Полина Касымкина
Право на тишину

ГЛАВА 1: ШЕПОТ ЗА СТЕНОЙ

Мира сжимала ремень сумки до боли в пальцах, пока левитационная капсула линии Альфа плавно скользила по энергетическому коридору над утренним Челябинском. За тонированными панелями проплывали вертикальные био-комплексы, их живые стены мерцали зеленоватым светом фотосинтеза. Нейро-проекции пропаганды вспыхивали в воздухе яркими голубыми всплесками: “Единство – жизнь”, “Эхо – твой путь к гармонии”.

Семнадцать лет, и каждое утро – одна и та же пустота там, где у остальных пульсировала связь. Мира закрыла глаза, пытаясь нащупать хотя бы слабый отголосок того, что делало других людей… людьми. Эхо. Глобальная нейронная сеть, которая связывала сознания, позволяла делиться эмоциями и мыслями одним касанием разума к разуму.

У неё была только тишина.

Капсула мягко затормозила у платформы образовательного комплекса при ЮУрГУ. Мира вышла, стараясь не встречаться взглядом с другими студентами. Они двигались синхронно, как стая птиц – кто-то делился шуткой через Эхо, и десятки лиц одновременно озарялись смехом. Кто-то передавал тревогу перед экзаменом, и волна беспокойства прокатилась по толпе.

А Мира шла в своём стеклянном куполе одиночества.

В аудитории квантовой физики нейро-проектор мерцал формулами, пока преподаватель Сергей Владимирович транслировал знания напрямую в подключённые к Эхо сознания студентов. Мира сидела в заднем ряду, судорожно записывая в блокнот то, что другие впитывали без усилий.

– Квантовая запутанность частиц, – голос преподавателя звучал отстранённо, – основа нашей нейронной сети. Эхо использует принципы мгновенной связи между…

Под учебником лежала потрёпанная книга в тканевой обложке. Мира нашла её вчера в заброшенном архиве под Кировкой – место, куда не ступала нога калибраторов уже десятилетия. Страницы пахли плесенью и забытым временем. “Индивидуальность против коллективности: философские основы свободы сознания.”

Автор – некий профессор Андрей Волков. Год издания стёрся, но точно до создания Эхо. До того момента, когда человечество якобы добровольно отказалось от “хаоса индивидуальных переживаний” в пользу “гармонии единого разума”.

– Мира Новикова, – резкий окрик заставил её вздрогнуть. – Опять витаете? Подключитесь к потоку данных!

Сергей Владимирович смотрел на неё с тем особым выражением, которое она знала наизусть. Смесь жалости и раздражения. Он знал о её диагнозе – “нулевой статус нейронной чувствительности”. Медицинский термин для того, что одноклассники называли проще: нулевик.

– Я… уже подключена, – солгала Мира, быстро пряча книгу.

– Тогда ответьте на вопрос о квантовой когерентности в биологических системах.

Мира почувствовала, как горят щёки. Вокруг неё студенты обменивались сочувствующими взглядами – те, кто мог позволить себе сочувствие к нулевику, не рискуя собственной репутацией.

– Я… изучу материал дополнительно, – пробормотала она.

Преподаватель вздохнул и вернулся к лекции. Мира сжала ручку до белых костяшек пальцев. В книге под столом была глава “Тишина как форма сопротивления”. Может быть, её молчание – не дефект, а что-то иное?

После занятий Катя Волкова – яркая блондинка с нейро-татуировками на висках – перехватила Миру у выхода из комплекса.

– Слушай, что с тобой? – Катя говорила с показным сочувствием, но Мира чувствовала фальшь. – Ты совсем отключилась от реальности.

– Просто устала, – Мира попыталась пройти мимо, но Катя загородила путь.

– Мы с Сергеем думали… – она кивнула на коренастого парня с квантовыми имплантами в ушах, который подошёл к ним. – Может, тебе стоит пройти дополнительную калибровку? Есть новые методики для… таких как ты.

Сергей Молчанов изобразил понимающую улыбку:

– Что, в самом деле грустить? Подключись к нашему эмоциональному потоку. Мы сейчас планируем вечеринку, ощущения супер!

Он протянул руку, и его нейро-татуировка засветилась мягким синим – приглашение к ментальной связи. Мира знала, что произойдёт. Секунда контакта, затем его лицо исказится разочарованием. “Черт, она действительно пустая.”

– Спасибо, но у меня дела, – она обошла их и зашагала к остановке левитационного транспорта.

– Да ладно тебе! – крикнула вслед Катя. – Не будь такой… странной!

Мира не обернулась. Странной. Да, она была странной в мире, где нормальность означала растворение собственного “я” в коллективном сознании. Где тишина в голове считалась болезнью, а не даром.

А может быть, подумала она, сжимая книгу в сумке, быть странной – не так уж плохо?

Био-комплекс, где жила семья Новиковых, возвышался на сорок этажей, его стены покрывали симбиотические растения, регулирующие температуру и очищающие воздух. Мира поднялась на двадцать третий этаж и остановилась перед дверью их квартиры, собираясь с духом.

Родители встретили её на кухне. Мама, Елена, накрывала на стол – её движения были слишком резкими, выдавая нервозность. Отец, Виктор, сидел за столом с квантовым связником в руках, изучая какие-то документы.

– Как дела в учёбе? – спросила мама, не поднимая глаз от тарелок.

– Нормально, – Мира села на своё место, чувствуя нарастающее напряжение.

– Миронька, – отец отложил связник и посмотрел на неё серьёзно. – Нам нужно поговорить.

Мира замерла с ложкой супа на полпути ко рту.

– Мы получили направление в Центр Нейро-Калибровки, – продолжил Виктор. – Новая экспериментальная процедура для людей с… твоими особенностями.

– Я не хочу, – тихо сказала Мира.

– Послушай, дорогая, – мама присела рядом, – это твой шанс стать нормальной. Найти своё место в обществе, завести настоящих друзей…

– У меня есть место в обществе.

– Какое? – резко спросил отец. – Изгоя? Нулевика? Ты думаешь, мы не видим, как ты страдаешь?

Мира медленно поставила ложку. В груди что-то сжалось – не от их слов, а от того, что они могли быть правы. Возможно, её одиночество действительно было болезнью, которую нужно лечить.

– Процедура безопасная, – мягко сказала мама. – Доктор Дмитрий Калугин лично будет тебя курировать. Он специалист по нейронной интеграции…

– Я подумаю, – прошептала Мира.

Виктор кивнул:

– Хорошо. Но не слишком долго. В твоём возрасте нейропластичность мозга ещё позволяет провести полную интеграцию.

Остаток ужина прошёл в молчании. Мира механически жевала еду, думая о книге в сумке. “Индивидуальность против коллективности.” А что, если её тишина – не недостаток, а защита? Что, если Эхо не так безобидно, как кажется?

После ужина она заперлась в своей комнате и достала потрёпанный том. На одной из страниц был помечен абзац:

“Истинная свобода начинается с права на собственные мысли. Коллективное сознание, каким бы гармоничным оно ни казалось, неизбежно ведёт к унификации личности. Тишина в таком мире – не пустота, а последний оплот индивидуальности.”

Мира перечитала эти строки трижды. Может быть, профессор Волков был прав. Может быть, её “неполноценность” на самом деле делала её свободной.

Она открыла блокнот и начала записывать свои мысли – те, которые никто не мог подслушать, потому что они рождались в абсолютной тишине её разума. Впервые за долгое время Мира почувствовала что-то похожее на надежду.

За окном мерцали нейро-проекции ночного города, но в её комнате царила спасительная тишина. И в этой тишине, как в зародыше, зрела мысль о том, что быть собой – значит иметь право на молчание в мире, который разучился ценить одиночество.

Мира закрыла книгу и прижала её к груди. Завтра она продолжит читать. Завтра она узнает больше о том мире, который существовал до Эхо. О мире, где тишина была не болезнью, а выбором.

ГЛАВА 2: СТЕКЛЯННЫЙ БАРЬЕР

Утренний снег падал на энергетические кондуиты Центра Нейро-Калибровки, превращаясь в пар от исходящего тепла. Мира стояла перед входом в здание, которое когда-то было Челябинским металлургическим заводом, а теперь превратилось в храм принудительной гармонии. Био-стены мерцали холодным синим светом, а нейро-проекция над входом транслировала: “Единство исцеляет. Калибровка – путь к себе.”

Её квантовый связник вибрировал напоминанием о назначенной процедуре. 09:30. Повторная калибровка для субъектов с нулевым статусом нейронной чувствительности.

– Мира? – мягкий голос заставил её обернуться.

Высокий парень лет восемнадцати стоял рядом, слегка наклонив голову. Каштановые волосы падали на тёмно-карие глаза, а на куртке красовался логотип Центра – переплетённые нейронные связи в виде спирали ДНК.

– Я Арис, – он улыбнулся, и Мира заметила, что улыбка касается только губ. Глаза оставались настороженными. – Арис Калугин. Ты выглядишь… озадаченной.

Калугин. Мира вспомнила слова отца о докторе Дмитрии Калугине. Неужели это его сын?

– Я не озадачена, – она сделала шаг к входу. – Просто не люблю толпу.

– Понимаю, – Арис пошёл рядом. – Хотя толпа здесь особенная. Все подключены к Эхо, но каждый в своей боли.

Странные слова для сына главного калибратора. Мира украдкой глянула на него. На запястье у Ариса не было стандартного нейро-браслета, который носили все подключённые к сети. Только старые механические часы.

В приёмной Центра царила стерильная тишина, нарушаемая лишь гудением систем климат-контроля. Пациенты сидели в креслах из биоматериала, их лица выражали одинаковое смирение. Все они были здесь по одной причине – исправить “дефекты” нейронной чувствительности.

– Мира Новикова, – позвала медсестра с нейро-имплантом вместо левого глаза. – Кабинет номер семь.

Мира встала на подгибающихся ногах. За три года калибровок она так и не привыкла к этому моменту – когда тебя ведут “исправлять”, как сломанную вещь.

– Удачи, – неожиданно сказал Арис.

Она обернулась. Он всё ещё сидел в кресле, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Не жалость, которую она привыкла видеть, а именно сочувствие. Как будто он понимал.

– Спасибо, – прошептала Мира и пошла за медсестрой.

Кабинет номер семь представлял собой белую капсулу с медицинским креслом в центре. На стенах мигали квантовые экраны с показателями нейронной активности. Доктор Дмитрий Калугин – высокий мужчина с седеющими висками и холодными голубыми глазами – уже ждал её.

– Мира, – он кивнул, указывая на кресло. – Садитесь. Сегодня попробуем новый протокол.

Она устроилась в кресле, и медсестра начала подключать датчики к её вискам. Мира закрыла глаза, чувствуя знакомое покалывание нейро-электродов.

– Расслабьтесь, – голос доктора звучал отстранённо. – Позвольте Эхо войти в ваше сознание. Не сопротивляйтесь.

Шприц с нейро-сывороткой блеснул в его руке. Мира знала, что сейчас будет – укол, затем жжение в висках, попытка системы пробиться сквозь стены её молчания. И снова провал.

Игла вошла в вену почти безболезненно, но сыворотка жгла как кислота. Мира стиснула зубы, чувствуя, как что-то чужое пытается проникнуть в её разум. Вспышки чужих эмоций – радость, страх, гнев – хлестали по краям сознания, но не могли зацепиться.

Её тишина была как ледяная стена.

– Интересно, – пробормотал доктор, изучая показания. – Нейронная активность в норме, но синаптические связи для эмоциональной передачи… как будто заблокированы.

– Это больно, – сказала Мира сквозь стиснутые зубы.

– Потерпите. Ещё минута.

Но минута тянулась как час. Мира чувствовала, как сыворотка пытается разрушить её внутренний мир, навязать чужие ощущения. В голове пронеслись обрывки воспоминаний из книги: “Тишина – щит от навязанной гармонии.” Может быть, её сопротивление было не случайностью, а природной защитой?

Экраны показали нулевые значения синхронизации.

– Очередная неудача, – вздохнул доктор, отключая аппаратуру. – Но мы не сдаёмся. Через неделю повторим с усиленным протоколом.

Мира молча кивнула, чувствуя слабость в ногах. Сыворотка всё ещё жгла в венах, но хуже был взгляд доктора – как на экспериментальный образец, который упорно не хочет подчиняться.

У выхода из Центра её снова ждал Арис. Он сидел на скамье из биоматериала, наблюдая за потоком пациентов. Увидев Миру, поднялся.

– Как прошло? – спросил он, когда она подошла, шатаясь.

– Как всегда, – Мира попыталась пройти мимо, но ноги подкосились.

Арис подхватил её под руку:

– Эй, осторожно. Сыворотка действует сильно.

– Ты откуда знаешь? – она посмотрела на него подозрительно.

– Мой отец работает здесь, – в его голосе послышалась горечь. – Я видел многих после процедур. Выглядят как ты – потерянными.

Они медленно шли к остановке левитационного транспорта. Арис не расспрашивал о результатах калибровки, не предлагал “подключиться для поддержки”, как это делали все остальные. Он просто шёл рядом, давая ей опереться на его руку.

– Скажи честно, – неожиданно спросила Мира. – Что ты думаешь о людях вроде меня? О нулевиках?

Арис остановился и повернулся к ней:

– Хочешь знать правду?

– Да.

– Думаю, что вы единственные по-настоящему свободные люди в этом городе.

Мира моргнула, не веря услышанному.

– Что?

– Эхо… – он посмотрел на нейро-проекцию с лозунгом “Единство – сила”. – Иногда мне кажется, что это не связь между людьми, а цепь. Очень красивая, очень удобная цепь.

– Ты подключён к сети, – сказала Мира осторожно. – Почему тогда говоришь так?

– Кто сказал, что я подключён? – Арис показал ей запястье с механическими часами. – Не все носят нейро-браслеты. Не все хотят, чтобы их мысли стали общественным достоянием.

В груди что-то екнуло. Мира впервые встречала кого-то, кто говорил о Эхо с сомнением. Кто видел в тишине не дефект, а возможность.

– Но тогда ты тоже…

– Нулевик? Возможно. Хотя официально я числюсь как “технический персонал” – у детей калибраторов особый статус.

Левитационная капсула линии Бета приближалась к остановке. Мира поняла, что не хочет расставаться с Арисом – первым человеком, который не смотрел на неё как на неполноценную.

– Хочешь… прогуляться завтра? – спросила она, краснея. – После занятий?

Арис улыбнулся – на этот раз улыбка дошла до глаз:

– Хочу. У старого завода, рядом с квантовыми кратерами. Знаешь место?

– Знаю.

– Тогда увидимся в семь.

Капсула остановилась, и Мира зашла внутрь. Через прозрачную панель она видела, как Арис машет ей рукой. В её груди зародилось незнакомое чувство – не радость, которую можно передать через Эхо, а что-то своё, личное, укрытое в тишине её разума.

Дома родители встретили её настороженными взглядами.

– Ну? – спросил отец. – Как результаты?

– Как обычно, – Мира села за стол, где мама уже накрыла ужин. – Доктор сказал, что через неделю повторим.

– Этот доктор Калугин обещал результат, – проворчал Виктор. – За такие деньги должен быть прогресс.

– Денег жалко? – огрызнулась Мира.

– Дело не в деньгах, – мягко сказала мама. – Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива. А как ты можешь быть счастлива в изоляции?

Мира подумала об Арисе, о его словах про красивые цепи и свободу тишины.

– А кто сказал, что я в изоляции?

Родители переглянулись.

– У тебя есть друзья? – спросила Елена. – Настоящие друзья, с которыми ты можешь поделиться переживаниями?

– У меня есть я сама.

– Это не ответ, – отец покачал головой. – Человек – существо социальное. Без связи с другими ты просто… существуешь.

– Может быть, существовать лучше, чем растворяться в толпе?

Повисла тишина. Мира поняла, что сказала что-то крамольное. В мире, где высшей ценностью считалось единство, её слова звучали как ересь.

– Мира, – осторожно сказала мама, – откуда такие мысли?

– Из головы, – девушка встала из-за стола. – Из своей собственной головы, которой никто не управляет.

Она пошла к себе в комнату, чувствуя на спине тяжёлые взгляды родителей. За дверью достала из сумки книгу профессора Волкова и открыла на закладке:

“Сопротивление коллективизации сознания – естественная реакция здорового разума. То, что система называет ‘дефектом’, может оказаться эволюционным преимуществом. Индивиды, сохранившие автономность мышления, становятся носителями истинной человечности.”

Мира прижала книгу к груди. Завтра она увидится с Арисом. Завтра она узнает, не одинока ли она в своей странности.

А пока что в её комнате царила спасительная тишина – та самая тишина, которую весь мир считал болезнью, но которая могла оказаться её величайшим даром.

За окном мерцали нейро-проекции ночного города, обещая гармонию и единство. Но Мира больше не верила этим обещаниям. В её тишине рождалось что-то новое – сомнение, которое однажды могло стать бунтом.

Она открыла блокнот и написала: “День второй. Встретила Ариса. Он понимает. Может быть, я не одна.”

Затем добавила: “Тишина – не пустота. Тишина – это пространство для собственных мыслей.”

И впервые за долгое время Мира заснула с улыбкой на губах.

ГЛАВА 3: ПОД СТЕКЛЯННЫМ КУПОЛОМ

Заброшенная промышленная зона за Челябинском простиралась до горизонта – километры ржавеющих трубопроводов, выключенных энергетических вышек и кратеров от квантовых взрывов времён Великого Перехода. Место, которое официальная история предпочитала забыть, а современные челябинцы обходили стороной.

Мира шла по потрескавшемуся асфальту, обходя лужи кислотных дождей. Арис предложил встретиться именно здесь – вдали от нейро-проекций и бесконечного жужжания Эхо. Здесь было тихо. По-настоящему тихо.

Старые заводские корпуса возвышались как скелеты гигантских животных. На одном из них она увидела граффити – выцветшую надпись: “Помните 2089”. Год начала Великого Перехода, когда человечество “добровольно” приняло Эхо.

– Не опоздала? – голос Ариса заставил её обернуться.

Он сидел на обломке бетонной плиты рядом с самым большим кратером. В руках у него была такая же потрёпанная книга, как у неё.

– Читаешь профессора Волкова? – удивилась Мира, подходя ближе.

– Читаю. И не только его, – Арис показал рюкзак, набитый старыми томами. – Архивы под городом полны сокровищ. Нужно только знать, где искать.

Мира устроилась рядом с ним на плите. Отсюда открывался вид на кратер – идеально круглая воронка диаметром в сотню метров, на дне которой мерцали осколки квантовых кристаллов.

– Что здесь произошло? – спросила она.

– Сопротивление, – просто ответил Арис. – Здесь была лаборатория профессора Волкова. Когда началось внедрение Эхо, группа учёных пыталась создать альтернативу – технологию, которая усиливала бы индивидуальность вместо её подавления.

– И что случилось?

– Квантовый взрыв. Официально – несчастный случай. Неофициально… – он показал на кратер, – устранение неугодных.

Мира почувствовала, как по спине пробежал холодок. В школьных учебниках Великий Переход описывался как мирную революцию сознания, добровольный отказ от “хаоса индивидуализма” в пользу гармонии Эхо.

– Откуда ты всё это знаешь?

– От отца, – в голосе Ариса прозвучала горечь. – Дмитрий Калугин был одним из создателей системы принудительной калибровки. Он искренне верил, что спасает человечество от самого себя.

– Верил?

– Верит до сих пор. Но иногда, когда думает, что я не слышу, он говорит с мамой о том, что они потеряли. О том, что значит быть по-настоящему живым.

Арис открыл одну из книг на закладке:

– Слушай: “Эхо создаёт иллюзию близости, заменяя подлинную человеческую связь симуляцией. Люди думают, что чувствуют друг друга, но на самом деле просто обмениваются стандартизированными эмоциональными паттернами.”

– Значит, всё, что чувствуют подключённые к сети…

– Не их собственные чувства. Усреднённые, очищенные от крайностей эмоции, которые система считает “здоровыми” и “социально приемлемыми”.

Мира вспомнила лица одноклассников – их синхронный смех, одинаковые реакции на шутки и новости. Она всегда думала, что не понимает их. Оказывается, понимать было нечего.

– А мы? – спросила она. – Нулевики?

– Мы чувствуем по-настоящему. Наши эмоции принадлежат только нам. Наша боль – настоящая боль, наша радость – настоящая радость.

Арис протянул ей руку:

– Попробуем?

– Что?

– Настоящий контакт. Не через Эхо, а просто… человек с человеком.

Мира осторожно коснулась его ладони. Никаких вспышек чужих эмоций, никакого жжения в висках. Только тепло живой кожи и едва уловимое дрожание пульса. Но почему-то это простое прикосновение значило больше, чем все попытки “подключиться” к сети.

– Чувствуешь? – тихо спросил Арис.

– Да, – прошептала Мира. – Но что я чувствую?

– То, что чувствовали люди тысячи лет до изобретения Эхо. Близость без вторжения. Понимание без контроля.

Они просидели у кратера до заката, читая друг другу отрывки из запрещённых книг и делясь мыслями, которые никто не мог подслушать. Мира узнала, что Арис с детства притворяется “частично подключённым” – носит фальшивый нейро-браслет и имитирует реакции на команды Эхо.

– Сложно изображать то, чего не чувствуешь? – спросила она.

– Поначалу было очень сложно. Но потом я понял закономерности. Эхо делает людей предсказуемыми. Достаточно изучить стандартные эмоциональные паттерны, и можно подделать любую реакцию.

– Это же…

– Обман? Да. Но единственный способ выжить. Ты представляешь, что будет, если Центр узнает о ещё одном нулевике из семьи главного калибратора?

Мира представила и содрогнулась. Скандал, позор для отца, а для Ариса – интенсивная “терапия” до полного подчинения системе или…

– Или устранение, – как будто прочитав её мысли, сказал Арис. – Как устранили профессора Волкова и его команду.

Солнце садилось за горизонт, окрашивая кратер в красноватые тона. Мира подумала о родителях, которые наверняка волнуются из-за её долгого отсутствия. О завтрашней учёбе, где её снова будут жалеть и презирать одновременно. О следующей калибровке…

– Арис, – сказала она, – а что, если мы не одни?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… другие нулевики. Те, кто притворяется, как ты. Или те, кто даже не знает о своих способностях, потому что боится признаться себе в “дефективности”.

Арис задумчиво кивнул:

– Вполне возможно. Статистически невероятно, чтобы из семи миллиардов людей мы с тобой были единственными, кто сохранил автономность сознания.

– Тогда надо их найти.

– Это опасно. Очень опасно.

– Всё опасно, – Мира встала и отряхнула пыль с джинсов. – Но что хуже – риск или жизнь в одиночестве?

Арис поднялся следом:

– У меня есть идея. В архивах под городом я нашёл планы старых коммуникационных туннелей. Система, которая существовала до Эхо – примитивная, но недоступная для слежки.

– И?

– Если мы сможем восстановить хотя бы часть этой сети, то создадим альтернативный канал связи. Для таких, как мы.

Мира почувствовала, как в груди разгорается что-то новое. Не просто надежда – решимость.

– Когда начинаем?

– Завтра вечером. После занятий встречаемся у входа в старые катакомбы под Кировкой.

Они медленно шли обратно к городу по разбитой дороге. Нейро-проекции Челябинска мерцали на горизонте, обещая тепло и единство. Но Мира больше не нуждалась в их обещаниях.

У неё был Арис. У неё была цель. И – самое главное – у неё была тишина, в которой могли рождаться планы сопротивления.

Дома родители встретили её подозрительными взглядами.

– Где ты была? – спросил отец. – Связник показывал, что ты вне зоны покрытия Эхо.

– Гуляла за городом, – ответила Мира, стараясь казаться спокойной. – Нужно было подумать.

– О чём? – мама придвинула к ней тарелку с ужином.

– О жизни. О будущем.

Повисла напряжённая тишина. Мира понимала, что родители чувствуют перемены в её поведении, но не могут понять их природу.

– Мира, – осторожно сказал отец, – доктор Калугин звонил. Он хочет назначить дополнительную процедуру. Новый экспериментальный протокол.

– Когда?

– Послезавтра. Он считает, что твой случай… особенный.

Мира кивнула, продолжая есть. Внутри всё сжалось от страха, но она не подала виду. Значит, у неё есть ещё день. День, чтобы начать создание альтернативы.

– Хорошо, – сказала она. – Если доктор считает это необходимым.

Родители переглянулись, явно ожидая большего сопротивления.

– Ты… согласна? – удивилась мама.

– А у меня есть выбор?

После ужина Мира заперлась в комнате и достала блокнот. Сегодня она напишет не просто мысли, а план. План поиска других нулевиков. План создания подпольной сети. План сопротивления.

“День третий, – писала она. – Встретила родственную душу. Арис показал мне, что тишина – это не одиночество, а свобода. Завтра начинаем строить мост между островками сознания в океане коллективной пустоты.”

За окном мерцали проекции ночного города. Где-то там, в квартирах био-комплексов, спали люди, чьи сны контролировала система. Чьи эмоции фильтровались и стандартизировались.

Но где-то там же могли быть другие – такие же тихие, такие же свободные. И завтра Мира начнёт их искать.

Она закрыла блокнот и легла спать, прижимая к груди книгу профессора Волкова. Завтра будет новый день. День, когда тишина перестанет быть приговором и станет началом революции.

ГЛАВА 4: СПУСК В ПОДЗЕМЕЛЬЕ

Старый люк под улицей Кирова был замаскирован слоем биомха – живого покрытия, которое город использовал для очистки воздуха. Мира спустилась по ржавой лестнице в абсолютную темноту, следуя за световым пятном фонаря Ариса.

Воздух внизу был спёртым и пах машинным маслом времён прошлого века. Стены туннеля покрывали кабели – километры оптоволокна и медных проводов, которые когда-то передавали данные между городами России.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.