлекая внимание глубоким, переливчатым блеском. Рома протянул руку первым, камень манил его и так и просился поближе. Элина вставила свой аметист в шнурок паракорда, который носила вместо браслета, и заметила:

– Браслеты тоже вроде как защитные?

Ринат опустил взгляд, посмотрев на свою правую руку. Два простых деревянных браслета из мелких, грубо обтесанных бусин, чередовали светлые и темные породы древесины. Он повертел браслет поменьше и посветлее:

– Это часть леса. У местных есть поверье, что, если взять из леса что-нибудь и все время держать при себе, то лес всегда будет с тобой. А так как лес – моя работа, то я держу память о нем рядом.

– Я тоже такой хочу, – стрельнула она глазами в его сторону. Ринат пожал плечами и, сняв один из браслетов, протянул ей.

– Пожалуйста.

– Что, серьезно? – удивилась Элина. – Ты первый человек, который без задней мысли расстается со своей вещью…

– Я же сказал, что это не моя вещь. А просто часть леса. Вот увидишь, если все будет хорошо – сможешь принести оттуда штучки поинтереснее.

Федор косился на браслеты и на аметистовую подвеску недоверчиво, но Рома что-то ему сказал, и он, презрительно пожав плечами, надел и спрятал под футболку черный витой шнурок. Ринат поднялся с бревна, оглядел свою маленькую команду.

– Пока что для вас важно запомнить два правила. Первое – никогда и ни при каких обстоятельствах не идти на голоса тех, кого вы не видите.

– Это как? – нахмурился Федор.

– Когда-нибудь обязательно услышите. Главное, чтобы вы в этот момент были предельно серьезны и адекватно понимали то, что происходит. У тайги, гор, долин и еще бесконечного множества всего есть голоса, и они звучат. Манят, уводят от тропы. Зовут на помощь или обещают счастье. Но это всегда ложь и искушение. Как бы высоко вам не захочется забраться, стойте ногами на твердой земле. И второе. Убить айдаса невозможно, но можно его обмануть, притворившись мертвым. Эти существа опасны, но глупы, как младенцы. Главное – не двигаться.

– Идеальное руководство выживания, – хмыкнул Федор. – Главное – не двигаться.

– Ах да, и еще, – заметил Ринат. – В горах вы увидите много разноцветных лент. Не советую их трогать и тем более снимать.

– А что, тоже какое-то местное поверье?

– Это чалама, земное воплощение молитвы, – пояснил религиозный Рома. – Люди не верят в то, что не видят, и охотно осознают все материальное. Поэтому считается, что боги услышали твои слова, если ветер не сорвал ленту-молитву. И горе тому, чья лента порвалась или улетела. Если боги молитву не приняли, значит, они очень разгневаны. И для этого человека вся жизнь замирает.

– Они тут помешаны на поверьях, – проворчал Федор. Но никто его не поддержал: возразить было ничего, а Ринат и Рома не хотели лишний раз спорить.

Глава 8. Предостережения

Лес прекрасно защищал от солнца: длинные лучи пронизывали его насквозь, освещали таинственным блеском влажную от росы листву, и хвоя казалась изумрудно-прозрачной. Пока собрали и затянули рюкзаки, пока выслушали последние наставления о том, что не стоит сходить с тропы и пробовать на вкус неизвестные ягоды, – солнце забралось высоко и стало пригревать. Места здесь были хожеными и известными, тропа вдоль реки тянулась одна, свернуть с нее просто так было сложно, и Ринат, поставив вперед Рому, неспешно шел сзади.

В конце июля в тайге начиналась самая благодатная пора – если хоть какое-то время в ней можно было так назвать. По обе стороны от залитой солнцем тропы глубоко в лес простирался густой кустарник, украшенный ягодами, как яркими бусинами. Перед глазами покачивался небольшой, но туго набитый рюкзак Элины – новенький, яркий. Она шла не быстро, но хорошо: не отставала, не сбавляла темп, не совала нос, куда не следует. Только останавливалась перед особенно заманчивыми зарослями:

– Ринат, смотри! Это ягоды вечной молодости?

Длинные синие плоды, напоминающие капсулы, гнули тонкие ветки под собственным весом. Они еще не налились соком достаточно, но кусту уже было тяжело их держать.

– Жимолость содержит много полезных минералов и витаминов. В чем-то она похожа на чернику, но имеет специфический вкус с горечью. Вечной молодости она не даст, но принесет пользу внешнему виду.

– Ты такой забавный. Рассуждаешь, как интернет.

– Интернет не рассуждает, – резонно заметил Ринат.

– Вот именно. Он выдает готовый ответ, но ему все равно, кто и что об этом подумает. А людям обычно нравится познавать мир. Получать новые знания всегда приятно, – Элина сорвала ягоду, слегка сжала ее, брызнув темным соком на пальцы, отправила в рот и тут же сморщилась, выплюнув кожуру. – Фу!

– Ну как, познала? – усмехнулся Федор. Она шутливо толкнула его в плечо и пошла быстрее. Ринат не стал ее догонять.

Он шел сзади, изредка посматривая по сторонам. Неопытные группы всегда ходили либо слишком быстро, либо, наоборот, чересчур медленно, и в том числе поэтому он не любил сопровождать гуляющих туристов: они все торопились сделать побольше фотографий, увидеть необъятное в первый же день, наесться этими горами так, чтобы потом не было сил подняться даже на крошечный холм.

Рома невозмутимо мерял шагами тропинку, таская с кустов кисловато-горькую, незрелую жимолость и горстями сгребая едва-едва зарумянившуюся бруснику с серебристого ягеля. Федор шагал сосредоточенно, нервно дергая лямки тяжелого рюкзака, а Элина, успев забыть о неловком случае, любовалась могучими кедрами и скалистым обрывом противоположного берега.

Сойдя с широкой тропы на узкую и наполовину заросшую, она высунулась из кромки леса и в тот же миг испуганно отпрянула, схватив за руку остановившегося позади Рината.

– Медведь!

– Где? – спокойно поинтересовался тот.

– Там, у реки, – опасливо оглянулась Элина.

С невероятной для большого и неповоротливого зверя ловкостью спустившись с сыпучего берега, бурый медведь вразвалку шел вдоль реки, обернув круглую ушастую голову к воде. Что-то сверкнуло в солнечных лучах, и зверь, одним прыжком плюхнувшись в течение, поплыл, разрезая воду, как неуклюжий теплоход. Нырнул… и выплыл с огромной, трепыхающейся рыбиной в зубах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Боовы – жаренные в масле продолговатые кусочки теста, завернутые особым образом (в разных регионах есть разные традиции). В нашей кухне известны как “хворост”.

Вернуться

2

Хушуур – чебуреки с бараниной и говядиной. Уникальными их делает тонкое, хрустящее тесто с пузырьками воздуха.

Вернуться

3

Банш – жареные пельмени.

Вернуться

4

Тарак – кисломолочный напиток из коровьего, козьего, овечьего, верблюжьего и иногда ячьего молока.

Вернуться

5

Салхитай-Газар – вымышленный топоним. В переводе с монгольского “земля ветров”.

Вернуться

6

Айдас – в переводе с монгольского “страх”. Здесь – легендарное таежное чудовище, рогатый медведь.

Вернуться

7

Тенге – денежная единица Казахстана. Здесь – немного измененная денежная система: тенге бывают золотые, серебряные, медные. 1 золотой тенге = 1000 серебряных = 1 000 000 медных.

Вернуться

8

Хойд-Чулуу – вымышленный топоним. В переводе с монгольского “северные скалы”.

Вернуться

9

Ахатай – вежливое, доброе обращение к старшим (вроде “тетушка”, “дядюшка”).

Вернуться

10

Курут – сухой сыр в виде твердых шариков, изобретение азиатских кочевых племен.

Вернуться

11

Жеода – образование минералов внутри камня осадочной или вулканической породы.

Вернуться