Валерий Климов
Потомок

Климов Валерий Геннадьевич

« ПОТОМОК »

Автобиографический роман

Автобиографический роман – не исповедь и не скупая хроника жизни автора, а художественное отражение видимой вершины его «жизненного айсберга», свободно дрейфующего со множеством ему подобных в огромном океане человеческих судеб…

Валерий Климов

ПРОЛОГ

Поздним утром 17 августа 1914 года в съёмную комнату доходного дома на Фонтанке тихо вошёл молодой двадцатичетырёхлетний поручик с возбуждённо блестящими глазами на уставшем красивом лице и, наскоро оглядевшись, быстро направился к столу, на котором находились лишь металлическая перьевая ручка, стеклянная чернильница и маленькая стопка чистых листов бумаги.

Резко присев на единственный стул в этой комнате и поставив рядом с собой свой скромный офицерский чемоданчик, он оперативно достал из него и положил на стол небольшую книгу в шагреневом переплёте, размером, примерно, с ладонь и толщиной в два его пальца.

Судя по её названию и цифре «3» на корешке, это была третья книга из пятикнижного Полного собрания сочинений А.С. Пушкина, изданного в 1887 году в Санкт-Петербурге типографией Товарищества «Общественная польза» (состоявшего из десяти томов пушкинских произведений: по два тома в каждой из пяти книг) и являвшегося третьим изданием Ф. Павленкова под редакцией А. Скабичевского.

Тем временем офицер медленно извлёк из кармана своего поношенного военного кителя две купюры десятирублёвого достоинства, 1909 года выпуска, и, аккуратно сложив вдвое, осторожно поместил их между последних страниц вышеуказанной книги.

После этого поручик достал из чемоданчика иголку с тонкой ниткой бежевого цвета и бережно, по краям (по два маленьких стежка на каждую из трёх сторон), пришил друг к другу те две книжные страницы, между которыми были помещены вышеупомянутые купюры.

Вернув иголку с ниткой обратно в свой чемодан и взяв из стопки чистый лист бумаги, молодой офицер принялся очень быстро писать на нём нижеследующее послание:

«Здравствуй, Фёдор! Я задолжал нашему общему с тобой приятелю Ан-ву двадцать рублей. Собрал эту сумму только сейчас, однако в снимаемой им комнате его уже не застал. Оказывается, он ещё вчера убыл в свой полк, направляемый завтра на фронт. А ныне – ранним утром – и я получил предписание срочно прибыть с той же перспективой в мою артбатарею… Ты же, со своей частью, насколько я слышал, направляешься на передовую лишь на следующей неделе, и в связи с этим, у меня к тебе, мой друг, есть одна небольшая просьба. Поскольку ты среди нас троих, в данный момент – единственный петербуржец и семейный человек, отправляю тебе (а значит – и твоей прелестной супруге) на сохранение до возвращения с фронта главную свою ценность (остальные личные вещи распродал для погашения упомянутого мной долга) – мою любимую третью книгу из Пушкинских сочинений (с «Пов-ми Бел-на», «Дубров-м», «Капит-й дочкой» и т.д.). Если же мне суждено будет погибнуть на данной войне – передай, пожалуйста, её (вместе с этой запиской) Ан-ву или его прямым потомкам! И пусть, тогда, он (или они) ПОСТРАНИЧНО прочитает в ней концовку последнего произведения!».

Дописав последнюю строчку, он аккуратно поставил внизу данной записки текущую дату и свою длинную, но довольно простую подпись, в которой, несмотря на её конечную «завитушку», вполне чётко можно было рассмотреть фамилию «Соболев».

Затем поручик, сложив и поместив своё послание вовнутрь книги, срочно вызвал посыльного – шустрого мальчонку лет двенадцати – и, вручив ему авансом одну копейку, отправил последнего (вместе с «шагреневой» книжкой) по устно указанному им адресу.

После этого молодой офицер, посидев по традиции с минутку на стуле, резко поднялся с места и, взяв с собой чемоданчик, решительно покинул съёмную комнату своего приятеля.

И в этот миг никто (ни он сам, ни его друг, коему была направлена вышеуказанная книга, ни их общий приятель, которому он задолжал деньги) ещё не знал, что ни одному из них не было суждено вернуться живым с только что начавшейся «германской» войны…

ГЛАВА 1. Моё детство на нефтепромысловой окраине и

в криминальном районе города Баку

Родившись ранним утром 29 ноября 1960 года в непритязательном на вид роддоме крупного рабочего посёлка «Сабунчи», соседствующего со схожим с ним «по пейзажу» посёлком «Забрат1», входящем в состав Апшеронского нефтепромыслового района и находящемся на окраине широко раскинувшегося на берегу тёплого Каспийского моря древнего города-красавца Баку (на тот момент, столицы ещё советского Азербайджана), я первые шесть с половиной лет собственной жизни провёл вместе со своей семьёй в вышеуказанном «забратском» населённом пункте.

Небольшой дворик, вокруг которого (помимо принадлежавшего горсовету однокомнатного домика нашей семьи с пристроенной к нему крохотной кухней-прихожей, по крыше которой раскинул свои длинные ветви посаженный моим дедом рядом с её входной дверью виноградник) были расположены ещё несколько аналогичных (и весьма хлипких по своей конструкции) жилых строений наших соседей, находился примерно в двухстах метрах от Механического завода им. Кирова (одного из двух «забратских» заводов) и в каких-то пятидесяти-шестидесяти метрах от уже упомянутой нефтепромысловой зоны (с её нефтяными вышками и неприятными «ароматами» в воздухе), отгороженной, если так можно выразиться, от «жилых кварталов» здешнего рабочего люда одноколейным железнодорожным полотном, которое, практически, всегда было занято очередным стоящим или медленно движущимся по нему составом, перевозящим (по мере его загрузки) продукцию вышеуказанного завода по десятилетиями проторённому маршруту (через построенную ещё в первой четверти двадцатого века железнодорожную станцию «Забрат1»).

Низко расположенное окно нашего старенького домика выходило на узкий тротуар возле широкой асфальтированной дороги (проходящей через весь посёлок и ведущей из центра Баку до находящихся на побережье Апшеронского полуострова многочисленных пляжей и населённых пунктов Бакинской агломерации), которая после её очередного ремонта (прямо перед моим рождением) была основательно приподнята, в результате чего (во время особо сильных дождей – к счастью для нас довольно редких) сливавшаяся с неё бурным потоком дождевая вода, несмотря на предусмотрительно вырытые сливные канавки, сначала полностью заливала всю территорию до стены нашего жилища, а затем предательски проникала и в его единственную комнату, покрывая собой весь деревянный пол на двенадцатисантиметровую высоту, отчего я часами грустно сидел «с ногами» на своей кровати и с большой опаской наблюдал за тем, как мои дед, бабушка и мать, обутые в резиновые сапоги, привычно вычерпывают и выливают грязную жидкость из дома в небольшой палисадник, размещённый (сразу за входной дверью кухни) в противоположной от комнатного окна стороне.

С этим бедствием (к слову, общим для абсолютного большинства домов, расположенных вдоль нашей улицы) все местные жители (включая взрослых членов моей семьи) боролись как могли, но избавиться от него смогли лишь при их (в том числе, и нашем) будущем переезде (расселении) на новые места жительства.

Мои родители (также как и я) родились и выросли на этой же рабочей окраине Баку. Их семьи проживали в соседних «жилых кварталах» посёлка «Забрат1» (в частности, я – после своего появления на свет в «сабунчинском» роддоме – до исполнения мне шести с половиной лет жил вместе с моей матерью и её родителями – моими дедушкой и бабушкой Живовыми в уже упомянутом мной «милом» домике у автомобильной трассы).

Мой отец – Климов Геннадий Александрович – родился 29 мая 1937 года в семье служащих Климова Александра Ивановича и Климовой (в девичестве – Родионовой) Марии Фёдоровны – моих дедушки и бабушки по отцовской линии (вместе с ним в их семье росла ещё и его старшая сестра Ирина, 1935 г.р., которая, едва достигнув совершеннолетия, вышла замуж и, сменив девичью фамилию «Климова» на «Ишукова», переехала жить к своему мужу – Владимиру Ишукову, впоследствии – спустя десять лет после женитьбы – трагически погибшему в ДТП).

Окончив среднюю школу, он трудоустроился на уже упомянутый мной местный Механический завод им. Кирова (где, к тому моменту, трудился его отец – мой дед – Александр) и проработал там несколько лет вплоть до его призыва на срочную службу в ряды Советской Армии.

Отслужив в армии положенный срок, мой отец поступил в Азербайджанский институт нефти и химии и, получив по его окончании диплом о высшем образовании и квалификацию инженера, занял весьма престижную инженерно-техническую должность в Бакинской метростроительной организации, где и проработал до конца своей жизни (а умер он довольно рано – в пятьдесят четыре года – после сложной внутричерепной операции в одной из московских хирургических клиник в самом конце 1991 года и был похоронен на кладбище в «Забрат1» рядом с могилами своих родителей). И хотя особо больших карьерных высот в этом виде трудовой деятельности он не достиг – на работе его очень ценили и уважали.

Моя мать – Климова (в девичестве – Живова) Жанна Алексеевна (крещённая в церкви с именем «Евгения») – родилась 2 марта 1939 года в рабочей семье Живова Алексея Петровича и Живовой (в девичестве – Солдатовой) Лидии Ивановны – моих дедушки и бабушки по материнской линии (вместе с ней в их семье росла ещё и её старшая сестра Римма, 1934 г.р., которая, достигнув совершеннолетия и окончив местный медицинский институт, вышла замуж за советского офицера Николая Брежнева и уехала с ним жить в другой город).

Окончив среднюю школу, она сначала поступила в Бакинский статистический техникум, а затем (по завершению в нём своей учёбы) – и в Азербайджанский институт народного хозяйства, который окончила с дипломом о высшем образовании и квалификацией экономиста. Большую часть своей жизни (вплоть до её выхода на пенсию) моя мать проработала по полученной ею профессии в планово-экономическом отделе одного из военных заводов города Баку.

О качестве её трудовой деятельности говорят многочисленные грамоты, включая Почётную грамоту профильного союзного министерства (присланную ей из Москвы на заводской адрес). Умерла же она (после своей десятилетней «прикованности» из-за болезни к постели) в возрасте семидесяти восьми лет в городе Арзамас Нижегородской области в 2018 году (куда она переехала в 2000 году – спустя десять лет после переезда туда меня, моей жены и наших детей) и там же была похоронена на Троицком кладбище.

Так сложилось, что мои родители, едва успев пожениться (в 1959 году), вскоре развелись… и сделали это за пару месяцев до моего рождения (в 1960 году). Молодость и бытовые трудности (а жить им после свадьбы – так решил отец – пришлось вместе с его родителями в однокомнатной квартире на втором этаже построенного буквой «П» деревянного двухэтажного дома барачного типа) быстро довели их до развода, и моя мать (уже будучи беременной мной) решительно вернулась к своим родителям в их маленький домик у автомобильной трассы.

Впоследствии, мой отец неоднократно предлагал ей сойтись вновь, но она почему-то всякий раз отказывалась от его предложения.

Все последующие годы отец исправно платил ей небольшие алименты и изредка брал меня в дом своих родителей для родственного общения, но после достаточно ранней смерти последних и переезда в конце 1967 года из посёлка «Забрат1», как его самого, так и моей матери (вместе со мной и её родителями), на места нашего нового проживания в диаметрально противоположных районах полуторамиллионного города (особенно – после их вторых бракосочетаний с другими лицами), число его встреч со мной уменьшилось до одной–двух в год, при том, что никаких препятствий для его более частого общения со мной ни со стороны дедушки Алексея и бабушки Лиды, ни со стороны матери и её второго мужа Фомина Анатолия Павловича (1938 г.р.) – сварщика по профессии и талантливого музыканта по увлечению, умевшего играть на фортепиано, гитаре и духовых инструментах (впоследствии умершего в Баку в 1988 году в возрасте пятидесяти лет), не было, так как их взаимоотношения с моим отцом всегда были вполне доброжелательными, что, безусловно, не способствовало возникновению слишком большой привязанности к нему с моей стороны (хотя, справедливости ради, надо сказать, что и негативного чувства к отцу я также никогда не испытывал).

На сороковой день после своего рождения я, как и положено всем христианам, был крещён в небольшом Соборе Рождества Пресвятой Богородицы Ставропольско-Бакинской епархии Русской православной церкви (ныне именуемой Бакинско-Азербайджанской епархией), расположенном неподалёку от центрального железнодорожного вокзала города Баку.

Надо отметить, что все члены моей семьи, в которой я рос со дня своего рождения (а это: моя мама Жанна, дедушка Алексей и бабушка Лида), были искренне верующими православными христианами и с малых лет старательно, но ненавязчиво, приобщали меня к христианской вере, частенько беря меня с собой в храм и обучая главным православным молитвам.

Конечно, жизнь в атеистическом государстве (каким тогда был СССР) постоянно накладывала отрицательный отпечаток на отношение подрастающей молодёжи к религии, но, к счастью, в Баку это было не так ярко выражено из-за традиционного уважения местного населения, как к своим (мусульманским), так и к чужим (и, в первую очередь, христианским) религиозным обычаям. Поэтому ничто не мешало очень сплочённой семье Живовых воспитывать меня в исконно русских традициях.

И, надо сказать, удачно заложенный, тогда, в меня православно-христианский «фундамент», впоследствии, сыграл огромную положительную роль в становлении моей личности, на которое, в немалой степени (я так думаю), повлиял также и генетический «код» старинного казачьего рода Климовых.

В совокупности же именно эти факторы (я полагаю) и поспособствовали формированию у меня – обычного русского человека – столь ярко выраженного казачьего менталитета.

Я мало что помню об относительно коротком периоде своей жизни в многонациональном «забратском» дворике (к слову, там, нашими соседями, помимо таких же, как и мы сами, русских семей, были также армяне, азербайджанцы, татары, лезгины, курды, евреи и представители многих других национальностей).

Поэтому у меня в памяти остались лишь крайне разрозненные отрывки воспоминаний о моём детстве:

Вот я, совсем маленький, выхожу вместе с бабушкой Лидой (держащей в своём кармане, на всякий случай, «милицейский» свисток) встречать мою молодую маму с электрички, на которой та возвращается с работы из центра города (в то время она работала там в крупной статистической организации машинисткой и параллельно обучалась на вечернем факультете института), что бывало только тогда, когда дедушка Алексей работал в ночную смену.

В остальных же случаях мою мать выходил встречать именно он – мой любимый дед (успешно заменивший мне в психологическом и воспитательном плане отсутствовавшего рядом отца) – крепкий и смелый мужчина, рядом с которым никому и никогда не бывало страшно.

Местное хулиганьё хорошо знало моего деда и откровенно побаивалось его мощных кулаков, которыми он в считанные секунды мог раскидать сразу двух или трёх своих противников (чему неоднократно были свидетелями, как многие его знакомые, так и сами «забратские» хулиганы).

А вот я (в свои пять лет уже умевший читать, писать и играть в шахматы), прочитав в какой-то несуразной детской книжонке о том, что главная героиня данного произведения – маленькая девочка с мягко звучащим именем «Фенечка» – зовёт всех малолетних читателей к себе в гости, внезапно сбегаю вместе со своим ровесником Славиком – мальчишкой из соседской армянской семьи – на местную железнодорожную станцию, чтобы немедленно отправиться, оттуда, на ближайшей электричке в загадочный «Город», в котором (как я почему-то полагал) и живёт столь гостеприимная книжная Фенечка.

Однако «интереснейшее» приключение заканчивается, так толком и не начавшись.

Проморгавшие своих внуков бабушка Лида и бабушка Маринэ, прочитав предусмотрительно оставленную для них мной записку с коротким текстом: «мы пАехали к фенИчке» и применив наряду с неординарными сыскными способностями такие же незаурядные легкоатлетические навыки, нагнали нас на подступах к «забратской» станции и, ожидаемо применив к нам широко практиковавшиеся в то далёкое (и абсолютно не «ювенально-юстициальное») время методы воспитательного характера, оперативно вернули меня и Славика в родные пенаты.

Тогда-то впервые и прозвучало из уст прочитавшего вечером вышеупомянутую записку деда Алексея (иронично-уважительно оценившего сей эпистолярный жанр своего внука) пророческая фраза: «Да ты, у нас, оказывается, не только турист, но ещё и… писатель!».

Тем не менее, в «Городе» (так жители бакинских окраин с незапамятных времён называли исторический центр города Баку, впервые упомянутого в старинных манускриптах, датированных ещё 885-м годом нашей эры), я всё же вскоре побывал и, с тех пор, всегда с огромным удовольствием (сначала, со своими взрослыми родственниками, а потом – лет эдак, с двенадцати – в компании друзей-сверстников) выбирался на узенькие улочки древней крепости «Ичеришехер», взбирался по крутой внутренней лестнице на вершину знаменитой «Девичьей башни» (являвшейся, в своё время, самым большим зороастрийским храмом мира), поднимался на фуникулёре в расположенный на горе парк имени Кирова (ныне – Нагорный парк), из которого открывается захватывающая дух панорама всей старой части города и его красивейшей морской бухты с многокилометровым Приморским бульваром на её берегу, и посещал поражающую воображение архитектурную жемчужину этого бульвара – «Венецию» – комплекс искусственно сооружённых островков (на каждом из которых расположены разнообразные кафе и чайханы), соединённых между собой лёгкими ажурными мостиками, нависающими над не очень широкими водными каналами (по которым специальные моторные лодки, в постоянном режиме, катают многочисленных «венецианских» посетителей).

Ну, а теперь вновь вернёмся к моим детским воспоминаниям, одним из памятных, среди которых, было то, как я вместе с дедом моюсь в мужском отделении общественной «забратской» бани (вход в женское отделение, куда я ходил мыться вместе с мамой и бабушкой до своего трёхлетия, был, конечно, мне уже перекрыт) и восторженно наблюдаю за тем, как здоровенный и наглый мужик (весь в тюремных наколках), «доставший» всех моющихся своим неадекватным поведением и, вдобавок ко всему, по-хамски скинувший с банной лавки мою детскую мочалку, после моментально последовавшего от дедушки Алексея удара кулаком в область его лица, летит кувырком до входной двери и, открыв её своим «летящим» телом, позорно ретируется под хохот всего банного люда.

Другое моё памятное воспоминание о своём дошкольном детстве – покупка дедушкой Алексеем только недавно появившегося в свободной продаже чёрно-белого телевизора «Огонёк» (право на безочередное приобретение которого было предоставлено ему, как ветерану ВОВ и заслуженному нефтянику нефтяной промышленности Азербайджанской ССР), ставшего первым и единственным телевизионным приёмником на весь наш многонациональный двор (в связи с чем, к нам в дом каждый вечер стали «битком» набиваться соседи, желавшие посмотреть по нему новый художественный фильм или футбольный матч союзного чемпионата с участием нашей бакинской команды «Нефтяник»).

Конечно, в посёлке «Забрат1» был свой летний кинотеатр (зимой фильмы крутили в маленьком и очень душном зале местного Дома культуры), и я, к тому моменту, даже видел там несколько художественных фильмов (из которых, кстати, по-настоящему запали мне в душу только три: «Спартак», «Фантомас» и «Кавказская пленница»), но просмотры кинофильмов на большущей киноконцертной площадке и внутри своего маленького, но очень уютного, дома сопровождались столь разными ощущениями, что я всё равно был чрезвычайно рад дедовской покупке.

И, наконец, самое главное моё воспоминание о своём дошкольном детстве было связано с тем, как я в компании со своим неразлучным другом Славиком пытался пролезть под вагонами давно стоящего на железнодорожной колее гружёного состава, чтобы добраться до находящихся среди мазутных луж нефтяных вышек и вблизи поглядеть на работающие в режиме «вечного двигателя» типовые качалки нефти.

Мы бесстрашно нырнули под ближайший от нас вагон и… надо же было такому случиться, что именно в этот момент стоявший здесь более двух дней без движения железнодорожный состав неожиданно, с большим шумом, вздрогнул, и вагонные колёса медленно тронулись с места, застав нас прямо посередине рельсов.

Страх мгновенно парализовал меня и Славика, и, возможно, этот фактор, лишив нас привычной подвижности и вполне понятного в такой ситуации чувства внезапной паники, спас нам тогда наши только ещё начинающиеся жизни…

Вторым же определяющим моментом в нашем чудесном спасении послужила внезапная (длившаяся, буквально, несколько секунд) остановка движения состава (чья «голова» находилась за поворотом и не позволяла машинисту увидеть болтавшихся, до того, рядом с серединой его товарняка двух малолетних пацанов), во время которой мы пулей выскочили из-под вагона и, договорившись на бегу, никогда и никому об этом не рассказывать, с быстротой лани помчались в свой двор (кстати, данный договор не был нами нарушен до конца нашего пребывания в посёлке «Забрат1»).

Но получить в тот день своё «причитающееся» мне с ним всё же пришлось.

Увидев мою безнадёжно испачканную рубашку и содранный до крови локоть (последствия экстренной эвакуации из-под вагона), мать сначала применила ко мне всё те же вышеупомянутые методы воспитания, которыми поколениями пользовались все родители нашей страны, а затем, продезинфицировав и смазав целебной мазью рану на локте, наложила на неё бинтовую повязку и на три дня лишила меня права на прогулку.

Впрочем, уже на следующий день я получил прощение и, как ни в чём не бывало, вышел гулять в наш маленький дворик, где меня уже ждал также получивший заслуженное наказание от своих родителей за испачканную им одежду мой верный друг Славик…

В 1967 году моя семья вместе со мной переехала с «рабочей окраины» в расположенный на территории Шаумяновского (переименованного позднее в Низаминский) района столицы Азербайджана новый «спальный» микрорайон – посёлок «Восьмой километр», находящийся ровно в восьми километрах от исторического центра города Баку – туда, где моей матери организацией, в которой она тогда работала, была предоставлена двухкомнатная квартира со всеми удобствами на втором этаже одного из двух стоящих рядом одноподъездных девятиэтажных домов на улице Жданова (впоследствии – в 90-х годах – переименованной в улицу Мамедали Шарифли), метко прозванных местными острословами «свечками».

Кстати (согласно информации из Википедии), посёлок «Восьмой километр», до сих пор, является одним из самых криминальных районов столицы Азербайджана, в котором, в основном, проживают жители (или их потомки), переселённые сюда (в связи со сносом в середине 60-х годов трущоб и рабочих построек в центре старого Баку) из другой традиционно криминогенной части города (а именно – с хорошо известной ранее каждому бакинцу улицы «Советская» и прилегавшей к ней территории), отчего и поныне все дворовые банды и молодёжные группировки различной направленности из данного посёлка на специфическом бакинском сленге традиционно зовутся «восьмойскими».

Там – в этом микрорайоне – в далёком уже 1968 году я и пошёл в первый класс ближайшей от меня «русской» школы №229 («русскими» в Баку назывались школы, в которых обучение шло не на титульном – азербайджанском, а на русском языке).

Началась замечательная школьная пора…

В моём «А» классе (численностью более тридцати учеников) учились мальчишки и девчонки самых разных национальностей: русские, украинцы, белорусы, поляки, армяне, азербайджанцы, татары, лезгины, евреи, талыши, а также дети из так называемых «смешанных» семей (русско-азербайджанских, русско-армянских, азербайджано-армянских и т.п.), но, при этом, все они отлично владели русским языком и, конечно, специфическим бакинским сленгом (по уровню специфики бакинский жаргон сравним, пожалуй, лишь со знаменитым одесским лексиконом).

И со всеми ними я был в хороших, а порой, и по-настоящему дружеских, отношениях.

Одним из самых близких мне друзей, с первого школьного дня, стал мой невысокий и щуплый одноклассник – Виталий Пыршенков.

В начальных классах Виталий, поскольку его родители днём находились на работе, сразу после школы шёл вместе со мной ко мне домой и находился там ровно до семи часов вечера, пока те, возвращаясь, не забирали сына к себе.

Всё это время (до их прихода) мы проводили вместе: делали уроки, играли и обедали под бдительным присмотром лишь одной бабушки Лиды, так как не привыкший сидеть без дела дедушка Алексей, даже находясь на пенсии, нашёл себе работу по силам – устроился дежурным лифтёром в своей же «свечковой» девятиэтажке, а моя мать, уже работавшая, к тому моменту, на военном заводе, разрывалась «на два дома»: двухкомнатную квартиру, где жил я с бабушкой и дедушкой, и однокомнатную квартиру в посёлке «Сабунчи» (в полутора часах езды от нас), где обитал мой больной отчим (тяжело заболевший через семь лет после бракосочетания и так не избавившийся от этого тяжёлого недуга до конца своей относительно недолгой жизни).

Немного повзрослев, Виталий после школы стал один оставаться в своей квартире вплоть до прихода его родителей с работы. И теперь уже я стремился под разными предлогами улизнуть к нему из дома, чтобы беззаботно болтать там на самые различные темы и бесконечно строить грандиозные планы. Мы даже городские кружки посещали, до поры – до времени, одни и те же: шахматный, теннисный и фотографический. И лишь в четырнадцатилетнем возрасте наши личные интересы стали понемногу расходиться в разные стороны.

Пыршенков вместе с другим нашим одноклассником по-настоящему увлекся лёгкой атлетикой. И это увлечение оказалось достаточно серьёзным (оба они довольно быстро попали в молодёжную легкоатлетическую сборную Азербайджанской ССР).

Что же касается меня, то я в это время стал увлекаться игрой на семиструнной гитаре с сочинением собственных песен и занятиями в школьном оперативном отряде (или, как его ещё иногда называли, «отряде содействия милиции»). В этом небольшом отряде, руководителем которого был завуч нашей школы по воспитательной работе, я вместе с другими заинтересовавшимися данными занятиями старшеклассниками увлечённо обучался основам криминалистики, правоведения и рукопашного боя.

Помимо этих увлечений, мне, как одному из самых заметных школьных активистов и хорошему ученику (учившемуся на «отлично» без всяких репетиторов и какой-либо помощи домашних, которых я быстро «перерос» в своих учебных познаниях), приходилось частенько принимать участие в различных школьных, районных и городских олимпиадах по основным изучаемым предметам и разнообразных шахматных, теннисных и прочих спортивных турнирах, а также – в смотрах художественной самодеятельности и, конечно, собраниях комитета комсомола нашей школы (куда я входил вместе с ещё одним другом-одноклассником – Сергеем Морозовым, высоким парнем спортивного телосложения, перешедшим к нам из другой школы ещё во втором классе).

Сергей производил впечатление надёжного товарища, и мне с ним было также легко, как и с Виталием. Единственным мешавшим тогда нашему более частому и близкому общению фактором было то обстоятельство, что Морозов проживал весьма далеко от моего дома и школы.

Впрочем, начиная с девятого класса, я после учебных занятий проводил с ним и ещё одним моим другом-одноклассником Александром Саркисовым (перешедшим к нам из другой школы после восьмого класса) времени уже никак не меньше, чем ранее с Пыршенковым, так как, помимо комитета комсомола, Морозов входил также и в состав вышеуказанного школьного отряда содействия милиции, а Саркисов – в кружок художественной самодеятельности и секцию шахмат (которые, до поры – до времени, посещал и я).

Что же касается ещё одного общего для нас всех увлечения – футбола, то на нём, тогда, были, буквально, «помешаны» не только я и три моих близких друга, но и добрая половина всех остальных наших одноклассников, периодически «стиравших» в кровь свои коленки о каменистую поверхность утрамбованной «донЕльзя» школьной спортивной площадки во время ожесточённых футбольных «междусобойчиков»…

В 1970 году (в десятилетнем возрасте) мне пришлось перенести операцию по удалению гланд, из-за воспаления которых я частенько болел ангиной и, бывало, по неделям пропускал занятия в школе.

И тогда, на время, лучшим другом мне тут же становился мой дедушка Алексей, который, несмотря на своё, невесть какое «ценное», образование (а в детстве, в дореволюционный период, он, как и бабушка Лида, прошёл лишь трёхлетнее обучение в сельской церковно-приходской школе), был очень начитанным человеком.

Он за свою жизнь прочитал множество интереснейших книг и с удовольствием рассказывал мне их содержание. Дед был очень хорошим рассказчиком, и, благодаря ему (задолго до собственного прочтения рассказанных им книг), я весьма неплохо знал истории приключений большинства героев произведений Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Александра Дюма, Виктора Гюго, Вальтера Скотта, Роберта Стивенсона, Конана Дойля и Джека Лондона. Вполне возможно, что именно эти дедовские пересказы всемирно известных книг и стали, впоследствии, причиной моей любви к литературе, как таковой.

Тем временем частые воспаления гланд дали серьёзное осложнение на моё сердце, вследствие чего я вплоть до десятого класса страдал от «недостаточности митрального клапана» (так называлось это сердечное заболевание) и до выпускного десятого класса (когда вышеуказанное заболевание прошло) был полностью отстранён от уроков школьной физкультуры (впрочем, я, вопреки рекомендациям врачей и тайком от семьи, всё равно продолжал играть с друзьями по классу и двору в свой любимый футбол везде, где только это было возможно).

Операция по удалению моих гланд проходила тайно (и не бесплатно) «на дому» у знаменитого тогда на весь Баку профессора Полунова. Другому хирургу дед, бабушка и мать меня не доверили, а попасть именно к этому врачу людям «не из городской элиты» как то иначе было, практически, невозможно.

Прошла операция успешно, и спустя всего лишь несколько дней я вернулся к обычному ритму своей жизни.

Несомненно, данное событие довольно скоро стёрлось бы из моей памяти, если бы не одно обстоятельство: буквально, через несколько дней после него, «на дому» у Полунова, во время проведения тем следующей подпольной операции, умер очередной доверившийся ему пациент, вследствие чего совершивший врачебную ошибку профессор был немедленно арестован и вскоре осужден.

Узнав про смерть несчастного на врачебном кресле, в котором совсем недавно при схожих обстоятельствах располагался сам, я очень долго находился под негативным впечатлением от этого печального события…

В 1975 году, поскольку учёба в школе мне давалась очень легко, я начал, параллельно с ней, подрабатывать (по льготному графику для несовершеннолетних) сначала курьером в одной из местных газет, а затем и помощником библиотекаря в городском Дворце пионеров, где, как-то раз, произошло вначале моё короткое личное общение с известными лётчиками-космонавтами Береговым, Шаталовым и Севастьяновым (проводившими там же официальную встречу с бакинскими школьниками), причём последний решительно защитил меня от местных правоохранителей, рьяно пытавшихся помешать мне пробиться с фотоаппаратом к ним в момент их посадки в служебный автомобиль после окончания торжественного мероприятия, и при расставании даже ласково потрепал мой вихрастый затылок, а после – через непродолжительное время – и моё столь же короткое общение с приехавшим вместе с одним из своих боевых товарищей из Грузии в Баку на встречу с местными пионерами ветераном Великой Отечественной войны младшим сержантом Мелитоном Кантарией (который 30 апреля 1945 года совместно с сержантом Михаилом Егоровым водрузил над берлинским рейхстагом Знамя Победы).

Обе эти встречи закономерно произвели на меня колоссальное впечатление и отложились в моей памяти на всю оставшуюся жизнь…

Воспитанный дедом в духе мужественного отношения к любым превратностям судьбы я с детства привык давать сдачи своим обидчикам, что выгодно отличало меня от других отличников школы. А отвечать «по-бойцовски» приходилось довольно часто: то – хулиганам, беспричинно приставшим ко мне на улице, то – неуважительно отнёсшимся ко мне и моим близким друзьям старшеклассникам или ярым драчунам из параллельных классов, то – в случаях, когда возникала крайняя необходимость «привлечь к ответу» очередного самоуверенного наглеца.

При этом я, по своей натуре, всегда был крайне неконфликтным и компанейским пареньком и никогда не начинал драку первым.

В своём же классе, как, впрочем, и во дворе моего дома (а двор этот был общим сразу у трёх многоподъездных пятиэтажек и двух одноподъездных девятиэтажек – вышеупомянутых ранее «свечек») у меня вообще не было никаких проблем с одноклассниками и «однодворниками», так как: во-первых, «приблатнённая» взрослая молодёжь двора весьма уважала моего деда Алексея с его фронтовыми наградами, надеваемыми тем в преддверии ежегодного празднования Дня Победы при встречах ветеранов ВОВ с учениками школы (которую оканчивали, в своё время, и местные «блатняки»), работавшего лифтёром вместе с его сменщицей-азербайджанкой (чьи два взрослых сына, по очереди побывавшие в бакинских тюрьмах за кражи и грабежи, задавали тон в вышеуказанной молодёжной тусовке криминального оттенка), а во-вторых, на первом этаже дома, где я жил, проживал местный криминальный авторитет – так называемый «смотрящий» за своей, кстати, весьма значительной, частью густонаселённого посёлка «Восьмой километр» (также крайне уважительно относившийся к дедушке Алексею и всей нашей семье).

К слову, этот «смотрящий» (азербайджанец по национальности) был, действительно, очень крут и авторитетен в своём кругу. Сначала он «на раз» вычислил «обчистивших» квартиру над ним гастролёров-«домушников» и заставил их вернуть всё украденное потерпевшим (причём некоторые дворовые ребятишки случайно видели, как перед этим, на расположенном невдалеке пустыре, неудачливые воры на коленях вымаливали у него прощение за покушение на его «ареал обитания»), а позднее – руками своих подчинённых – ликвидировал «отморозка» из соседнего квартала, совершившего изнасилование местной девушки, чьи родители тотчас обратились к нему с просьбой покарать преступника (и кара не заставила себя долго ждать – обезображенный труп последнего был найден поутру после их обращения неподалёку от его дома).

С таким тылом «криминал» мне был не страшен, а справиться с обычным хулиганьём хватало собственных кулаков и кулаков ещё одного моего друга – Александра Леонтьева (дворового приятеля, по ряду объективных причин учившегося в соседней школе), с которым мы сошлись на почве любви к чтению и кино, общего восприятия юмора и схожего отношения к жизни…

Как-то раз (а точнее – в конце лета 1976 года) я совершенно случайно (можно даже сказать, от безделья) обратил свой взор на нашу семейную книжную этажерку, стоящую в дальнем углу зала (залом мы называли самую большую из двух комнат нашей квартиры), которая с незапамятных времён всегда была занята различными фотоальбомами, журналами и книгами (в том числе, религиозного содержания) из, так сказать, семейного архива дедушки Алексея и бабушки Лиды, и принялся медленно просматривать (а точнее – перелистывать) книжки с её самой нижней полки.

Надо сказать, что никогда ранее я не любопытничал по поводу содержимого данной этажерки, искренне считая, что там – в этой «архаике» – вряд ли найдётся что-то интересное для меня (имевшего, на тот момент, свою довольно большую «библиотеку» с классической и историко-приключенческой литературой, размещавшуюся в моём домашнем секретере), и поэтому был сильно удивлён, когда сразу же наткнулся там на небольшую старинную книгу в шагреневом переплёте (с номером «3» на корешке) из Полного собрания сочинений А.С. Пушкина, изданного в 1887 г. в Санкт-Петербурге типографией Товарищества «Общественная польза» и являющегося третьим изданием Ф. Павленкова под редакцией А. Скабичевского.

В эту книжку была вложена пожелтевшая от времени записка с просьбой какого-то Соболева (а, возможно, Соболевского или Соболевича – «завитушка» в конце подписи этого человека после фамилии «Соболев» могла, ведь, играть роль и сокращающего слово графического элемента) к его другу «Фёдору» сохранить на время войны (судя по дате подписания данного послания – 17 августа 1914 года – речь шла о I-й Мировой войне) данную книжку в своей семье и в случае его гибели передать её некому Ан-ву (или потомкам этого Ан-ва), которому он задолжал двадцать рублей.

Нетрудно было догадаться, для чего «Соболев» (при внимательном рассмотрении подписи в обнаруженной мной записке я пока остановился на этом варианте фамилии автора послания, как наиболее вероятном) рекомендовал «Ан-ву» (конечному адресату получения данной «шагреневой» книжки) «постранично» прочитать завершающие страницы сей старинной книги.

Последовав данной рекомендации, я осторожно перелистал её последние странички и тут же обнаружил между них две старые купюры десятирублёвого достоинства, 1909 года выпуска. Судя по всему, удерживавшие их там тонкие нитки бежевого цвета частично сгнили и больше не выполняли функцию тайного хранения данных денежных средств.

Со столь сенсационным открытием я, конечно, немедленно поспешил за разъяснением к своим дедушке и бабушке, однако в соседней комнате застал только одного деда Алексея (так как бабушка Лида, с его слов, куда-то отлучилась из нашей квартиры по хозяйственной надобности).

Выслушав моё взволнованное сообщение о находке и недоумённо повертев в своих руках «шагреневую» книжку и вынутые мной из неё записку и деньги, дедушка без малейшего сомнения заявил мне, что не помнит, как эта старинная книга попала в нашу семью.

– Дед, а кто такой Соболев, ты хотя бы знаешь? – спросил я у него.

– Нет! – уверенно ответил он.

– Ну, может, про Соболевского или Соболевича что-нибудь тогда слышал?

– Нет! Таких фамилий я даже никогда не слыхивал.

– Ладно! Ну, а упомянутого в записке мужчину с фамилией, начинающейся на буквы «Ан» и заканчивающейся на «в»? – не отставал я от него.

– Тоже нет! – устало промолвил дедушка Алексей. – Хотя, постой… был у меня один фронтовой товарищ по фамилии «Антонов». Василием звали. Он в нашей части после госпиталя оказался… прямо перед тем, как нас, после майской капитуляции немцев, из Австрии в Маньчжурию направили. Вот там – на Забайкальском фронте – я вместе с ним против японцев и повоевал! Да, кстати… когда мы уже возвращались оттуда домой, он со мной сюда – в Баку – в наш «забратский» домик на целые сутки заезжал. А по их истечении, само собой, последовал далее – к себе на родину в Ставрополье!

– Так, может быть, он эту книжку у вас, тогда, и оставил? – с надеждой спросил я у деда.

– Может быть… – неуверенно ответил дедушка. – Не помню, внучок!

– В таком случае у меня сразу же возникают другие вопросы: как эта книжка могла у него оказаться, зачем Антонов её хранил, и он ли является конечным адресатом данной записки?

– Не знаю… Может, она была дорога ему как память, а может… и вовсе к нему никакого отношения не имела, и прихватил он её с собой, по случаю, к примеру, из какого-нибудь разбитого дома на территории нашей страны или госпитальной библиотеки… Кто ж его, теперь, знает?!

– А свой адрес твой фронтовой товарищ тебе, случайно, не оставлял?

– Оставлял, конечно. Только за это время мы, понятное дело, ту бумажку уже давно потеряли.

– Ну, а про «Фёдора» даже спрашивать тебя, дед, не буду. Заранее знаю, что скажешь что-то вроде того, что «Фёдоров на свете полным-полно, и ты знавал многих людей с таким именем».

– Так оно и есть. Знакомых Фёдоров у меня, и вправду, предостаточно…

– Ясно! Тогда, вот что, дед! Раз у нас с тобой пошёл нынче такой разговор, расскажи-ка мне о себе: ну, там… о своей малой родине… семье… детстве… о том, как в Баку попал… о войне и том, как жили вместе с бабушкой и мамой в «Забрате1» до моего рождения – попросил я его, приняв за данность версию о забывчивом фронтовике Василии Антонове и решив отложить на неопределённое время поиски других персонажей старинной записки из «шагреневой» книжки.

Дедушка Алексей тут же с видимым удовольствием откликнулся на мою просьбу и радушно посвятил рассказу о своей жизни до моего появления на свет, аж, целый вечер.

Причём, во время всего этого долгого повествования он неизменно был крайне воодушевлён и красноречив, и лишь, когда перешёл к изложению своей военной истории, вдруг как-то сразу заметно посуровел и помрачнел.

Видно было, что эти воспоминания наиболее тяжелы для него. Однако, ради меня, дед всё же рассказал некоторые эпизоды из своей фронтовой жизни, которые (совместно со всеми прочими его откровениями и добавленными мной, понятное дело, гораздо позднее сведениями о его смерти в 1993 году), я, спустя десятилетия, добросовестно перенёс на бумагу…

ГЛАВА 2. Крестьянско-казачий род моего деда (по материнской линии) Алексея Петровича Живова

Мой дед (по материнской линии) Алексей Петрович Живов был из семьи поволжских крестьян – потомков «северских» казаков из Стародубщины (российская Стародубщина и украинская Черниговщина, в старину, представляли собой единую территорию проживания северских казаков – так называемую казачью «Северскую землю» или Северщину), прибывших на постоянное место жительства в Среднее Поволжье примерно в 1735 – 1740 годах и вступивших, там, в образованное императрицей Анной Иоанновной Волгское (Волжское) казачье войско.

Само это войско (после подавления пугачёвского бунта) указом императрицы Екатерины II (почти в полном составе) было передислоцировано на Кавказ (на реку Терек) с сохранением всех их воинских атрибутов и регалий, а оставшиеся на Средней Волге казаки были преобразованы в самостоятельный Волжский (Волгский) казачий полк, присоединённый, впоследствии (в 1804 году) к Астраханскому казачьему войску.

Казачьи семьи, отказавшиеся от переселения на новые места (а среди них были и предки А.П. Живова), потеряли свой казачий статус и стали сначала государственными крестьянами, а затем – по мере передачи их земель и населённых пунктов во владение помещиков – и помещичьими.

Впрочем, предкам А.П. Живова повезло. Основанная ими Ольховская слобода (императорским указом) досталась во владение второго по счёту (и последнего по факту) Атамана Волжского казачьего войска (выходца из донских казаков) по фамилии «Персидский» (кстати, его отец был первым атаманом данного войска), который, внутри этой слободы (заселённой за прошедшее время уже не только казаками, но и крестьянами-переселенцами из разных регионов страны), на небольшой территории, занятой непосредственно казачьими домами её основателей, образовал отдельный вольный казачий хутор «Персидская Ольховка».

Тем не менее, со временем, все её обитатели, без принадлежности к определённому казачьему войску и казачьей службы, быстро «окрестьянились» и превратились в самых обычных крестьян (правда, вольных).

Вот в этой-то бывшей «казачьей части» села Ольховка (так со временем стала называться Ольховская слобода) Ольховской волости дореволюционного Царицынского уезда Саратовской губернии (ныне Ольховского района Волгоградской области) и родился в 1910 году мой дед Алексей (а умер он, к слову, уже в Баку в 1993 году – через четыре месяца после смерти своей жены Лидии – и был похоронен на кладбище в «Забрат1» рядом с её могилой).

Его родителями были ольховские крестьяне Живовы: Пётр Дмитриевич и Матрёна Григорьевна (кстати, помимо Алексея в семье у них было ещё шестеро детей: братья Ефим, Григорий и Константин и сёстры Надежда, Мария и Елизавета).

Крёстными же родителями Алексея стали муж и жена Саловы, которые, как и его бабушка Василиса (по отцовской линии), были членами потомственной донской казачьей семьи Саловых, проживавшей вместе с другими казаками в находящемся в пятнадцати километрах от Ольховки казачьем хуторе «Разуваев» Усть-Медведицкого округа Области Войска Донского.

Примерно, в 1928 году Алексей Петрович Живов вместе со своим старшим братом Григорием переехал из Ольховки в Баку и, там же, в 1932 году женился на Лидии Ивановне Солдатовой (будущей моей бабушке), прибывшей в Баку вместе со своей матерью и младшим братом Семёном из Нижегородской области, ориентировочно, в 1930 году.

Мой дед Алексей – фронтовик, участвовавший в Великой Отечественной войне с 1942 года по 1945 год (как нефтяник он в 1941 году имел «бронь» от призыва) и прошедший, тогда, в звании ефрейтора, сразу две войны: с Германией и Японией (за что был награждён орденом и медалями).

Вернувшись с фронта домой, он в будни работал на нефтепромыслах электриком, а в выходные дни «подрабатывал» рыбалкой на моторной лодке в море, в процессе которой дважды тонул, но, к счастью, оба раза был спасён товарищами-рыбаками с других лодок.

Его жизнь была весьма сложной и насыщенной трудностями, но, тем не менее, она вполне наглядно уложилась в несколько наиболее характерных для неё эпизодов, которые я позднее крайне старательно и пунктуально отразил в моей первой повести «Крестик от Серафима»:

1919 год. Лето. Ольховка.

По старой просёлочной дороге в сторону ближайшего леса медленно ползла запряжённая старой кобылой, такая же старая скрипящая телега, на которой сидели понурые и молчаливые девятилетний Алексей и его более старший брат Гриша.

Управляющий кобылой отец то и дело сочувственно посматривал на своих непривычно притихших сыновей, но, не находя для них нужных слов поддержки, лишь громко вздыхал и покашливал.

Его сильно беспокоило то, что Алексей, обычно самый говорливый и неугомонный из сельской ребятни, в этот раз, не вымолвил, за всю дорогу, ни одного слова и даже ни разу не взглянул в его сторону, но он ничего уже не мог изменить, так как вёз их на отдалённую поляну в лесной чаще, где уже несколько дней подряд паслись принадлежащие их семье пара крепких быков и пара резвых молодых коней, и где сейчас в роли пастухов находились двое братьев Алексея – самый старший (практически, юноша) Ефим и самый младший Костя, которые, в свою очередь, с огромным нетерпением ждали свою будущую смену в лице ныне восседающих вместе с ним на телеге Алексея и Гриши.

Шла гражданская война, и их родная Ольховка, невольно оказавшись на перекрёстке путей белой и красной армий, ведущих ожесточенные бои за Царицын, то и дело переходила из рук в руки этих двух враждующих сторон. При этом, каждый новый боевой отряд, овладев их селом, в первую очередь, реквизировал коней для своей конницы, а во вторую – конфисковал всю имеющуюся, а точнее – найденную, живность для пополнения своих продовольственных ресурсов.

Вот, и приходилось остававшимся в Ольховке сельчанам как-то спасать свой скот от вооружённых реквизиторов: быков и коней скрывать на дальних пастбищах в перелесках, а требующих дойки коров и коз, в случае внезапно возникшей опасности, хитро прятать неподалёку от села.

В большой и дружной семье Петра и Матрёны Живовых – отца и матери Алексея – обязанности по спасению коров, коз и другой мелкой живности, были возложены на их дочерей (сестёр Алексея) – Наденьку, Машеньку и Лизоньку – так их, вслед за родителями, звали все их четыре брата и соседская ребятня. Сыновьям же, как представителям сильного пола, отец поручал скрывать и охранять главное достояние семьи – быков и коней.

Всего этого Алексей, как самый младший в семье, ещё не понимал, и ему очень не хотелось покидать на несколько дней свой уютный мирок, где у него были друзья из числа соседских ребятишек, совместные с ними игры и, конечно, вкусные материнские пироги.

Но делать было нечего. Слово отца всегда было законом для всех членов семьи, как для самых маленьких, так и для самых больших, включая мать.

Семья Живовых слыла в селе семьёй с твёрдыми нравственными устоями, в том числе и благодаря строгой семейной дисциплине, установленной в доме её главой – Петром Живовым, одним из самых уважаемых жителей села, мнением которого по тому или иному вопросу периодически интересовались не только бедные, но и многие зажиточные односельчане.

Смена караула произошла довольно быстро и буднично. Довольные Ефим и Костя стремительно уселись на телегу отца и уже оттуда, осмелев, стали строить спрыгнувшим с неё Алексею и Грише весёлые рожицы.

Продолжалось это весьма недолго, так как отец, внимательно осмотрев семейное стадо и оставшись довольным его состоянием, не задерживаясь, подошёл к остающимся здесь сыновьям и, дав ряд коротких, но ёмких, указаний, вручил им два узелка с продуктами, после чего, слегка потрепав своей мозолистой рукой их вихры, запрыгнул на телегу и зычным голосом дал кобыле команду трогаться.

Оставшись одни в этом уже начинающем темнеть лесу, Алексей и Гриша ещё долго смотрели им вслед – ровно до тех пор, пока телега не скрылась из вида, и лишь затем, тяжело вздохнув, стали молча располагаться на ночлег.

Разведя костёр неподалёку от ранее сооружённого отцом шалаша и наскоро перекусив припасами из своих узелков, они, за разговорами, не сразу заметили того, как их внезапно обступила полная темнота, над которой высоко вверху привычно расположилось усыпанное звёздами ночное небо с ярко жёлтой круглой луной.

«Полнолуние», – заворожёно, глядя вверх, подумал Алексей, и именно в этот момент, совсем рядом, громко ухнула сова, вслед за которой, всего лишь в метрах ста от их костра, раздался протяжный волчий вой.

Тут же вздрогнули и испуганно заржали кони. Даже обычно спокойные ночью быки, улёгшиеся с полчаса назад у самого костра, вдруг нервно затрепетали ушами и приподняли свои большие головы.

Алексею стало очень страшно, и он невольно придвинулся к Грише.

– Не боись! – успокаивающе сказал ему старший брат, принимая на себя беззаботный вид.– Прорвемся!

Но Алексей отчётливо ощутил, как, при этом, по телу Гриши быстро пробежала нервная дрожь, и от этого ему стало ещё страшнее.

Волчий вой повторился, и стоящие чуть поодаль кони заволновались уже не на шутку.

Алексею и Грише, всё-таки, пришлось встать и, преодолевая свой страх, подойти к ним, опасно удалившись на добрый десяток шагов от спасительного костра и лежащих возле него быков.

Погладив нежно по крупу и произнеся несколько раз тихим ласковым тоном их клички, мальчишкам всё же удалось успокоить встревоженных коней, и слегка дрожащие от ночной прохлады, но очень гордые своей маленькой победой – преодолением собственного страха – они быстро вернулись обратно к костру.

Однако, за ночь, им ещё не раз пришлось вскакивать со своих мест и подходить к никак не успокаивающимся животным.

Лишь перед самым рассветом волки, наконец-то, ушли, и волчий вой прекратился.

Заснуть Алексею и Грише, в эту ночь, так и не пришлось, но они, выдержав испытание на смелость, уже больше не боялись оставаться наедине с ночным лесом.

Так, чередуя ночные страхи с дневными радостями, прошли отведённые на их дежурство три дня.

Алексей и Гриша уже во все глаза всматривались в ту часть леса, откуда должна была показаться телега отца, но … в назначенный час она так и не появилась.

Не было смены и на следующий день.

Закончились продукты, и удручённые Алексей с Гришей перешли на грибы и ягоды.

На пятый день, с утра, они вдруг услышали долго не прекращавшуюся перестрелку, доносившуюся со стороны их родного села, и им стало очень страшно за своих родных.

К полудню стрельба, наконец-то, затихла, и встревоженные братья тут же принялись горячо обсуждать между собой возникшую ситуацию.

Обсуждение, однако, не затянулось. Они, практически, сразу решили, что Гриша, как старший, должен остаться со стадом, за которое они отвечают перед отцом, а Алексей, как младший и менее привлекающий к себе внимание, должен будет пойти в Ольховку на разведку.

Обрадованный таким раскладом Алексей тут же, со всех ног, бросился бежать по узкой лесной колее в сторону выхода из чащи.

Пробежав в таком темпе не менее километра, он, буквально, вихрем выскочил на лесную опушку и, лишь увидев едва заметное, на расстоянии трёх километров от леса, родное село, наконец-то, остановился перевести дух.

Немного передохнув, Алексей, как ни в чём не бывало, вприпрыжку, направился к селу по знакомой с детства просёлочной дороге.

Когда до цели осталось не больше одного километра, и желание побыстрее оказаться в родном доме достигло своего апогея, он неожиданно услышал громкое конское ржание, доносящееся из небольшой заросшей ложбинки слева от дороги.

Любопытный Алексей, не задумываясь, тут же отклонился от своего курса и медленно спустился в неё.

Там его взору, как в сказке, предстал великолепный вороной конь, причём, судя по его седлу и снаряжению – офицерский, который, видимо, потеряв своего хозяина в недавней перестрелке, спокойно пасся в густой траве.

Он был настолько красив, что Алексей не удержался и подошёл к нему поближе.

Конь тут же доверчиво наклонил к нему свою голову и, слегка фыркнув, потряс ею в считанных сантиметрах от его лица.

В ответ мальчик, не устояв перед соблазном, осторожно погладил его шею.

Конь спокойно отнёсся к его ласке, и Алексей, осмелев и осторожно взяв вороного под уздцы, медленно повёл его за собой.

На всякий случай, он решил пробираться к своему дому задами садов, и это, как оказалось, было правильным решением.

На всех улицах их села уверено хозяйничали неизвестные вооружённые люди, как на конях, так и без них.

Увидев погоны на их плечах и кокарды на фуражках, Алексей без труда понял, что это – белые. Несмотря на свой юный возраст, он уже хорошо различал по внешнему виду враждующие между собой военные отряды, поочерёдно захватывавшие его тихую и мирную Ольховку.

Осмотрительно оставив своего коня возле небольшой яблони на самом краю их семейного сада, мальчик осторожно прокрался к дому и, убедившись, что чужих там нет, вошёл в него тихой крадущейся походкой.

– Ой! Лёшка! – ойкнула увидевшая его мать и тут же принялась тискать и осматривать его со всех сторон так, как если бы он отсутствовал дома не четыре дня, а четыре года.

– Ну, будет… будет, – властно остановил её внезапно появившийся в комнате отец, который, встревожено глядя на Алексея, стал быстро задавать тому все волнующие его вопросы разом. – Ты как здесь оказался, сынок? А где Гриша? Что там с нашими быками и конями?

В ответ Алексея, что называется, прорвало, и он одним залпом выпалил всё, что случилось с ним за эти дни.

Услышав про офицерского коня, отец быстро вывел его из дома, и Алексей, торопясь, провёл родителя к своему вороному красавцу.

Отец с восхищением в глазах осмотрел его добычу, но, неожиданно для него, строгим голосом велел ему немедленно отвести коня на то место, где он его нашёл.

Однако, увидев растерянный взгляд сына, Пётр Дмитриевич слегка смягчился и тихо пояснил ему, что белые, увидев этого жеребца, тут же «посрубают» головы их семье, так как подумают, что они причастны к убийству его хозяина, а красные, вернувшись, «посрубают» головы, решив, что кто-то из их семьи является офицером и, соответственно, воюет на стороне белых.

Затем отец, немного помолчав, всё-таки, разрешил Алексею, прежде чем возвращаться обратно в лес, поесть, по-быстрому, дома и твёрдо пообещал прислать им туда смену сразу же, как только спадёт опухоль на ноге у Ефима, неудачно подвернувшего её накануне его запланированного выезда в лес.

Мать, волнуясь и переживая за Алексея, быстро накормила его сытным обедом и наскоро собрала ему в дорогу очередные для него с Гришей два узелка с провиантом, после чего, трижды перекрестив сына, поцеловала его в лоб и тихонько подтолкнула к отцу.

Пётр Дмитриевич тут же резко бросил на неё свой суровый взгляд, но в последний момент, всё-таки, сдержался и промолчал.

Он до смерти не любил эти материнские нежности с поцелуями его мальчишек, считая, что они лишь портят настоящий мужской характер, который с самого детства методично вырабатывал у своих сыновей.

Однако, проводив сына до его вороного коня, отец вдруг и сам, неожиданно для себя, неловко чмокнул Алексея в его торчащий вихор и попросил быть поосторожнее по пути к лесу.

Его сильно тяготило, что он не мог самостоятельно выходить за пределы села, так как белые, заняв Ольховку, первым делом запретили всему взрослому населению покидать её территорию без их разрешения в течение ближайших двух-трёх дней, но деваться ему было некуда – приходилось мириться с «грубой силой» очередной новой власти.

Запрет белогвардейцев на выезд местных из села был напрямую связан с их активным поиском в Ольховке неуловимого красного командира Кондрата Цымбалова (в повести «Крестик от Серафима» он был мной назван Фёдором Плетнёвым), систематически громившего со своим небольшим отрядом белые тылы в течение нескольких последних месяцев.

Кондрат был их односельчанином и, вроде бы, даже приходился дальним родственником Живовым, но отец Алексея почему-то никогда с ним близко не общался.

Являясь участником русско-японской войны, на которой он получил тяжёлое ранение ноги и, как следствие этого, пожизненную хромоту, Пётр Дмитриевич, вообще, одинаково недоверчиво относился как к белым, так и к красным, искренне не понимая того, как можно так запросто стрелять в своих вчерашних фронтовых друзей, соседей и даже родственников только лишь за то, что они придерживаются других политических взглядов.

Что касается Кондрата, то он – типичный представитель сельской бедноты – осознанно встал на сторону красных ещё в 1918 году и, с тех пор, беспощадно дрался с белыми за революционную свободу для всех угнетённых и униженных (по крайней мере, так он искренне, тогда, считал).

Про него и его невероятное везение в здешних местах ходили настоящие легенды.

Говорили, что в первый раз он ушёл от верной смерти при его окружении группой белогвардейцев на опушке леса в соседнем уезде.

Тогда Кондрат неожиданно для них поднял вверх руку с гранатой, из которой предварительно выдернул чеку, и, прокричав, что сейчас взорвёт их вместе с собой, поднял своего коня на дыбы и, буквально, навалился вместе с ним на преграждавших ему дорогу к лесу белых конников.

Те в смятении расступились, и он на своём верном скакуне, в два счёта, скрылся в лесной чаще.

Запоздалая стрельба, открытая ему вслед не сразу опомнившимися белогвардейцами, нужного результата им не дала…

Во второй раз Кондрат с частью своего отряда был захвачен белыми врасплох, и избежать плена ему не удалось. Состоялся короткий «суд», и его, со связанными руками, вместе с другими пленными, повезли на телеге на расстрел к ближайшему перелеску.

Однако и тут отчаянный красный командир не смирился со своей участью.

Договорившись заранее со своими товарищами по несчастью и выбрав в пути нужный момент, Кондрат подал условный сигнал, по которому все пленные вместе с ним, разом спрыгнув с телеги, кубарем скатились в глубокий крутой овраг, полностью заросший высоким кустарником.

Вслед им тут же раздалась беспорядочная стрельба расстрельной команды, и… большинство спрыгнувших пленных навсегда осталось в этом заросшем овраге, но Кондрату опять повезло, и он вновь остался жив.

В третий раз Кондрат оказался в западне именно в тот день, когда Алексей привёл в Ольховку своего офицерского коня.

Ещё до появления Алексея в селе белые окружили дом Цымбаловых, в котором находился неуловимый красный командир, и предложили ему сдаться самому, чтобы в перестрелке не погибли его родные, находившиеся, в тот момент, вместе с ним в доме.

Кондрат согласился и крикнул им, что выходит. Однако, вместо того, чтобы выйти на крыльцо с поднятыми руками, как ожидал требующий этого белый офицер, он выпрыгнул из чердачного окна с противоположной стороны дома и, ранив, по пути, из своего револьвера двух стороживших его на той стороне белогвардейцев, в очередной раз скрылся от них в неизвестном направлении.

Разъярённые белогвардейцы прочесали всё село, но Кодрата так и не нашли.

Вот, поэтому, на всякий случай, они и запретили взрослым сельчанам покидать своё село.

Выставив конные разъезды, белые надеялись таким образом, всё-таки, поймать ненавистного им Цымбалова, если, конечно, он всё ещё оставался здесь.

Всего этого Алексей, естественно, не знал и поэтому спокойно повёл своего трофейного коня обратно теми же тропками, какими пробирался сюда около часа назад.

Однако, за околицей, он, немного подумав, всё же решил чуть-чуть срезать путь и повернул в сторону местного кладбища.

И тут, проходя вдоль задней части кладбищенской ограды, не просматриваемой со стороны села, мальчишка неожиданно услышал громко произнесённое кем-то своё имя.

У Алексея от ужаса «зашевелились волосы» на голове, поскольку голос доносился из старого заросшего травой могильного склепа, с незапамятных времён расположенного на самом краю сельского кладбища, но уже через миг его страх разом прошёл, поскольку он увидел вылезавшего оттуда и приветливо машущего ему рукой Кондрата Цымбалова.

Тем не менее, мальчик, остановившись, подождал, на всякий случай, пока тот сам подойдёт к нему с той стороны кладбищенской ограды.

Кондрат осторожно перелез через ограду и неспешно, как с взрослым, поздоровался с ним за руку, затем расспросил его об увиденных им белогвардейских разъездах и, лишь потом, спросил о трофейном красавце коне.

– Ну, что, Лёшка, подаришь мне свой трофей? – неожиданно спросил он у мальчика, когда тот ответил на все его вопросы.

– Бери, дядь Кондрат! – с лёгким сожалением в голосе ответил ему Алексей. – Всё равно отец велел его на место отвести…

– Ну, спасибо! – благодарно похлопал Алексея по плечу Кондрат. – А поесть у тебя, случайно, ничего с собой нет?

– Есть. Вот – узелки с припасами для меня с Гришкой. Бери себе, дядь Кондрат, любой из них, а мне с братом и одного, как-нибудь, хватит, – не задумываясь, поделился с ним продовольствием мальчик, понимая, что тому сейчас нужнее и конь, и узелок с едой.

– Ну, тогда, ещё раз спасибо тебе, паря! Буду жив, никогда тебя не забуду! – обрадовано сказал ему Кондрат. – А теперь, извини, но времени на разговоры у меня больше нет! Прощай, Лёшка, и не поминай меня лихом! Будем живы – не помрём!

С этими словами он в мгновенье ока взлетел на подаренного ему жеребца и, приняв от Алексея узелок, взял с места в карьер.

Отдалившись на несколько десятков метров от кладбища, Кондрат остановил на мгновение своего нового коня и, повернувшись лицом к мальчику, прощально махнул ему рукой, после чего, уже не оглядываясь, поскакал вдаль от родного села.

Немного погодя в той стороне раздались беспорядочные выстрелы и крики белогвардейского разъезда, заметившего беглеца. Но было поздно, и Кондрат вновь ушёл от своих преследователей.

А долго смотревший ему вслед Алексей впервые задумался о смысле событий, происходивших в его Ольховке в этот неожиданно ставший военным для неё год.

Потом он вдруг вспомнил о Грише, ожидающем его в лесной чаще, и быстро-быстро зашагал в сторону леса…

1928 год. Осень. Ольховка.

Холодный осенний ветер второй день по-хозяйски гулял по Ольховке, прогоняя с её улиц ребятню и редких односельчан, с трудом пробирающихся по своим неотложным делам через раскисшие дороги и огромные лужи, а в стёкла крестьянских домов уныло барабанил противный мелкий дождь, нагоняя на их обитателей смертную тоску и безнадёжность.

Тягостное уныние царило и в большом, построенном перед самой революцией, доме Живовых.

Сумеречный свет, едва пробивавшийся в комнату сквозь оконные стёкла, покрытые мелкой сеткой дождевых капель, слабо освещал молчаливо сидящих там восемнадцатилетнего Алексея, его братьев с сёстрами и отрешённо смотрящую в окно мать.

Молчание всех членов семьи лишь мрачно дополняло тягостную атмосферу внутри дома.

Такое же молчание было два года назад, когда они похоронили скоропостижно скончавшегося от воспаления лёгких его старшего брата Ефима, и разошлись по домам соседи, присутствовавшие на поминках.

Нынешнее же молчание было ещё страшнее из-за тревожного ожидания трагической вести и царящей, в связи с этим, полной неопределённости в предстоящих им делах.

Всё началось угрюмым утром прошлого дня, когда к ним в дом, с первыми каплями начинающегося дождя, внезапно вошли несколько вооружённых людей в кожаных куртках и арестовали отца Алексея.

На лице Петра Дмитриевича, при этом, застыло выражение полной растерянности и недоумения.

Находясь в прострации от всего происходящего, он не смог вымолвить ни слова в свою защиту, и мать, почувствовавшая смертельную угрозу, исходившую от этих людей, в поисках непонятно чего перерывших весь их дом, но так ничего и не нашедших, запричитала и заохала так, что было слышно во всех соседских дворах.

Но причитания не помогли, и отца Алексея, прилюдно назвав «кулаком, пущающим вражеские пропаганды», вывели из дома.

Лишь тогда Алексей, всё это время простоявший, как вкопанный, у тёплой печи, неожиданно встрепенулся и выбежал вслед за ушедшими.

Догнав отца уже возле раскрытых настежь ворот, он судорожно обнял его и долго не отпускал.

Конвоиры сначала немного замешкались, но затем очень решительно оттолкнули Алексея в сторону, и ему осталось только встревожено смотреть им вслед.

В России, в тот период, стремительно набирали обороты такие неоднозначные по своей сути процессы, как «сплошная коллективизация» и неразрывно связанное с ней «раскулачивание зажиточных крестьян».

Не обошли стороной эти процессы и Ольховку.

Пётр Дмитриевич недаром слыл очень умным и дальновидным человеком, к тому же всегда отличавшимся законопослушанием и лояльностью к власти, какой бы она не была. Поэтому, при создании в их селе колхоза, он, одним из первых, безвозмездно отдал туда излишки своего скота и сельскохозяйственного инвентаря, оставив в семье этого добра ровно столько, сколько по советским нормам в их местности могли иметь «середняки», не подпадавшие вместе с «бедняками» под навязываемое сверху «раскулачивание».

Наёмных работников в семье Живовых никогда не было, поскольку со всеми хозяйственными делами они справлялись сами за счёт своей сплочённости и трудолюбия, в гражданской войне никто из них не участвовал, политики они сторонились и с односельчанами не ссорились…

Словом, придраться к ним было сложно, но, видимо, очень хотелось, так как Пётр Дмитриевич имуществом-то с колхозом поделился, а, вот, вступать в него желания не изъявил, и, поскольку он был весьма уважаем в Ольховке, то многие жители села, равняясь на него, вступать в колхоз также явно не спешили, что несомненно очень сильно раздражало новую местную власть.

В конечном счёте, это и привело к появлению людей в кожанках в доме Живовых…

На следующий день в их доме ничего не изменилось.

Все по-прежнему с тревогой ждали новостей из уездного центра.

Тем временем стемнело, и мать, тяжело вздыхая и действуя скорее по привычке, чем осознанно, занавесила окна и зажгла керосиновую лампу.

В этот момент в сенях громко хлопнула входная дверь, и Алексей со всей его семьёй разом замер, с тревогой устремив свой взгляд на комнатную дверь.

Она резко распахнулась, и в комнату бесшумно вошёл … отец.

На нём моментально, плача и смеясь от радости, повисли жена и все его дети.

Несколько минут они не давали ему вымолвить ни слова, пока он, наконец, не освободился от их объятий и, повторяя своё любимое: «Ну… будет… будет…», не присел на ближайшую лавку.

Все остальные тут же быстро уселись вокруг него и напрягли всё своё внимание, ожидая от него рассказа о своём счастливом освобождении.

Однако отец, помолчав несколько секунд, неожиданно попросил у матери самогона и, когда она принесла его, залпом выпил целый стакан, закусив выпитое небольшой луковицей и горбушкой хлеба.

После этого он встал и, сказав своим обычным суровым голосом, что скоро придёт, вышел из дома.

Алексей заметил, что, при этом, у отца в глазах сверкала бешеная ярость, а его кисти рук то и дело сжимались в кулаки, но ничего не сказал об этом своим родным, поскольку, и без этого, мать стояла в жуткой растерянности и тревоге, а у сестёр вновь на глазах появились слёзы.

Гриша, вышедший на правах старшего сына вслед за отцом, вскоре вернулся и, улучив момент, тихо шепнул Алексею и Косте о том, что тот, взяв из потайного места в сарае своё охотничье ружьё, куда-то ушёл.

Прошло не менее часа, прежде чем отец вернулся обратно в дом.

Он вошёл в комнату с ружьём в руках и с какой-то отрешённостью в глазах.

Мать, до этого не находившая себе места, бросилась ему навстречу и, горько плача, стала расспрашивать его, не взял ли он часом какого греха на душу, на что отец сначала долго ничего не отвечал и, лишь велев Грише спрятать ружьё в старом тайнике и сев на своё обычное главное место за семейным столом, тихо сказал ей одно слово: «Нет»…

Немного погодя, он скупыми, но выразительными, фразами поведал своей семье о выпавших на его долю испытаниях в эти неполные два дня его отсутствия.

С его слов, утром прошлого дня он был доставлен в уездный центр и помещён в тамошнюю тюрьму, где пребывал в одной из переполненных людьми камер.

На допрос его вызвали всего лишь один раз, да, и то, только для того, чтобы ткнуть ему в лицо листком бумаги с письменным доносом на него одного из их односельчан, назвать его «врагом революции» и торжественно объявить ему, что он вместе со своими сокамерниками, а точнее, со слов мрачных людей в кожаных куртках, «соучастниками по контрреволюционной деятельности», будет расстрелян по утру следующего дня.

Всю оставшуюся ночь отец, в ожидании неминуемого расстрела, тихо молился и просил Бога не дать совершиться несправедливости в отношении него и его семьи, которую, в случае его смерти, могли ожидать притеснения и прочие невзгоды.

И, видимо, Бог услышал отцовские молитвы, так как ранним утром этого дня конвоиры вывели его из общей камеры и доставили в кабинет к начальнику тюрьмы, который с нескрываемой досадой в голосе объявил ему, что в последний момент он по непонятным для них причинам был вычеркнут местным руководителем чрезвычайной комиссии из уже подготовленного ими расстрельного списка и, следовательно, подлежит освобождению как невиновный.

– Куда же ты, тогда, бегал сейчас с ружьём? – тихо спросила у него мать.

– Да, к этому мерзавцу – Сеньке Кривому. Его мне назвал допрашивающий меня человек в кожанке. Он, видимо, уже не рассчитывал, что я выйду живым из тюрьмы, – угрюмо ответил ей отец.

– Ну, и? – ещё тише спросила мать.

– Ну, и … ничего! Не смог я выстрелить в него… Не смог… Полчаса стоял у его окна с ружьём, со взведённым курком, пока он вместе с женой и своими пятью детьми мал мала меньше ужинал… И не смог… Детей его пожалел… Они то – причём? Сгинут, ведь, без отца… Пускай он подавится вместе со своим колхозом нашим участком у речки! Всё равно нам здесь уже не жить. Не так, так эдак – погубит нас здесь новая власть! Уезжать нам отсюда, Матрёна, надо, и как можно дальше… – грустно вздохнул отец и тоскливо посмотрел в тёмное окно.

На следующий день, не искушая больше свою судьбу, отец с Гришей и Костей тайно выехали из села, а ещё через неделю, распродав за бесценок всю оставшуюся живность и заколотив двери и окна в своём большом доме, уехали из Ольховки и Алексей с его матерью и сёстрами…

1932 год. Лето. Город у моря.

Уже четыре года минуло с тех пор, как Алексей и его семья (в состав которой сразу вернулись ранее уехавшие из их села отец с Гришей и Костей) покинули Ольховку.

Судьба забросила их в большой южный город на берегу тёплого и ласкового моря – Баку – город, который европейцы, на рубеже веков, называли «Парижем Востока» и «Городом ветров».

Морской порт с его пароходами, синематограф, конка, театры и рестораны, национальный восточный колорит и специфический, в силу его многонационального и многоконфессионального состава, менталитет местных жителей буквально заворожили Алексея и его старшего брата Гришу.

На остальных же членов их семьи Баку произвёл меньшее впечатление, и они в нём не задержались.

Взяв с собой Костю и дочерей, отец с матерью, отбыли искать лучшей доли в сибирских краях, где, несколько ранее, уже обосновались на жительство отцовские братья со своими семьями.

Несмотря на все уговоры родителей, Алексей и Гриша наотрез отказались последовать за ними и впервые в жизни остались одни – без своей большой и дружной семьи.

Оба они были не робкого десятка, а природная сообразительность и большая физическая сила давали гарантию, что от голода они не умрут и в здешней жизни не потеряются.

Так всё и произошло.

Они устроились работать на нефтяные промыслы, в изобилии разбросанные на бакинской окраине, и их жизнь стала постепенно налаживаться.

Гриша даже, попутно, поступил учиться, и это занятие так его увлекло, что, получив хорошее среднее образование, он поступил в одно из высших учебных заведений Баку, которое закончил лишь незадолго до войны.

У Алексея же в 1932 году произошло событие, которое круто изменило всю его последующую жизнь.

Возвращаясь как-то вечером с работы домой, он случайно увидел, как на противоположной стороне улицы двое крепких подвыпивших парней нагло пристают к незнакомой девушке.

Они, нахально расставляя руки, мешали ей пройти и, глумясь, непристойно острили.

Девушка, готовая заплакать, бросала отчаянный беспомощный взгляд вокруг себя в надежде привлечь внимание редких прохожих, но те лишь шарахались от неё и окружавших её хулиганов, как от прокажённых.

Алексею, уставшему и голодному, конечно, тоже хотелось как можно быстрее дойти до своего дома, но ни в его принципах было оставлять слабых в беде, и он без раздумий перешёл дорогу.

Подойдя к вошедшим в раж и уже начавшим распускать руки парням, Алексей, как можно дружелюбнее, обратился к ним с просьбой отпустить девушку и дать ей пройти, но в ответ услышал лишь поток нецензурной брани и угроз в его адрес.

– Ну, что же, ребята, вы сами этого захотели, – всё также спокойно произнёс Алексей, не раз участвовавший в сельских кулачных баталиях, и первым же ударом своего крепкого кулака сбил с ног ближайшего к нему парня.

Драка длилась не более трёх минут.

Уложив, в конечном итоге, обоих парней в придорожную грязь так, что они уже не находили в себе сил подняться и запросили пощады, Алексей великодушно простил их и впервые посмотрел на испуганную девушку, честь которой он, только что, отстоял.

Посмотрел и… пропал. Красавица Лида с Нижегородчины, гостившая вместе с матерью в этом городе у своей тётки, поразила его сердце раз и навсегда.

Через месяц она стала его женой, и у Алексея началась размеренная семейная жизнь.

1941 год. Баку. Начало войны.

Война, бесцеремонно вторгшись в мирное существование огромной страны, коснулась своим чёрным крылом десятков миллионов семей, в числе которых оказалась и семья Алексея Живова.

В первый же день после её объявления ушёл добровольцем на фронт его старший брат Гриша.

Учитывая его высшее образование, он был направлен на краткосрочные командирские курсы, после которых уже в офицерском звании попал в самое пекло ожесточённых боев. Первые месяцы от него ещё приходили редкие весточки, но в самом начале 1942 года связь с ним оборвалась.

Гриша пропал без вести (как позднее выяснилось, он был, тогда, ранен и попал в госпиталь, после которого вновь направился на фронт, где весной 1943 года вторично пропал без вести, и, на этот раз, уже окончательно – судя по всему, он погиб в мае того года при штурме знаменитого Крымского укрепрайона врага, располагавшегося впереди главного немецкого оборонительного рубежа на Кубани под названием «Голубая линия» и опоясывавшего станицу Крымская – ныне города Крымск) – и Алексей понял, что больше он его никогда не увидит…

Из писем родни Живов знал, что на фронт попал и его младший брат Костя, до последнего времени проживавший вместе с родителями в их родной Ольховке, куда те, после долгих мытарств и скитаний по Сибири, всё же вернулись перед самой войной.

Одного только Алексея, до поры – до времени, не призывали в действующую армию.

Виной тому была бронь, которая, в то время, полагалась в Баку основным работникам местных нефтедобывающей и нефтеперерабатывающей отраслей, являвшихся стратегическими в обеспечении обороноспособности страны.

Сказать, при этом, что он рвался на фронт, было бы неправдой. Родившиеся в предвоенные годы у них с Лидой две дочки (Римма и Жанна) были ещё совсем крохами, и его отцовское сердце разрывалось от мысли, что их может ждать безотцовщина в таком юном возрасте в случае его гибели на фронте.

Но и от армии Алексей не увиливал. В их роду давно бытовал такой принцип: «Сам в охотники (добровольцы) не рвись, но и смерти не боись, а попал в неравный бой – погибай, но насмерть стой». Вот, Гриша нарушил этот семейный девиз и… погиб (что стоит за словами «пропал без вести», к тому времени, все уже знали достаточно хорошо). Поэтому, когда Алексей, всё-таки, получил повестку из военкомата, он принял это как должное.

1942 год. Отправка на фронт.

17 июня 1942 года Алексей Живов был призван в РККА (Рабоче-крестьянскую красную армию) Орджоникидзевским РВК города Баку Азербайджанской ССР.

Ускоренный курс молодого бойца он проходил в учебной части в Приуралье, в которой вновь призванных на службу солдат, в прямом смысле, морили голодом и, при этом, до изнеможения мучили изнуряющей физподготовкой.

Жирный нерусский майор, являвшийся командиром их части, видимо, был из местных, потому что к нему каждый вечер, почти не таясь, приходили его многочисленные родственники и сумками уносили продукты, предназначенные для солдат. Не отставали, в этом, от него (только в более скромных размерах) и некоторые ротные командиры, кстати, тоже из местных.

Результатом этого стала смерть сразу нескольких солдат, не выдержавших «ритма жизни» данной части.

К удивлению Алексея и других новоявленных красноармейцев никакого серьёзного разбирательства по этому поводу не было.

Умерших буднично похоронили, а приехавший извне «разбиратель» уехал из части с тяжело нагруженными сумками.

Алексея и его товарищей по учебной роте спасало то, что один из бойцов нечаянно обнаружил в полукилометре от их части полуразрушенный сарай с достаточно большим количеством кормовой свеклы, и теперь каждую ночь, по очереди, небольшая группа солдат их роты уходила туда за «провиантом» для себя и своих товарищей.

После их возвращения все быстро разбирали принесённую свеклу и усердно грызли ослабевшими зубами эти слегка промёрзшие овощи, дающие им силы продержаться следующие сутки, в обеденном рационе которых их вновь ожидала лишь «пустая» вода с какой-то травой, скромно называемая руководством «солдатским супом».

Соседней роте повезло больше. Их «ротный» продукты не воровал, солдат понапрасну не гонял и, судя по всему, действительно, был порядочным человеком, за что, впрочем, находился в явной немилости у тучного майора.

В один из дней этого кажущегося нескончаемым курса молодого бойца, на очередном занятии по физподготовке, Алексей неудачно оступился и подвернул ногу, и как назло, именно после этого, их занятие посетил редко появляющийся на подобных мероприятиях майор.

Он сразу же накричал на прихрамывавшего и поэтому отставшего от остальных Живова, назвав его «симулянтом» и «плохим солдатом».

От захлестнувшей его обиды Алексей впервые потерял над собой контроль и, остановившись, демонстративно сел на пригорок, сказав, что никуда больше не побежит, так как подвернул ногу.

Жирный майор сначала долго нецензурно ругался, потом выхватил из кобуры свой пистолет и исступленно заорал, что застрелит его, если он немедленно не присоединится к пробегающим мимо него товарищам.

Но на Алексея, то ли от голода, то ли от сильной боли в уже ставшей опухать ноге, накатило какое-то безразличие к своей судьбе, и он, резко расстегнув ворот своей гимнастерки, совершенно спокойно произнёс:

– Стреляйте, товарищ майор! Стреляйте! Раз «слабо» – на фронт – в немцев пулять, так хоть, в тылу в своего стрельните! Одной смертью больше, одной – меньше, на вашем счету будет, не всё ли Вам равно?! А, товарищ майор?

Ошалевший майор, от неожиданности, не сразу нашёлся, что сказать, и лишь, по прошествии нескольких секунд, дал команду «ротному» доставить солдата Живова к фельдшеру, пообещав «разобраться» с ним позже.

Но выполнить своё обещание нечистый на руку командир не успел, так как уже на следующий день он был арестован.

Когда его сажали в автомобиль особистов, на него было страшно смотреть. Его толстые щёки разом опали, а помутневшие от страха глаза слезились и молили о пощаде. Но никому в части не было его жалко. Жаль было нескольких ящиков с тушёнкой, «конфискованных» особистами в его кабинете и увезённых ими в качестве «вещественных доказательств» его воровства.

В части появился новый командир, и солдаты в оставшийся срок их боевой подготовки впервые стали получать свою законную пайку.

По окончании курса молодого бойца Алексея и ещё нескольких солдат из их учебной части направили на курсы военных водителей.

Какими критериями руководствовались, при этом, производившие данный отбор офицеры, никто не знал, но этот поворот судьбы давал их «избранникам» ещё один временной промежуток тыловой жизни перед отправкой на передовую.

Успешно окончив вышеуказанные курсы, рядовой Живов совместно с другими новоявленными шоферами был отправлен на фронт.

В каком-то промежуточном палаточном лагере, где не менее сотни военных водителей были размещены перед их распределением в конкретные воинские части, в его судьбе чуть было не произошёл ещё один крутой поворот.

На утреннем построении всему личному составу, расположенному в данном лагере, было неожиданно объявлено о том, что большая часть присутствующих будет направлена в танковые части и переучена, там, на водителей танков.

Это сообщение прозвучало, как гром среди ясного неба. О том, насколько коротка жизнь танкистов, знали все, и поэтому в лагере моментально установилась угрюмая тишина.

Офицер из танковой части с небольшой возвышенности стал зачитывать список будущих танкистов, а солдаты, услышав свою фамилию, ёжились и, с горестным вздохом произнеся в ответ уставное: «Я», нехотя переходили во вновь образовавшееся за его спиной построение.

Первоначальный строй молодых шоферов, в котором находился и Живов, таял прямо на глазах.

Наконец, в нём остался лишь один Алексей, но в этот момент офицер закончил читать список и, даже не взглянув на него, дал команду своим новым подчинённым следовать за ним.

Колонна будущих танковых водителей молча двинулась с места, а Алексей, простояв в полной растерянности не менее минуты, нерешительно направился в сторону капитана, командовавшего в данном лагере со времени их вчерашнего прибытия.

Подойдя к нему на расстояние двух метров, он представился ему, как положено по уставу, и спросил разрешения обратиться.

Капитан разрешил, и Алексей доложил ему, что его фамилия не прозвучала в списке офицера-танкиста.

– Ну, и радуйся, – неожиданно прозвучало в ответ. – Теперь у тебя больше шансов остаться в живых появилось. И не ты один здесь остался. Ещё восемь человек, находящихся в наряде по лагерю, тоже не попали в тот список. Значит, такая ваша судьба, солдатики! Дуй, Живов, обратно в свою палатку и не высовывайся оттуда, пока танкисты вместе с «отобранными» отсюда не уедут. Сегодня ещё шоферов пригонят и вас вместе с ними перераспределят в ваши новые части. Давай, Живов, иди! Не маячь передо мной! Утомил…

Алексей всё в той же растерянности медленно отошёл от капитана и не спеша проследовал в свою палатку.

А к вечеру в их лагерь, действительно, прибыло несколько десятков молодых шоферов, и на следующий день он и ещё девять военных водителей, получив десять новеньких американских «студебеккеров» уже ехали своим ходом к фронту под командованием молоденького лейтенанта.

1943 год. Лето. Курская дуга. Центральный фронт.

По просёлочной дороге, проложенной вдоль опушки густого хвойного леса, ревя моторами, шла большая колонна русских военных грузовиков, перевозивших менявший свою дислокацию пехотный батальон.

В середине данной колонны на своём «студебеккере» ехал уже давно адаптировавшийся к фронтовой жизни Алексей Живов.

Он уверенно держал дистанцию до ехавшей впереди него машины, которую вёл его новый фронтовой друг – одессит Жорка, и успешно преодолевал все ухабы на своём пути.

Они подружились с первых же минут своего знакомства и, с тех пор, всегда старались держаться вместе.

Вот, и в этот раз их машины следовали одна за другой.

Накануне у них произошла случайная вечерняя встреча с незнакомым старшиной в потёртой гимнастёрке около старенькой церкви в центре села, в котором уже вторую ночь подряд приходилось ночевать шоферам их части.

Немолодой пехотинец рассказал им, что ровно семь дней назад он со своей частью тоже стоял в этом селе. Как раз тогда вновь открылась эта церковь, и он был единственным, кто зашёл сюда помолиться Богу о своём спасении.

После этого, при наступлении, их батальон попал под плотный миномётный огонь, из которого живым и невредимым вышел только он один. Даже раненых было совсем немного…

Старшина замолчал, снял со своей головы пилотку, перекрестился и вошёл в церковь.

Алексей и Жорка, поражённые рассказанным, без колебаний последовали за ним и, поставив по свечке к иконам, робко простояли в церкви до окончания службы, изредка осеняя себя крестным знамением и тихо шепча молитвы, слегка позабытые ими за последние – «безбожные» – годы.

Вспомнив событие прошедшего вечера, Алексей машинально бросил взгляд на голубое небо и невольно перекрестился. С западной стороны на их автоколонну заходили для атаки немецкие самолёты.

– Воздух! – истошно закричали красноармейцы, сидящие в машинах, но было уже поздно…

Первые же бомбы накрыли передние и задние автомашины, которые, моментально превратившись в груды пылающего искорёженного металла, лишили колонну необходимой маневренности.

Командиры пехотных рот стали срочно уводить своих солдат в лесную чащу.

Впрочем, выпрыгивавшие из автомашин пехотинцы, и так, без всяких команд, подчиняясь лишь инстинкту самосохранения, в массовом порядке рванули с дороги в спасительный лес.

Остановив машину, хотел побежать за ними и Алексей, но, услышав, в последний момент, отчаянный крик Жорки: «Давай за мной!», бросился за другом в противоположную сторону от леса.

Отбежав метров на тридцать от дороги, они одновременно рухнули на землю лицом вниз и зажали ладонями себе уши, чтобы не слышать этот ужасающий «вой» моторов немецких бомбардировщиков, раз за разом «накатывавших» на их растерзанную колонну, и леденящий душу звук падающих бомб.

В один из таких «накатов» Алексей, не выдержав, повернулся на бок и взглянул вверх. И тут же его обуял парализующий волю смертельный страх.

Ему показалось, что все летящие с неба бомбы падают именно на него… и только на него…

Он моментально зажмурился и стал горячо шептать молитву: «Отче наш…».

Волны немецких воздушных атак «накатывались», одна за другой, в продолжение десяти минут, но Алексею представлялось, что бомбёжка длится уже несколько часов.

Наконец, сбросив весь свой бомбозапас, немцы улетели.

Алексей и Жорка, оглушённые и от этого немного дезориентированные, с трудом поднялись с земли и принялись медленно отряхиваться.

Лишь спустя несколько минут они окончательно пришли в себя и с ужасом стали осматривать остатки горящей автоколонны, от которой остались всего два относительно неповреждённых автомобиля, способных к передвижению. И это были… их «студебеккеры».

Вид горящих автомашин разом навёл на обоих друзей какую-то страшную – животную – тоску.

Но настоящий ужас их ждал ещё впереди – тогда, когда они перешли дорогу и заглянули в придорожную часть леса.

Там всюду раздавались крики и стоны раненых, а вокруг них, среди поваленных сосен и елей, многие из которых ещё продолжали гореть – трупы, трупы, трупы…

Алексею, по пути, попался молодой раненый солдат с его автомашины, верхняя часть тела которого, в районе поясницы, была развёрнута на сто восемьдесят градусов относительно своей нижней части.

Самым странным, однако, было то, что он, при этом, всё ещё оставался жив.

Солдат дико кричал от нестерпимой боли, но, увидев Алексея, замолчал и стал слёзно просить застрелить его, чтобы он больше не мучился.

Однако, преисполненный состраданием, Алексей категорически отказался это сделать, сказав, что не возьмёт такой грех на душу.

Вместо этого он вместе с Жоркой попытался вынести несчастного солдата к дороге, но тот, потеряв сознание, умер у них на руках…

Тем временем, редкие уцелевшие солдаты, выходившие из леса, следуя примеру Алексея и Жорки, стали выносить и выводить раненых к уцелевшим машинам.

Загрузив первой партией тяжелораненых свои пробитые осколками автомашины, Алексей и Жорка повезли их в ближайший медсанбат, сообщая всем встречным на своем пути о случившейся трагедии и прося их выслать туда машины за пострадавшими бойцами.

Лишь разгрузившись у медсанбата, они внимательно оглядели друг друга и, убедившись, что оба – целы и невредимы, разом перекрестились, вспомнив свои вчерашние молитвы в старой сельской церкви…

1944 год. Февраль. Ленинградский фронт.

«Студебеккер» Алексея Живова, возглавляя колонну своих автотранспортных собратьев, легко и непринуждённо «шёл» по шоссе, ведущему к небольшому эстонскому городку, в котором их недавно переброшенная на Ленинградский фронт автоколонна должна была присоединиться к своей новой танковой части.

В кузове его автомашины, как впрочем, и в кузовах остальных автомобилей их части, мирно покачиваясь в ритм движения грузовика, сидели «попутно подбрасываемые» артиллеристы.

На въезде в город его неожиданно обогнал на своём «студебеккере» неунывающий Жорка, хитро подмигнувший ему сквозь пыльное стекло кабины, и сидевший вместе с Алексеем командир артиллеристов, недовольно поморщившись, погрозил Жорке кулаком.

Живов же лишь улыбнулся и слегка притормозил, давая другу возможность беспрепятственно возглавить их автоколонну.

У них в части все знали про Жоркину страсть к эффектным въездам в населённые пункты, которые он, высунувшись из кабины, неизменно сопровождал искромётными одесскими шутками и «воздушными поцелуями» в адрес встреченных на пути девушек.

Из-за этого обгона Алексей не сразу заметил выбежавшего откуда-то сбоку молодого лейтенанта в каске, который что-то кричал и, при этом, отчаянно размахивал руками.

Жорка же не увидел его вовсе и на скорости влетел в город.

Дальше всё произошло очень быстро…

Из окна второго этажа ближайшего каменного дома по Жоркиному «студебеккеру» прицельно «ударил» вражеский пулемёт.

«Студебеккер» тут же повело в левую сторону, и через пару секунд он врезался в угол другого каменного дома, расположенного на противоположной стороне улицы.

Пулемёт, не уставая, «бил» по кабине Жоркиного «студебеккера» и по артиллерийскому расчёту, находившемуся в его кузове, не оставляя водителю и солдатам-артиллеристам ни единого шанса на спасение.

Используя получившуюся отсрочку стрельбы по нему и его бойцам в кузове, Алексей резко затормозил и, благо дистанция между его машиной и следующим за ней другим автомобилем была достаточно велика, судорожно дал задний ход.

В результате ему удалось, сбив чей-то лёгкий забор, завернуть свой «студебеккер» за какую-то постройку прежде, чем пулемёт «переключился» на него и сидевших в его машине артиллеристов, после чего все сидевшие у него кузове бойцы мигом покинули его «студебеккер» и, заняв оборону, стали отвечать редким огнём на неумолкающий пулемётный обстрел.

Тем временем, к ним пробрался молодой офицер, ранее пытавшийся остановить их колонну на въезде, и принялся возбуждённо кричать:

– Вы, что – с ума посходили? Вперёд танков город штурмуете?!

– А где наши танки? – недоумённо спросил у него командир, ранее ехавший в одной кабине с Живовым.

– Где, где… в Караганде! – зло «отрубил» молодой офицер. – Вот-вот должны подойти. Мы сами их ждём – не дождёмся, чтобы вслед за ними в город войти! Здесь, кстати, всю оборону «СС» держат. Бьются до последнего. Причём, разведка говорит, что «СС» тут – сплошь местные – эстонцы, какой-то батальон, специально натасканный немцами для карательных операций. Так что, терять им нечего, и в плен они сдаваться не будут.

Не успел он договорить, как на другой дороге, также ведущей к «Жоркиному» въезду в город, показались наши – русские – танки.

Они, моментально оценив обстановку, с ходу открыли огонь по обороняющимся «точкам» эсэсовцев и, рассредоточившись, сминая на своём пути все палисадники и лёгкие домашние постройки, вошли в город, минуя «пристрелянный» фашистами въезд.

За ними поднялась в атаку залёгшая, до поры, на подступах к городским строениям русская пехота, вместе с которыми, стреляя на ходу, побежал вперёд и Алексей.

Добежав до Жоркиного «студебеккера» и оказавшись за ним вне поля зрения вражеского пулемётчика, он с надеждой рванул водительскую дверцу кабины на себя, и… оттуда на него вывалилось обмякшее тело его друга.

Жорка был мёртв.

Изрешечённый несколькими пулемётными очередями, он не смог бы выжить ни при каких обстоятельствах.

Осознав это, Алексей медленно опустился на колени и бережно положил окровавленное тело друга возле его машины.

Затем он спокойно вышел из-за «студебеккера» и с винтовкой наперевес, молча, в одиночку, направился к дому, в котором всё ещё находился пулемётчик, убивший Жорку.

Сделав несколько небольших шагов, Алексей плавно перешёл на бег и с мгновенно охватившей его яростью вдруг стал исступленно «материться» в адрес этого эсэсовца и всех его ближайших родственников.

Пулемётчик, конечно, его не слышал (да, и услышал бы – ничего не понял из сказанного), но зато увидел сразу, как только тот появился из-за машины.

Поймав его бегущую фигуру в прорезь прицела своего пулемёта, эсэсовец сделал по нему пару коротких очередей, но тот, всё равно, продолжал бежать в его сторону как заговорённый.

Пулемётчик занервничал и постарался прицелиться потщательнее, но в этот момент по его окну удачно «попал» русский танк, шедший в атаку «вторым эшелоном», и пулемёт замолчал.

А Живов уже нёсся по лестнице, ведущей на второй этаж этого дома.

Он, буквально, влетел в наполненную дымом и гарью, разрушенную от взрыва танкового снаряда, комнату с единственной целью добить пулемётчика, если тот вдруг ещё будет жив, но стрелявший… был уже мёртв.

Опустошённый гибелью друга, Алексей молча присел на крыльце покинутого им дома и просидел так несколько минут, пока звуки боя, переместившегося в другой квартал, вновь не привлекли к себе его внимание.

Злость снова охватила Живова, и он, догнав ушедших вперёд пехотинцев, вместе с ними принялся «очищать» городские постройки от фашистов.

Впрочем, сломив их яростное сопротивление при входе в город, дальше русские солдаты уже не встречали сколько-нибудь серьёзных оборонительных действий.

Кидая оружие и меняя свою эсэсовскую форму на заранее припасённую гражданскую одежду, эсэсовцы пытались выдать себя за мирных эстонцев – жителей этого небольшого городка.

Так, когда Алексей и ещё несколько пехотинцев, к которым он «прибился» в пылу боя, попытались ворваться в большой дом, из окон которого только что вёлся автоматный огонь, его дверь неожиданно распахнулась, и на пороге перед ними предстал вполне мирный сорокалетний эстонец, с самым доброжелательным видом повторявший в их адрес: «Тэрэ, тэрэ!» («Здравствуйте, здравствуйте!» по-эстонски).

Оттолкнув его в коридор, бойцы «прочесали» весь дом, но, кроме пары трупов в эсэсовской форме около окон, никого не обнаружили.

Они уже хотели было уходить, когда Алексей обратил внимание на сапоги «мирного» эстонца.

Сапоги были немецкого военного образца.

– Тэрэ, тэрэ, а сапоги не успел поменять, сволочь? – озлобленно выкрикнул Алексей и ударил кулаком фашиста в лицо.

Тут же, за входной дверью, нашлась и эсэсовская форма эстонца, брошенная им второпях.

Его мгновенно выволокли во двор и хотели было пристрелить прямо здесь, у крыльца, но откуда-то появившийся молодой лейтенант, встретившийся Алексею с артиллеристами на въезде в город, запретил самосуд и велел отвести пленного в штаб.

Бойцы с неохотой согласились, но тут же обратились к лейтенанту с настойчивой просьбой поручить конвоирование этого пленного какому-то Ваньке.

Лейтенант усмехнулся, но не стал им возражать и громко позвал этого бойца по имени.

Моментально перед ним, как из-под земли, возник худенький солдатик маленького росточка с автоматом на груди, и Алексей с большим удивлением разглядел в нём четырнадцатилетнего мальчика.

– Иван! – по-взрослому обратился к нему лейтенант. – Поручаю тебе отконвоировать этого пленного эсэсовца в наш штаб. Только, давай, не как в прошлый раз! Хорошо? Ты меня понял, Иван? Ну, тогда, давай, веди его, боец!

Мальчик Ваня в солдатской, подогнанной специально для него, форме только молча кивал в такт лейтенантской тирады.

Затем он, взяв свой автомат наизготовку, с непроницаемым выражением лица повёл пленного куда-то на соседнюю улицу.

Алексей тревожным взглядом сопроводил маленькую тщедушную фигурку Вани и крепкую высокую фигуру эсэсовца и невольно спросил у пехотинцев:

– А вы не боитесь посылать мальчонку конвоировать этого верзилу?

Солдаты, как и их лейтенант, лишь загадочно усмехнулись и сказали, что не боятся.

Почти тут же, как только Ваня с эсэсовцем скрылись из вида, в их стороне раздалась короткая автоматная очередь, но лейтенант и солдаты, переглянувшись между собой, лишь вновь дружно усмехнулись.

Через минуту, с соседней улицы, возвратился Ваня.

Автомат у него был заброшен на плечо, а лицо, по-прежнему, ничего не выражало.

Только его глаза горели какой-то недетской ненавистью.

Подойдя к лейтенанту, Ваня по-военному чётко доложил о том, что пленный во время конвоирования попытался сбежать и был застрелен им при данной попытке.

В ответ лейтенант только махнул рукой и с нарочитой серьёзностью попенял мальчишке за самоуправство, однако, при этом, явно чувствовалось, что он, как и рядовые солдаты, нисколько не осуждает его за это.

Алексей не выдержал и тихонько расспросил ближайшего к нему солдата про этого загадочного подростка.

– Да, это – наш «сын полка». Мы его три месяца назад в сожжённой немцами деревне подобрали. У него на глазах «фрицы» всю его семью расстреляли. Ему одному тогда только и удалось спастись. Вот, с тех пор, он и «конвоирует» фашистов… на тот свет, – с какой-то потаённой гордостью и сочувствием к мальчишке ответил ему немолодой пехотинец.

Ещё до вечера город был полностью освобождён от врага, и Алексей вместе с остальными шоферами их части похоронил Жорку рядом с артиллеристами, погибшими в его машине…

1945 год. Весна. 3-й Украинский фронт. Румыния, Венгрия и Австрия.

Только что с боем была взята столица Австрии – город Вена, и 12 апреля 1945 года командованию 207-й Самоходной артиллерийской Ленинградской Краснознаменной ордена Суворова бригады от командира роты технического обеспечения капитана Мельяченко поступил наградной лист на шофёра его роты ефрейтора Живова Алексея Петровича, в котором последний представлялся к медали «За отвагу».

В наградном листе было отражено следующее краткое изложение личного боевого подвига Живова А.П.:

«В период боевых действий бригады с 12 марта по 9 апреля 1945 года в Венгрии и Австрии товарищ Живов, служа шофёром по подвозу ГСМ, отлично выполнял задания командования, проявляя, при этом, находчивость и знание своего дела.

В боях за венгерский город Шопрон, во время подвоза ГСМ к танкам, находящимся в бою, он попал в зону артиллерийского обстрела. Благодаря спокойствию и знанию своего дела, Живов А.П. быстро вывел свою машину из под обстрела, в результате чего весь груз был доставлен в срок целым и невредимым.

В боях на подступах к столице Австрии – городу Вене товарищу Живову А.П. дважды поручалось доставить горючее к танкам и самоходным артиллерийским установкам, находящимся в бою, и, несмотря на сильный артиллерийский обстрел, Живов А.П. подвозил горючее к каждой в отдельности боевой машине и самолично помогал их заправлять.

За отличное выполнение задания, самоотверженный труд, мужество и отвагу, товарищ Живов А.П. достоин правительственной награды – медали «За отвагу».

Однако командование 207-й САБР приняло другое решение и своим приказом № 10/н от 15.04.1945 года наградило Живова Алексея Петровича медалью «За боевые заслуги».

Позднее Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1945 года за участие в героическом штурме и взятии Вены ефрейтор Живов Алексей Петрович был награждён медалью «За взятие Вены», а Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 мая 1945 года за участие в Великой Отечественной Войне он был награждён медалью «За Победу над Германией в Великой Отечественной Войне 1941-1945 гг.».

Ещё позже Указом Президиума Верховного Совета СССР от 11 марта 1985 года за храбрость, стойкость и мужество, проявленные в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками, Живов Алексей Петрович был награждён орденом Отечественной Войны II степени.

1945 год. Лето. Забайкальский фронт. Маньчжурия.

Июль 1945 года Алексей Живов провёл в «теплушке» воинского эшелона, проследовавшего вместе с танковой частью и приданным к ней его автомобильным подразделением через всю Восточную Европу и Россию к границе СССР с прояпонским марионеточным государством Манчжоу-го, расположенном в так называемой Маньчжурии (самобытном северо-восточном регионе Китая).

Позади него остались Румыния, Венгрия и Австрия, по которым он сначала долго «добирался» до Вены с советской территории на ставшем ему родным «студебеккере», а потом – в обратном направлении – быстро проскочил до советской границы в железнодорожном составе.

Уже давно отгремели праздничные салюты в честь победы над Германией, и начали массово возвращаться по домам демобилизованные фронтовики, уцелевшие в этой кровавой бойне, а их часть (по какой-то злой иронии судьбы), в числе многих других «невезунчиков», была отобрана для участия в ещё одной войне, только теперь уже на далёком Дальнем Востоке.

Понятно, что это известие, мягко говоря, не осчастливило Алексея и его сослуживцев.

Только было порадовались, что остались живы после этой четырехгодичной «мясорубки», как их вновь бросили на новый фронт, с которого, наверняка, не все из них вернутся живыми домой…

Войска Забайкальского фронта, в которые влилась прибывшая к границе танковая часть с приданным ей автомобильным подразделением Алексея, начали свою знаменитую, впоследствии, Хингано-Мукденскую наступательную операцию в ночь с 8 на 9 августа.

Однако своё первое «знакомство» с японскими солдатами-смертниками у Алексея Живова произошло лишь на третий день этой войны.

Проезжая мимо одного из местных кладбищ, их автоколонна с танковым топливом для оторвавшейся далеко вперёд гвардейской танковой дивизии, была неожиданно обстреляна со стороны нескольких надмогильных памятников, находившихся на этом кладбище, и почти сразу же, от прямого попадания, взлетел на воздух один из «студебеккеров».

Оперативно появившаяся в этом районе русская авиация, без раздумий, нанесла массированный «удар» по той части кладбища, откуда вёлся прицельный огонь по автоколонне, и стрельба моментально затихла.

Самолёты улетели, а Алексей Живов с несколькими бойцами из боевого сопровождения их колонны мелкими перебежками осторожно подобрались к разрушенным бомбёжкой памятникам.

Увиденное там их очень удивило.

Убитый японский снайпер был замурован в могильный склеп-памятник и имел запас воды и продовольствия не менее, чем на десять суток.

В соседнем склепе был найден прикованный цепями мёртвый японский пулемётчик, также имевший с собой определённый запас воды и еды.

Молодые бойцы, не успевшие «нюхнуть пороха» на войне с немцами, долго, с любопытством, разглядывали мёртвых врагов.

Алексею же они были абсолютно безразличны.

Он в этот момент больше думал об очередном погибшем товарище – шофёре взорвавшегося «студебеккера».

Сколько их – фронтовых шоферов, без устали снабжавших свои танковые части снарядами и топливом – полегло за это время на фронтовых дорогах на его глазах – было не счесть…

Они взлетали на воздух и сгорали от прямых попаданий в перевозимый ими смертельный груз, сваливались на скорости в кюветы незнакомых ночных дорог, расстреливались на ходу снайперами и подрывались на заложенных диверсантами минах…

Иногда Алексею даже казалось, что выжить в этой нескончаемой фронтовой «рулетке» почти невозможно, но наступало утро нового дня, и грустные мысли уходили куда-то прочь, а в сердце вновь появлялась надежда на счастливое возвращение домой.

Тем временем, незаметно прошла первая неделя войны с Японией.

За это время танкисты Забайкальского фронта, местами продвинувшиеся вперёд на пятьсот километров, с ходу проскочили горный хребет Большого Хингана и оказались в глубоком тылу Квантунской армии.

В один из таких напряжённых дней Алексей на своём «студебеккере», полностью загруженном снарядами, вместе с ещё тремя водителями с такими же гружёнными под завязку автомашинами, на большой скорости «гнал» в сторону Большого Хингана.

Дорога была пустынна, и лишь кое-где, на обочине, иногда встречались сожжённые русские и японские автомобили.

Вдруг от одного из них неожиданно отделилась какая-то человеческая фигура и стала быстро продвигаться навстречу ехавшему первым «студебеккеру» Живова.

При приближении к ней Алексей и сопровождавший его солдат разглядели в этой фигуре японского военнослужащего, шедшего в их направлении с поднятыми руками.

– Сдаётся, что ли?! – задал риторический вопрос Живов, обращаясь больше к самому себе, чем к своему соседу по кабине.

– А, вот, мы сейчас это и проверим, – сказал тот ему в ответ и, высунувшись из кабины, дал очередь из своего ППШ по японцу.

Тут же раздался взрыв, и японского смертника разнесло на куски.

Это всё произошло на довольно значительном расстоянии от их «студебеккера», но взрывная волна всё же разбила, на своём пути, ветровое стекло в их кабине, и его мелкие осколки слегка посекли кисти рук Алексея, лежавших на «баранке» автомобиля.

Ещё несколько секунд, и они проехали мимо того, что ещё недавно было живым человеком.

Но ни Живов, ни ехавшие за ним его товарищи-шофёры, не остановились на месте взрыва и постарались как можно быстрее миновать этот участок дороги…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.