Артур Карапетян
Падай вверх

Предисловие

Первые лучи рассвета осветляли июльское небо.

Ночь прошла тяжело, с хаотично бегающими в голове мыслями. Вся жизнь чёрно-белой замедленной кинолентой непрерывно крутилась на моём внутреннем экране.

Я пытался мысленно упорядочить события жизни. Боже, как много всего было! Не мог никак систематизировать воспоминания, вызывавшие сильнейшие эмоции – то ком в горле, то смех, то грусть и печаль, то радость и восторг.

Эти воспоминания были вызваны вопросом, который задала мне вчера журналистка. Никак не мог подумать, что такой, на первый взгляд простой, вопрос вызовет у меня сумасшедшее цунами эмоций и переживаний, с которыми порой так трудно справляться.

Я оделся и вышел на летнюю веранду, куда прихожу в минуты сильных эмоций – когда мне тяжело или, напротив, особенно радостно. Веранда с каменным мангалом и выложенными на деревянных полках предметами быта времён СССР – любимое место нашей семьи. Она как маленький музей, в экспонатах которого отражается моё детство и даже детство моих родителей. Мы с родственниками и друзьями часто собирались здесь за столом, заставленным, по обычаю широкой души армянского гостеприимства, едой и выпивкой. В дальнем углу веранды была деревянная тахта, покрытая старинным армянским гобеленом, – место моей силы, погружения в себя.

Присев на тахту, я наблюдал, как пчёлы с веселым жужжанием собирают нектар с благоухающих цветов в нашем уютном саду, а в голове беспрестанно звучал вчерашний вопрос журналистки: «Что вы считаете своим самым большим достижением на сегодняшний день?»

Многие мои достижения были поначалу целями, стремлениями, которые в разное время становились для меня смыслом жизни. Достижений было много, но какой ценой они достигались?! Плата за некоторые была намного выше, чем сами достижения. Иногда ценой их оказывалась чуть ли не сама моя жизнь.

Я вспоминал, сколько раз на пути к цели ставил на кон свою жизнь. Особенно яркими были четыре таких случая. Но каждый раз за несколько мгновений до, казалось, неминуемой гибели жизнь давала мне шанс, решив, возможно, что мне есть ещё что делать в этом мире.

Тяжелые испытания каждый раз осознавал как уроки, как переход на другой уровень жизни. Я умирал в предыдущем своём образе, чтобы родиться вновь уже другим человеком.

Отвечая на вопрос журналистки, я попытался для начала объяснить, что принято считать достижениями. Рассказал, как в 16 лет оказался на обочине жизни. Одиноким подростком, потеряв в 1988 году в Армении, в том страшном землетрясении, дом и родных, скитаясь по разным городам и странам, живя в сырых полуподвальных помещениях, в холоде и голоде, я сумел не просто выжить, но и встать на ноги.

Без знания языка уехал в другую страну и без денег и навыков в бизнесе состоялся как предприниматель, а в итоге основал девять успешных компаний.

В мире спорта от простого любителя горных походов вырос до профессионального альпиниста, совершившего многочисленные восхождения в разных частях земного шара, а в мире живописи прошёл путь от бедного художника, который продавал свои картины, стоя на ветру под дождём, до мастера, вошедшего в список лучших молодых художников России, чьи работы выставляются в авторитетных художественных галереях России и мира…

Но тем утром, сидя в уютном дворике и наблюдая за пробуждением нового летнего дня, я следил за ласточками, весело рассекающими утреннее небо, вдыхал морской воздух и аромат хвои и понимал, что на самом деле всё совсем не так…

На самом деле моё самое большое достижение не вошло в тот список, который я озвучил журналистке. Оно заключается в том, что когда жизнь время от времени жестоко и без предупреждения прижимала меня к самому дну, когда, казалось, не было ни малейшего просвета для выхода из ситуации, я не сдавался, находил в себе силы, отталкивался от дна и взлетал ввысь, превращая невыносимые порой испытания жизни в трамплин для взлёта.

Самым большим достижением было то, что я обрел в итоге глубочайшее умиротворение и внутреннюю свободу.

И именно сейчас, когда встречаю рассвет, сидя на летней веранде моего дома, во мне полностью отсутствует суета, я никуда не спешу, не переживаю за завтрашний день, со смирением, верой и благодарностью принимая всё, что приносит мне каждый новый день.

Каждое утро, просыпаясь, я сам выбираю, чем мне заняться. Могу пойти в мастерскую и до вечера писать картины. Или выйти на пробежку, а затем провести время в тренировке на горе. Погрузиться в бизнес или же за компьютером создавать курсы по живописи, работать над новой книгой или оттачивать текст очередного выступления. Или вовсе ничего не делать, а провести время на пляже, в приятных беседах за кофе с друзьями, созерцая закат над морем.

Весь мой сложный и трудный путь, наполненный опасностями и порой подводящий мою жизнь к самой грани, привёл меня к этому состоянию. Я полон благодарности Богу за то, что проживаю свою удивительную и прекрасную жизнь.

Нет, я не зарабатываю миллионы, живя на дивиденды, вовсе нет! Я активно веду различные бизнес-проекты. Но ключевой момент в том, что делаю это без всякой суеты и эмоционально не привязан к результату. Я придумал и настроил такой бизнес, который может работать долго без моего участия, а я уделяю ему ровно столько времени, сколько хочу, и от этого бизнес-проекты совершенно не страдают. А я по звонку друга могу в любой момент собрать рюкзак и уехать в горы или на другой край света.

Своим большим достижением считаю то, что смог вырваться из-под власти бесчисленных материальных желаний, которые нас затягивают в сумасшедший круговорот бесконечного зарабатывания денег. Приобретая одну машину, мы хотим уже другую, получше, купив ту, думаем о третьей. Мечтая о собственном жилье и наконец-то купив первую квартиру, вскоре перестаём ей радоваться и желаем квартиру побольше, а потом дом, дачу, усадьбу. И пошло-поехало! То же самое в бизнесе, одни проекты за другими, без остановки и передышки. Мы говорим: вот завершим этот проект и потом отдохнем… Проекты не заканчиваются… А скоро глядишь – и старость в дверь стучится, а мы всё приумножаем да приумножаем свои деньги, так и не увидев, как красиво падают осенние листья, как солнце искрится на снегу в морозном январе, как бабочки нежно порхают весной от цветка к цветку. Я сам был таким, и сейчас таких людей в моем кругу очень много.

Я смог вырваться из ловушки бесконечных желаний, понял бренность материального мира и научился по максимуму погружаться в состояние благодарности за то, что имею сейчас, наблюдая за полётом ласточек, слушая жужжание пчёл и любуясь яркими рассветами и таинственными закатами.

Секрет моего успеха заключался в тех знаниях и методах, которым обучался ценой отчаяния, безысходности и здоровья в самых дорогостоящих тренингах под названием «жизнь».

Я научился ставить цели на десятилетия вперед, но жить одним днем, принимая каждую секунду жизни как величайший дар.

Если бы я знал в те свои самые сложные, холодные, голодные, одинокие и бедные годы, что смогу достичь такой внутренней гармонии и материального благополучия, то намного легче прошёл бы тот наполненный лишениями и разочарованиями путь, о котором хочу рассказать вам, дорогой читатель, и который во многом, возможно, похож на ваш.

Моя книга – о том, как превратить трудности и препятствия в трамплин для взлета и развития души. Как иногда кажущиеся невыносимо трудными события на деле закаляют душу, воспитывая характер и мотивируя для взлета.

Погружаясь в эти истории, каждый человек вне зависимости от пола, возраста, вероисповедания, культурных ценностей и национальности, найдёт именно то, что ему нужно. В моих историях вы узнаете себя.

В этой книге много интересных и захватывающих историй из жизни в 90-х. Я рассказываю, как продолжать верить в лучшее, когда ты один, когда у тебя в кармане пусто и когда тебе негде жить. О том, как после слепоты и компрессионного перелома позвоночника нашел в себе силы вернуться в большой спорт. И каким образом высокие и невероятные цели вопреки всему помогли мне излечиться от болезни.

Вы прочтете и о студенческих беззаботных днях, наполненных эмоциями, любовью и приключениями, – мы умели радоваться жизни. В моих рассказах много света и радости.

Узнаете, как случайности управляют нашей судьбой. Как «случайный» обрывок журнала сделал меня известным художником, как судьба привела к самым величественным горам планеты, и какие происходили чудеса, которые преобразили меня как личность. В книге много захватывающих историй из мира гор и путешествий – особенно про умение работать в команде и ценность людей, встречавшихся на моём пути.

Вы также найдете здесь дельные советы, как не упускать возможность именно сейчас поменять свою жизнь к лучшему, даже если вы на дне жизни. Как безумные, кажущиеся невыполнимыми цели, а также спорт помогают излечить тяжелые болезни. Вы научитесь воспринимать происходящее как чистый холст и писать на нём свою картину жизни именно с этой секунды.

В книге «Падай вверх!» я своими историями показываю: в любых, порой безвыходных ситуациях и событиях есть выход, и в процессе поиска этого выхода можно увидеть множество возможностей, чтобы взлететь ввысь, подняться, воспарить над нежеланными событиями.

Вы внезапно откроете двери в своём сердце, встанете на путь к себе и поймёте:

Как найти в себе силы, распознать и пройти трудные трансформационные периоды своей жизни.

Где черпать энергию, чтобы выстоять перед трудностями, болезнями, бедностью, неудачами и остальными невзгодами, которые порой как град сыплются со всех сторон.

Как не сломаться, не поддаться унынию, когда жизнь отвернулась от вас и всё катится под откос.

Как ставить новые цели, верить в них и двигаться вверх, даже если вы на дне жизни.

И многое другое, полезное и нужное, вы найдёте в этой книге.

Читая мою книгу Вы погрустите и повеселитесь вместе со мной, узнаете, что побуждало меня совершать те или иные поступки, что формировало мою личность, выстроило, в конечном итоге, судьбу. Я старался быть предельно честным перед своим читателем, которого глубоко уважаю.

Надеюсь вы не будете слишком строги к моему слогу, так как я не носитель русского языка, учился в армянской школе. Кроме того, ни в коем случае не считаю себя писателем.

Надеюсь, дочитав книгу, вы не пожалейте, что потратили на неё время, более того, она придаст Вам новые мотивационные импульсы, чтобы жить, творить, любить. Пусть эта книга принесёт Вам пользу и добро на Вашем прекрасном пути под названием ЖИЗНЬ!

Артур Карапетян

Кому посвящается эта книга

Эту книгу я посвящаю моим дорогим родителям.

Маме. К сожалению, она и моя старшая сестра очень рано ушли из этого мира – погибли во время страшного землетрясения в Армении в 1988 году, маме тога было всего 37 лет и сестре 17лет.

Отцу.  Он взял на себя всё бремя заботы о нас, стал для меня и моей младшей сестры опорой, каменной стеной, выполнял роль и папы, и мамы в те голодные и холодные годы.

После землетрясения, Карабахской войны и блокады Армении папа, раненный душой и телом, находясь в невероятно сложных материальных условиях, взялся построить нам с сестрой новый дом. Он делал это самозабвенно и истово, не оглядываясь на свою личную жизнь, взял под своё отцовское крыло меня и младшую сестру. Ему удалось невозможное: в тяжелейших условиях тех лет он смог дать нам хорошее образование, а также верные ориентиры в большом океане, именуемом «жизнь».

Благодаря самоотверженной любви и полной отдаче моих родителей, я получил глубокую веру в то, что человек должен быть порядочен во всех случаях жизни, иметь твёрдый характер, решительный ум и сильнейший дух.

Я смог пройти этот трудный, полный печалей и радостей, падений и взлётов, путь благодаря огромному вкладу в моё развитие, сделанному родителями и обществом, в котором я рос.

Мои родители отдавали мне свою бескрайнюю любовь, время, энергию – всё лучшее, что было у них, порой ценой собственного здоровья и бессонных ночей.

В жизни так устроено, что дети, вырастая, обычно не помнят или не осознают всю глубину родительской самоотверженной любви и бесконечной заботы. Дети часто не понимают вклада родителей в них, всё хорошее воспринимая как должное. Они иногда даже восстают против родителей и отвергают их – им кажется, что всё, что они знают и могут в жизни, пришло к ним просто так, что они «сами создали себя».

Однажды, когда мне было 19 лет и я о чём-то спорил с отцом, усердно доказывая свою правоту, папа сказал спокойным голосом: «Ты сейчас меня не поймёшь, у тебя сейчас такой возраст. Поймёшь только, когда пройдёшь свой Путь и у тебя будут свои дети».

Часто только к середине жизненного пути к нам приходит полное понимание и осознание, что порой ценой своей собственной мечты и личной жизни родители, начиная от бессонных ночей в первые дни нашей жизни и потом всю жизнь, помогая нам, были нашими ангелами-хранителями, сопровождая нас каждую минуту жизни.

Я родился в СССР и был обычным советским школьником, жизнерадостным и весёлым, с мечтами о космосе и далёких затерянных мирах и путешествиях. Мои родители тогда трудились на нескольких работах, чтобы обеспечить мне и сестрам лучшее детство и юношество. Мы ни в чём не нуждались, хотя сейчас я понимаю, какой ценой это всё им доставалось!

В советское время было много хорошего. Например, стабильность. Мы, молодые парни и девушки, знали, что окончим школу, поступим в вуз, станем хорошими специалистами, создадим семьи, от государства получим жильё, будем развиваться и вносить свой вклад в общество, а потом проведём старость в кресле-качалке у камина, в окружении внуков и правнуков.

Эта стабильность длилась уже несколько поколений. У нас не было боязни за завтрашний день, и никто из нас не сомневался в прекрасном будущем. Несмотря на все житейские заботы и проблемы люди в основном были счастливы. Двери в домах и квартирах никто не закрывал, в любой момент соседи или родственники могли постучаться и зайти в гости просто так, не предупредив, не попросив предварительно выделить им время, как это происходит сейчас. Общение было живое, чистое и искреннее. Все помогали всем. В городе Ленинакан тогда не было ни детских домов, ни домов престарелых, ни вытрезвителей. Все заботились о ближних.

Родители сформировали во мне ценности морали, духовности и учили жить, слушая голос совести и сердца. Нет, они не сидели и не разговаривали часами о психологии, философии, духовности – у них на это просто не было времени. Они своим примером показывали нам, как правильно жить. Когда я своими поступками выходил за рамки правильного поведения, папа короткими, но сильными фразами направлял меня в нужную сторону.

Сейчас, когда я пишу эти строки, моему отцу 82 года. Несмотря на то что он из могучего, сильного мужчины теперь перешёл в состояние ослабевшего, но доброго и позитивного дедушки, я чувствую его силу и защиту за своей спиной, хотя сам уже давно взрослый. Когда отец рядом, я ощущаю себя ребёнком, чувствую в нём мощнейшую опору в жизни и безграничное тепло, исходящее от его сердца.

Несмотря на то что папа для нас с сестрой был и отцом и матерью, я очень скучаю по маме. Иногда представляю, как бы я её обнял и, положив голову ей на колени, целовал покрытые морщинами руки, если бы она была жива. Да, я не успел отдать маме тепло и благодарность за все её бессонные ночи. Но вы для ваших родителей можете это сделать, если они еще живы.

Берегите своих родителей, возвращайте им то тепло и внимание, которое они вам дали. Родители всегда останутся главной опорой в нашей жизни. Они ничего не должны нам. Абсолютно ничего! Ибо дали нам самое дорогое – жизнь! И какими бы мы ни считали себя умными и успешными, правильными и могучими, мы всегда должны покорно преклонять колени перед родителями, целуя их руки и ноги, сколько бы им ни было лет.

Мы должны помнить: родители всегда выше перед Богом, чем дети. Поэтому важно слушать их молча, когда они что-то говорят, не повышать голос, не спорить с ними, отвечать сразу, когда они зовут нас, выполнять всё, что они велят ради нашего же блага, обходиться с ними мягко и просто, не делать для них что-либо из одолжения, отправляясь в путь, просить у них благословения, не оставлять их в одиночестве, постоянно заботиться об их благополучии. И молиться, молиться, молиться за них, приобретая таким образом счастье и умиротворение в своей жизни.

Пока живы родители, мы всегда останемся детьми!

А теперь, дорогой мой читатель, отложите на несколько минут эту книгу и позвоните родителям, если они живы. Скажите им, что они самые лучшие на свете, что вы сильно их любите и благодарны за всё. Если же их нет на этом свете, то помолитесь за их души и только потом продолжайте чтение.

Глава 1. Ангел-хранитель в облике учительницы алгебры

Было холодное туманное декабрьское утро. Около восьми утра, выйдя из подъезда своего девятиэтажного дома и направляясь в школу, что была всего в ста метрах от моего дома, я еще не знал, что через три часа сорок одну минуту вся моя счастливая жизнь сломается.

В то утро 25 тысяч человек со своими житейскими заботами так же не знали, что через три часа сорок одну минуту погибнут, более 140 тысяч человек получат физические увечья и более 500 тысяч человек, в том числе и я, что очень скоро останутся без еды, одежды, крыши над головой и вступят в тяжелый и невыносимый жизненный период, состоящий из боли, страданий и испытаний.

Все свершилось в 11.41 утра.

Мир рухнул.

Я стоял у своего некогда девятиэтажного дома, превратившегося за тридцать одну секунду в огромную груду камней, и, оглушённый трагедией, смотрел в небо, откуда на меня падали то ли снежинки, то ли пепел, то ли пыль.

На мне были лишь брюки и рубашка. В них я едва выбежал из качавшегося здания школы, не успев надеть пальто. Вокруг царил хаос. Бегали и кричали люди. Многие в крови. Из-под развалин торчали руки и ноги тех, кто был жив ещё мгновение назад. Кричали и просили помощи раненые.

Я не слышал голосов. Будто оглох. В голове стоял монотонный гул, всё вокруг крутилось как в замедленной съёмке. Нервная система, не выдержав происходящего, частично отключила моё сознание, чтобы я не сошёл с ума.

Я смотрел то в небо, то на развалины в надежде, что мама и старшая сестра, которые были в это время дома, выжили.

Мне было тогда всего 16 лет. И я потерял почти всё…

7 декабря 1988 года страшное землетрясение за полминуты разрушило почти всю северную часть Армении, охватив территорию с населением около миллиона человек. Города Спитак и Ленинакан (сейчас Гюмри), в котором жила моя семья, были почти полностью стерты с лица земли. Землетрясение в Армении стало национальной трагедией.

А как чудесно начиналось утро!

Прозвенел школьный звонок, но мы с одноклассником не торопились на третий урок – это была алгебра. У нас были другие планы.

У учительницы алгебры Терезы Оганесян (отчество к сожалению уже не помню) был закон: если кто-то опаздывал после звонка хотя бы на одну минуту, она выгоняла такого ученика из класса. Все в школе об этом знали и иногда пользовались этим правилом: если ты не готов к уроку, можно опоздать, чтобы быть выгнанным из класса, а значит спокойно прогулять урок.

В тот день с утра моя мама приготовила вкусные пирожки и кексы. Мы с другом договорились, что на урок алгебры опоздаем, учительница нас выгонит, и мы пойдём ко мне домой и насладимся мамиными вкусностями.

После звонка мы немного задержались и затем направились в сторону нашего класса, который находился на втором этаже школьного здания. Медленно открыв дверь, мы с наигранно виноватым видом вошли в класс. Все посмотрели на нас, хихикая и втихаря улыбаясь: одноклассникам был понятен наш хитрый замысел.

К нашему удивлению, учительница как будто и не заметила опоздания. Она сидела на своём стульчике, и всё её внимание было приковано к лежавшей перед ней тетради.

Тереза Оганесян была женщиной около сорока лет, худощавого телосложения, со строгим взглядом. Не по годам седые волосы добавляли ей строгости. Она почти всегда была в светло-серой юбке, светлой водолазке и сверху надевала зелёный жакет. Дети боялись её, хотя и понимали, что в душе она очень добрая, на контрольных иногда делала вид, что не замечает, как мы списываем.

Мы несколько минут стояли у двери класса и не понимали, что случилось. Её система выдворения опоздавших, безотказно работавшая многие годы, о чём говорили и старшеклассники, будто дала сбой. Учительница не замечала нас и спокойно продолжала что-то писать. Мы даже оставили дверь приоткрытой, думая, что она вот сейчас нас отругает за опоздание и выгонит из класса. Но этого почему-то не происходило. Минуты, которые мы стояли у двери, тянулись медленно. Между тем мысленно мы уже вкушали пирожки и наслаждались какао у меня дома…

Наконец учительница подняла глаза и холодно посмотрела на нас. Потом довольно спокойным тоном, что было не в её характере, велела нам садиться. «Как? – пронеслось у меня в голове. – Как это «садитесь»? Этого не может быть!»

Удивлены были не только мы: весь класс не понимал, что происходит. Это было что-то из ряда вон выходящее. Ведь за последние двадцать лет никто не помнил, чтобы Тереза Оганесян не выгнала опоздавших, а тут раз – и как будто ничего и не было: она спокойно и даже с какой-то нежностью велела нам пройти за парты и готовиться к уроку.

Непонятное, непривычное поведение учительницы тогда глубоко удивило и огорчило нас. Никто из одноклассников не понял сути происходящего, все в недоумении смотрели то на нас, то на учительницу. Я с недовольным видом медленным шагом пошёл через ряды парт, направляясь к предпоследней у окна, и громко рухнул на стул. Потом, как бы стекая, растянулся по нему, принимая полулежащую наглую позу, всем своим видом выражая протест.

Я смотрел на небо за окном – мне был совершенно не интересен урок алгебры. В голове крутилась одна только мысль о том, как мы с другом могли бы в это время уже быть у нас на шестом этаже, в нашей просторной трёхкомнатной квартире, в которой мы поселились всего три года назад, наслаждаться свободой, есть сладости, пить персиковый компот и какао.

Внезапно туман, который окутал наш город в то декабрьское утро, рассеялся, и за окном появились лучики солнца. Погода начала проясняться. У меня не было никакого настроения погружаться в урок, поэтому я собрался заняться своим излюбленным делом: достал бумагу и ручку, чтобы делать зарисовки и таким образом скоротать 45 минут скучного урока.

Вдруг с гулом и грохотом, будто сотни мощнейших самолётов включили турбины реактивных двигателей, здание нашей школы начало подпрыгивать. Из-за сильной вертикальной вибрации подскакивали столы и стулья, с потолка посыпалась штукатурка, а со столов вещи попадали на пол.

Началось что-то ужасное. Всё это сопровождалось страшными оглушительными звуками, которые исходили из недр земли – будто сама земля кричала из своих глубин. Через несколько секунд сильные вертикальные вибрации сменились горизонтальными волнами и качкой. Для меня всё происходило будто в замедленной съёмке.

Все вскочили с мест, но не могли сделать и шага – падали и вставали вновь. Здание то подпрыгивало, то качалось вправо и влево, затем вперёд и назад, будто на огромных морских волнах. Раскачивание земли было хаотичным и меняло своё направление ежесекундно. Вдруг левая стена с окнами, рядом с которой я сидел, с грохотом и треском разошлась, обнажив передо мной холодное декабрьское небо. Через несколько секунд стены опять сомкнулись. Стоял невообразимый шум, отовсюду доносились крики детей.

Я понял, что это землетрясение, и рывком кинулся к дверям. У дверей уже толпились мои одноклассники и никак не могли выйти. Двери были распахнуты, но в коридорах школы творилось безумие. Коридор заполняли испуганные дети, которые бежали в сторону лестницы. Учителя пытались как-то их организовать и помочь, но от сильных подземных толчков падали сами. Я, задержавшись у двери и пропуская одноклассниц, кинул взгляд назад в класс. В конце класса, еле держась на ногах, стоял мой друг Армен, с которым мы собирались прогулять урок, и кричал нам, что сейчас всё закончится, пытаясь остановить панику. Но вибрации и качка говорили о другом. Здание школы трещало по швам: повсюду падали предметы, шкафы, ломалась штукатурка, стены то расходились, то смыкались.

С того момента я смутно помню себя в безумном потоке детей, бурлящем по качающемуся, подпрыгивающему под ногами лестничному маршу, бегущих с третьего этажа на первый. Я не помню, как спустился по лестнице, но, оказавшись внизу, понял, что бежать бессмысленно, так как оба выхода были забиты испуганными детьми. По периметру коридора у классов стояли учителя и громкими криками направляли нас, пытаясь помочь обезумевшей от страха толпе школьников. Один из учителей, понимая, что выходы из школы забиты и что стены скоро рухнут и погребут под собой множество детей, взял стул с железными ножками и начал разбивать окна на первом этаже. Я выпрыгнул на улицу через оконный проём и побежал подальше от качающегося здания.

Происходило нечто невероятное. Я вставал и падал, вставал и снова падал через каждые три-четыре шага: из-за качки невозможно было устоять. Подо мной ходила ходуном земля, волны двигались по ней, поднимая и ломая асфальт, обнажая под ним глубокие расщелины. Это было похоже на фантастический фильм об апокалипсисе, будто под землёй одновременно со всех сторон ползали гигантские существа, которые разламывали своими телами земную кору. Вокруг стоял оглушающий шум и громкий гул, который смешивался с криками бегущих со всех сторон раненых и плачущих людей.

Наша девятиэтажка была совсем недалеко от школы. Я поднял голову и попытался в густом сером тумане бетонной пыли разглядеть наш дом. Его не было видно. Серое облако, образовавшееся от рухнувших высоток, закрывало всё вокруг. Пыль стояла в воздухе плотным слоем и попадала в ноздри.

Я бежал в сторону дома, до последнего веря, что наш дом устоял. Подбегая к нему, задрал голову вверх и вместо дома увидел в густом тумане пыли уходящие в небо руины. Мгновенно замер.

Всё резко стихло. Одномоментно будто выключили звук… В голове стоял звенящий гул, но он был внутри меня. Я видел всё как в замедленной съёмке. Раненые и окровавленные люди бегали вокруг, кричали, плакали и звали на помощь, но мне ничего не было слышно, только монотонный гул в голове.

Я смотрел на хаос, на эти огромные развалины, на бежавших со всех сторон окровавленных людей, которые были необычного, серого от пыли, цвета. С их сломанных рук и ног, раненых голов текла кровь, смешивалась с серой пылью и, застывая на декабрьском морозе, окрашивала тела в холодный серо-сине-красный, грязный устрашающий цвет. (В следующие десятилетия все мои картины будут именно такого цвета.) Из-под руин выбирались спасшиеся, но почти все искалеченные, люди – и всё это происходило в полной тишине. Я понял, что оглох. По лицам и движениям людей понимал: они кричат, но ничего не слышал.

Внезапно из шоковой тишины меня вырвал голос друга, жившего в первом подъезде, он был на пару лет младше меня. Я чётко распознал его голос. Он, рыдая, громко кричал: «Мама! Мама!» Его голос вернул меня в этот мир, в оглушительные звуки вокруг.

Мы жили в третьем подъезде. Развалины дома закрывали все подходы, накрыв огромную придомовую территорию. Я попытался залезть справа, чтобы пробраться в сторону двора к своему подъезду. Карабкаясь вверх и вниз по развалинам, где отовсюду торчали арматура, обломки, бытовая утварь и лежали покрытые бетонной пылью части людских тел, ни на что не обращая внимания, я бежал в сторону своего подъезда.

Оказавшись во внутреннем дворе, увидел единственное небольшое дерево напротив моего подъезда и принял его за ориентир. Конечно, никакого подъезда не было – просто огромная гора из бетона и арматуры, под которыми отовсюду виднелись части тел погибших людей. Я дошёл до дерева и посмотрел на эти развалины высотой с пятиэтажный дом, пытаясь разглядеть в них стены нашей квартиры. Затем полез вверх по обломкам, но понял, что это невозможно, так как земля будто дышала, всё ещё двигалось вверх-вниз. Бетонные конструкции продолжали рушиться. Местами на развалинах начался пожар.

Я вернулся обратно к дереву и смотрел на весь этот ужас. Время от времени в моей голове то включался звук происходящего, то я видел всё в беззвучном и чёрно-белом «кино». Временами появлялся монотонный гул из-под земли. Люди вокруг бегали и кричали. Я видел, как они открывают рты, но звуков не слышал. Будто в страшном немом кино я наблюдал за происходящим, точно это было не со мной. Всё вокруг было покрыто бетонной пылью, и только по формам и красным пятнам крови можно было понять, что вокруг было много человеческих тел. О, ужас! Их так много… Они повсюду. То справа торчит рука из-под панели, то слева – нога. Это зрелище моё юношеское сознание не выдерживало, и я время от времени будто отключался.

Справа от нашего дома были ещё две одноподъездные девятиэтажки. Они тоже лежали в руинах. По другую сторону улицы были частные дома. Их жильцы помогали чем могли всем, кто выжил, спасся, вылез из-под развалин. Заносили в свои дома, клали на пол, на кушетки, поили водой, пытались оказать первую помощь.

Весь город был парализован: не работали ни пожарные, ни скорая помощь. Дороги были непроходимы – их перекрыли громадные развалины домов. Ленинакан за несколько секунд фактически исчез, был стёрт с лица земли.

Перебираясь по хрупким и шатким бетонным конструкциям трёх разваленных девятиэтажек, я обогнул дом справа. Наша девятиэтажка закрыла всю дорогу, некоторые плиты и панели рухнули на участки частных домов. Их ворота были открыты, люди носились туда-сюда – кто с водой, кто с ранеными.

Я забежал во двор одного из домов, где лежали раненые жильцы. Быстро окинув взглядом толпу и не найдя своих родных, побежал дальше. Обогнув развалины вновь, решил вернуться к дереву у своего подъезда в надежде, что увижу кого-нибудь из семьи.

Во время спуска с руин заметил у дерева своего отца. Он работал недалеко от нашего дома и так же, как и я, прибежал к дому. Он стоял молча, как каменный. Я подбежал к нему. Я был в шоковом состоянии, замкнулся и не мог ни кричать, ни чего-то услышать. Из органов восприятия мира работали только мои глаза. Когда я обнял папу, зарыдал, будто из меня вытащили пробку, которая затыкала до этого момента все чувства и эмоции. Я промолвил несколько невнятных слов и понял, что речь ещё не полностью вернулась ко мне. Сказал папе, что обошёл дом со всех сторон, – наших нет. Папа спросил, где младшая сестра, и в этот момент до меня дошло, что сестра, которая училась в седьмом классе, была в школе. Я сказал, что найду сестру, и пулей полетел сквозь покрытую руинами местность обратно к школе.

После частичного «прорыва» моих чувств я начал чётче замечать весь происходящий вокруг ужас. Бетонная пыль потихоньку оседала, яснее стали проявляться детали трагедии. Преодолевая преграды из бетона и арматуры, я бежал в сторону школы. С облегчением увидел, что здание школы, хоть потрескавшееся и расшатанное, без окон, без облицовочных камней, устояло. Внутри никого не было. Мне сказали, что всех школьников увели в соседний сквер, и я побежал туда.

Подбежав, увидел несколько сотен школьников, которые толпились в сквере в то холодное декабрьское утро без верхней одежды. Некоторые рыдали, старшие искали младших братьев и сестёр. Я быстро нашёл седьмой класс и свою сестру. Обнял её и крепко прижал к себе. Она плакала и спрашивала, устоял ли наш дом. Я ответил, что дома нет. И наших родных, наверное, тоже нет в живых. Сказал ей, что папа ждёт нас у дома, и мы быстро, насколько это было возможно при качающейся под ногами земле, побежали туда. Земля ещё не успокоилась, и время от времени под ногами прокатывались волны.

Не знаю, что чувствовала моя младшая сестра, увидев весь этот ужас своими детскими глазами, что ощутило её сердце. Добежав до дома, остановил её, заглянул в глаза и сказал нежно, но твёрдо, чтобы она не разглядывала ничего. «Просто никуда не смотри. Иди рядом со мной и не поворачивай голову по сторонам». Я обнял её и, одной рукой прикрывая глаза, чтобы она не увидела мёртвые изувеченные тела, повёл в сторону отца.

Я понимал, что из-за того ужаса, что мы пережили, из-за этих изуродованных мёртвых людских тел, что виднелись повсюду, детская психика сестры может не выдержать. Хотя мне было всего 16, но я будто за секунды повзрослел. Сестра – остаток моей семьи, маленькая крупица того, что теперь есть у меня в этом мире. Я помогал ей преодолевать развалины, бетонные плиты и торчащую повсюду арматуру. Мы дошли до папы, стоявшего всё у того небольшого дерева, которое, как и все вокруг, было серым от бетонной пыли. Папа крепко обнял нас, мы молча рыдали втроём.

В этот день моя жизнь разделилась пополам.

Моё счастливое детство и юношество осталось в этих развалинах.

Прошлого будто не было – не было и будущего. Было лишь настоящее, тонущее в оглушительной пустоте холодного туманного декабрьского неба, откуда на меня падали то ли снежинки, то ли пепел, то ли пыль…

Земля всё ещё вибрировала. А я стоял в школьной рубашке, брюках и тонких туфлях и молча смотрел на ужас вокруг.

Многие люди были живы и кричали из-под развалин, просили помощи. У меня была надежда, что члены моей семьи тоже живы. Возможно, они оказались под развалинами, с переломами и травмами, но живы.

Соседи, которые чудом спаслись и выползли из-под руин в крови, сказали, что наш сосед Ерем, который жил этажом выше, спасся. Они указали на гаражи у нашего дома. Я подбежал к нему и, задыхаясь от волнения, хриплым от пыли голосом спросил: «Ерем, скажи, ты видел наших, где они?»

Ерем ответил, что, когда дом начал рушиться, все соседи стали выбегать из квартир и пытались бежать вниз по лестницам, так как лифтовая шахта сразу развалилась. Они побежали по лестнице вниз и увидели мою маму и сестру. Мама была в дверном проёме, а сестра уже выбежала в подъезд. Дом сильно расшатывался и качался, рушились стены. Ерем сказал, что они взялись за руки с моей сестрой, чтобы не упасть, и продолжали двигаться вниз в разваливающемся доме. Моя сестра Арменуи обернулась и увидела, как бетонные стены ударили маму, и она упала у входа. Она отпустила руку Ерема и побежала вверх к маме, и в эту секунду с оглушающим гулом рухнул весь наш девятиэтажный дом.

После его слов я окаменел и перестал воспринимать мир.

На мгновение оказался в серой пустоте, моё сознание будто отключилось. Я уже давно почти ничего не слышал, а теперь перестал и видеть. Потом сквозь серую пустоту чётко увидел картинку, как моя сестра, отпустив спасительные руки наших сверстников, братьев Ерема и Егише, живших в квартире этажом выше, с наполненными ужасом глазами бежит вверх по лестнице к маме. Дальше темнота, и всё. Больше я ничего не помню.

Не знаю, как долго был в таком состоянии, но вдруг ощутил, как руки соседа держат меня за плечи и трясут. Я пришёл в себя, ещё раз крепко обнял его и направился в сторону папы с сестрой. Всё, что услышал от нашего соседа, еле сдерживая слёзы, передал папе и сестре.

Кто-то, увидев меня, сказал, что мои чёрные волосы полностью стали седыми. В тот день я понял, что с этого момента являюсь опорой для папы и сестры.

Начал уговаривать папу не терять надежду, сказал, что сейчас полезу в развалины и найду наших, что уверен: они живы и мы всех спасём. Ведь Ерем не сказал, что они погибли.

Я рванул вверх по развалинам, уже в третий раз карабкаясь по шатающимся огромным бетонным стенам, пытаясь удержаться и не провалиться в глубокие трещины конструкций. Я не чувствовал ни холода, ни боли, которую должен был ощущать, когда кожа на моих руках разрывалась об острую арматуру и бетон. Я просто пробирался вверх примерно туда, куда указал пальцем Ерем. Я заглядывал во все расщелины в бетоне, громко звал своих: «Мама! Арменуи!» Потом замирал и, прикладывая ухо к груде бетона, пытался расслышать их голоса. Из-под завалов доносились разные крики, молящие о помощи, стоны, но среди них я не распознавал голоса родных.

Не знаю, сколько времени я провёл в поисках, но, отчаявшись, спустился вниз. Уже вечерело, но хаос не заканчивался. Стали подтягиваться родственники людей из близлежащих городов и посёлков. К вечеру декабрьский мороз усилился, но никто этого не замечал, все были в глубоком трауре и боли. Проникнувшись всеобщим горем, родственники, которые приехали из разных концов Армении, искали своих родных, вытаскивали раненых и погибших. Горе объединило людей: не было больше моего и твоего. Все помогали всем.

Ко мне подошли двое моих друзей из соседних частных домов, они учились в параллельном классе. Один, обняв меня за плечи и отодвинув в сторону, глядя прямо в глаза, сказал: «Твоя мама была одета в синее платье с яркими цветочками?»

Я дрожащим голосом с надеждой ответил: «Да».

«Я знаю, где твоя мама и сестра. Только дай мне мужское слово: если я покажу тебе их тела, ты будешь вести себя как настоящий мужчина – будешь держать себя в руках и не сделаешь ничего с собой», – сказал друг.

Его слова потушили последние искорки моей надежды. Целый день я бродил по развалинам и судорожно искал своих, надеясь, что сосед ошибся: вдруг они всё-таки спаслись и где-то неподалёку… Надеялся, что скоро их найду. Но теперь понял, что всё кончено. Холодным и твёрдым голосом взрослого человека сказал, что сумею держать себя в руках, и последовал за ним.

Мы карабкались наверх туда, куда указал мой сосед. Не доходя до небольшой впадины среди бетонных плит, друг рукой показал место и, наклонив голову, медленно стал спускаться вниз. Я, как пьяный, качаясь из стороны в сторону, подошёл к тому месту.

Верхние части тел мамы и сестры были под плитами, я не мог их разглядеть. Нижние части тел были видны и покрыты пылью. Я подбежал к сестре, начал дёргать её, кричать и звать, но понял, что её тело уже холодное. Тут же, в полутора метрах, лежала мама. Я дергал её, кричал: «Мама!» Её тело не было холодным, но на мой отчаянный зов она не отвечала.

Время снова остановилось для меня. Опять исчезли голоса, опять всё стало чёрно-белым. Я не знаю, как долго был в таком состоянии, но потом встал и начал спускаться с развалин. Внизу уже были наши родственники из села. Я сказал дяде и папе, что нашёл своих. Мамин брат поспешил наверх и попросил меня показать место, где лежали их тела. Дальше я смутно помню, что было…

Наступила ночь, и, чтобы согреться, люди зажигали костры из обломков мебели, которые были разбросаны повсюду. С каждым часом прибывало всё больше людей, откуда-то появился кран – его пригнал наш дальний родственник из соседнего села, узнав, что нашли тела моей мамы и сестры. Он потом несколько месяцев не уезжал оттуда, фактически жил в кабине крана, круглосуточно работая и разбирая завалы.

Вокруг царил хаос. Крановщик работал не покладая рук и рыдал. Я как сегодня помню его лицо: это был седовласый мужчина лет шестидесяти, к сожалению, не помню его имени. Он изо всех сил пытался помочь всем вокруг. Около двух часов ночи нас с сестрой посадили в «уазик» и увезли в село к родственникам.

Иногда в жизни случается так, что мы внезапно оказываемся в центре тяжелых событий. И это происходит вне зависимости от нашего желания и выбора, от нашего морального и духовного уровня развития, от наших умений или подготовки. Мгновение – и ты уже внутри события.

И, что бы с нами ни случилось, даже если в этот момент происходящее кажется невыносимо тяжёлым и несправедливым, мы должны знать, что это наилучший вариант из всех, которые могли произойти.

И какими бы тяжёлыми или нежеланными эти события ни были, ни на секунду нельзя сомневаться, что это был выбор Создателя именно для нашей души. Сейчас я уже знаю: жизнь никогда не даст испытания, перенести которые будет выше наших сил.

В ту пору я, конечно, ничего не знал о том, что есть законы мироздания, о том, как они устроены. Жил себе в радости, в полноценной семье. Жил в своё удовольствие, занимаясь тем, чем хотел. Родители делали всё, чтобы я и мои сёстры ни в чём не нуждались, наша семья была довольно обеспеченной.

Но в одночасье всё исчезло. За несколько секунд я повзрослел на десятилетия, волосы стали седыми, как у старика, а сердце твёрже скалы, единственно хрупкой осталась душа. Какая-то внутренняя сила держала меня и не давала сломиться. Эта сила помогала мне собраться и встать рядом с отцом, во всём помогая ему.

Спустя годы я пойму, насколько мы все взаимосвязаны. Даже самый незначительный поступок незнакомого человека, мимо которого мы проходим не замечая, может сыграть важную роль в нашей жизни.

Теперь знаю, что тот необъяснимый поступок учителя алгебры Терезы Оганесян, которая, вопреки своей многолетней привычке выгонять опоздавших из класса, был продиктован моим ангелом-хранителем, так как, если бы она нас выгнала, мы с другом тоже оказались бы под развалинами моего дома.

С тех пор я больше ничего не слышал о Терезе Оганесян. Если она жива, дай Бог ей здоровья и всяческого добра; если же её уже нет на этой Земле, пусть святится её душа и будет ей вечная память.

7 декабря 1988 года она сыграла важную роль в моей жизни и в жизни моего друга Армена: оставив нас в классе, она спасла нам жизнь.

Я до сих пор верю, что она была нашим ангелом-хранителем в тот день!

Глава 2. Погружение в другую реальность

Поздней ночью мы приехали в село Анушаван, откуда моя мама была родом, и направились в дом тёти Асмик.

Люди из близлежащих посёлков и маленьких городов покидали свои дома и располагались на улице. В семье тёти тоже вытащили из дома на улицу всё тёплое, разожгли большой костёр и, поставив вокруг него кровати, уложили детей, а сами расселись на стульях прямо на улице под холодным декабрьским небом.

Был час ночи. Землю время от времени ещё потряхивало. Я сидел у костра, не чувствуя холода, окаменев от случившегося, порой закрывал глаза и тряс головой в желании проснуться, как после страшного сна. Я продолжал испытывать состояние, которое накрыло меня днём: то исчезал звук, то картинка, то всё вокруг уходило в небытие, и я думал, что скоро проснусь и весь этот кошмар исчезнет. Я не понимал, почему не просыпаюсь в своей той, счастливой, жизни, где был теплый уютный дом и где все живы.

Костёр с треском проглатывал дрова и деревяшки, которые оказывались в его пасти. Горящие мотыльки искр вырывались из костра и поднимались в ночное декабрьское небо, которое было усыпано многочисленными и на удивление яркими звёздами. Казалось, что искры уносят с собой мои хаотичные мысли. Вокруг костра сидело много людей: родственники, двоюродные сёстры и брат, соседи. Но я почти никого не замечал. Подошла двоюродная сестра Гоар, она была на пару лет старше меня. Обняв за плечи, отвела в сторону и дала пачку сигарет «Салют», которую вытащила из тумбочки своего отца. Не знаю, почему она это сделала, но это стало спасательным кругом для меня. Я не курил тогда: занимался спортом. Но сигареты взял, чтобы хотя бы на несколько минут отвлечься от реальности.

Зажёг сигарету, даже не зная, как её курят, просто держал, сжимая пальцами и растворяясь мыслью в тлеющем огоньке. Сигарета на фоне большого костра медленно тлела, пуская длинный и тонкий, как ниточка, столбик серого дыма, уходящего в небо. Я просто держал её пальцами и смотрел на огонёк, пока он не дошёл до пальцев. Почувствовал, как он жжёт пальцы, но продолжал держать. То, что со мной случилось утром, обжигало сильнее. Боли от ожога я не почувствовал. Выкинул фильтр сигареты в костёр и прикурил другую. Это действительно было спасением, неким тумблером, щёлкнув которым уходишь никуда, оставляя тяжёлое настоящее.

Примерно в четыре утра мы пошли в дом. Треск земной коры немного успокоился. Взрослые решили постелить матрасы прямо на полу рядом со входом, в большом коридоре и зале. Все легли на матрасы прямо в одежде и, накрывшись тёплыми одеялами, пытались заснуть. Мы боялись заходить в комнаты: в любой момент дом мог рухнуть.

Под утро мороз усилился. Я подходил к взрослым, расспрашивал их, когда мы поедем в город доставать тела. Папа сказал, что поедем чуть позже. Я попросил, чтобы без меня не уезжали, обязательно взяли с собой.

Было около девяти утра, когда я проснулся и обнаружил, что никого из взрослых нет рядом. Выбежал на кухню, там была моя тётя, мамина сестра. Увидев меня, она снова зарыдала. Спросил, где взрослые, она ответила, что уехали.

Я метался взад-вперёд, как сумасшедший, мысленно ругая папу и дядю: как они могли уехать без меня! Душа рвалась, я хотел быть там, чтобы хотя бы в эти последние часы послужить маме и сестре, хотя бы их телам; чтобы сделать хоть что-то для них, пусть уже неживых. В эти мгновения я остро осознал, что их больше нет в моей жизни и я больше никогда и ничего не смогу сделать для них.

Мой дорогой читатель, прошу тебя прервать чтение и подумать, что ты можешь сделать для своих родителей. Возможно, они о чём-то мечтали, но не смогли осуществить своё сокровенное желание, возможно, на днях они о чём-то тебя попросили, и ты, находясь весь в делах, решил выполнить их просьбу, когда будет время. А может, ты давно хочешь купить им что-то значительное, но всё откладываешь, так как деньги сейчас нужны на более важные покупки.

Сделай это сегодня! Родители всегда уходят внезапно, и потом ты не сможешь уже им дать то, в чём они нуждались.

Лишь спустя годы я понял и простил моих старших родственников. Они в ту пору оберегали меня от психических травм, которые я, будучи ещё по сути ребёнком, мог получить. Я и так вынес слишком много для 16-летнего парня. Так же как прошлым утром я привёл сестру к нашему разрушенному дому, прикрывая ей глаза и оберегая, как старший брат, её психику, зная, что увиденные картинки потом никуда не денутся из её жизни и приведут к тяжёлым травмам, так и мои старшие поберегли меня в тот день. За что я им сегодня очень благодарен.

Ближе к вечеру появились взрослые. Я услышал голос папы и выбежал на улицу с упрёками, почему они оставили меня, с вопросами, что там происходит. Папа сообщил, что им с большим трудом удалось достать тела из-под развалин и скоро маму с сестрой привезут в село.

Ночь прошла тяжело. У дяди собралось много родственников. Утром мне стало невыносимо находиться в доме дяди. Я хотел убежать, не видеть происходящего, не слышать. Старшие понимали моё состояние раненого зверя. Папа подошёл и предложил мне, пока есть машина и возможность, съездить в город и привезти мои картины.

Через несколько дней в Ленинакане (с 1991 года город был переименован в Гюмри), в фойе школы № 15, где я учился, должна была открыться моя первая в жизни персональная выставка. Картины уже висели, но случилось то, что случилось…

Теперь я понимаю: папа пытался направить меня к моим картинам как к единственному причалу, который мог спасти меня от душевной скорби. Я потом не раз вернусь к этому моему спасителю – Искусству. Именно благодаря творчеству, написанию картин спустя годы наконец освобожусь от невыносимой боли тех потерь.

Я хотел возразить отцу: «Какие, на хрен, картины?!» Но он тихим голосом сказал: «Езжай за ними, они будут напоминать тебе о жизни ДО…»

Эти слова вселили в меня глубочайшую уверенность и понимание того, что эти картины могут быть важны. Я был потрясён. И хотя был в глубоком трауре, хотел выглядеть в папиных глазах возмужавшим, взрослым уже человеком, поэтому беспрекословно согласился поехать за картинами.

Все следующие месяцы я по-прежнему не понимал, где нахожусь. Жизнь продолжала казаться сном, который скоро должен закончиться. Я замкнулся, ни с кем не разговаривал, ходил от дома дяди до тётиного дома и обратно. Целыми днями бесцельно бродил, нигде не находя успокоения для души. Я был потерян и растерян, не мог найти себя. Ходил совершенно одинокий и будто никому не нужный. Несмотря на множество родственников вокруг, мне было некуда пойти, не с кем поговорить.

Вокруг потихоньку восстанавливалась жизнь. Через несколько недель я стал слышать тут и там голоса, смех. Это сильно задевало меня. Ведь трагедия моей семьи полностью уничтожила меня. Моя младшая сестра и отец тоже были в глубокой скорби.

Позже заметил, что некоторые знакомые, друзья, которые также потеряли родных, через несколько месяцев уже могли находиться в компании, улыбаться, смеяться. Но ни у меня, ни у моей младшей сестры это никак не получалось ещё долгие годы.

Я, сестра и отец иногда сидели в обнимку и подолгу просто молчали. Конечно, наши родственники старались окутать нас заботой, но всё равно мир вокруг нас был наполнен печалью.

Через несколько дней мы оставили младшую сестру у бабушки в селе и поехали с папой в город разбирать завалы. С каждым днём прибывало всё больше людей из разных стран. Они помогали моей многострадальной Армении залечивать раны. Мы с папой много трудились, помогая людям и одновременно раскапывая нашу квартиру, по крупицам собирая частички утвари, одежды и памяти о том, что осталось от нашей семьи.

На второй день после землетрясения со всех сторон начала поступать гуманитарная помощь. Кругом были организованы палатки с горячей едой: каша, хлеб. Но город всё ещё был парализован, мы фактически голодали. Помню, каждое утро, когда просыпался и натягивал на себя робу в холодном гараже дедушки, что жили не далеко от нашего дома, чтобы пойти разбирать завалы, тётя Сатеник (жена дяди) клала мне в карман два маленьких леденца. Для меня, в таком разрушенном эмоциональном состоянии – когда весь мир внезапно стал чужим, холодным и печальным, где не стало близких людей, не хватало родного женского тепла – эти два тётиных леденца в  кармане несли в себе крупицу душевности, заботы.

Целый день находясь на холоде, раскапывая руины нашего дома, доставая тела и части тел погибших, отчего мозг моментами выключался, не выдерживая увиденного, я засовывал руку в карман правой брючины, нащупывал эти две конфетки, и мне становилось немного теплее. Знал: что бы ни было в жизни, но у меня есть две конфеты. Они будто были не конфетами, а маленькими огоньками, согревающими мою душу в этом холодном и одиноком мире. Порой я их не ел: отдавал другим людям, которые нуждались больше в тепле и поддержке…

Мы – сильные, брутальные мужчины – иногда не осознаём или недооцениваем силу женской заботы и участия. Ту, что способна исцелять самые глубокие раны. А ведь телесные раны ничто по сравнению с душевными. Первые со временем заживают, затягиваются, вторые же излечиваются куда дольше и труднее…

В те страшные дни весь наш народ сплотился, стал точно единый организм. Люди привозили из соседних посёлков еду, одежду, раздавая всё бесплатно, забирали раненых на своих автомобилях, увозили их в уцелевшие госпитали и больницы. Из Еревана и других городов республики бесконечной колонной двигались машины скорой помощи. Люди с машинами, полными продуктов, также спешили на помощь.

Первыми подоспели грузины, так как были рядом. Потом, к концу второго дня, прибыли русские, белорусы, украинцы, казахи, узбеки – весь Советский Союз. Люди ехали отовсюду. На другой день к вечеру стали прилетать самолёты с гуманитарной помощью, со спасателями и врачами из Америки, Франции, Швейцарии, Великобритании, ФРГ, Бельгии, Аргентины, Австралии и многих других стран. Гуманитарную поддержку нам оказало больше ста государств.

Когда вспоминаю участие людей из этих стран, у меня подступают слёзы, ком стоит в горле. Я преклоняю колени, благодарю каждого, кто в те годы помогал моему народу. Потом, спустя десятилетия, уже живя в России, встречался с людьми, которые говорили, что в 1988 году, когда произошло землетрясение, они поехали помогать и несколько лет потом работали в Армении. Таких людей я знал немного, но, встречаясь, всегда обнимал, целовал, как родных, благодарил от души. Это изумляло людей. Но я рассказывал, что пережил очень тяжёлые утраты в те годы, был без дома, без еды, без одежды. В ту зиму на мне была роба, которую привезли русские, а каждый кусочек хлеба, который доставляли из Грузии, возвращал меня к жизни, давал надежду, что в своём неподъёмном горе я всё-таки не одинок – весь мир со мной.

Со словами молитвы приношу благодарность каждому из тех тысяч людей, которые устремились в те сложные годы в Армению, самоотверженно помогали моим землякам, спасали их.

В этом месте я прерываю свой рассказ и приношу извинения, дорогой читатель, за то, что погрузил Вас в свои воспоминания о тех сложных днях моей жизни.

Но своим рассказом я хотел подчеркнуть, что, какими бы тяжёлыми ни были испытания, у каждой души есть свой Путь. Наши души, приходя в этот мир, сами выбирают и знают этот Путь. В дальнейшем мы своими мыслями и поступками либо улучшаем его, либо делаем ещё сложнее, тернистее.  Нам от рождения дан великий дар – быть свободными в нашем выборе, действовать и продвигаться вперёд.

Когда случилась трагедия, я время от времени декабрьскими ночами поднимал глаза к небу и разговаривал с Богом. Нет, я тогда ещё не знал слов молитв. Эти разговоры выстраивались в основном в виде упрёков к Нему. Но именно в те тяжёлые дни  я пережил одну из самых мощных трансформаций, которая в дальнейшем укрепила мою веру.

Зачастую и к сожалению, только когда человеку действительно плохо, он вспоминает о Боге и приходит к нему с искренним сердцем, ибо никто, кроме Всевышнего, не может утешить человека в момент глубокой скорби.

В те дни испытаний я внутри себя почувствовал некую силу, которая не давала мне сойти с ума. Бог, закрывая одну дверь, всегда открывает другую. Вопрос только в том, увидим ли мы ту, открывшуюся, дверь.

Последние месяцы учебы в десятом классе я доучивался уже в селе Анушаван. Наступило лето. Я не находил себе места: горе было слишком велико. Я стал молчаливым и задумчивым, искал смысл жизни, цели своего пребывания на этой Земле. Иногда бродил в одиночку по селу от улицы к улице, уходил в горы, нигде не находя себе места. Я шёл своей дорогой, в одиночестве неся свой крест.

Однажды летним вечером, когда сидел в доме бабушки, ко мне зашёл мой друг, житель села Анушаван Карен. Он прибежал ко мне со скомканной газетой в руках и быстро проговорил, что в Казахстане в качестве помощи Армении принимают выпускников школ во все вузы в упрощённом порядке с двумя устными собеседованиями. Эта информация стала для меня глотком свежего воздуха: я хотел убежать от себя, от тяжёлых дней, от всего вокруг, и в этот момент твердо решил уехать в Казахстан.

Мне было страшно перед неизвестным будущим. Но если бы я в свои 16 лет не рискнул и не принял то решение, я бы не смог поменять свою жизнь и приучить себя к риску, который всегда приведет или к сложностям, или к вознаграждению. Я тогда не осознавал, что мы никогда не узнаем, к чему ведут наши решения, пока не рискнем. С того момента вся моя жизнь превратилась в сплошной риск и умение быстро принимать решения. Это умение рисковать приводил меня порой к самым непредсказуемым последствиям: то к падениям, то к невероятным взлетам.

Я не сказал никому о твердом решении уехать, покинуть отчий дом, хотя дома-то толком и не было. Мы жили у бабушки.

Понимал: в Казахстане меня ждёт совсем другой мир – незнакомые люди, неизвестная, порой трудная обстановка, да и я там, по большому счёту, никому не нужен. Впрочем, как и здесь. Но я знал: погрузившись в новые трудности, освобожусь от бремени тяжёлых воспоминаний и безысходности.

Так в 17 лет я уехал из Армении в совершенно чужую для меня страну – Казахстан.

Глава 3. Какие слова родных могут улучшить жизнь детей

В трудные периоды жизни важно вспоминать о хорошем. Одним из таких солнечных воспоминаний детства для меня стала поездкив село к бабушке.

Несмотря на то что я был городским парнем, всё мое детство прошло у моих бабушек Ольги и Маро в сёлах Сарнахпюр (Прохладный родник) и Анушаван (Сладкое село).

Я помню красивые морозные зимы, когда мне было шесть-семь лет и мы с мамой и сестрами утренней электричкой очень рано приезжали к бабушке Ольге. Приехать к ней на выходные – это было многолетней доброй традицией нашей семьи, и бабушка рано утром в любую погоду выходила нас встречать.

Каждый раз, как только мы с мамой и сёстрами покидали вагон электропоезда, я сразу отпускал руку мамы и бежал в сторону переулка, зная, что бабушка уже идёт нам навстречу. Как только видел улыбающуюся бабушку, бежал ещё быстрее и прыжком кидался ей на шею.

К нашему приезду бабушка всегда топила печку-буржуйку так, что железные её бока уже были ало-красными. Очень приятно было с морозной улицы залетать в теплый дом. Большой деревянный стол с полукруглыми краями был покрыт белой скатертью с нежной бабушкиной вышивкой по краям. К нашему приезду на столе уже стояло множество вкусностей: несколько видов домашнего позеленевшего сыра «чечил», масло, ряженка, густая сметана, творог, который бабушка делала сама, парное молоко, мацони.

Я сейчас перечисляю это и понимаю, насколько она была хозяйственной женщиной. Только домашних молочных продуктов, которые бабушка готовила сама из свежего молока своих коров, было 10−15 видов. Также на столе были лаваш и бокон (круглый поджаристый хлеб с дыркой посередине), вкусный бисквит и галеты, мёд, варенье из грецкого ореха и тыквы.

Но было одно коронное блюдо, которого мы ждали с особым трепетом. Это гоголь-моголь из домашних куриных яиц с ярко-жёлтым желтком. Его мы обожали. Бабушка сбивала его ложкой в большой кружке. Тогда не было миксеров и прочей кухонной техники, и этот процесс длился долго. Мы с сестрами собирались около бабушки и с нетерпением ждали его завершения.

Помню, как я, залетая в дом с улицы, кидался на горячую, вкусную, только что испечённую в углях печи картошку и, не дожидаясь, пока остынет, брал одну и, жонглируя ею, чтобы не обжечь пальцы, начинал есть и одновременно дуть на неё изо всех сил.

У бабушки всегда дома пахло свежим хлебом и выпечкой. Я до сих пор слышу этот запах добра и любви.

Бабушка, немного побыв с нами, направлялась в хлев, чтобы напоить, накормить, подоить, – одним словом поухаживать за скотом. Я, скрутив себе большой бртуч (масло и сыр, завёрнутые в лаваш) и не обращая внимания на мамины упрёки, полуодетый, выскакивал на улицу вслед за бабушкой.

Распахнув деревянную, со скрипучими петлями, покрытыми льдом, дверь, мы заходили внутрь хлева. В лицо сразу ударял влажный тёплый воздух, пропитанный приятным запахом сухого сена и навоза. Я первым делом залезал на небольшие стога сена, на деревянные полки – искал куриные яйца. Я знал все места в хлеве, где куры несли яйца, и очень быстро собирал их. Каждый раз, как я находил только что снесённое тёплое яйцо, особенно когда оно было в труднодоступном или новом месте, испытывал восторг и искреннюю детскую радость. После сбора яиц выбирал из них самое тёплое и свежее и, проделав в скорлупе дырочку, выпивал его.

Я хорошо знал порядок работы в хлеве и после сбора яиц брал большое ведро и, несмотря на протест бабушки, бежал за водой, чтобы напоить скотину. Добежав по хрустящему снегу до сарая, алюминиевым ковшиком разламывал корку льда в больших ёмкостях и, налив оттуда полведра воды, тащил его в хлев. Я с большим удовольствием и с полной серьёзностью относился к своей работе и всегда радостно помогал бабушке, чувствуя в эти минуты себя взрослым, сильным и нужным для всех, как мой папа. Я знал, что мне надо сделать около восьми таких ходок из сарая в хлев и обратно, чтобы напоить трёх коров. Я каждый раз пытался наливать воды в ведро больше, чем в предыдущий раз: видел, как дядя всё время таскал полные вёдра, и хотел уподобиться ему. Поэтому к концу таких походов мои ноги были уже мокрыми. Упрёки мамы и бабушки не удерживали меня от «важных» дел в хлеве.

К этому времени бабушка уже заканчивала прибираться и, накормив-напоив овец и коров, принималась доить большую корову по кличке Зангак (Колокольчик). Так как все дела в хлеве уже были сделаны, я забирался на деревянное ограждение загона для овец и, сидя на нём, ждал, когда бабушка закончит доить корову. В этом ожидании я с большим интересом наблюдал за бело-коричневыми с красивыми хохолками голубями породы «пумпули-пача», которые сидели в деревянных ящиках, прибитых дядей к большим державшим потолок верхним срубам.

Бабушка, надоив пенное молоко в большую алюминиевую кружку, протягивала её мне, и я с удовольствием пил до дна теплое парное молоко.

Эти воспоминания всегда будут ассоциироваться у меня с добром, светом, бесконечной любовью и теплом.

Когда мы уже немного повзрослели, время от времени бабушка Ольга собирала всех внуков и внучек у себя и варила для нас кофе в джезве, угощая всякими вкусностями, которые она испекла, и за столом затевала разговор о нашем будущем.

Это был особый ритуал: мы с двоюродными сёстрами и братьями очень ждали таких посиделок и радовались им, зная, что после кофе бабушка по очереди рассмотрит наши кофейные чашки и по кофейной гуще расскажет о нашем будущем, о том, что у нас в жизни все сложится наилучшим образом. Не то чтобы она гадала на кофейной гуще, – она была глубоко верующей, – это скорее была некая игра, ритуал: собрать всех внуков и внучек за одним столом и в обычной беседе внушать нам уверенность в успехе в будущем.

Перед моим отъездом в Азию бабушка сварила для меня кофе. После недолгого изучения моей кофейной чашки она посмотрела мне прямо в глаза и твёрдым, энергичным и любящим, как умеет любить только бабушка, голосом, произнесла: «Куда бы ты ни ступил, знай, под твоими ногами везде расцветут цветы. Вижу горы на твоём пути, ты их преодолеешь, вдали самая высокая, и ты стоишь на вершине её! Ступая на путь, всегда скажи: Господь, ты иди впереди, а я за тобой!

Я теперь понимаю, что кофейный ритуал был лишь способом: бабушка сознательно запускала программу уверенности, любви, удачи, здоровья и добра для своих внуков. Она была очень любящей, верующей и мудрой бабушкой.

Слова родителей, бабушек и дедушек являются сильными программирующими средствами для детей и внуков, особенно слова отца для дочки и слова мамы для сына. Никогда-никогда, даже при самом плохом поступке детей, не желайте им что-то плохое, прикусите язык, ибо каждое сказанное слово несёт мощнейшую энергию, которая может запускаться даже спустя десятилетия.

Всегда хвалите и сознательно запускайте программу уверенности и добра в мир ваших детей. Ибо их души, выбирая нас своими родителями или бабушками и дедушками, сильно в нас нуждаются, как и мы в них!

Сделав шаг из салона самолёта на трап, я почувствовал, как мне в лицо ударил знойный ночной воздух Ташкента.

Я еще не знал, что напрямую направился к испытаниям и искушениям, в которых мог потерять жизнь, сгнить в тюрьмах с наркодилерами.

У этого воздуха был особый вкус. Да, именно вкус, в нём как будто смешались вкусы невиданных пряностей, жаркого песка и восточных сказок. Я впервые оказался так далеко от дома. Несмотря на глубокую ночь, воздух был раскалён, и я представил, насколько жарким будет день.

В эту ночь, стоя под звёздным небом Азии, одинокий и, как мне казалось, брошенный миром, я твёрдо знал, со слов бабушки, что Бог со мной и куда бы я ни ступил, под моими ногами всегда расцветут цветы. Это наполняло меня абсолютной уверенностью в том, что всё будет хорошо.

Через час подъехал автобус, и мы, группа студентов-первокурсников из пострадавших от землетрясения районов Армении, двинулись навстречу неизвестности, к своей новой судьбе.

После землетрясения Армения получила приглашения от университетов из разных городов СССР и мира, чтобы дети из пострадавших районов могли продолжить обучение в их вузах, поступать с наименьшим количеством экзаменов и без конкурса. Я откликнулся на приглашение от Чимкентского педагогического института, совершенно ни о чём не думая. Мне было всё равно куда уезжать, лишь бы подальше. Возможно, я бежал от себя, не найдя исцеления моему горю.

Иногда, когда с нами случается что-то тяжёлое, нам надо просто поменять место жительства, декорации вокруг, и это каким-то чудодейственным образом меняет и облегчает состояние. Это, конечно, не панацея, но один из вариантов или инструментов для исцеления. Я тогда об этом не знал, но интуитивно чувствовал, что отъезд из Армении поможет мне прийти к согласию с собой.

Со времени трагедии прошло всего полгода. Мы с отцом с помощью родственников по крупицам собрали немного из нашей домашней одежды и утвари, которые уцелели в разрушенном доме, они напоминали мне о счастливом детстве. Мы долго скитались по домам родственников (спасибо им большое, что приютили нас). Сестра жила у дяди, я – у тёти. Потом папа поправил бабушкин дом, и мы переехали к бабушке, но всё равно это было не своё жильё и нам морально тяжело было «жить в гостях».

В Гюмри долго не утихало эхо тех дней, и ещё многие годы полгорода представляло собой развалины. Повсюду продолжались работы по расчистке домов и улиц. Мой папа делал всё, чтобы решить вопрос с нашим жильём. В конце концов он превратил наш каменный гараж в дом, сделал пристройку, провёл воду и канализацию, выбил маленькое окошечко под крышей, и мы переехали в город. Пусть дом-гараж был без окон, пусть он был холодным, но мы все были в одном месте и над нами была своя крыша. Пусть гаражная, но зато своя.

К утру автобус приехал в город Чимкент в Казахстане, где нас разместили в общежитии. Мне досталась комната на верхнем этаже четырёхэтажного общежития, соседями были два парня-однокурсника тоже из Армении. С того момента, с 16 лет, началась моя самостоятельная взрослая жизнь.

На первых двух этажах старого общежития жили студенты спортфакультета, а на третьем и четвёртом – студенты художественно-графического факультета. На спортфаке были в основном парни, а на нашем худграфе – почти одни девушки.

Комнаты были в ужасном состоянии. Я тогда понял, что собой представляет общежитие. Также там я впервые увидел тараканов – в Армении за свои 16 лет я их нигде не встречал. Общежитие кишело тараканами. Всё вокруг было грязным, но особого дискомфорта я не чувствовал. В сравнении с многомесячной жизнью зимой на улице рядом с кострами всё это казалось сущими пустяками.

С первого месяца мы с однокурсниками из Армении стали работать сторожами в школе, куда нас устроила мама однокурсницы, которая была там директором. Она относилась к нам с добротой и на многое закрывала глаза, пытаясь помочь студентам на чужбине.

Я, конечно, уже не помню, как её звали, но вспоминаю с большой благодарностью и любовью, так как она проявила заботу и милосердие к нам как к своим детям!

Кроме этой работы я брался за любую другую, что попадала в поле моего зрения: хотелось быстрее начать зарабатывать и облегчить финансовое положение папы. Помню, наш преподаватель истории КПСС строил себе дачу и подбрасывал нам разные подработки на стройке. Мы были очень этому рады.

Конечно, поступало много других предложений, однако браться за них для меня было недопустимо по моральным принципам, хотя там платили совершенно другие деньги.

Однажды знакомый парень предложил помочь ему в нетрудной работе за деньги. На вопрос, что надо делать, он ответил: «Придёте – покажу».

Вечером мы пришли на квартиру по указанному адресу. Там нас встретили наш знакомый и ещё несколько человек. Это была обычная, старая двухкомнатная хрущёвка на третьем этаже серого однотипного панельного дома, которые строили по всему Советскому Союзу. В квартире было темновато, её освещали 50-ваттные тусклые «лампочки Ильича», висевшие на старых оголённых проводах. На стенах были облезлые обои уже непонятного цвета. Видимо, настоящие хозяева здесь давно не жили.

В квартире стоял липкий запах хозяйственного мыла, спирта, сигаретного дыма и жареной курицы. Этот запах был как будто живой субстанцией, похожей на желе, он полз по всему телу и, проникая через ноздри, словно одурманивал нас.

Весь узкий коридор был до потолка заставлен серыми коробками. Эти коробки вдоль стены продолжались через дверной проём и заполняли всю большую комнату. По центру комнаты стоял на удивление большой для такой квартиры массивный деревянный стол, а на нём – горы хозяйственного мыла. Многие куски были разрезаны пополам и выковыряны посередине. Среди гор мыла на столе стоял небольшой тазик с водой. Под столом на застеленном газетами полу лежали горы тёртого хозяйственного мыла. Мы не понимали, что тут происходит и зачем вся квартира набита мылом.

Шторы из плотной тёмно-коричневой ткани полностью закрывали окна. Войдя в комнату, пару минут мы стояли. На нас пристально смотрели трое сидящих за столом людей азиатской внешности. В руках они держали столовые ложки, но перед ними не было еды. Их глаза были красными, как в фильме ужасов, то ли от выпитого спиртного, то ли от чего-то ещё. После короткой паузы один из них – тот, что сидел в потёртом синем кресле с большими подлокотниками, – сказал тому, кто нас привёл: «Ребята, наверное, голодны. Идите на кухню, поешьте, выпейте, потом расскажем, что надо делать. Можете не торопиться, времени до утра».

Он сказал эти слова спокойным, уверенным и тихим голосом ядовитого паука, в чью паутину попали комарики. Во мне начала нарастать тревога, и я остро почувствовал: каждая минута, пока я нахожусь в этой паутине, затруднит дальнейший выход из неё.

На вид парню было около 30 лет. Сверлящие кроваво-красные с узким разрезом пьяные глаза особо выделялись на смуглом, загоревшем, обрамлённом спутанными, грязными длинными седыми волосами лице «главного». Мы, 17-летние студенты, беспрекословно подчинились, и вслед за знакомым двинулись в сторону кухни.

В маленькой кухне от еды ломился старый грязный стол. На нём были жареная курица, сыр, хлеб, колбаса, открытая бутылка водки, много импортного пива, «кока-колы» и «фанты», что тогда для нас, студентов, было верхом мечтаний. Под столом стояло много пустых бутылок из-под уже выпитых водки и пива. Из незакрывающегося грязного, пожелтевшего крана медленно текла вода, и, наверное, уже давно, так как старый алюминиевый криво висящий умывальник был весь в ржавчине от постоянно тёкшей воды. Рядом с умывальником стоял полусломанный, прожжённый окурками, грязный шкаф без одной дверцы. Возле шкафа – газовая плита, вся чёрная сверху от толстого слоя многолетнего, уже окаменевшего жира. Окно кухни также было плотно зашторено.

Всё это повергло меня в состояние отвращения, я сказал, что не голоден и не употребляю спиртного, хотя жареную курицу не ел давно. Ребята тоже не хотели ни к чему притрагиваться, но твёрдый голос того «главного», раздавшийся из комнаты, велел быстро поесть и вернуться в комнату. Слово «быстро» сыграло свою роль, и мы через несколько минут вернулись, сказав, что поели.

«Садитесь и смотрите, что надо делать», – сказал главный и одновременно начал показывать процесс. Мы продолжали стоять. «Берёте мыло, разрезаете его пополам, ложкой выковыриваете середину, потом кладёте в мыло эти маленькие пакеты: будьте осторожны, там гашиш высшего качества! Порвёте – вычтем из зарплаты. Дальше аккуратно кладёте сверху вторую половину разрезанного мыла, смачиваете края и, прижимая с обеих сторон, держите, пока половинки не склеятся. Дальше аккуратно смачиваете края, пальцами разглаживаете, пока совсем не исчезнет след среза. Поняли?» Подняв кровавые глаза, он пытливо посмотрел поочерёдно на каждого из нас, будто пытаясь решить, насколько мы годимся для этого дела.

Я понял, что допустил большую ошибку, не разузнав днём раньше, какую именно работу придётся выполнять. Хотя у меня и были мысли переспросить ещё раз, но гонорар был столь желанным, а обещанная сумма столь большой, что это ослабило мою бдительность.

Я стоял, не зная, что делать. Понимал: как только сяду за стол и начну резать первый кусок мыла, отсюда я уже не выйду. Ругал себя, думая в отчаянии: ну как мог сюда попасть?! Не знал, что делать. Неужели я, уехав из Армении, чтобы залатать душевные раны, получить образование и помочь семье, по своей наивности и доверчивости стану маленьким расходным звеном в сети наркодилеров?! Неужели мои родители ценой бессонных ночей и собственного здоровья вырастили меня для такой перспективы?! Неужели для этого мой папа в эти сложные дни, недоедая, ежемесячно находит для меня деньги и отправляет их мне, чтобы я мог получить образование на чужбине? Неужели он всё это делает ради того, чтобы я угробил свою жизнь, упаковывая наркотики? И что чувствует сейчас мамина многострадальная душа, которая смотрит на своего семнадцатилетнего сына с Небес?

Я стоял, понимая безвыходность ситуации, но внутри всё повторял: «Бог со мной, и он сейчас обязательно поможет». Мне было стыдно и больно, я злился на себя и крутил разные варианты выхода отсюда, вплоть до того, что я внезапными быстрыми ударами завалю главного и убегу. Я был спортивным, уверенным в своих силах парнем и не раз участвовал в драках, после которых с благодарностью вспоминал папу за то, что он заставлял меня ходить на тренировку или хотя бы отжиматься вечерами. В Казахстане я очень часто попадал в разные передряги и оценил, насколько эти отжимания мне пригодились.

«Садитесь, что стоите?!» – приказал главный, не отрывая взгляда от мыла, в котором он спрятал очередной пакетик гашиша, и медленно протирал линию разреза.

Я весь напрягся и уже хотел молниеносным прыжком оказаться в коридоре и выбежать из этой полутёмной зловещей квартиры, как второй, что сидел справа от него, сказал недовольным голосом: «Что они будут делать сегодня? Зачем их притащили? Нам и так работы мало: весь объём товара, что привезли, мы за несколько часов запакуем. Зачем им платить? Пусть придут, когда товара будет много».

Главный злобно уставился на него, ковыряя очередное мыло. Тот, кто посмел возразить, смотрел в пол, его руки начали дрожать. После минутной паузы с угрозой в голосе главный сказал: «Ладно, путь уйдут. Позовём, когда будет много товара. Только зря кормили. (Хотя никто из нас и не прикоснулся к еде в этой грязной кухне.) Но учти, если через три часа всё не сделаешь, я тебя накажу». От этих слов «бунтарь» справа значительно прибавил скорость.

Я понимал, что именно сейчас Господь услышал меня и отвёл тяжёлую участь от раненного жизнью и покинувшего отчий дом студента. Через мгновение я летел вниз по бетонным лестницам серой хрущёвки с ликованием и радостью в душе. И бесконечно благодарил судьбу, что так позаботилась обо мне.

Очень скоро я один за другим начал получать жестокие уроки жизни, которые разрушали мои возвышенные ожидания от дружбы, верности и справедливости. Я менялся и твердел с каждым днем. Жизнь шаг за шагом готовила меня к дальнейшим испытаниям, перед которыми эти окажутся детской забавой. Скоро, взяв в руки нож, мне предстояло принять отчаянное решение в чимкентском общежитии: убить или быть убитым.

Такие ценности, как преданность, дружба, вера, надёжность, выполнение обещаний, ответственность за слова, готовность защищать слабого, заступаться за девушек, и всё то, на чём я был воспитан, разбивались об иную, жестокую реальность, сопряженную с предательством, обманом, воровством и лицемерием. Так разбиваются морские волны о скалистый берег.

Месяц за месяцем студенческая жизнь в Чимкенте становилась всё напряжённее. СССР разваливался, и повсюду по стране пошла волна раздора между людьми разных национальностей: они делились на своих и чужих.

К весне 1989 года в Чимкенте стремительно стали утверждаться настроения «Казахстан для казахов», как и в России – «Россия для русских». Те, кто казахами не был, остро чувствовали на себе эти настроения. Ощутили их и мы, студенты из Армении.

Драки в общежитии были обычным делом: почти каждый день случались какие-то разборки. Верхние два этажа худграфа занимали в основном девушки. Парней было совсем мало – только мы, студенты из Армении. На первом и втором этажах жили одни парни-казахи, студенты со спортфака. Некоторые из них были уже взрослые, так как продолжали учёбу после армии. Разница в возрасте между нами была большой.

В те годы многие спортсмены подались в бандиты и состояли в разных группировках. На их этажах каждый день были пьянки. И заканчивались они массовыми драками или избиением. Комендант общежития боялся во время драк подниматься на второй этаж, даже милиционеры иногда не выезжали по вызову, зная, что сами могут получить от спортсменов.

Студентки худграфа, заходя в общежитие, не могли спокойно подняться на свои этажи, так как парни со спортфака вечерами пребывали в пьяном состоянии и без разбора приставали ко всем девушкам. Хотя они никем мне не приходились, мой принцип защищать девушек часто втягивал меня в бессмысленные разборки и драки, где я мог получить серьёзные травмы.

После каждой такой драки задавал себе вопрос: «Ну почему я им помогаю? В конце концов, у них есть друзья, родители. Пусть приедут и переведут в другое общежитие! А у меня кто есть рядом? Никого! Даже если со мной что-то случится, никто не сможет быстро прилететь из Армении…» И я решал больше не вмешиваться в чужие разборки. Но это решение держалось лишь до очередного случая, когда я видел заплаканную студентку, поднимающуюся по лестнице общежития.

За это качество девушки меня очень любили и уважали, всегда звали поесть, брали одежду постирать или погладить. Я уже не помню их имён, но до сих пор представляю их красивые юные лица. Это были светлые лучики, которые я защищал в жестоком «общаговском» мире разваливающегося Советского Союза. Надеюсь, они тоже не забыли 17-летнего армянского парня из чимкентской общаги, который в одиночку защищал их от пьяных студентов спортфака.

Со временем драки стали учащаться и уже носили постоянный характер. Я никогда в жизни столько не дрался, сколько в годы студенчества в Казахстане.

В общаге я почти всегда спал в штанах, а рядом с собой держал нож, так как студенты-казахи накидывались на нас ночью пьяной толпой. Случалось так, что вечером, приходя в общагу, мы слышали, что у спортсменов гулянка, звуки гитары и шум. Поднимаясь по лестнице на свой четвёртый этаж, мы в любом случае проходили через их этажи. Они сперва дружелюбно звали нас, мы заходили, поздравляли, ставили на стол выпивку, гуляли, смеялись, шутили вместе. И в ту же ночь, когда мы уже уходили спать, оставляя пьяную толпу, через несколько часов, ударом ноги сломав дверь, в нашу комнату залетали те, с кем мы сидели несколько часов назад, но уже пьяные, обезумевшие, с претензией: «Почему вы не остались до конца с нами гулять? Значит, вы не уважаете нас…» Так начиналась безобразная драка.

Единственным выходом в таких случаях было неожиданным ударом во время «базара» завалить нескольких человек, прорваться сквозь толпу в коридор и там, сражаясь с остальной толпой, бившей без разбора всех и вся, успеть выбежать из общежития с разбитым носом, покалеченными рёбрами, в крови, зато живым, в ночной парк напротив.

Моя привычка спать с ножом появилась после случая, когда во время одного из уже ставших обычными ночного набега на нашу комнату я понял, что выход из комнаты полностью перекрыт, а в коридоре нас ждёт пара десятков озверевших казахских студентов с желанием побить парней из Армении.  Пробиться через них к выходу и остаться в живых было невозможно, я взял со стола нож, которым этим вечером резал сыр, и начал размахивать им, пробиваясь сквозь толпу, отчаянно понимая, что это могут быть мои последние минуты. И… будь что будет: если они – меня, тогда я тоже их.  Это был отчаянный выбор, от безысходности, когда рискуешь потерять жизнь в бессмысленной драке.

Моё такое поведение шокировало пьяных казахских студентов и спасло мне жизнь. Хочу отметить, что тогда все драки были по-мужски честными: да, могли побить толпой, могли причинить увечья, могли даже убить, но все дрались на кулаках – никто не лез за ножом, дубинкой или камнем, тем более за пистолетом. Тогда было такое понятие: «Достал нож – бей. Достал пистолет – стреляй». Поэтому, когда они увидели в моих руках нож, поняли, что я действительно готов убивать, и это охладило их пьяные головы.

Через день по всей общаге пошёл слух: «Не связывайтесь с тем армянином – он псих, ходит с ножом». Это был мой отчаянный выбор. Господь сберёг меня в тех сумасшедших драках. Я не получил серьёзных увечий, не считая разбитых губ, постоянных синяков под глазами, многократных переломов носа, рёбер, пальцев рук. И хорошо, что я в своих размахиваниях ножом никого не поранил. Это было театральной демонстрацией для подтверждения статуса «ненормального», что помогло мне выжить в таких сложных условиях.

Я не хочу, чтобы мой читатель воспринимал студентов-казахов как злодеев: многие были отличными ребятами, когда не были пьяными. Мы дружили тогда, а с некоторыми дружим до сих пор. Просто времена были такие. Советский Союз трещал по швам, обнажая всё негативное, что проявляется в сложные времена при смене эпох. Тогда похожие события происходили и в России. И, через несколько лет оказавшись на Урале, я понял, что пьяные драки в Казахстане были лишь цветочками.

Живя в Казахстане, я повидал многое. После счастливого детства, воспитанный на высоких ценностях, я оказался в совершенно другом мире, где процветали наркотики, бандитизм и беспредел. Несмотря на сильный характер и стойкость, обретённую во время трагических событий, я понимал, что атмосфера вокруг меня становится очень напряжённой. И я, посоветовавшись с отцом, решил после первого курса перевестись и продолжить учёбу в Ереване.

В Казахстане судьба преподнесла мне, 17-летнему юноше, довольно жестокие и поучительные уроки. Они вселили в меня уверенность, силу и стойкость, чтобы выдержать последующие удары, чтобы подготовить к будущей жизни.

К сожалению или к счастью, сильный характер выковывается через жестокие удары судьбы, и если ты не сломался, то стал ещё сильнее.

Убеждён, в детях надо воспитывать веру в себя и уверенность в своих силах, особенно в мальчиках. Этого можно достичь только одним способом: перестать их опекать, дать им возможность упасть и подняться, ошибиться и исправить ошибки, потерять и найти, не кутаться во множество одежд в холодную погоду, заболеть и выздороветь, в конце концов, прожить свою жизнь, а не ту, что хотят родители, до этого, конечно, привив детям азы главных жизненных ценностей – веры, морали, культуры общения с людьми, правилам жизни в обществе.

Не уставайте повторять детям, что вы им полностью доверяете и верите в них. Это окрыляет детей и вдохновляет на большие дела.

Никогда не забуду слова отца, который, потеряв в страшной трагедии свою жену (мою маму), дочь и кров, согласился отпустить своего единственного 16-летнего сына на край света.

Когда я решил уехать из Армении в Казахстан, долго не мог сообщить об этом отцу. Думал, он не одобрит моё безумное решение именно в такое сложное для нас время, когда его единственная надежда – это я. Месяцами откладывал, искал нужный момент, чтобы сообщить отцу новость. Приближался сентябрь, до отъезда оставались считанные дни. И когда я осмелился, рассказал, он обнял меня за плечи, посмотрел в глаза и спокойным голосом любящего отца сказал: «Сын, я в тебя верю и полностью доверяю тебе. Если ты решил уезжать, значит, ты всё делаешь правильно».

Эти слова моего сурового по нраву отца были самыми значимыми за всю мою жизнь. Они окрылили меня, дали безграничную уверенность, силу и радость отцовского доверия. Я только сейчас понял, насколько ему было тяжело их произнести. После потери близких прошло совсем немного времени, а тут сын заявляет, что уезжает из дома. Однако он нашёл в себе силы и не остановил меня.

Слова моего отца, произнесённые в том далёком 1989 году, как и слова моей бабушки, поддерживают меня по сей день. Если я вдруг начинаю в чём-то сомневаться, вспоминаю фразы отца –  «Верю в тебя и доверяю тебе полностью. Если ты решил что-то делать, ты делаешь правильно» и бабушки  – «Куда бы ты ни ступил, знай, под твоими ногами везде расцветут цветы!»

Желаю и вам находить в себе силы отпускать детей, как бы трудно это ни было, ведь наши дети имеют право совершить свой полёт.

Глава 4. Любовь и горечь в одном флаконе

После года обучения в Казахстане, получив там большой опыт самостоятельной жизни, я забрал документы и перевёлся в Ереван.

С переездом в Ереван я открыл новую страницу в своей жизни. В эти годы произойдут колоссальные события, которые поменяют мое отношение ко всему происходящему со мной. В отчаянии я однажды встречусь с таинственным незнакомцем в сером плаще и шляпе, который украдет у меня последнюю надежду и даст мощный импульс стать богатым, кардинально меняя мои цели и вектор движения к ним.

В Армении меня очень тепло приняли, а ректор педагогического института согласился мне, после обучения в Казахстане год, перевести сразу на второй курс. За это я ему лично благодарен.

Студенческие годы в Ереване, несмотря на тяжёлые времена в стране, были одними из лучших в моей жизни.

Я бесконечно благодарен своему отцу за то, что в те сложные годы, когда порой не хватало денег даже на еду и одежду, он всегда находил средства и покупал мне краски, кисти и холсты. И это несмотря на то что их было невероятно трудно достать. Однажды он даже привёз этюдник из Москвы –  мечту каждого студента художественного вуза.

Армянская школа живописи была очень сильной. В Ереване, после перевода из Казахстана с пятёрками по живописи и рисунку, оказалось, что я пишу не более чем на тройку. Преподаватели сначала удивлялись, видя в моей зачётке пятёрки и не понимая, почему у меня не получается рисовать.

В Ереване я шёл в последних рядах по успеваемости. Но я старался. Каждый день оставался после уроков в мастерских до позднего вечера, рисовал и писал. К концу второго курса я догнал и перегнал многих наших студентов.

Как писал генетик и исследователь гениальности В. П. Эфроимсон, гениями только рождаются, но, рождаясь, не всегда ими становятся. Я полагаю, что на успех в жизни влияют многие факторы: гены, семья, среда и, самое главное, старание. Это большое везение, если в период, когда ты готов учиться, родители в силах создать возможности, а рядом находятся нужные учителя. Тогда всё продвигается быстро, мощно и результативно.

С преподавателями мне, конечно, очень повезло. В моём случае рядом оказались прекрасные заслуженные художники старой советской школы. Такие знаменитости, как Левон Коджоян, Авет Акопян, Самвел Карапетян и многие другие. Они, видя в каждом из нас желание учиться и развиваться в мире искусства, порой оставались внеурочно после положенных академических пар, помогали нам усвоить знания в живописи. Многих из них уже нет в живых, но я всегда добрым словом вспоминаю и благодарю их за то, что они оказались на моём пути, повлияв на моё творческое созревание.

Авет Акопян (его все звали кери, то есть дядя по-армянски) действительно вёл себя со студентами не как преподаватель, а как родной дядя. Он был человеком небольшого роста и одевался, как говорится, с иголочки. Его глубоко посаженные большие карие глаза под густыми бровями выражали теплоту и любовь к студентам. Он расхаживал по мастерской, молча разглядывая и оценивая работы студентов, при этом рукой поглаживая свою короткую чёрную ухоженную бородку.

У него была интересная привычка подходить сзади, когда мы рисовали, и, обнимая за плечи, резкими словами критиковать выполняемый рисунок или живопись. Мощный контраст между тёплыми объятиями и уничтожающими словами вводил нас в ступор.

Он научил меня в живописи очень многому. Но иногда, после нескольких замечаний, когда он понимал, что мы не исправляем рисунок или живопись по его рекомендациям, а наоборот начинаем портить, он срывал почти уже готовый рисунок или живопись с мольберта, над которым студент работал много часов, рвал его на части, выбрасывал в урну и велел всё начинать заново.

В такие моменты мы приходили в ярость. Сейчас я понимаю, что усидчивости и упорству в бесконечном повторении в живописи, пока не получу желаемого результата, научился именно благодаря ему. Я могу сейчас писать и дописывать работы годами, а иногда выкинуть холст, над которым работал месяцами, и начать всё заново. Это очень трудно, особенно когда работа почти закончена и можно обманув себя, сказать, что всё нормально.

Он любил говорить, что только количество даёт качество в живописи. У художника на заднице должны быть мозоли от бесчисленных часов сидения на табуретке перед картиной. И только так художник может достичь успеха.

Обучение в Ереване было наполнено эмоциями, любовью, приключениями. И в этой главе я немного расскажу о разных эпизодах студенческой жизни, моей и моих друзей.

Я всегда во всех аспектах, на всех этапах жизни по максимуму проникаю в состояние и беру то хорошее, что даёт мне жизнь. На протяжении учёбы в этих сложных и тяжёлых условиях мы всё равно умели радоваться: выезжали в походы, собирались с друзьями и подругами, находили поводы для интересных и увлекательных встреч и путешествий. Многие студенты не испытывали и не видели даже долю того, что испытали и увидели мы.

Однажды один из наших студенческих друзей, который по тем временам жил довольно богато, спросил: «Сколько у вас денег, что вы каждые выходные позволяете себе поездки на водопады, озёра, в монастыри, крепости?» Мы с ребятами с улыбкой посмотрели друг на друга. Он не понимал: чтобы жить полноценно, любоваться прекрасными видами природы, вовсе не нужно много денег. Для этого надо просто любить жизнь: радоваться пению птиц, восхищаться стремительно текущей рекой, дождём, снегом, наслаждаться всеми красотами и чудесами, которые ежесекундно происходят рядом с нами. В этом потоке безграничной радости, которую дарит нам жизнь, количество денег становится совершенно не важным.

Мы часто путешествовали автостопом. Питались тем, что покупали у местных жителей, хотя часто в деревнях нас, студентов, угощали и кормили бесплатно.

Расскажу о нескольких небольших, но эмоционально ярких эпизодах из моих студенческих лет.

Блудный сын, или Любовь против любви

Пасмурный, слегка дождливый вечерний город время от времени наслаждался солнечными лучами, проникающими сквозь рваные дыры в свинцовых серых облаках, края которых от приближающегося заката подкрашивались багрово-оранжевым цветом. С появлением вечерних лучей привокзальная площадь города Гюмри на миг преобразилась, принимая какой-то особый, таинственный вид. Летящие кони и мускулистые мужские фигуры на барельефе вокзальной стены из оранжевого туфа на фоне серого неба и темно-зелёных елей, растущих в круглом парке перед зданием, как будто ожили и начали двигаться.

Внутри вокзал кипел людьми, было довольно шумно. Вот-вот должен был подъехать электропоезд «Гюмри–Артик», чтобы забрать многочисленных своих пассажиров, которые были в основном студентами. Они каждый день, утром и вечером, на этой обшарпанной электричке катались в Гюмри и обратно, так как большинство вузов находилось в городе Гюмри. Утром, когда электричка приезжала из города Артик, было не так интересно: все спешили, погруженные в предстоящие дела. А вот вечером весь перрон кипел и бурлил, как улей: одни студенты делились впечатлениями после учебного дня и просто флиртовали друг с другом, другие громко беседовали, обсуждая городские новости, третьи энергично решали глобальные мировые проблемы. Одним словом, жизнь на вечернем перроне била ключом.

Чуть дальше от «бурлящих» пассажиров на перроне, спокойно созерцая происходящее, стоял я с этюдником на плече. Я любил это место с самого детства, когда постоянно уезжал отсюда в село, где жила бабушка. В этот раз собирался проехать чуть дальше бабушкиного села, до города Артик, в гости к тёте, чтобы утром подняться к храму Лмбатаванк, который находился недалеко от её дома, и написать пару весенних этюдов с храмом и горами. И сейчас, как и в детстве, снова с радостью стоял на том же перроне и с нетерпением ждал появления электропоезда. Вечерние лучики весеннего солнца, воспоминания из детства и красивые девушки вокруг наполняли сердце чувством блаженства и особым трепетом, которое испытывает человек только весной. Внезапно у меня появилось приятное ощущение ожидания чего-то нового и загадочного.

Но я даже не мог представить, что менее чем за сутки получу один из сильнейших уроков своей жизни. Этот эмоционально сильный и болезненный урок, как и все, будет завёрнут в приятную и притягательную обёртку безумно чистых и искрящихся эмоций. Менее чем за сутки я почувствую предательство и сам под натиском другой любви предам свою вечную любовь к искусству. Но обо всем по порядку.

Вдали появилась долгожданная зелёная «голова» электровоза. Народ засуетился и начал приближаться к краю перрона, чтобы успеть занять сидячие места в вагонах. Я с этюдником, перекинутым через плечо, неспешно, с умиротворённой улыбкой, медленно стал двигаться к краю перрона. Старенькая обшарпанная электричка, разрезая вечерний воздух громким скрипом тормозов, остановилась и, открывая двери, с радостью приняла, как родных, своих пассажиров. Толпа хлынула в электричку. Пройдя в вагон, я сел на край скамейки с правой стороны. Люди быстро заполнили свободные места, и электричка тронулась.

В вагоне было шумно. Я смотрел в окно и с большим удовольствием погружался в весенний пейзаж, который плескался в оранжевых лучах заходящего солнца. Несмотря на то что уже не одно десятилетие видел этот пейзаж с мимо пролетающими холмами, деревьями и сёлами, всё равно мне было очень приятно и интересно снова наблюдать за этой красотой.

Вдруг, оторвавшись на мгновение от окна, мой мимолётный взгляд остановился на чём-то очень красивом… Оказалось, это было лицо незнакомой девушки. Лицо, освещённое оранжевыми лучами солнца, так нежно и величественно сияло, что казалось: оно и есть само солнце. Я смотрел на неё и не мог оторваться. С трудом верилось, что в обычной девушке с прозрачно-серыми, как горное озеро, глазами могло быть столько гармонии и необычной красоты, что она могла соревноваться с солнцем. Я был и удивлён этому состаянию. Мой требовательный взгляд художника редко когда выделял кого-то из толпы, а тут вот – на тебе! Ещё какое-то время борясь с собой, я пытался оторвать взгляд от неё, но безрезультатно, и вскоре сдался, полностью погрузился в приятное созерцание этой необычной, особо нежной красоты.

Лучи вечернего солнца, то разгораясь, то потухая за лесополосой, тянувшейся вдоль железнодорожных путей, нежно играли на лице девушки, с каждой минутой прибавляя таинственность её красоте. Тёмный платок, обрамляя красивое лицо, подчёркивал и ещё больше усиливал огонь её больших глаз. Эти глаза, аккуратный с еле заметной горбинкой носик, алые, как лепестки дикого мака, губы так сильно притягивали, что нужны были огромные усилия, чтобы удержаться и не заключить это прекрасное существо в свои страстные объятия.

Несмотря на то что глаза девушки были скромно направлены вниз, она физически почувствовала на себе жгучий взгляд юноши. Вскоре она не смогла побороть себя и, медленно подняв глаза, встретилась с моим пылающим взглядом. Через несколько секунд мы оба оказались в кружащемся и светящемся пространстве, где не было ни вагона с его шумными пассажирами, ни пейзажа за окном, ни заходящего солнца, – только мы и сверкающая тишина. Так блаженно было это состояние, что и время тоже исчезло.

– Скоро Артик!

Хрипловатый мужской бас, раздавшийся рядом со мной, вернул меня на землю.

Если бы не этот голос, я, находясь в таком блаженном состоянии, проехал бы всё на белом свете. Но голос вернул меня из приятного плена манящей красоты на скамейку в вагоне. Электропоезд уже подъезжал к небольшому городку Артик. Меня охватила тревога, я осознал: действовать надо немедленно! С приездом на конечную станцию девушка растворится в толпе пассажиров и навсегда исчезнет из моей жизни. От этих мыслей адреналин бешеным напором хлынул в кровь, заставляя сердце биться сильнее. Я встал с места и решительно направился в ее сторону.

Ещё несколько мгновений молча наслаждаясь необычной и всепоглощающей красотой девушки, подошёл к ней очень близко и с улыбкой вымолвил:

– Привет!

– Привет, – отозвалась она, одарив меня ответной улыбкой, и всего на несколько секунд, стесняясь, подняла светящиеся глаза, чтобы встретиться с моими глазами. От моего жгучего взгляда её щеки покрылись румянцем, и она скромно отвела взгляд в сторону.

Раньше для меня, юноши, обладавшего горячим сердцем и творческой натурой, не составляло особого труда начать разговор с понравившейся незнакомкой, и обычно после нескольких виртуозно закрученных комплиментов и глубоко бьющих фраз девушки поддавались. Но тут я как подросток на первом свидании, совершенно не знал, с чего начать разговор. Весь мой багаж изысканных фраз и цитат из Тейрана (армянский поэт), Шекспира и Байрона куда-то исчез. Я пребывал в необычном, странном состоянии и начал внимательно следить за происходящим внутри себя. Ритмичный стук колёс поезда, который стал замедлять ход, и встающие со своих мест пассажиры ещё больше усилили моё волнение.

Электропоезд подъехал к конечной станции. Мы в потоке пассажиров стали продвигаться к выходу. «Ещё чуть-чуть, и прощай…» – подумал я и внезапно, точно очнувшись, заговорил:

– Как тебя зовут?

– Асмик, – застенчиво ответила она.

– Знаешь, я художник, твоя красота очень вдохновила меня, и я не могу оторвать от тебя взгляд. Завтра собираюсь подняться к храму Лмбатаванк, чтобы написать пару этюдов. Ты бы очень обрадовала меня, если бы пришла туда тоже. Я буду там с утра. Приходи, ладно? Только обязательно… Я очень буду ждать… – быстро, как скороговорку, выпалил я те несколько слов, которые пришли мне в голову, и посмотрел прямо в её прозрачные и чистые, как высокогорное озеро, глаза.

Она ещё больше покраснела от неожиданного и слегка наглого предложения незнакомого юноши и хотела отвернуться, чтобы скрыть своё смущение, но плотная толпа пассажиров не позволила ей сделать даже малейшее движение. Более того, поток людей как-то резко прижал нас друг к другу и стал двигать к выходу. Я хотел ещё что-то сказать, но от такого неожиданного тесного прикосновения к телу прекрасной девушки снова потерял дар речи.

Несколькими минутами раньше я даже мечтать не мог, что смогу дотронуться до неё, не то чтобы так крепко прижаться и вдыхать её аромат (спасибо за это толпе!). Я был рад тому, что хотя бы успел сказать ей эти скудные фразы. Так, прижавшись друг к другу, мы вместе со всеми двигались к открытым дверям, вернее, нас обоих двигала толпа. Я смотрел прямо в её горящие искорками вечерних фонарей глаза и повторял, не переставая, как робот:

– Ну что, ты придёшь? Придёшь? Скажи, придёшь?..

Говорил так страстно, будто от её ответа зависела вся моя дальнейшая судьба. Вскоре мы оказались на перроне под покровом ночного неба, покрытого яркими звёздами.

– Да, приду, – прошептала она вдруг и так тихо, что во всеобщем шуме я еле ухватил желанный и окрыляющий ответ.

Сказав эти два слова, она тут же исчезла в темноте, будто растворилась как предрассветный туман. Перрон опустел. Через некоторое время, придя в себя, я накинул на плечо этюдник и быстрыми, почти летящими от счастья шагами направился в сторону дома своей тёти. Ночное небо, ярко, как никогда, сверкая звёздами, провожало меня. Я шёл, одновременно чувствуя и безумную радость происходящего, и невыносимую тяжесть предстоящего ожидания. Ведь теперь я могу снова увидеть эту неземную красоту только спустя бесконечных и тянущихся как вечность десять-двенадцать часов. Мне так хотелось, чтобы ночь мгновенно прошла и наступило утро!

В доме с нетерпением ждали любимая тётя и двоюродные братья. Мы долго и весело общались за поздним ужином. Внутри меня царило праздничное настроение, и я ещё долго не ложился спать.

Наконец наступило долгожданное утро. Наскоро позавтракав, взяв свой этюдник, холсты, я вышел из дома и по узкой тропинке направился в сторону одиноко стоявшего среди гор храма Лмбатаванк. Время было около десяти. Я весь горел в предвкушении встречи. Дорога от тётиного дома до храма занимала всего двадцать минут, но я летел точно ветер и через несколько минут уже стоял у подножия храма и наслаждался ароматом горных цветов. Не торопясь походил вокруг храма, выбирая удобное место для этюда.

От некогда большого монастырского комплекса VI−VII веков Лмбатаванк сохранилась только церковь Святого Степаноса с фрагментами уникальных фресок на тему библейского сюжета о Вознесении Господнем. Это одни из наиболее ценных образцов армянской монументальной живописи эпохи раннего христианства.

Храм гордо возвышался на небольшом холме среди гор, полностью сливаясь с окружающим пейзажем, и смотрелся как часть этих гор. Под ним на равнине живописно раскинулся город Артик.

Выбрав удобное место чуть выше храма, чтобы заодно было видно тропинку, идущую от города, я начал писать. Но, к моему удивлению, получалось плохо. Ничего не понимая и даже злясь на себя, менял испорченный картон за картоном. Но с каждым разом получалось всё хуже и хуже…

Я весь был поглощен трепетным ожиданием другой Красоты. Огромная многолетняя любовь к Искусству под неожиданным и сильным натиском нехотя уступала своё место в моем горячем сердце другим, ещё незнакомым и даже пугающим чувствам. Я не мог сконцентрироваться на работе. Перед моим взором стояла вчерашняя искрящаяся, неземная красота, которая, к моему глубокому удивлению, затмила все остальные красоты мира.

С каждым неудавшимся наброском я снова и снова злился на себя, не понимая, что происходит. И предположить не мог, что когда-нибудь что-то или кто-то сможет отодвинуть на второй план мою единственную, безграничную и самоотверженную любовь, имя которой ЖИВОПИСЬ. До сих пор думал, что даже на тысячу сказочных красавиц не променял бы одно своё прикосновение к кистям и краскам! А тут вдруг происходит что-то непонятное, неконтролируемое: рисунки не получаются, руки не слушаются, голова в дурмане… Почему?! Что случилось?!

Стоя перед этюдником и держа в руках кисти и палитру, я чувствовал себя изменником, но ничего не мог поделать.

Моё сердце полыхало! В нём шло жестокое сражение за любовь… До сих пор единственная любовь – Живопись – не хотела уступать своё место тому другому, даже немного пугающему своей внезапностью и силой, состоянию…

Я стоял чуть выше храма и время от времени лихорадочно смотрел то на свои наручные часы, то на тропинку, то на очередной неудавшийся этюд. Минуты текли медленно и мучительно, время приближалось к двенадцати.

Вскоре внизу на тропинке появилась фигура, вернее, их было две, что одновременно и обрадовало, и слегка смутило. С этой минуты я вообще оставил кисти и с блаженным трепетом пристально смотрел на медленно поднимающиеся по тропинке фигуры, пытаясь разглядеть в одной из них желанное лицо. Эта минута являлась кульминационной. С этой минуты, хотел того или нет, я вынес окончательный приговор своей единственной до сих пор во всей сознательной жизни любви к живописи. Та, словно яростная тигрица, не желала уступать место, боролась из последних сил, стыдя меня за слабость и предательство. Но мне уже было всё равно. Я смотрел на идущие наверх фигуры, и мне больше ничего не было нужно.

Думал только: почему их двое? И тут же находил ответ: «Она, наверное, постеснялась идти одна и взяла с собой сестру или подругу». Но всё равно она скоро будет тут, а значит, всё прекрасно. Горы, храм и вся природа вокруг стали ещё красивее. Я смотрел и смотрел, а в своих мыслях уже держал её за руку, беседуя с ней, ведь вчера было так мало сказано. В глубине души ещё не утих голос первой и единственной любви – живописи, но всем своим существом я уже был с новой любовью.

Тропинка ближе к храму уходила за небольшой холм и, огибая его, выходила прямо к зданию. Вскоре идущие фигуры исчезли за этим холмом. Сделав вид, что занят этюдом и вовсе не замечаю их, стал ожидать, когда они появятся из-за холма.

Через несколько минут появились долгожданные фигуры. Несмотря на то что идущие хорошо видели меня, они совсем не торопились ко мне и даже не смотрели в мою сторону, а спокойно прогуливались у храма. Это ещё больше смутило меня. Я терялся в догадках: «Если она всё-таки пришла, то почему не поднимается ко мне? Может, она ждёт, что я подойду первым?» Довольно хорошо научившись распознавать ход женских мыслей, я подумал, что девушка решила выдержать паузу, и тогда тоже начал старую, как мир, игру меж двух полов. Хотя, если честно, вовсе не хотел этого и жаждал быть искренним с ней. Но коль она сама начала, принял её условие и, повернувшись, встал спиной к ним. Сделал вид, что не заметил их, и начал писать, однако у меня ничего не получалось. «Ну ладно, пауза так пауза, – подумал я, – всё равно она уже здесь, а ждать я умею». Хотя впервые наполненная искренностью душа вовсе не хотела начинать эти бессмысленные и фальшивые игры эго.

Я боковым зрением наблюдал, как внизу две фигуры спокойно прогуливались вокруг храма, чуть позже они зашли внутрь, потом, выйдя оттуда, снова гуляли, даже не глядя в мою сторону, будто меня вообще не существовало. Вскоре они залезли на небольшой камень у основания храма, присели и, наслаждаясь солнечными лучами, начали весело общаться.

Машинально двигая графитом по картону, я не понимал, что происходит. Время от времени поглядывал в их сторону, терпеливо ожидая, когда они наконец поднимутся по холму наверх, но они по-прежнему не замечали меня.

Вскоре, не желая больше ждать, принял решение самому подойти к ней. Оставив графит и кисти, собрался было спуститься с холма к храму, но, не успев сделать и несколько шагов, застыл на месте: две фигуры внизу, сидя на нагретом солнечными лучами камне, целовались. Я не мог поверить своим глазам… Этого не могло быть… Сделав ещё пару неуверенных шагов в их сторону, заметил, что вторая фигура, которую принял за сестру или подругу, была парнем. Они, не замечая никого вокруг, нежно целовались. Их губы с каждым прикосновением друг к другу беспощадно, словно тёмные тучи, закрывали вчерашние чистые солнечные лучи в моём сердце.

Мир вокруг меня на мгновение потускнел. Я не видел лица девушки, и у меня на мгновение даже появилась слабая надежда: вдруг это вовсе не она? Но надежда так же внезапно и быстро исчезла, как и появилась, оставив в душе глубокое чувство разочарования. Медленными шагами отправился обратно к своему заброшенному этюднику, к живописи, как к единственной спасительнице от душевного вакуума и пустоты, всё повторяя: «Но почему?! За что?!»

Я стоял перед раскрытым этюдником и, глядя на испорченные рисунки, чувствовал стыд. Эскизы, кисти, краски, графит и вся природа вокруг корили и стыдили меня. Как я мог, так хорошо зная непостоянную женскую натуру, допустить, чтобы чары женской красоты настолько овладели моим внутренним миром, что с самого утра не смог сделать ни одного нормального этюда. Самым страшным и непростительным было то, что впервые за столько лет я совсем забыл и бросил своё любимое искусство; с утра находясь в таком замечательном месте, вообще не думал о цвете, композиции, о живописи – вообще ни о чём, кроме неё. И сейчас она безжалостно издевалась над моими чувствами, показывая все стороны любви.

Нет, это не она была жестокой, она права, это я со своей чувствительной натурой и искренностью оказался слабаком, отдаваясь ее чарам. Это я пару часов назад бесстыдно и безжалостно бросил свою единственную любовь и сейчас с опустошённой душой, как блудный сын, снова вернулся к ней – к своей истинной любви, к своей спасительнице – живописи. И та в своём безграничном великодушии радостно приняла меня, своего заблудшего сына.

Внизу под прекрасное пение горных птиц сладко целовалась парочка.

Я с ледяным взглядом стоял у этюдника, не рискуя прикасаться к кистям и краскам, осознавая своё место в этом драматичном эпизоде жизни.

Сердце моё взрывалось, там шло сражение двух великих чувств: Чувства к Девушке и Любви к Искусству. Каждое из них яростно боролось, пытаясь овладеть моим сердцем полностью и без остатка. Победившая будто любовь к женщине, сейчас, сложив оружие, нехотя и медленно отступала. Познав через горький опыт, что любовь к женской красоте обманчива и непостоянна, а к искусству всегда чиста, я снова полностью отдал своё сердце творчеству. И я снова отдался прежней страсти – Живописи.

Мир вокруг снова заискрился и закружился вокруг меня в весёлом танце. Кисти и краски снова ожили, заиграли в моих руках. На картоне и на холсте творилось чудо. В эти минуты я был безгранично и неописуемо счастлив. Настолько счастлив, что вчерашнее чувство, возникшие в вагоне электропоезда, казалось лишь слабой искоркой в сравнении с теперешним всепоглощающим пламенем. Я совершенно не замечал присутствия тех двоих внизу, полностью забыл про ту девушку с её прекрасными глазами. Для меня сейчас существовала одна любовь —Живопись. И она, великодушно простив меня, снова слилась со мной в едином и прекрасном танце творения.

День близился к концу. По извилистой тропинке от храма к городу, довольный написанными этюдами, я бодрым и радостным вернулся в дом тётушки. За этот день я очень многое понял, осознал и был рад полученному бесценному, хотя и горькому опыту. А больше всего радовали удачно написанные этюды, я даже несколько раз по пути останавливался, чтобы посмотреть на них.

Людям искусства иногда нужны потрясения. Почему-то именно после них и создаются шедевры. Может, само искусство жаждет этих серьёзных эмоциональных потрясений, как бы подпитываясь ими, черпая из них вдохновение.

В тот день я осознал, что нам, людям искусства, очень нелегко жить. Ведь мы всегда ищем вдохновения в эмоциях, и, какими бы сильными мы ни были, каждый раз отдаёмся чувствам с чистой детской искренностью, даже наивностью, рискуя получить боль и разочарование. Но я понял, что эти тонкие состояния очень нужны нам, творческим людям. Нужны как воздух! Ведь без них не возгорится пылающий огонь любви к творчеству, не создадутся шедевры.

На следующее утро, попрощавшись со своими двоюродными братьями и тётей, я направился на вокзал. Я был доволен собой, так как нёс ценный багаж: в рюкзаке – замечательные этюды храма Лмбатаванк, а в сердце – полученный жизненный урок.

Зелёная обшарпанная электричка, как и день назад, забрала своих энергичных пассажиров из города Артик и, весело и ритмично стуча колёсами, двинулась в сторону Гюмри.

За окном снова кружилась с детства знакомая и приятная кинолента. В вагоне было шумно. Всё, как вчера, кроме одного: в вагоне вместо вчерашнего наполненного восторгом и нежными чувствами юноши сегодня уже был получивший ценный урок и набравшийся мудрости молодой мужчина. Этот урок ещё раз доказал мне, насколько обманчивыми бывают чувства, испытываемые к женщинам, и как чиста и искренна любовь к искусству.

В вагоне электропоезда было так много народа, что проход и тамбур тоже были забиты пассажирами. Я, как обычно, с восторгом рассматривал утренний пейзаж за окном. Чуть позже, сам не зная почему, стал отрывать взгляд от окна и направлять в конец вагона, в плотную толпу пассажиров. Взгляд без особых причин, сам по себе, устремлялся в ту сторону. Заметив эту странность в своём поведении, удивился, одновременно предчувствуя, что сейчас снова что-то произойдёт.

Электропоезд уже подъезжал к Гюмри. Восходящее солнце своими молочно-лимонными лучами пропитало весь вагон бодростью и радостью начавшегося дня. Вдруг мои глаза за плотной стеной стоявших в проходе пассажиров заметили знакомое лицо. В сердце молниеносно, как вчера, вновь разгорелось пламя, которое чуть не поглотило меня и весь мир вокруг. Но… это могло случиться вчера. А сегодня мудрость быстро потушила огонь в моём сердце. Я встал и, с трудом пробираясь через неприступную стену пассажиров, начал продвигаться в сторону девушки. Хотел задать ей только один вопрос: «Почему?!»

Электропоезд, скрипя тормозами, начал останавливаться на конечной станции города Гюмри. Девушка тоже поднялась с места и медленно двигалась к выходу вместе с плотной толпой пассажиров.

– Асмик!

Внезапно услышала она за спиной своё имя и, резко обернувшись, осталась стоять на месте, словно вкопанная, так, что огромная стекающая к выходу лавина пассажиров даже не смогла сдвинуть эту хрупкую фигурку с места ни на сантиметр и, толкаясь, обходила ее справа и слева. К глубокому моему удивлению, она радостными глазами уставилась на меня, казалось, что она еле сдерживает себя, чтобы не кинуться мне на шею.

– Ой, дорогой, привет… Как я рада снова увидеть тебя, как благодарна Богу за то, что мы снова встретились. Я боялась, что больше никогда не увидимся… Вчера весь день просидела дома с сестрой и думала только о тебе. И ночью тоже не могла уснуть и молилась, чтобы снова увидеть тебя. Ты прости… Прости меня, что вчера не пришла…

Всё это она проговорила дрожащим голосом, еле сдерживая эмоции.

Эти её слова «Я не пришла» разрезали пространство вагона, как молния, и эхом отдались в моей голове, перевернув весь мир с ног на голову.

– Как не пришла?!.. А та девушка у храма? – произнёс я вполголоса, и сумасшедший смерч противоречивых мыслей и доводов уже крушил всё внутри меня. – Как не пришла? – снова и снова повторял я, не понимая, что происходит, вернее, не хотел понимать, верить услышанным словам.

– Да, не пришла, прости, дорогой, очень хотела, но не смогла. Побоялась, что кто-то из знакомых увидит и скажет родителям или братьям, ведь к храму много народа поднимается, а городок у нас маленький, почти все знают друг друга. Прости, пожалуйста… Но, видишь, мы снова увиделись, значит, так и должно было быть.

Она даже не могла и предположить, что вчера происходило у храма, через какие терзания пришлось пройти мне. И о том, что сейчас снова творилось у меня в голове, тоже не догадывалась.

Я, медленно восстанавливая вчерашнюю картинку, начал вспоминать: от волнения и сильного всплеска эмоций я ведь даже не рассмотрел толком ту девушку у храма. Просто очень хотел, чтобы она пришла, потому и подумал, что та девушка, целующаяся с парнем у храма, и есть она. И сейчас, медленно собирая картинки в памяти, вспоминал, что на той девушке было другое пальто, она была намного выше ростом, и причёска была другая… Понял, что там была другая счастливая пара.

Вот как умеет шутить жизнь!..

Иногда мы, погружаясь в желаемое или воображаемое, можем не принять реальную картину жизни. Можем смотреть, но не видеть; слышать, но не услышать. И вообще наш мозг довольно часто выдаёт желаемое за действительность, фантазии за реальность. Наш мозг… Кто он и почему иногда так жестоко подшучивает над нами? У меня было много подобных вопросов, на которые я не мог в годы своей юности найти ответы.

Вагон давно опустел, и перрон тоже. Вокруг не было никого, кроме дворника вдали, который ритмично двигал метлой по асфальту. На обезлюдевшем перроне, освещая вокруг себя весь мир, стояли два ярко сияющих Солнца: одно – не понимая, за что, другое – не понимая, почему.

И снова началось это вечное сражение. Сражались Любовь с… Любовью. И полем битвы было мое пылающее молодое сердце.

Мы не торопясь, молча покидая опустевший перрон, двинулись в сторону автобусной остановки, каждый пытаясь понять и разобраться в своём сложном внутреннем мире. Я, менее чем за сутки получив два мощных жизненных урока, был потрясён тем, что снова оказался в вакууме, откуда был только один правильный выход: переплести между собой и слить в единое целое вечную любовь к Живописи с тем другим, до сих пор неведомым мне, чувством к девушке.

Наступил день, когда эта застенчивая красота с чистыми, как высокогорные озера, глазами позировала мне. И тогда холст взорвался от красок! Я в безумном танце, находясь в объятиях нового, незнакомого мне чувства, со всей страстью юного неискушенного сердца с любовью творил Любовь!

А ещё я точно услышал голос самого Искусства: «Всё будет так, как надо, если даже всё будет иначе. Ты только пиши. Это твоё! Только пиши…»

Мое падение и временное предательство по отношению к искусству через день превратились во взлёт и в дальнейшем явились причиной рождения многих прекрасных картин. После этих сильных эмоциональных потрясений я решил больше никогда не предавать свою вечную любовь, своё искусство.

Брачный сезон змеиной любви

– В конце концов, кто-то будет сегодня позировать или нет?

Громкий сердитый вопрос человека средних лет, небольшого роста, с круглой головой, макушку которой уже давно покинули уставшие волосы, нарушил тишину в мастерской. Солнечные лучи, проникающие из широко раскрытого окна, отражались от его макушки во все стороны.

Это был преподаватель живописи в своём привычном костюме-тройке коричневого цвета, который он носил долгие годы, не меняя ни летом, ни зимой, и без которого студенты уже не могли его представить.

Его вопрос в очередной раз, нервируя всех, завис в воздухе мастерской среди напряжённо сидящих у мольбертов студентов четвёртого курса художественно-графического факультета Ереванского пединститута и остался без ответа, как и во время двух прошлых занятий. Дело в том, что тот, кто позировал, сам лишался возможности писать, и поэтому студенты всячески уклонялись от роли натурщика. Для нас это было бесцельно упущенным временем.

Серые соколиные глаза преподавателя быстро двигались под густыми бровями по прячущимся за мольбертами нервным лицам студентов, пытаясь найти среди них козла отпущения. Ему уже в который раз не удавалось заставить кого-либо из группы позировать остальным. Но было ясно, что на сей раз он настроен решительно и скоро кто-нибудь окажется в старом кресле с потёртыми подлокотниками, стоящем в углу мастерской перед тёмно-фиолетовой драпировкой. Свежий утренний воздух в мастерской накалился от напряжённого ожидания жертвы.

– Я договорилась со своей подружкой, и она согласилась сегодня позировать для нас. Она вот-вот должна подойти! – громко произнесла вдруг студентка из дальнего угла мастерской, наполненной сочными лучами ещё жаркого сентябрьского солнца. Её звали Лилу.

Эти волшебные слова, сказанные тонким и слегка писклявым голосом, мгновенно разрядили накалённую обстановку. Все с облегчением посмотрели на неё как на спасительницу, кроме преподавателя, который хитрым взглядом старой лисы показывал своё недоверие высказанным словам и, подойдя к окну, с сарказмом проговорил:

– Ну ладно, будем ждать, но не более десяти минут! И если она не придёт, сама будешь позировать.

Улыбка на лице Лилу мгновенно исчезла. Она поняла, что своими словами поставила себя в тупик: было бы гораздо лучше промолчать про подругу. Всякое могло случиться, а вдруг действительно она не придёт! Студенты, довольные диалогом преподавателя и Лилу, который гарантировал им неприкосновенность и освобождал от бессмысленной роли натурщика, расслабленно раскинулись на своих табуретках и наслаждались утренним ароматом сладкого сентября, который вместе с весёлым пением птиц вливался в окно мастерской, находящейся на втором этаже четырёхэтажного корпуса.

Настенные часы тикали. Каждое движение минутной стрелки усиливало выражение недовольства на красивом лице Лилу. Она чувствовала себя жертвенным ягнёнком. Её даже взяла злость: почему всё время, когда она хочет сделать что-то хорошее во имя всеобщего блага, результат оборачивается против неё? Она вовсе не хотела жертвовать драгоценным своим временем, – тем более, на носу был просмотр, и пригласила свою подругу позировать для всех, чтобы абсолютно все её одногруппники смогли работать, не теряя ценные часы перед грядущим экзаменом.

Минутная стрелка настенных часов продолжала двигаться, безжалостно пожирая последние мгновения выделенного преподавателем времени.

Лилу взглянула на часы и отметила, что от кресла натурщика её отделяла всего одна минута и сорок семь секунд. Она в последний раз с надеждой посмотрела на дверь, потом нехотя встала со своего места и с обиженным выражением лица, но с высоко поднятой головой, словно идущая на казнь Жанна д’Арк, медленно направилась в сторону потёртого кресла. На пути она чуть задержалась у открытого окна, вдохнула полной грудью аромат утреннего воздуха, который тут же благоприятно повлиял на неё, и уже с улыбкой отправилась в сторону кресла с драпировкой. Вообще эта красивая особа умела с лёгкостью контролировать и прятать свои чувства за безмятежной улыбкой. Она иногда вела себя немного странно и непонятно для сверстников, которые за спиной в шутку называли её «чудо-девушкой».

Лилу, находясь среди друзей и однокурсников, на время могла «покинуть» их общество на несколько минут или даже больше, «исчезнуть» в своих внутренних мирах. Она могла о чём-то страстно спорить, через несколько минут внезапно задать вопрос: «О чём вообще идёт разговор?» Но её внутренний мир был, безусловно, на уровень выше, чем у всех остальных, поэтому друзья иногда не понимали её. Лилу была необыкновенной, красивой и доброй девушкой. Все её любили.

Она всё ещё стояла у старого кресла в углу мастерской и смотрела на белую, покрытую трещинами деревянную дверь перед собой, а вернее, сквозь неё, куда-то вдаль.

– Ну что, Лилу, приступим? – как приговор произнёс преподаватель и хотел ещё что-то добавить, но его слова приглушил режущий ухо скрип открывающейся двери. Взгляды студентов, которые несколькими минутами раньше сопровождали Лилу, устремились в сторону полуоткрытой двери, за которой сначала появилась тонкая нежная рука, а потом робко выглянуло красивое личико девушки. Она, пробегая взглядом по лицам, явно искала кого-то и нежным неуверенным голосом спросила: «Тут находится четвёртый курс?»

Каждый из молодых парней, сидевших в этот момент в мастерской, хотел бы, чтобы она искала глазами именно его. Через пару секунд девушка, не найдя того, кого пыталась увидеть, извинилась и только хотела прикрыть дверь за собой, как радостный крик Лилу остановил её.

– Ашхен! Заходи, дорогая, почему так долго? Мы уже заждались.

Эта красивая девушка и была спасительницей молодых художников. Она шла лёгкими, летящими шагами, словно не касаясь пыльного пола, и сквозь радугу танцующих солнечных лучей прошла вглубь мастерской к своей подруге. Они нежно обнялись и поприветствовали друг друга. Лилу показала ей кресло, куда минутой раньше она сама должна была сесть.

От появления той девушки мир вокруг как будто стал ещё светлее: она была похожа на лучи солнца, которые щедро вливались в мастерскую через открытое окно. Своим появлением она рассеяла монотонную однообразность и добавила свежие цвета и мажорные ноты в атмосферу мастерской молодых художников. Воздух вокруг мгновенно пропитался её ароматом, от которого поплыли все парни. Она робко села в кресло и в ожидании дальнейших указаний смотрела одурманивающим, манящим взглядом то на преподавателя, то на Лилу, то на пыльный пол перед собой. Румяные щёки выдавали её волнение. Лилу уже сидела на своём месте и тоже смотрела на красивую подругу, ожидая одобрения её позы со стороны преподавателя.

– Мы не будем придумывать ничего сверхнового. Расслабься и сядь как тебе удобно, – обратился преподаватель к Ашхен и вопросительно посмотрел в сторону студентов, как бы ожидая подтверждения своих слов.

После секундной паузы студенты одобрительно закивали. Им было всё равно, в какой позе писать эту похожую на дикий нарцисс красоту. Для них её позирование после многочисленных толстых, старых и безобразных натурщиков и натурщиц уже было большим подарком. Все были заворожены необычной красотой Ашхен, в которой можно было раствориться полностью и исчезнуть навсегда. Она, усевшись в старое потрёпанное кресло тёмно-красного цвета, слегка откинулась назад и закинула одну ногу на другую. Прорезь с левой стороны тёмно-коричневой юбки обнажала её стройные ноги, отчего в сердца парней (и, наверное, девушек тоже) хлынул бешеный, неуправляемый поток горячей крови. Она резким движением головы отряхнула назад прямые светло-каштановые волосы, переливающиеся золотом солнечных лучей, освобождая от них красивое лицо.

Ашхен была воплощением той античной красоты, которую древние ваятели заключали в мрамор в статуе Данаи, а потом трепетали перед ней, сделав культом для поклонения. Её серо-зелёные глаза со слегка восточным разрезом действовали на окружающих, как дурман майского цветка на пчелу. Чуть приоткрытые нежно-розовые губы, словно лепестки диких роз, растущих среди неприступных скал, притягивали как магнит. Покрасневшие от волнения щёки на белоснежном личике добавляли чистоты и непорочности её нежной красоте. Она слегка волновалась, ловя на себе сканирующие взгляды молодых художников. Под тонкой белой рубашкой просматривалась трепещущая от волнения девичья грудь.

Придя в себя, студенты начали писать с огромным душевным подъёмом, словно боясь не успеть запечатлеть эту нежную красоту. Ритмичное шуршание графита о ватман со временем успокоило всех, и Ашхен тоже.

Студенты охотно погрузились в таинственный мир великого искусства. Однако среди них был один юноша, который с первых секунд появления девушки смотрел на неё с большим интересом и трепетом, но, в отличие от остальных, вовсе не торопился писать. Это был я.

Я с удивлением наблюдал за внезапными преобразованиями внутри себя, за тем, что во мне будто что-то расцветает. С первых секунд, как только в дверном проёме появилась загадочная красавица, весь мир внезапно изменился, и я очутился в залитом ярким светом и незнакомом для себя пространстве – в ЕЁ пространстве, в ЕЁ мире. Это было так внезапно и так неожиданно, что я даже не успел понять, что случилось. Просто наблюдал за тем, что происходит со мной, и напрасно пытался разобраться, что к чему. Память, копаясь в своих полках и ячейках, не находила подобных ощущений ни в прошлом, ни в недавнем настоящем, ни в мечтах о будущем и на внутреннем мониторе выдавала сплошные вопросительные и восклицательные знаки. Я чувствовал необъяснимую лёгкость и близость с этой девушкой, будто знал её сто лет, хотя видел впервые.

Вообще-то я умел завоёвывать сердца девушек. Пронизывающий взгляд чёрных глаз и  полные сентиментальности манеры общения очаровывали их в считанные минуты. Я тогда, как и все парни моего возраста, неустанно искал среди них ту единственную, в которой будут собраны все качества идеальной девушки из мира моих грёз. Но чем дольше бродил я в таинственных и запутанных лесах женских характеров, прихотей и натур, тем с большим разочарованием понимал, что в реальном мире вряд ли такая найдётся.

После долгих и безрезультатных исканий, так и не найдя её, я обнаружил другой выход из этого тупика, решив, что для развития своего творчества и вдохновения можно собирать из разных девушек образ единственной и неповторимой. Одни девушки дарили страстную любовь, но не были пригодны для сентиментальных бесед под ночным небом до утра, другие были добрыми и весёлыми, но в любви были холодны, как январский лёд, третьи могли часами читать Севака и Байрона, но на пьяных бурных вечеринках совершенно не знали, как себя вести. Несмотря на всё разнообразие моего женского круга общения, я был честным с самим собой и со всеми девушками, никого не вводил в заблуждение пустыми обещаниями и держался со всеми на определенном расстоянии, не подпуская слишком близко, чтобы случайно не поранить их нежные девичьи сердца.

В целом такое общение устраивало и меня, и девушек, так как я был одним из тех редких парней, которые одновременно могли быть и сентиментальными романтиками, и большими авантюристами-хулиганами. Я мог читать возвышенные стихи, цитировать Сократа и Диогена и тут же взорваться пятиэтажным матом, кинуться в драку, словно лев, защищающий свой прайд от вторжения чужого самца; нежно обнимая красавицу, мог долго гулять под дождём, разговаривая с ней о высоком, и, спустя мгновение, прыгая через лужи и грязь, воровать розы для неё в городском парке; вести беседу о смысле жизни и терпеливо слушать её рассказы… ни о чём, блистать безупречной чистотой и ухоженностью в одежде, посещать оперный театр, а после – не снимая белого пиджака, лечь на асфальт посреди улицы, чтобы созерцать полёт ласточек в голубом небе. Я был с самым собой и не претворялся, интуитивно чувствуя, что надо девушкам, и своевременно давал им то, что они искали и ждали.  Но состояние, которое я испытывал сейчас, было совершенно незнакомо мне: оно отвлекало мое внимание от рисования и приковывало к собственному внутреннему миру. Однообразное шуршание графита, которое погрузило всех в царство творчества, время от времени возвращало меня в освещённую прозрачным ультрафиолетом мастерскую, где в медленном танце, как сверкающие звёздочки, оторвавшись от пола из-за нескончаемых шагов преподавателя, кружили мелкие частички пыли. Но я оставался там недолго, снова и снова погружаясь в тот чудесный мир грёз, оторваться от которого пока был бессилен.

После первого часа работы студенты отставили карандаши и мольберты и вышли из мастерской на десятиминутную перемену, позволив отдохнуть и  натурщице, которая целый час неподвижно, словно античная статуя, позировала им. Я провожал взглядом красавицу, которая вместе со своей подругой Лилу направилась к выходу, и как только её фигура исчезла за дверями, тут же выпал из её колдовского очарования, очутившись перед белым листом, обнаружив, что за час ни разу не прикоснулся к нему.

Белый ватман с упрёком смотрел мне прямо в глаза. Я не хотел портить своё блаженное состояние, поэтому, отодвинув ногой мольберт, вслед за всеми вышел в шумный коридор. Там, общаясь с остальными на какие-то неважные темы, я боковым зрением ни на секунду не выпускал из виду Ашхен, которая уже полностью освоилась в новой компании, весело и радостно общалась с небольшой группой девушек, стоящих около больших колонн у окна. Я ждал и не мог дождаться, когда закончится перемена и она снова вернётся в мастерскую, хотя понимал, что и дальше я, наверное, не смогу её писать.

Шёл второй час занятия.

– Заканчиваем через пятнадцать минут.

Мягкий, но решительный голос преподавателя резко выдернул меня из бело-золотистого, искрящегося тысячами таинственных звёзд мира и вернул на скрипучий деревянный табурет в мастерской, к листу ватмана, на котором за второй пролетевший как мгновение час так ничего и не было написано.

Я поймал на себе удивлённый и сердитый взгляд преподавателя, который, не находя никакого объяснения увиденному, спрашивал меня несколько раз подряд без перерыва: «Ты что, Артур, за столько времени ничего не сделал?!»

– Я… я сейчас быстро напишу, – сказал я уверенно и чётко, сам удивляясь своим словам. Ведь оставалось всего пятнадцать минут.

Однокурсники почти закончили свои работы, а услышав от преподавателя укор, прозвучавший как сенсация, вытянули шеи из-за мольбертов и с удивлением смотрели то на меня, то на чистый лист передо мной. Они не понимали, почему я, одержимый живописью, не пропускавший ни одного случая писать с натуры, просидел почти два часа и ни разу не прикоснулся карандашом к ватману, пропустив редкую возможность писать такую красивую натурщицу.

Я не обращал ни на кого внимания и не отвечал на их «почему», словно меня вообще тут не было. Потом, взяв кусочек самого мягкого графита, медленно поднял руку, рисуя эллипс в воздухе, словно дирижёр, и замер.

Однокурсники с удивлением наблюдали за непонятным поведением. После секундной паузы я резко опустил высоко поднятую руку и внезапно, как смерч, обрушился на белую бумагу. Ватман, который два часа оставался нетронутым, за считанные минуты, словно касанием волшебной палочки, преобразился, точно наслаждался красотой, которую переводил на него я.

Однокурсники с преподавателем, став в полукруг за моим мольбертом и затаив дыхание, следили за происходящим. Я, словно одержимый, писал одновременно двумя руками, графитом, углём, ластиком, карандашом, пальцами. Одним словом я всем своим существом буквально обрушился на лист ватмана.

Ашхен, которая не могла двигаться и видеть, что там творится, так как ещё позировала, удивлённо смотрела, не понимая, в чём дело и почему вся группа и преподаватель столпились вокруг того юноши с искрящимися глазами.

Цунами так же внезапно прекратилось, как и началось. Я, сделав последний штрих, небрежно швырнул кусочек графита на мольберт, потом украдкой посмотрел на свои руки, которые по локоть были в графите, и, встав с места, спокойными шагами направился к выходу, ни разу не взглянув в сторону своего шедевра, оставив однокурсников и преподавателя стоять у мольберта с открытыми ртами.

Уже в коридоре все подходили ко мне и с удивлением спрашивали: «Как ты так смог?!» А я со спокойной улыбкой, будто ничего и не произошло, пожимал плечами, действительно не понимая, как так получилось. Скоро из мастерской вышла Лилу со своей подругой. Они, мило улыбаясь, прошли мимо меня в сторону мраморных лестниц, которые вели вниз со второго этажа храма искусства. Я понял, что сейчас её упущу, и, чуть замешкавшись, оставил всех с их вопросами, полетел вслед за девушками. Догнав, остановил их уже у входных дверей первого этажа и с улыбкой, придавая слегка обвинительный тон своему голосу, обратился к Лилу: «Вот как ты поступаешь с друзьями! Ты провожаешь свою подругу, так и не познакомив её со мной?»

Лилу, зная меня лучше, чем кто-либо другой на курсе, посмотрела с подозрительной улыбкой и вежливо представила свою подругу. Мы вместе вышли из художественного корпуса и пошли провожать Ашхен, направляясь в сторону парка, находящегося через дорогу. Дойдя до него, Ашхен поблагодарила и предложила нам вернуться в институт к занятиям, выразив желание дальше идти одной. Я, как настоящий джентльмен, тут же с лёгкостью пожертвовал занятиями в институте, чтобы далее сопровождать эту сияющую красоту. Лилу же, приятно улыбаясь, ещё раз поблагодарила свою подругу и лёгкими шагами направилась обратно в институт.

Я и Ашхен медленно направились вниз по парку в сторону небольшого искусственного озера. Разные темы и мысли потоком красивых слов лились из наших уст, но мы особо не обращали внимания на содержание этих, на самом деле мешающих, слов. Мы были в особенно искрящемся состоянии, где любые проговариваемые слова, даже самые прекрасные, теряли смысл. В тени широколистных дубов и приятно пахнущих мимоз нам никто не мешал проникать в миры друг друга. У нас обоих было странное ощущение, что мы давно друг друга знаем и сейчас встретились после долгой разлуки. Ашхен тоже призналась, что утром, когда она впервые вошла в мастерскую, её внимание привлёк именно я, и с ней также происходило что-то непонятное, когда она смотрела на меня, но она приняла это за общее волнение и приказала разуму заглушить эти чувства.

Часы летели один за другим. Я и Ашхен не чувствовали их.

Вскоре стемнело. Последние багрово-оранжевые лучи робко цеплялись за рваные края сине-серых туч, которые уже наполовину завоевали небосклон у уходящего солнца. Мы неохотно встали с лавочки возле большого куста сирени и медленно направились в сторону метро. Вечерний воздух после дневного солнцепёка был пропитан нежным ароматом цветов, растущих в парке, и больших деревьев, тянущихся вдоль тротуара. Ласточки, виртуозно рассекая вечернее небо, лакомились комарами и мошками.

Расставаясь у станции метро, мы договорились встретиться на следующий день после занятий. Ночь уже окутывала сентябрьский город.

В полдень следующего дня после утомительной начертательной геометрии мы с Лилу, спасаясь от духоты институтских аудиторий, вышли из корпуса художников и направились в сторону небольшой комнаты в частном доме, которую мы с друзьями-студентами снимали рядом с институтом, в районе Айгестан. Обогнув четырёхэтажное здание корпуса художников, оказались в узком переулке между небольшими ухоженными домами, окружёнными фруктовыми деревьями, и через пару минут были уже у меня в мастерской.

Комната в цокольном этаже двухэтажного дома из чёрного артикского туфа одновременно являлась и мастерской, и комнатой для проживания. Там было очень уютно и приятно находиться, и я со своими студенческими друзьями и подругами время от времени сбегали сюда, иногда прямо с занятий, чтобы немного отдохнуть. Так было и на этот раз.

Прошла уже пара часов. Приятная прохлада уютной полутёмной комнаты, сменяясь не менее приятным и привычным запахом масляных красок, усиливала наше расслабленное состояние. Несколько ярких солнечных лучей, бесстыже проникая сквозь щель закрытых красных занавесей из плотной ткани, вырывали из приятного полумрака комнаты угол деревянного стола и через узоры красно-коричневой скатерти скользили наверх, по глянцу керамического темно-зелёного кувшина, затем, запутавшись в веточках и лепестках свежесорванных пёстрых цветов и в спелых фруктах на столе, рассеивались по всей комнате. Иногда в такие моменты у меня в голове рождались прекрасные мотивы для картин, и я мог внезапно вырваться из общения с красоткой, тут же, взяв в руки кисти и краски, не менее страстно отдаться живописи, молниеносно написав картину, и потом, так же внезапно бросив кисти, снова вернуться к ней. В этом уютном уголке мне никто не мешал плести абстрактный и загадочный гобелен, состоящий из ярких контрастных нитей чувств и страстей.

Порой мы просто молчали и, погружаясь в музыку тишины, с полузакрытыми глазами мысленно кружились в танце с солнечными лучами.

– А знаешь, я через несколько часов встречаюсь с твоей подругой Ашхен, – сказал я, пальчиком играя с приятно пахнущими волосами Лилу. – Мы вчера до самого вечера были в парке вместе.

Лилу с характерным для неё спокойствием и сдержанной улыбкой, которая одновременно выражала и лёгкое безразличие, и подозрение, произнесла:

– Ну и как она тебе?

– Пока не могу понять, что и как, но явно со мной что-то происходит. Ты же видела, что я натворил вчера в мастерской за несколько минут до окончания занятия, и знаешь, потом всё это продолжалось уже в парке, только в другом, более тонком и глубоком, ракурсе.

Вообще-то, мы с Лилу были хорошими друзьями, если, конечно, слово «дружба» уместно для выражения особых отношений между противоположными полами. Мы могли спокойно делиться друг с другом тайнами и опытами, разговаривать на любые запретные темы, искренне радоваться успехам друг друга как в бескрайних просторах искусства, так и на личном фронте. Мы делились событиями из своих личных миров, помогая и направляя друг друга дружескими советами, и всё знали друг о друге. Я хорошо был знаком с её родителями и иногда бывал в гостях у этих замечательных людей. В их гостеприимном доме часто собирались друзья Лилу, которых её родители всегда с радостью принимали с щедрыми угощениями.

Мы по-юношески беззаботно плескались в бесчисленных искорках солнечных лучей, преломляющихся в полутёмной комнате о букет пёстрых цветов, а потом вышли в ещё жаркий сентябрь.

Через несколько минут, дойдя до института, я оставил Лилу и, повернув налево, направился в сторону парка, где скоро должна была появиться вчерашняя нежная красота. Сидя на лавочке под куполом большого клёна, посматривал на часы, мысленно торопя время. Вскоре в глубине парка, словно из тумана, появилась знакомая тонкая фигурка Ашхен, которая теми же лёгкими шагами, что и вчера, двигалась в мою сторону. Я встал с места и направился ей навстречу.

Мы радостно приветствовали друг друга. Я, нежно обняв Ашхен за тонкую талию, словно боясь сломать драгоценный хрупкий хрусталь, медленно повёл её в тень широколистных дубов и клёнов.

Дни и месяцы в блаженном дурмане летели один за другим. Я, зная из личного опыта, всё ждал, когда драгоценный хрусталь исчезнет из моего мира навсегда, оставив лишь приятные воспоминания, и, словно очередная прочитанная книга, ляжет на полки памяти. Но почему-то этого не происходило, и со временем у меня, наоборот, погас интерес к другим, не менее красивым девушкам из моего круга. Они, одна за другой, сходили с моей орбиты, освобождая всё больше пространства для Ашхен.

У неё, как ни странно, был редчайший женский дар завоевательницы. Она упорно, месяц за месяцем, завоёвывала мое внимание – не противными сценами ревности и скандалами (как обычно поступают женщины), а холодной и сдержанной терпимостью. Этим сильным и редчайшим даром владеют немногие представительницы слабого пола. По крайней мере, в моем мире таких, кроме неё, не было.

Я сам иногда удивлялся её не по годам мудрым поступкам, несмотря на то что ей было всего девятнадцать, и со временем всё чаще стал проводить время с ней.

Я знал, что мужчины в молодости по своей природе хищники и завоеватели. Им постоянно нужно утверждаться в своих способностях и расширять жизненное пространство. Они всегда и без оглядки готовы расстаться с теми женщинами, которые пытаются отнять у них их природную сущность. Но иногда встречались и такие девушки, которые владели редким даром быть выше всего этого, оставаясь недосягаемой там, высоко в небе, среди облаков женственной мудрости. Такие девушки могли своим безмолвием, безграничным терпением и искренностью шаг за шагом овладеть всем сердцем мужчины, совершенно не оставляя места для других женщин, и со временем стать для него самой прекрасной и желанной. В конце концов, вся суть и цель действий хищника и заключается в том, чтобы встретиться именно с ней –  единственной.

Я со временем все больше стал вдохновляться Ашхеном, дорожить этим редким драгоценным хрусталём, в котором искрились многомиллионные лучики моего вдохновения. С удивлением замечал, что даже с Лилу мы почти перестали общаться.

Мы с Ашхен дружили уже год. За это время я неоднократно бывал у неё в гостях, был знаком с её родителями. Вообще у нас была тогда очень весёлая и интересная компания. Мы часто ходили друг к другу в гости, любили ездить на экскурсии, одним словом, не пропускали ни малейшей возможности жить на полную катушку и за пару лет успели побывать во многих чудных уголках нашей прекрасной страны.

Приближались майские праздники. Наша весёлая компания решила съездить на несколько дней к Гегардскому монастырю и к храму Гарни. Эти чудесные памятники архитектуры находились недалеко друг от друга в дивном ущелье реки Азат, всего в 40 километрах от Еревана. Там весной было особенно красиво. Кроме того, нам рассказывали, что в это время наступает брачный сезон обитающих в тех местах змей и их брачный танец представляет собой незабываемое зрелище, на которое стоит обязательно посмотреть.

В один из жарких майских дней наша шумная компания, как и планировала, покинула знойный Ереван и направилась в сторону Гарни и Гегарда. Сначала на автобусе, потом в кузове старого грузовика, деревянные борта которого еле держались, грозя отпасть на каждом повороте, что добавляло острых ощущений нашей поездке, мы с весёлыми шутками и криками доехали до храма Гарни.

Этот древнеармянский языческий храм был построен рабами-греками в I веке нашей эры рядом с одноимённым посёлком и посвящён языческому богу солнца Митре. Прекрасный вид, который открывался со смотровой площадки, всех точно заворожил. Полуразрушенные стены крепости и сам храм Гарни занимали господствующий над прилегающей местностью треугольный мыс, омываемый с двух сторон рекой Азат. Недалеко от храма сохранились древние остатки царского дворца и здание бани, сооружённое в III веке нашей эры, полы которого были украшены красивой эллинистической мозаикой с фигурами русалок, сказочных рыб и мистических существ, обрамлённой в рамку, состоящую из сложных орнаментов. Это приковывало наше внимание, и мы с восторгом и удивлением долго кружили вокруг этих чудесных мозаик, которые, несмотря на то что были созданы более двух тысячелетий назад, совершенно не утратили свои сочные цвета и чёткость линий.

Я, не упуская предоставленной возможности, с удовольствием написал несколько удачных этюдов с античным храмом. После чудесных часов, проведённых у подножия храма Гарни, и пикника мы по извилистой горной дороге направились дальше в сторону не менее величественного храма Гегард.

Монастырский комплекс Гегард, так же как и Гарни, вырос среди скал. Он возвышался над ущельем реки Азат и гармонично сливался с этими суровыми скалами. Он был частью этих скал, стремящихся ввысь. В Армении почти все храмы и монастыри строились в горных местах и часто из камня, добываемого в той же местности, поэтому храмы и монастыри гармонично, сливаясь с горами и скалами, кажутся естественной их частью.

Согласно преданию, Гегардский монастырь был основан в IV веке на месте священного источника, берущего своё начало в пещере. Поэтому изначально монастырь получил название Айриванк, что означало «Монастырь пещеры». Основателем его был святой Григорий Просветитель. Позже храм стали называть Гегардским монастырём, что дословно переводится как «Монастырь копья».

Название монастырского комплекса происходило от копья римского воина Лонгина, которым он пронзил тело распятого на кресте Иисуса Христа и которое позже было привезено в Армению апостолом Фаддеем в числе многих других реликвий. Впечатляющие своим величием, вздымающиеся вверх утёсы, окружающие монастырь, смотрелись как огромная драпировка на фоне прекрасного пейзажа, созданного совместными силами человека и природы. Некоторые храмы монастырского комплекса полностью были выдолблены внутри скал, они были необычайной красоты, и поэтому всем не терпелось побыстрее поставить палатки и подняться к монастырю.

Чуть ниже дороги, которая шла к Гегарду, среди деревьев была небольшая живописная полянка, рядом с которой грохотала река Азат. Лучшего места не могло быть для ночёвки, и мы, дойдя до поляны и скинув рюкзаки, весело приступили к обустройству лагеря. Некоторые из нас ставили палатки, другие приносили воду, третьи собирали хворост для костра, четвёртые занялись приготовлением пищи… Нам было не впервой обустраивать лагерь, поэтому через полчаса всё было готово.

После того как мы удобно устроились и вкусно поели, по не очень крутой извилистой тропинке направились наверх к монастырю. Со всех сторон ввысь уходили скалы, в них виднелись небольшие пещерки, в которых, по преданию, спасаясь от гонений, жили первые христианские монахи. Говорилось, что ангелы, опуская с неба верёвки, помогали монахам перемещаться вверх и вниз по вертикальным скалам пещеры.

Был уже полдень. В это время суток солнце обжигало с особой беспощадностью. Вся живность, включая людей, пряталась, спасаясь от ярких лучей в тени кустов и деревьев, но нам, жизнерадостным студентам, жара не доставляла особых неудобств: мы, весело бегая друг за другом, даже не замечали её.

Выйдя из ущелья, все вдруг замолкли и с восторженным удивлением застыли на месте точно прикованные. Всё пространство вокруг нас кишело небольшими красно-оранжевыми змеями. Эти красивые существа, скрутившись и переплетясь между собой, медленно вертелись на горячих камнях. Это и был их брачный танец, который они виртуозно исполняли, вкладывая в него всю энергию и глубину змеиных чувств, продиктованных одним из самых сильных инстинктов – продолжения рода. Изящно симметричные разноцветные орнаменты на их блестящих телах искрились, то отражая, то приглушая яркие лучи солнца. Их танец заворожил всех, и мы, забыв обо всём, ещё долго стояли и с восторгом смотрели на это необычное объяснение в любви.

Вокруг Гегардского монастыря было столько всего интересного и красивого, что день пролетел как одно мгновение.

Вечерело. С уходом солнца в ущелье стало слегка прохладно. Все, очень довольные проведённым днём, собрались у костра и занялись приготовлением ужина. Я взял в руки гитару. Весёлая песня с приятной мелодией сорвалась с моих губ и гитарных струн, соревнуясь с шумом горной реки и эхом, отдававшимся в ущелье, вливалась в кастрюлю, прибавляя вкуса готовящемуся ужину. Я когда-то за одну ночь у костра выучился исполнять на гитаре три аккорда и со временем, оттачивая мастерство, умел своими песнями вносить в компанию веселье, а при желании и романтическую грусть.

После ужина все ненадолго разошлись, а с наступлением темноты снова собрались у костра и охотно отдались интересным, будоражащим творческое воображение рассказам. Моя память хранила целую кладовую таких историй. Я с лёгкостью мог иногда сымпровизировать и накалить обстановку настолько, что некоторые девушки закрывали уши и глаза, а рядом сидящие подруги автоматически крепко прижимались ко мне, что мне было особенно приятно. Чудесные эти ночные часы один за другим исчезали в дымке костра, который тянулся к давно уже зажёгшимся в ночном небе бесчисленным сверкающим звёздам.

Вскоре усталость от бурно проведённого дня всё-таки дала о себе знать, и ребята стали удаляться в свои палатки, чтобы отдаться приятному сну.

На внезапный вопрос Ашхен, не собираюсь ли я идти спать, я ответил отрицательным жестом, добавив тихим и спокойным голосом, как бы боясь нарушить тишину, что всю ночь собираюсь впитывать нежность сверкающих звёзд, слушать мелодию горящего костра. Я жил в своём особом прекрасном мире, питая свой организм ощущениями и чувствами больше, чем обычной пищей. Ни за что не мог позволить себе упустить возможность насладиться таинственной ночной тишиной Гегардского ущелья, в которой бесследно растворялись и глухой треск горящих в костре сухих веток, и звонкое журчание реки Азат.

Лилу, в отличие от Ашхен, тоже предпочла наслаждаться тёплой ночной тишиной и отказалась идти спать. В этом мы были похожи: оба всегда были готовы пожертвовать предложениями трезвого рассудка в пользу новых ощущений и эмоций. Нам казалось совершенной глупостью оставить приятную мелодию костра и манящий танец звёзд над острыми выступами чёрных скал и удалиться в сон, пусть даже самый сладкий, но всё же бесчувственный.

Странное поведение Ашхен, отказавшейся от моего предложения провести ночь у костра, очень удивило меня. У меня было чувство чего-то неприятного. Мне было непонятно, почему она в этот раз не захотела разделять с нами прекрасное состояние у костра под звездами и предпочла сон.

Мы с Лилу, оставшись вдвоём, долго и неторопливо общаясь на разные темы, с большим удовольствием обсуждали и скользкие, неуловимые грани между философией и искажёнными событиями истории, говорили о недостижимо высоких тайнах искусства, о большой любви и о смысле пребывания в этом мире, и о многом-многом другом… Нам всегда было о чём поговорить друг с другом. В паузах мы молча созерцали танцующий в темноте огонь. Тёплая ночь ласково сопровождала нас в наших путешествиях вглубь себя.

Время от времени кто-то выходил из палаток и присоединялся к нам, но этих ребят надолго не хватало, и они снова удалялись спать, оставляя нас с Лилу в объятиях поющей тишины Гегардских скал.

Глубокая тёмная ночь со своими причудливыми тенями так и продолжала флиртовать с жёлто-оранжевыми языками костра. Было так прекрасно полностью исчезнуть и раствориться в пламени чувств среди высоких скал, обрамляющих осыпанное миллионами сверкающих звёзд небо над головой. Холодный серебристый лунный свет, смешиваясь с горячими оттенками огня, искрился и блестел в наших глазах. Мы лежали у костра, глядя на медленный танец мерцающих звёзд. Я в какой-то момент боковым зрением заметил фигуру Ашхен, которая появилась внезапно в темноте, словно античная статуя, неподвижно стояла и смотрела на нас. Меня удивило это её непонятное поведение.

Ашхен с первого дня знакомства со мной хорошо знала о нашей с Лилу дружбе. Первые месяцы нашего общения мы несколько раз за чашечкой кофе обсуждали эти темы, и я внятно объяснял ей, почему дружу с Лилу: сказал, что получаю от общения с ней то, чего не дает мне Ашхен.

Она всё понимала и относилась к этому нормально, зная, что всё это носит временный характер и, как только она откроется мне полностью, я шаг за шагом отойду от общения с Лилу. Но теперь в её поведении было что-то странное, с оттенками непредсказуемости.

Ашхен, увидев, что я заметил её, ещё несколько секунд постояла неподвижно, как бы что-то взвешивая внутри себя, а потом так же тихо растворилась в темноте, как и появилась. Я продолжал лежать у костра и смотрел в звёздное небо, пытаясь понять незнакомое чувство тревоги, которое внезапно у меня возникло.

«Почему тревога? И почему сейчас?» – задавал я себе вопросы. За целый год общения с Ашхен я впервые почувствовал, что всё это время небрежно жонглировал драгоценным хрусталём, и понял, что в любой момент могу уронить и разбить его.

Мы с Лилу оставались у костра ещё час, а потом она, пожелав мне спокойной ночи, удалилась в свою палатку. Я закинул в костёр несколько сухих веток и под их приятный треск наблюдал за собой, анализируя появление нежданного чувства тревоги. Костёр после небольшой передышки снова ожил и, пытаясь сожрать бездонную ночную темноту своими оранжевыми языками, вступил в схватку с ней. Причудливые тени, снова проснувшись, вылезли из-за камней и деревьев и, словно мифические фигуры, начали плясать вокруг меня со всех сторон. Я внимательно наблюдал за их танцем, медленно осознавая: настал момент, когда надо сделать выбор между хорошо знакомым, прежним образом жизни со многими красотками и той чистой и верной преданностью, что дарила мне Ашхен.

Взвесив всё, я неожиданно для себя мгновенно сделал выбор в пользу Ашхен. Да, именно так! Этот выбор, на который я не решался в течение целого года, всего за долю секунды под пение яркого костра отнял у меня всю ту огромную и сверкающую часть моего общения с разными прекрасными девушками и оставил мне только Ашхен. Я встал и медленно пошёл в сторону нашей с Ашхен палатки. Дойдя до неё, погасил свет фонарика, тихо открыл входную молнию, чтобы не разбудить подругу, и наполовину залез внутрь. Осторожно снова включив фонарик, чтобы в темноте не наступить на нее, я, словно поражённый ударом молнии, застыл на месте. Какие-то непонятные слова, застревая в моем горле, царапаясь, медленно вырвались наружу и тут же угасли. Мои губы сжались и искривились от ощущения глубокой внутренней пустоты, порождённой внезапной болью.

Ашхен сладко спала в крепких объятиях моего друга. На их счастливых лицах отражалось недавнее состояние их блаженства. Я выключил фонарик и, медленно закрывая за собой молнию, ушёл в глубокую темноту, которая внутри меня была чернее, чем снаружи.

Драгоценный небесно-чистый хрусталь разбился в грязи противной лжи и притворства.

Я сидел у костра и наблюдал, как в огне исчезали последние осколки разбившегося вдребезги хрустального замка притворной чистоты. Смотрел в огонь и хотел, чтобы языки пламени поглотили всю ту картину, которую только что увидел. Несмотря на то что всего пару минут назад тонкие ростки моих нежных чувств, которые так долго и тяжело созревали, удобряясь искренностью и доверием, увлажняясь преданностью, мгновенно и безжалостно были выкорчеваны дешёвым поступком друга и коварным обманом девушки, я оставался совершенно спокойным и даже гордился собой. Ведь всего несколько минут назад, ещё до того как судьба показала мне всё это, я смог принять трудное решение, перечёркивающее, отнимающее прежний, привычный и уютный образ жизни и открывающее мне новые незнакомые горизонты. Я чувствовал странную радость и был благодарен судьбе, что не успел рассказать Ашхен о своём решении и этим спас нежные, глубокие, только что созревшие чувства от растерзания всепожирающего обмана.

За считанные секунды потерять ту, которую всего несколько минут назад считал воплощением чистоты и искренности, было нелегко, но ещё тяжелее было так дёшево потерять друга, которого уважал и любил многие годы.

Мне не столько причинила боль сцена измены Ашхен с моим другом, сколько было досадно за её коварный обман и низкое притворство, которые она так умело скрывала в течение целого года. Ведь я, в отличие от них, никогда не прятал истину за ширмой верности и дружбы. Словно доблестный рыцарь из Средневековья, всегда оставался честным с самим собой и с друзьями, веря, что они так же честны со мной во всём.

Всё равно горькая правда, которая открылась мне под тусклый лучик фонарика, была более желанной, чем сладкая ложь, которая скрывалась целый год за обманным блеском казавшегося чистым хрусталя.

Серебристый диск полной луны, начертив дугу в небе, уже удалился за тёмные скальные вершины. Небо стало светлеть, одну за другой поглощая тускнеющие звёзды. Я, сидя на небольшом камне у костра и глядя на уже тлеющие угли, спокойно и умиротворённо провожал уходящую ночь, которая так много дала мне и одновременно отняла у меня. С появлением первых солнечных лучей я, полностью сознавая свою боль, смог уже позабыть почти всё и даже начал делать робкие попытки простить их.

Ребята потихонечку стали просыпаться и вылезать из палаток. Звёздная ночь унесла свою тайну с собой. Никто не догадывался, какой она была для меня, даже не мой друг и не моя уже подруга, которая, ничего не подозревая, подошла ко мне и со своей привычной ласковой улыбкой как ни в чём не бывало спросила:

– Дорогой, ты так и сидел у костра всю ночь?

– Да, – отвернувшись от неё, бросил я через плечо, направляясь в сторону бурной горной реки, чтобы смыть в её холодных водах последние остатки дешёвого обмана и грязного притворства.

Раздевшись догола, я кинулся в волны быстротечной реки Азат. Ледяная вода покалывала мое тело миллионами иголок маленьких ледышек, миллиметр за миллиметром очищая и обновляя его.

Скоро наша весёлая компания покинула чудный уголок Гегардского ущелья. Нас провожали красивые, украшенные пёстрыми орнаментами, скрутившиеся меж собой танцующие змеи, которые продолжали ещё вкушать сладость чистой змеиной любви. Я со спокойной улыбкой любовался ими. Уезжал из Гегардского ущелья, унося с собой красивый танец влюблённых змей, оставляя там взамен свою веру в друга и чувства к Ашхен.

Измена подруги с близким другом привела к сильному шторму в моей душе. Как можно было разменять всё ценное в отношениях на такой обман?! Но это дало толчок для взлёта к новым целям без привязки к кому бы то ни было.

Иногда люди, кажущиеся нам близкими, сильно стопорят нас в пути к нашим целям. Часто мы продумываем свои действия из расчёта, как они повлияют на жизнь привязанных к нам людей. И отказываемся от задуманного, ещё не начав. Когда мы летим к своим целям, иногда жизнь создает ситуации, чтобы те, кому с нами не по пути, отваливались, как при взлёте ракеты, сами по себе.

По большому счёту я был благодарен обоим за тот ценный урок, который они преподнесли мне, сами того не подозревая, и который навсегда убрал с моих глаз розовый занавес наивного доверия. Ведь впереди была вся жизнь, и намного хуже было бы идти по ней с этим наивным взглядом. Мир и все красавицы в нём по-прежнему раскрывали мне свои объятия, только я уже был другим.

Я не мог тогда знать, что это нежеланное событие спустя годы спасёт меня в другой, неприятной и нелепой ситуации.

Наша жизнь похожа на огромную, прекрасную и загадочную мозаику. Она состоит из многих маленьких частичек, пазлов – событий, которые мы переживаем ежесекундно, чтобы потом, в конце наших дней, получить полноценную картину своей жизни. Каждый раз, когда близкие нам люди ведут себя не так, как хотелось бы нам, причиняя этим боль, мы видим перед собой только маленькую частичку большой мозаики. Подобно идущим в темноте, мы спотыкаемся и обижаемся на судьбу, не понимая, что всё то, что случается с нами, является неотъемлемой частью большой картины нашего прошлого, настоящего и будущего. 

Этот рассказ посвящаю моим студенческим друзьям, имена некоторых хочу упомянуть здесь как благодарность за дружбу, которая длится и по сей день: Жоржу, Стёпе, Эмилю, Карену, Араму, Маису, Тиграну, Чибу, Само, Каринэ, Ануш, Еранчо с ее прекрасными подругами Шогакат и Лусо, Гоге и всем остальным, перечисление которых займёт больше страниц, чем эта глава.

Глава 5. Как мы выживали, или Таинственный незнакомец в сером плаще

Целая страна как срубленное дерево,

которое  каждой весной всё же даёт новую жизнь.

В начале 1990-х в Армении настали невероятно сложные времена.

Не успели мы оправиться от землетрясения, как началась Карабахская война, тяжесть которой усугубилась блокадой Армении. Закрылись железнодорожные пути, в страну перестали поступать газ, нефть, электричество, зерно. Страна погрузилась в нищету и хаос.

Вспоминая те годы, я покрываюсь мурашками ужаса и даже сейчас не могу понять, как мы выжили. Иногда задаю отцу вопрос: где и как он каждый день находил средства для пропитания? В Армении вообще не было работы: заводы, фабрики и предприятия, все, что уцелели после землетрясения, закрылись по причине транспортной блокады со стороны соседних республик.

Маленькая многострадальная христианская Армения уже больше ста лет противостояла в одиночку натиску Азербайджана и Турции, которые, руководствуясь алчностью и безнаказанностью, изгнали армян, русских, греков, ассирийцев, езидов, курдов и другие народности с земель их предков, устраивали погромы, повсеместно разрушали храмы и древние христианские кладбища с армянскими хачкарами (камни-кресты).

Армения держалась из последних сил.

Судьба моя на тот момент была очень похожа на судьбу моей страны, преданной и брошенной всеми в этом несправедливом и суровом мире, в полном одиночестве сражающейся за право на жизнь.

Часть мужского населения, от 14 до 80 лет, сражалась на войне, защищая свою Родину. Часть же покинула страну. Кто уехал в Россию, кто в Америку или во Францию, чтобы найти средства для пропитания своих семей и родственников. В стране царили крайне противоположные настроения: от нравственного падения до высокодуховных и патриотических взлётов.

В республике стало фактически невозможно жить. Суровые зимы 1991 и 1992 годов были похожи на кинохронику о жизни в блокадном Ленинграде во время Великой Отечественной войны. Нечем было отапливать квартиры. Не было электричества, газа, воды.

Зимой страна была почти парализована. Во всех городах исчезли парки: люди использовали деревья, чтобы выжить в суровые тридцатиградусные морозы. Деревья и небольшие кусты спиливали даже на придомовых территориях. Так как Армения – горная страна, в ней не так много лесов, а дрова, которые возили из соседней Грузии, стоили неимоверных денег. Об угле я вообще молчу – он был на вес золота.

Люди ставили в своих благоустроенных квартирах буржуйки и топили их только утром и поздно вечером. За одну зиму квартиры и дома изнутри покрылись чёрной сажей.

В те годы однажды я приехал в Ереван в гости к двоюродной сестре Анне, которая только что родила. Тогда люди перестали ходить друг к другу в гости, так как ни у кого не было денег, а с пустыми руками ведь не пойдёшь. С другой стороны, даже если ты и мог найти деньги на маленькую шоколадку, в гости всё равно не ходили, чтобы не ставить в неловкое положение хозяев, так как им нечем было угостить. Гостеприимным армянам, которые привыкли с распахнутой душой накрывать столы для друзей, было тяжело принимать эту ситуацию. Последнюю картошку или кусок чёрного хлеба теперь оставляли детям. Было не до гостей.

В квартире моей двоюродной сестры была минусовая температура, вода в графине превратилась в лёд. Её муж, взяв маленький топор и ножовку, вышел из квартиры. Я оделся и пошёл за ним. До этого осуждал тех, кто прошлой зимой, как варвары, спилили все деревья в наших городах и сёлах. Ведь после первой холодной зимы, когда наступило лето, населённые пункты, лишённые деревьев и кустарников, выглядели как каменные пустыни. Но когда увидел катастрофическую ситуацию в квартире моей сестры, когда новорожденного ребёнка укутывали во все одеяла, чтобы не дать замёрзнуть, я готов был срубить все сучки и даже выщипать сухую траву из-под снега, только бы принести хоть что-то для топки печки.

Мы вышли из подъезда пятиэтажки и направились в сторону небольшой лесополосы, находящейся на склоне, недалеко от жилого массива. Лесополоса – это громко сказано! Все деревья были срублены ещё в прошлую зиму. В эту зиму народ добывал «дрова», срезая те тонкие ростки, что успели вырасти за несколько летних месяцев. Мы бродили, выискивая сучки, и ничего не находили. Всё было начисто срублено. Местами виднелись свежеспиленные ветки размером тоньше карандаша, и мы с сожалением представляли, что кому-то сегодня повезло.

Пройдя немного дальше по скрипящему под ногами грязному замёрзшему снегу, мы нашли пару тонких ростков, что выросли из срубленного ствола прошлым летом. Муж сестры взял топор и начал рубить зелёный побег. Я стоял с ножовкой в руках у другого побега и не мог пилить. Наконец, собрав волю в кулак, вонзил затупевшие зубья ржавой ножовки в хрупкий ствол свежего побега и начал ритмично срезать новую жизнь, что проклюнулась всего несколько месяцев назад. Мне было очень тяжело делать это… До сих пор в ушах стоит звук ножовки, которая рвала плоть того побега. Я как будто пилил не дерево, а живую плоть, которая, несмотря на то что её неоднократно уничтожали, всё равно пытается пробиться к жизни сквозь скрежет топоров и ножовок, сквозь летний зной и зимние холода.

То дерево было похоже на мой народ, который веками срубали и уничтожали, но который каждой весной возрождался, пускал новые ростки.

На меня этот случай произвёл огромное впечатление. Годы спустя я написал картину «Возрождение», посвящённую моему народу. В основу композиции вошло срубленное дерево с новым побегом на фоне горы Арарат, символизирующее армянский народ. Эта картина в дальнейшем с громким успехом выставлялся в восьми городах мира.

Вторая блокадная зима была суровее первой. Давно закончились все деревья. Люди ломали и сжигали мебель и паркетные полы. В топку шли и одежда, и старая обувь, и автомобильные шины, и резина, и пластмасса, от дыма которых покрывалась копотью вся квартира. В общем, жгли всё, что горело, даже книги.

Я всегда с юмором вспоминаю, как мы начали топить старую дырявую буржуйку томами Ленина. Ох, как хорошо они горели, как грели! Мой папа очень любил читать, и у него была большая библиотека, в которой оказались и эти огромные тома Ленина, и других «классиков» той сумасшедшей плеяды «пламенных революционеров». Многие книги из нашей библиотеки удалось достать из-под развалин, и они лежали в мешках, так как после землетрясения мы постоянно переезжали с одного жилья на другое, пока папа не получил новую квартиру. Спустя годы, вспоминая 1990-е, я как-то спросил папу: «Пап, почему ты покупал эти многотомные собрания? Ведь они стоили огромных денег в те времена. Их просто так невозможно было найти, и продавались они из-под прилавка за тройную цену». Папа ответил: «Не знаю, зачем я их покупал, но рад, что в нужный момент они пригодились, согревали нас холодными зимними вечерами».

Да, иногда некоторые наши поступки на первый взгляд кажутся бессмысленными. Но я верю, что всё происходит по Великому замыслу Бога. Всё, что мы делаем или не делаем сейчас, в нужный момент в большой Матрице мира, непременно нам пригодится.

Вместе со всем остальным в Армении закончилась и мука. Блокированные железнодорожные пути не позволяли привезти гуманитарную помощь из разных стран. Армения находилась на грани гуманитарной катастрофы.  Чёрно-серый, как резина, хлеб выдавался по талонам. В 35-градусный мороз люди стояли в огромных очередях с часа ночи, чтобы к утру получить кусок хлеба, который был выпечен непонятно из чего.

Были случаи, когда погибали в очередях от обморожения. Помню, как папа уходил вечером за хлебом и возвращался только под утро, не чувствуя от мороза ни рук, ни ног. Мы с младшей сестрой всю ночь не спали. С головой, в одежде, залезали под одеяло и, согреваясь своим дыханием, ждали, когда вернётся папа, но как только он заходил домой, делали вид, что спим. Войдя в неотапливаемый гараж, где мы жили после землетрясения, папа, расстегнув своё драповое пальто, доставал кусок чёрной субстанции, похожей на хлеб, клал его в хлебницу и в одежде залезал под одеяло. Это были страшно тяжёлые времена…

Не понимаю, как мы выжили… Даже сейчас не могу понять, как люди тогда сохраняли стойкость, желание жить. Каково это – просыпаться утром, зная, что нет еды для детей и нет денег, чтобы её купить. Конечно, тогда ни у кого не было больших запросов, люди умели как-то прожить на две картофелины в день или на несколько кусков хлеба с макаронами. Всё думаю: как в таких тяжёлых условиях моему отцу удавалось нас кормить, одевать, обувать, дать нам хорошее образование?! Я бесконечно ему благодарен, преклоняю колени и склоняю голову перед мужественностью и стойкостью моего отца.

От безысходности люди меняли квартиры на авиабилет в один конец, чтобы самолётом улететь в любую сторону света. Уезжали семьями. Это была наибольшая волна эмиграции из Армении после геноцида 1915 года. Но были и те, кто находил лазейки и возможности, люди, которые быстро разбогатели на фоне всеобщей нищеты.

Вот в таких сложных условиях начались мои студенческие годы в Армении. Отец делал всё возможное, чтобы я не думал ни о чём кроме учёбы. Но не смотря на его старание, тяжёлые дни не обходили и меня стороной…

Мы с друзьями жили в полуподвальном помещении рядом с Ереванским университетом. Это было обычное недорогое жилье для студентов. В материальном плане нам приходилось очень сложно, но жизнь брала своё. Мы были молоды, в нас искрилась жизнь. Мы учились, познавали много нового и интересного, влюблялись. Находили глубокую философию в простых вещах, смысл жизни искали, погружаясь в поэзию, музыку, театр и живопись. Оглядываясь назад, я понимаю, что какими бы ни были сложными тогда мои дни, они были во многом легче, чем жизнь многих других однокурсников.

Поэтому я часто повторяю во время своих выступлений, чтобы люди хорошо запомнили, одну фразу: «Какой бы сложной и невыносимой ни казалась ситуация, помните: это наилучший вариант для Вас из того, что могло произойти».

Таинственный незнакомец в сером плаще

Отчётливо помню тот день, когда принял важное решение, изменившее мою дальнейшую жизнь.

Стояла дождливая серая грустная осень. На вернисаже у памятника Мартиросу Сарьяну было малолюдно. Скорее всего, кроме художников, выставивших в такой ненастный день свои картины в надежде что-то продать, никого не было.

Плотное тяжёлое тёмное небо, обрамлённое серо-коричневыми хаотично растущими и переплетёнными голыми ветками деревьев, казалось очень низким и давящим. Погода и всё окружающее нагоняли глубокую тоску в душу, где маленькие лучики и искорки надежды ещё теплились, готовые вот-вот погаснуть.

Я был студентом художественно-графического факультета Ереванского педагогического института. Мне отчаянно были нужны деньги, и я надеялся в тот день продать хотя бы одну из своих картин.

Я разложил свои небольшого формата картины вдоль тротуара, подпёр их сзади палочками и веточками и стал прогуливаться по вернисажу, рассматривая картины других художников. Не то чтобы я хотел увидеть что-то новое – все эти картины выставлялись здесь из недели в неделю. Я просто прогуливался от нечего делать и, чтобы разогнать тоскливое настроение, анализировал то, что представили другие.

Мои картины и картинами-то назвать было сложно: морские закаты с пальмами, с рыбацкой лодкой на берегу и парусником на горизонте в разных интерпретациях. Я писал их на небольших кусках фанеры старыми, уже засохшими красками. В те трудные годы, как мне казалось, душу могли согреть только маленькие экзотические пейзажи с закатом и пальмами. Таким я видел желанное счастливое будущее – в тёплых странах у моря вместо серого, бедного, холодного и голодного настоящего.

Дождик слабо моросил, то усиливаясь, то прекращаясь. Ноги мёрзли, так как я пришёл в единственных туфлях, которые носил уже несколько лет. На все времена года у меня была только одна пара обуви. Летом в этих туфлях было очень жарко, весной и осенью – сыро, а зимой –  холодно. В те годы не только я испытывал нужду: мои друзья, однокурсники, да и вообще большинство людей, были в таком же финансово сложном положении. Мой отец делал всё возможное, и на фоне моих друзей я выглядел ещё довольно неплохо.

Очень жёстко вступая во взрослую жизнь, я не был согласен со Вселенной по поводу тех обстоятельств, в которых оказался. У меня были амбиции, мысли и мощнейшая энергия для движения вперёд к достойной жизни для себя и своих близких. Я непрестанно искал пути, как изменить свою жизнь, как вырваться из бедности.

Порывы лёгкого ветерка время от времени роняли картины художников, что добавляло немного разнообразия в монотонность и неподвижность вернисажа. Художники заново поднимали свои картины и подпирали их палочками. И это повторялось раз за разом. Дождливый день усиливал подавленное настроение. Очень хотелось вернуться в свою маленькую комнату в полуподвальном этаже, залезть в одежде на кровать и спрятаться под одеялом от всего мира. Это был один из тех моментов, когда, несмотря на все твои усилия, ничего не меняется к лучшему, и хочется просто закрыться от всех.

Время от времени, как и другие художники на вернисаже, я направлял свой взгляд в конец аллеи, откуда могли появиться потенциальные покупатели или просто прохожие. Художники выставляли свои картины каждые субботу и воскресенье, но месяцами ничего не продавалось.

Армения ещё не оправилась от удара землетрясения 1988 года и проживала очень сложные времена войны, блокады, безработицы и бедности. Людям было совершенно не до картин. Многие, просыпаясь каждое утро, не знали, откуда взять деньги на хлеб, где найти хоть несколько сухих поленьев, чтобы согреть дом. До искусства никому не было дела.

Профессия художника не давала мне никакой надежды на достойное будущее. Я уже несколько раз хотел бросить учёбу, чтобы заняться каким-либо делом и начать зарабатывать, но отец просил не делать этого, и я не мог поступить вопреки его желанию. После землетрясения, получив тяжёлый удар и глубоко горюя, папа самоотверженно делал всё, чтобы мы с младшей сестрой получили достойное образование.

Ветер снова уронил мои маленькие картины из фанеры размером 20 на 15 сантиметров на тротуар, в очередной раз я поднял их и поставил на палочки. Уже которую неделю таскал в сумке эти работы на вернисаж и обратно, стоял с утра до вечера голодным, но не терял надежды, что удача улыбнётся мне и я хоть что-то продам.

От моросящего дождя ноги в туфлях были уже мокрыми, и я начал замерзать. Уже хотел было собрать картины и уйти, но какое-то странное чувство заставило меня ещё немного подождать. Было предчувствие, что сегодня обязательно продам картину. Я не знаю, откуда оно появилось, но голос интуиции был так силён, что я не смог проигнорировать его. Это был именно тот голос, который мы слышим перед судьбоносными событиями. Мой взгляд и ум бесцельно и хаотично бродили по сухим веткам осенних деревьев, придавленных тяжёлым ноябрьским небом. В голове были пустота, тоска и грусть.

Вдруг на аллее, на краю вернисажа, показался человек в сером длинном плаще и шляпе. Он появился внезапно из ниоткуда. Таинственный незнакомец двигался медленными, будто парящими шагами в сторону картин, чем вызвал оживление и наполнил надеждой художников. Ведь покупателей на вернисаже не было с самого утра! Каждый из нас, затаив дыхание, ожидал, что человек в сером плаще подойдёт именно к его работам и купит именно его картину.

С трепетом, ожиданием и надеждой я тоже смотрел на незнакомца и думал: «Боженька, пусть ни у кого он ничего не купит. Или, если и купит, пусть всё равно дойдёт до меня».

Я расположился на самом краю вернисажа, и моё место было самым неудобным, так как я был ещё студентом. Хорошие места рядом с памятником занимали уже бывалые, матёрые художники, а студентам доставались места в конце парка.

Человек в сером плаще двигался, будто не касаясь земли. Его шаги были маленькими и размеренными. Он медленно порхал над тротуаром от картины к картине, от художника к художнику; молча, не поднимая головы, продвигался вглубь вернисажа. Чем ближе он подходил ко мне, тем быстрее билось моё сердце. Я понимал, что предчувствие, которое не давало мне уйти с вернисажа, было связано с появлением именно этого человека. Я смог распознать яркий и громкий голос интуиции и благодарил судьбу за это. Человек в сером плаще шёл именно ко мне, чтобы купить именно мою картину, а может, и несколько картин. В уме я уже начал с ним разговаривать, предлагать и объяснять, какая картина сколько стоит.

– Я продаю картины за 15 рублей, но, если хотите, я вам могу уступить и продать за 12. Нет, нет, не уходите! Я отдам и за 10 рублей. Пожалуйста, купите… Стойте! Берите за 8…, за 7… Чисто за краски и фанеру. Мою работу не считаю, пусть будет подарком…

Таинственный человек медленно, но верно двигался в сторону моих картин.

За те 20 минут, что я и все остальные художники на вернисаже наблюдали за его движением, он ни разу не поднял голову, и никто за полями шляпы не увидел его глаз, чтобы понять, купит он что-либо или нет.

И вот он остановился у моих работ. Я задержал дыхание.

Я пытался его разглядеть, но из-за опущенной головы шляпа полностью закрывала лицо. Мне был виден только подбородок.

Задержавшись на несколько минут и рассмотрев все мои небольшие морские закаты и пальмы, он плавно, как будто порхая над землёй, удалился.

Он ушёл и унёс мою последнюю надежду. Он уходил медленно, как будто нитками вытягивая из меня последние остатки надежд на лучшую жизнь. Он был похож на подлого вора, который без спроса проник в мой внутренний мир, нагло, бесцеремонно вытащил оттуда мою последнюю надежду хоть что-то заработать и унёс с собой.

Я в уме ругал его, ругал себя за то, что, как девочка, отдался чувствам и послушал интуицию, позволив ей сыграть со мной такую унизительную шутку. Если бы я ушёл на пять минут раньше, до появления этого бессердечного человека в сером плаще, крадущего надежды у художников, я бы не был так сломлен.

Внутри меня бушевало цунами эмоций и мыслей. Меня охватывали ярость и злость. Моё жалкое состояние бедного художника никак не вписывалось в планы прекрасной жизни.

С того дня я решил больше не писать картины.

Я примерил на себя роль пусть талантливого, но бедного художника, который продаёт свои работы за гроши, чтобы выжить, и не захотел такого будущего.

С того дня я решил стать богатым.

Стать богатым настолько, чтобы не связывать своё благополучие с продажей картин и не писать то, что хотят люди, а создавать картины, которые будут по душе мне самому, и продавать за ту цену, которая мне самому будет казаться достойной их.

Тот таинственный человек в сером плаще украл у меня последнюю надежду художника, но запустил во мне мощную установку СТАТЬ БОГАТЫМ.

И сейчас, спустя много лет, я с благодарностью вспоминаю его. Я не знаю, жив ли сейчас тот человек в сером плаще, но считаю его ангельской душой, которая одним своим появлением дала мне сильнейший пинок под зад и запустила мощнейшую программу – жить жизнью состоятельного человека.

Я думаю, что нужные нам души появляются именно в нужном месте в нужный момент, а затем, выполнив свою задачу, исчезают.

Поэтому, когда они приближаются, наша душа распознает их и внутренний голос не допускает, чтобы мы пропустили эту встречу. И у нас внутри всё бурлит и кипит. Их уроки зачастую кажутся очень неприятными, порой болезненными, но это именно те души, с кем мы договорились о встрече в этой жизни. Будьте внимательными ко всем людям, кто встречается на вашем пути, возможно, среди них окажутся именно те души, которые пришли вам помочь. Возможно среди них тот человек в сером плаще и шляпе.

В тот день незнакомец в сером плаще зажёг во мне некий огонь. Это был огонь желания перекодировать свою бедную, безденежную и грустную судьбу. И сейчас, когда во время моих лекций молодые люди меня спрашивают: «Как зарабатывать много денег и стать богатым?», я отвечаю:

– Когда вы получите мощнейший пинок под зад от судьбы, когда у вас внутри загорится огонь злости на бедность, когда появится мощнейшее желание изменить свою судьбу, тогда и вы сможете стать благополучными. А пока вы живёте в уютных квартирах, в тепле и сытости, маловероятно, что на вашем пути появится тот самый человек в сером плаще.

Тогда, продолжая рисовать, я падал, падал и оказался на дне жизни бедным художником. Но именно это падение с Божьей помощью стало мощнейшим атомным взрывом в моем эмоциональном мире, за счёт энергии которого в дальнейшем я и взлетел на свои финансовые высоты.

Первый провал

О чём мечтают в 17–19 лет? О карьере, о хороших друзьях, о том, чтобы увидеть мир, в конце концов, о любви. У меня в те годы тоже была мечта: я мечтал о новых туфлях и о тёплой зимней куртке-дублёнке. У меня тогда была одна пара обуви на все времена года: летом в них было жарко, весной и осенью ноги постоянно промокали, зимой было очень холодно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.