Эдуард Сероусов
Протокол Танатоса

Часть I: Инициация

Глава 1: Орбита

Холод. Это первое, что почувствовала Елена, когда шлюзовая камера открылась. Не физический холод – температура на станции поддерживалась в пределах комфортных двадцати двух градусов Цельсия – а что-то иное. Словно воздух здесь был разрежен не только молекулярно, но и метафизически.

Она сделала первый шаг внутрь орбитальной станции "Танатос-1", и лёгкое головокружение от перехода к искусственной гравитации напомнило ей о бездне, разделяющей Землю и это алюминиево-титановое создание человечества, висящее в пустоте.

– Доктор Крымова, – голос, раздавшийся из динамиков, был сухим и точным, как математическая формула. – Добро пожаловать на "Танатос-1". Я встречу вас в центральном модуле через три минуты. Следуйте по зелёным индикаторам.

Сняв шлем скафандра, Елена провела рукой по коротко остриженным чёрным волосам. Тридцать семь лет, а она до сих пор не могла избавиться от этого жеста – нервного тика, оставшегося с детства. С тех самых пор, как…

Нет. Не сейчас.

Она прогнала воспоминание обратно в тот закоулок сознания, где ему было самое место, и сосредоточилась на зелёных светодиодах, указывающих путь по узкому коридору. Магнитные ботинки приглушённо стучали по металлическому полу, создавая ритм, похожий на сердцебиение. Её сердцебиение: 72 удара в минуту, слишком быстро для человека с её физической подготовкой. Волнение перед встречей? Или что-то ещё?

Центральный модуль "Танатоса-1" оказался неожиданно просторным. Гексагональное помещение с шестью коридорами, расходящимися в разные стороны, как лучи мёртвой звезды. В центре – стол для совещаний и голографический проектор. Стены покрыты экранами, отображающими данные мониторинга систем станции: температура, давление, радиация, уровень кислорода, состояние солнечных панелей, квантовая корреляция…

Квантовая корреляция? Странный параметр для общего мониторинга.

– Вы уже анализируете, доктор Крымова. Это хорошо.

Она обернулась на голос и увидела высокого худощавого мужчину лет сорока пяти. Седеющие виски, острые черты лица, тонкие губы, растянутые в улыбке, не затрагивающей глаза. Глаза – серые, холодные, с той особой интенсивностью взгляда, которая бывает у фанатиков или гениев. Иногда грань между ними настолько тонка, что становится незаметной.

– Доктор Александр Вернер, – представился он, протягивая руку. – Руководитель проекта "Танатос".

Его рукопожатие было сухим и прохладным. Слишком прохладным? Елена автоматически отметила эту деталь, как и бледность его кожи, и лёгкую дрожь в пальцах, когда он отпустил её руку.

– Доктор Елена Крымова, – ответила она, хотя в этом не было необходимости. – Рада наконец оказаться здесь.

– Три года подготовки, и вот вы здесь, – кивнул Вернер. – Последний ключевой элемент нашей команды. Знаете, я долго боролся за ваше включение в проект. Комиссия QuantEx сомневалась в целесообразности вашего присутствия. "Зачем нам ещё один теоретик?" – говорили они. Но я настоял.

– Почему?

– Ваши работы по квантовой природе сознания. Особенно статья о возможной сохранности квантовой информации после коллапса нейронных связей. Блестящая гипотеза. Недоказуемая, конечно… пока что.

В его голосе прозвучала странная нота, которую Елена не смогла точно идентифицировать. Предвкушение? Надежда? Отчаяние?

– Пойдёмте, – сказал Вернер, прерывая её размышления. – Я покажу вам нашего бога из машины. Нашего Морфея.

Он направился к одному из коридоров, и Елена последовала за ним. Они шли молча несколько минут, пока не достигли массивной герметичной двери с предупреждающими знаками о радиации и электромагнитном излучении.

– Первое правило квантового компьютера, – произнёс Вернер, вводя код доступа, – никогда не наблюдай за ним слишком пристально. Иначе волновая функция схлопнется не в ту сторону.

Он усмехнулся собственной шутке, но Елена лишь слегка приподняла бровь. Профессиональный юмор физиков всегда был немного… мертвенным.

Дверь открылась, и Елена непроизвольно задержала дыхание.

Перед ними, в центре ярко освещённого помещения, парила конструкция, похожая на хрустальное дерево – или на трёхмерную модель нейронной сети человеческого мозга. Тысячи прозрачных волокон соединяли центральное ядро с периферийными узлами. Вся система была заключена в вакуумную камеру и окружена сверхпроводящими магнитами, поддерживающими температуру, близкую к абсолютному нулю.

– Морфей, – с гордостью произнёс Вернер. – Самый мощный квантовый компьютер, когда-либо созданный человечеством. Пятьсот тысяч кубитов стабильной когерентности. Способен поддерживать квантовую суперпозицию на макроуровне до восьми минут. Мы можем моделировать квантовые состояния, о которых на Земле могут только мечтать.

– Впечатляет, – искренне признала Елена. – Но почему в космосе? Микрогравитация настолько критична?

– Дело не только в микрогравитации, хотя она помогает стабилизировать квантовые состояния. Главная причина – изоляция. Полная изоляция от внешних наблюдателей, от случайных квантовых взаимодействий, от… скажем так, нежелательного внимания.

Вернер подошёл к консоли управления и запустил диагностическую программу. Голографические проекции квантовых состояний заполнили воздух вокруг них – трёхмерные визуализации волновых функций, похожие на призрачные цветы, распускающиеся и увядающие за доли секунды.

– Красиво, не правда ли? – спросил Вернер, глядя на эту феерию квантовых вероятностей. – Знаете, что меня всегда завораживало в квантовой физике? То, что в самой основе реальности лежит неопределённость. Частица существует во всех возможных состояниях одновременно, пока мы не посмотрим на неё. Шрёдингеровский кот, живой и мёртвый одновременно… – он сделал паузу и посмотрел на Елену с той же странной интенсивностью. – А что, если смерть – это просто одно из квантовых состояний сознания? Состояние, которое можно… измерить?

Елена молчала, наблюдая за игрой квантовых вероятностей в воздухе. Что-то в словах Вернера задело её, заставило почувствовать ту же холодную пустоту, что она ощутила, входя на станцию.

"А что, если смерть – это просто одно из квантовых состояний сознания?"

В её памяти неожиданно всплыл образ: обломки самолёта, разбросанные по заснеженному полю. Красные пятна на белом снегу. Детское непонимание, переходящее в осознание непоправимого. Мама и папа больше не придут. Они… где? В каком состоянии?

– Доктор Крымова? – голос Вернера вернул её в реальность. – Вы в порядке?

– Да, – она быстро взяла себя в руки. – Просто задумалась о квантовых импликациях вашего вопроса. Интересная гипотеза, хотя и… неортодоксальная.

– На этой станции, доктор Крымова, мы переступаем границы ортодоксальности, – улыбнулся Вернер. – Но об этом мы поговорим позже, за ужином. Весь экипаж соберётся в столовой в 19:00. А пока я покажу вам вашу каюту, чтобы вы могли отдохнуть после путешествия.

Они вышли из лаборатории, и дверь с тихим шипением закрылась за ними. Елена бросила последний взгляд на квантовый компьютер. На мгновение ей показалось, что хрустальная структура слегка пульсирует, как сердце. Или как мозг, видящий сны.

Каюта была аскетичной: кровать, стол, компьютерный терминал, небольшой санузел. Всё функционально и минимально, как и положено на орбитальной станции, где каждый кубический сантиметр пространства на вес золота.

Елена разместила свои немногочисленные личные вещи. Одежда в шкаф. Планшет с научными статьями на стол. Фотография родителей… Она задержала взгляд на изображении молодой пары, улыбающейся в камеру. Снимок был сделан за неделю до катастрофы. Елене тогда было восемь.

Отложив фотографию, она села на кровать и позволила себе на минуту прикрыть глаза. Долгое путешествие на транспортном корабле, стыковка, адаптация к искусственной гравитации – всё это вытянуло из неё больше энергии, чем она ожидала. Но усталость была не только физической.

Морфей. Бог сновидений. Странное имя для квантового компьютера, моделирующего… что именно?

Слова Вернера о смерти как о квантовом состоянии не давали ей покоя. Конечно, с чисто теоретической точки зрения это имело смысл. Сознание, по одной из гипотез, могло быть квантовым феноменом, возникающим из когерентных квантовых процессов в микротубулах нейронов. И если так, то прекращение этих процессов – смерть – тоже должно иметь квантовую природу.

Но моделировать это? Зачем?

"Мы переступаем границы ортодоксальности…"

Внезапно её накрыла волна сонливости. Веки стали тяжёлыми, мысли начали путаться. Елена решила не сопротивляться – до ужина оставалось ещё два часа, можно позволить себе короткий сон.

Она легла, не раздеваясь, и почти мгновенно провалилась в дрёму.

И ей приснился сон.

Она снова была ребёнком, восьмилетней девочкой, стоящей посреди заснеженного поля. Вокруг – обломки самолёта, чёрные на белом снегу. Она идёт, проваливаясь по колено в сугробы, ищет родителей. Она знает, что они где-то здесь, среди этого хаоса металла и пластика.

– Мама! Папа! – кричит она, но её голос поглощается снегом, не оставляя эха.

Внезапно она видит их. Они сидят спиной к ней, как будто рассматривая что-то на снегу перед собой.

– Мама! Папа! – она бежит к ним, счастливая, что нашла их.

Они медленно поворачиваются, и Елена останавливается, словно вмёрзнув в снег. У них нет лиц – только пустые овалы, размытые, как квантовые вероятности на голографических проекциях Морфея.

– Мы здесь и не здесь, Лена, – говорит мать голосом, который звучит отовсюду и ниоткуда. – Мы живы и мертвы одновременно. Как кот Шрёдингера. Пока ты не открыла коробку.

– Какую коробку? – спрашивает Елена, чувствуя, как слёзы замерзают на её щеках.

– Свой разум, – отвечает отец. – Но теперь ты здесь. Ты пришла измерить наше состояние. И когда ты это сделаешь, волновая функция схлопнется. Мы станем либо живыми, либо мёртвыми. Ты готова к этому, Лена?

Она хочет ответить, но не может. Её горло сжимается, лёгкие отказываются работать. Она чувствует, как невесомость затягивает её вверх, прочь от земли, прочь от родителей…

Елена проснулась, задыхаясь. На мгновение она почувствовала полную дезориентацию – не понимая, где находится, почему нет гравитации, почему она парит в воздухе каюты.

Система гравитации отказала?

Но затем она осознала, что гравитация работает нормально. Это был просто эффект от сна – фантомное ощущение невесомости, застрявшее между сном и реальностью.

Елена посмотрела на часы: 18:45. Пора собираться на ужин. Встреча с остальной командой. Знакомство с людьми, с которыми ей предстоит провести ближайшие месяцы в этой металлической коробке, парящей над Землёй.

Она встала, умылась холодной водой, чтобы окончательно прогнать остатки сна, и поправила одежду. Посмотрела на своё отражение в зеркале: бледное лицо, тёмные круги под глазами, короткие чёрные волосы. Нахмурилась, недовольная своим видом, но решила, что для первого дня на станции это сойдёт.

"Мы живы и мертвы одновременно. Как кот Шрёдингера. Пока ты не открыла коробку."

Отголоски сна всё ещё звучали в её голове, когда она вышла из каюты и направилась в столовую, следуя указателям на стенах коридора.

Столовая "Танатоса-1" представляла собой просторное помещение с панорамным иллюминатором, занимающим всю внешнюю стену. За стеклом висела Земля – огромный сине-зелёный шар, обрамлённый тонкой полоской атмосферы. Прекрасная и бесконечно далёкая.

Когда Елена вошла, в столовой уже собрались несколько человек. Вернер стоял у пищевого синтезатора, программируя ужин. Рядом с ним – молодая женщина с ярко-рыжими волосами, собранными в практичный хвост, что-то оживлённо ему рассказывающая. У окна – азиат средних лет, задумчиво смотрящий на Землю. В углу – крупный мужчина с военной выправкой читал что-то на планшете, время от времени хмурясь. Ещё одна женщина, совсем молодая, с короткими светлыми волосами, настраивала какой-то прибор на столе.

Вернер заметил Елену и приветственно махнул рукой:

– А вот и наш новый квантовый физик! Коллеги, позвольте представить: доктор Елена Крымова, специалист по теории квантового сознания.

Все повернулись к ней, и Елена почувствовала секундный укол социальной тревоги – чувства, которое она обычно успешно подавляла рациональной частью своего мозга, но которое иногда прорывалось в моменты стресса.

– Добро пожаловать на наш космический остров безумия, – с улыбкой сказала рыжеволосая женщина, подходя к Елене. – Ирина Соколова, инженер квантовых систем. Я отвечаю за то, чтобы вся эта мешанина из сверхпроводников и микроволновых резонаторов не развалилась в самый неподходящий момент.

Она пожала руку Елены с неожиданной силой, и Елена автоматически отметила мозоли на её пальцах – признак человека, привыкшего работать руками, несмотря на высокотехнологичность их окружения.

– Рада познакомиться, – ответила Елена. – Я читала ваши работы по адаптивным квантовым алгоритмам. Впечатляющие результаты.

– О, прибереги комплименты, – махнула рукой Ирина. – Ты ещё не видела, как я справляюсь с водкой.

Азиат отошёл от окна и присоединился к ним:

– Доктор Чен, – представился он, слегка склонив голову. – Дэвид Чен, нейробиолог. Я занимаюсь моделированием структур сознания для… экспериментов.

Что-то в его голосе, лёгкая пауза перед словом "экспериментов", заставило Елену внимательнее посмотреть на него. В его взгляде она уловила странное выражение – смесь научного интереса и… сомнения? Беспокойства?

– Доктор Чен разрабатывал нейронные модели, которые мы используем в наших симуляциях, – пояснил Вернер, подходя к ним. – Без его работы мы бы не продвинулись так далеко.

– Хотя иногда я задаюсь вопросом, не зашли ли мы слишком далеко, – тихо добавил Чен, глядя Елене прямо в глаза, словно проверяя её реакцию.

Прежде чем она успела ответить, мужчина с военной выправкой отложил планшет и встал:

– Майор Сергей Краснов, офицер безопасности станции, – представился он сухим, официальным тоном. – Отвечаю за физическую безопасность персонала и оборудования, а также за соблюдение протоколов QuantEx.

Он смотрел на Елену оценивающе, как будто прикидывая, будет ли она источником проблем. Елена встретила его взгляд спокойно, привыкшая к таким оценкам в академической среде, где женщине-учёному приходилось постоянно доказывать своё право находиться среди коллег-мужчин.

– Надеюсь, я не нарушила никаких протоколов, прибыв на станцию, майор, – сказала она с лёгкой иронией.

Уголок его рта чуть дрогнул – не совсем улыбка, но признание её ответа.

– Пока нет, доктор Крымова. Но день ещё не закончился.

Последней представилась молодая блондинка:

– Ева Новак, – она протянула руку с энтузиазмом, который мог дать только молодой возраст. – Специалист по квантовой информатике. Я работаю с обработкой данных, поступающих от Морфея. Это честь познакомиться с вами, доктор Крымова. Ваша статья о квантовой когерентности в нейронных сетях была… откровением для меня.

Елена пожала её руку, чувствуя странную смесь польщённости и дискомфорта от такого открытого восхищения.

– Спасибо, Ева. Но это была всего лишь теоретическая работа. Я надеюсь, что здесь мы сможем проверить некоторые из тех гипотез.

– О, мы определённо проверим, – вмешался Вернер. – И даже больше. Но давайте сначала поужинаем. Первый совместный ужин – важная традиция на "Танатосе-1". Своего рода ритуал инициации.

Он направился к столу, где уже были расставлены тарелки с едой. Синтезированная пища выглядела неотличимо от настоящей – технологический прорыв последних лет.

– А где Михаил? – спросила Ирина, оглядываясь. – Он обещал быть.

– Ковалёв в машинном отделении, – ответил Краснов. – Возникли проблемы с системой рециркуляции воздуха. Он присоединится позже, если успеет.

Они расселись за столом. Елена оказалась между Ириной и Дэвидом Ченом. Вернер занял место во главе стола – положение, естественно отражающее иерархию на станции.

– За успех проекта "Танатос", – провозгласил Вернер, поднимая бокал с чем-то, что выглядело как красное вино, но, скорее всего, было безалкогольным заменителем – алкоголь на орбитальных станциях был под строгим запретом.

Все подняли бокалы. Елена заметила, что Дэвид Чен сделал это с заметной неохотой.

– И за прорыв в понимании самой фундаментальной загадки существования, – добавил Вернер, глядя прямо на Елену. – Загадки смерти.

Что-то в его тоне заставило Елену внутренне напрячься. Она отпила из своего бокала, чтобы скрыть реакцию. Жидкость оказалась горьковатой на вкус – точно не вино.

– Доктор Вернер верит, что мы стоим на пороге революционного открытия, – сказала Ирина, наклонившись к Елене. – Он считает, что с помощью Морфея мы сможем не просто моделировать процессы умирания, но и… понять, что происходит с сознанием после.

– Если предположить, что с ним что-то происходит, – тихо заметил Дэвид с другой стороны. – Что не все квантовые взаимодействия просто распадаются в энтропию.

– Именно поэтому мы здесь, Дэвид, – ответил Вернер с другого конца стола, демонстрируя удивительно острый слух. – Чтобы выяснить это. И доктор Крымова поможет нам в этом, не так ли?

Все взгляды обратились к Елене, и она почувствовала себя как под микроскопом. Ситуация требовала дипломатичного ответа.

– Я здесь, чтобы исследовать квантовые аспекты сознания, – сказала она нейтрально. – Что касается того, что происходит после смерти… наука требует доказательств, а не веры. Но я открыта для всех возможностей, которые можно экспериментально проверить.

Вернер улыбнулся:

– Именно такой ответ я и ожидал от вас, доктор Крымова. Методический скептицизм – основа хорошей науки. Но позвольте мне задать вам личный вопрос. Что привело вас к изучению квантовой природы сознания? Почему именно эта область?

Елена замешкалась. Вопрос был неожиданным и слишком личным для первого знакомства. Она почувствовала, как все за столом с интересом ждут её ответа.

– Научное любопытство, – ответила она после паузы. – Желание понять самую сложную систему во Вселенной – человеческий разум.

– И только? – настаивал Вернер. – Никакого… личного мотива? Травмы, потери, которые заставили бы вас задаться вопросом о природе сознания и его конечности?

Холодок пробежал по спине Елены. Откуда он знает? В её официальной биографии не было упоминаний о гибели родителей.

– Я не понимаю, к чему вы клоните, доктор Вернер, – сказала она холодно.

– Все мы здесь не случайно, Елена, – вмешалась Ева, с энтузиазмом перегнувшись через стол. – У каждого своя история, свой путь к Танатосу. Я, например, чуть не утонула в детстве. Три минуты без кислорода, клиническая смерть. И знаете, что самое странное? Я помню это состояние. Не свет в конце туннеля или что-то подобное, а… отсутствие границ. Как будто я была везде и нигде одновременно.

– Ева, – предупреждающе произнёс Краснов. – Мы договорились не обсуждать личные истории за ужином.

– Нет, это важно! – возразила Ева, её глаза лихорадочно блестели. – Елена должна понимать, во что она вовлечена. Это не просто научный проект. Мы исследуем то, что находится за гранью человеческого опыта. Мы создаём квантовые модели смерти, чтобы понять, что происходит с информацией сознания, когда физический носитель перестаёт функционировать.

– И зачем это нужно? – спросил Дэвид тихо, но в его голосе звучал вызов. – Чтобы обмануть смерть? Создать цифровое бессмертие? Или удовлетворить академическое любопытство?

– Ради знания, – твёрдо ответил Вернер. – Разве этого не достаточно? Понять самую фундаментальную границу человеческого существования. Не ради религии или метафизики, а ради чистой науки.

– Наука никогда не бывает "чистой", Александр, – возразил Дэвид. – Особенно когда корпорация QuantEx вкладывает миллиарды в проект. Им нужны результаты, которые можно монетизировать. И мы все знаем, какие именно.

Атмосфера за столом заметно напряглась. Елена переводила взгляд с Вернера на Дэвида, чувствуя, что присутствует при давнем споре, корни которого ей пока неясны.

– Думаю, доктору Крымовой стоит самой ознакомиться с проектом, прежде чем делать выводы, – вмешался Краснов. – Завтра она получит полный доступ к данным экспериментов и сможет составить собственное мнение.

– Конечно, – согласился Вернер, откидываясь на спинку стула. – Завтра у нас запланирован тестовый запуск новой версии алгоритма. Елена сможет наблюдать Морфея в действии и сама решить, где здесь наука, а где… что-то иное.

В этот момент двери столовой открылись, и вошёл ещё один человек – невысокий, коренастый мужчина в рабочем комбинезоне, с щетиной на лице и усталыми глазами.

– Извините за опоздание, – сказал он. – Система рециркуляции преподнесла сюрприз. Третий фильтр просто… исчез. Как будто растворился в воздухе.

– Исчез? – нахмурился Краснов. – Что значит "исчез"?

– То и значит. Был – и нет. Только следы на месте крепления, как будто металл… испарился. Или трансмутировал. Я поставил запасной, но это странно. Очень странно.

– Михаил Ковалёв, наш техник, – представил его Вернер Елене. – Если что-то сломается, он починит. Даже если законы физики будут против.

Михаил кивнул Елене:

– Добро пожаловать на борт, доктор. Надеюсь, ваша каюта в порядке? Система жизнеобеспечения работает нормально?

– Да, всё отлично, спасибо, – ответила Елена, отметив его практичность и внимание к конкретным, физическим аспектам жизни на станции.

Михаил сел за стол и начал есть, явно голодный после долгой работы. Разговор постепенно сместился к более нейтральным темам – последним новостям с Земли, техническим аспектам работы станции, воспоминаниям о тренировках перед полётом.

Но Елена не могла отделаться от ощущения, что под поверхностью этих обыденных разговоров течёт нечто более глубокое и тревожное. Слова Вернера о смерти как о квантовом состоянии, странная одержимость Евы своим опытом клинической смерти, этические сомнения Дэвида, исчезнувший металлический фильтр…

И, конечно, Морфей – квантовый компьютер, названный в честь бога сновидений, создающий модели умирания. Что именно они пытаются смоделировать? И главное – зачем?

Когда ужин подошёл к концу, Дэвид Чен предложил проводить Елену до её каюты.

– У вас, должно быть, осталось много вопросов, – сказал он, когда они шли по коридору, оставив остальных в столовой. – И сомнений.

– Не больше, чем у вас, судя по всему, – ответила Елена. – Вы не одобряете проект "Танатос"?

Дэвид помолчал, словно взвешивая, что можно сказать новому члену команды.

– Я учёный, как и вы, – наконец произнёс он. – Я верю в необходимость исследований, даже когда они выходят за границы общепринятого. Но… иногда я задаюсь вопросом, все ли границы стоит пересекать. Особенно когда речь идёт о смерти.

– Вы верите, что мы можем найти что-то по ту сторону? – спросила Елена, внимательно наблюдая за его реакцией.

– Я не знаю, – честно ответил Дэвид. – Но я знаю, что мы уже наблюдаем странные явления. Квантовые аномалии, которые не объясняются стандартной моделью. Флуктуации, которые появляются после каждой симуляции и не исчезают, как должны были бы. И… другие вещи, которые вы скоро увидите сами.

Они дошли до каюты Елены, и Дэвид остановился:

– Просто… будьте осторожны. Наблюдайте внимательно. И помните, что не всё, что мы можем сделать, мы должны делать.

С этими словами он попрощался и ушёл, оставив Елену у двери её каюты с ещё большим количеством вопросов, чем было раньше.

Внутри она сразу заметила, что что-то изменилось. Фотография родителей, которую она оставила на столе, теперь стояла на полке у кровати. Она не помнила, чтобы перемещала её. Подойдя ближе, Елена взяла фотографию и застыла: на стекле рамки появился тонкий узор инея, хотя температура в каюте была стабильной.

Конденсат из-за перепада температур? – подумала Елена, пытаясь найти рациональное объяснение. Но она знала, что на орбитальной станции все системы контроля микроклимата работали с предельной точностью.

Она провела пальцем по узору инея, и тот начал таять, превращаясь в капли воды. Но вместо того, чтобы стекать вниз, капли собирались в странную геометрическую фигуру – структуру, напоминающую трёхмерную проекцию квантовой волновой функции, которую она видела сегодня в лаборатории Морфея.

Секунду спустя капли рассыпались, как будто гравитация внезапно вспомнила о своём существовании. Елена моргнула, не уверенная, действительно ли она видела то, что видела, или это был просто обман зрения, результат усталости после долгого дня.

Она положила фотографию обратно на стол и подошла к иллюминатору. За толстым стеклом висела ночная сторона Земли – тёмный диск, усеянный огнями городов, окутанный тонкой плёнкой атмосферы, единственной защитой от холода и пустоты космоса.

"Мы живы и мертвы одновременно. Как кот Шрёдингера. Пока ты не открыла коробку."

Слова из сна снова зазвучали в её голове. Елена прижала ладонь к холодному стеклу иллюминатора, чувствуя себя бесконечно маленькой перед лицом космоса и бесконечно далёкой от Земли.

Завтра начнутся эксперименты. Завтра она увидит, что именно пытается измерить Морфей. И, возможно, поймёт, почему ей не даёт покоя ощущение, что она уже пересекла какую-то невидимую границу, оказавшись на этой станции.

Границу между жизнью и чем-то иным.

Глава 2: Алгоритм

Елена проснулась от звука собственного дыхания. Резкого, прерывистого, словно она долго бежала или выныривала из глубины. На секунду ей показалось, что она не может вспомнить, где находится. Серые металлические стены, приглушённый свет, едва заметная вибрация – всё было чужим, нереальным.

А потом реальность вернулась потоком информации: орбитальная станция "Танатос-1", проект по квантовому моделированию сознания, Морфей, странная команда учёных и техников с их собственными тайнами и мотивами.

Часы на стене показывали 5:47 – на тринадцать минут раньше установленного будильника. Елена знала, что больше не уснёт. Сон, который она не могла вспомнить, но чувствовала его тяжесть, как фантомную боль, уже растворился в реальности новой день.

Она встала, приняла короткий душ (четыре минуты – стандартная норма на орбитальной станции, где каждая капля воды на счету) и оделась в стандартную форму: чёрные брюки, серая футболка с логотипом QuantEx, лабораторный халат с её именем и специализацией. Идентичность, упакованная в униформу. На Земле Елена предпочитала одеваться индивидуально, но здесь, в замкнутом пространстве станции, она находила странное утешение в этой обезличенности.

Взгляд упал на фотографию родителей. Странный узор из инея, который она видела вчера, исчез. Рамка была сухой, стекло – прозрачным. Никаких следов влаги, никаких геометрических фигур из капель. Елена взяла фотографию и внимательно осмотрела, но не нашла ничего необычного.

Усталость и стресс, – подумала она. – Адаптация к новой среде. Возможно, микроскопические изменения в составе воздуха, которые мозг интерпретирует как визуальные аномалии.

Рациональные объяснения успокаивали, даже если где-то в глубине сознания оставалось сомнение.

Столовая в утренние часы была почти пуста. Ирина Соколова сидела за столом с чашкой чего-то, что пахло как кофе, но, судя по цвету, им не являлось. Перед ней был разложен планшет с техническими схемами.

– Доброе утро, Елена! – поприветствовала она с энергией, которая казалась неуместной в 6:30 утра. – Ранняя пташка, как я вижу. Это хорошо. На "Танатосе" мы ценим утренние часы – система работает стабильнее, меньше флуктуаций.

– Флуктуаций? – Елена подошла к пищевому синтезатору и выбрала в меню простой завтрак: овсянка, яблоко, зелёный чай.

– Квантовых, – уточнила Ирина, как будто это всё объясняло. – Морфей более… предсказуем по утрам. Если это слово вообще применимо к квантовому компьютеру.

Она усмехнулась своей шутке, но в её глазах Елена заметила что-то ещё. Беспокойство? Настороженность?

– Значит, сегодня мы запускаем алгоритм? – спросила Елена, садясь напротив с подносом.

– Да, в 9:00. Вернер хочет, чтобы все были в главной лаборатории. Это что-то вроде… церемонии для него. – Ирина понизила голос. – Он немного одержим этим проектом, знаешь ли. Более чем немного, если честно.

– А ты? – спросила Елена, внимательно наблюдая за реакцией собеседницы. – Ты тоже одержима им?

Ирина задумалась, вращая чашку в руках.

– Я инженер, Елена. Я люблю решать конкретные проблемы, строить работающие системы. Моё дело – чтобы Морфей функционировал стабильно. А что касается философских вопросов жизни и смерти… – она пожала плечами. – Я оставляю это таким, как ты и Вернер.

– И Дэвид Чен, – добавила Елена. – Хотя у него, кажется, свой взгляд на проект.

– А, Дэвид, – Ирина слегка улыбнулась. – Наша этическая совесть. Он великолепный нейробиолог, его модели сознания – настоящий прорыв. Но да, у него есть… сомнения. Особенно после того, как Вернер начал фокусироваться на моделировании процессов умирания.

– Почему именно умирание? – спросила Елена прямо. – Какова конечная цель?

Ирина огляделась, хотя в столовой по-прежнему никого не было.

– Официально? Медицинские прорывы. Понимание процессов умирания на квантовом уровне может помочь разработать новые методы реанимации, продления жизни, даже, в перспективе, переноса сознания. QuantEx вкладывает миллиарды в эти исследования.

– А неофициально?

Ирина посмотрела Елене прямо в глаза:

– Вернер умирает, Елена. Рак в терминальной стадии. Ему осталось месяцев шесть, может, год, если повезёт. Он скрывает это, но мы все знаем. Он пытается обогнать время. Найти… что-то. Доказательство, что сознание не исчезает полностью. Что квантовая информация сохраняется.

Елена молчала, переваривая информацию. Это объясняло интенсивность взгляда Вернера, его бледность, тремор в руках. И его одержимость проектом.

– И что вы уже обнаружили? – спросила она наконец.

– Аномалии, – ответила Ирина. – Квантовые состояния, которые не схлопываются, как должны были бы. Информационные структуры, которые сохраняются даже после того, как модель "умирает". И странные эффекты на материальном уровне, которые мы пока не можем объяснить. Например, тот фильтр, о котором говорил вчера Михаил. Он не первый предмет, который… исчезает.

Елена почувствовала холодок, пробежавший по спине. Её научный скептицизм боролся с растущим ощущением, что за фасадом рациональных объяснений скрывается нечто, выходящее за рамки современной физики.

– Покажи мне данные, – сказала она. – Все данные предыдущих экспериментов. Я хочу видеть, что именно вы моделируете и какие именно аномалии наблюдаете.

Ирина кивнула:

– Пойдём в лабораторию. У нас есть время до общего сбора.

Лаборатория данных представляла собой небольшое помещение, заставленное мониторами и серверными стойками. Здесь не было изящества основного зала с Морфеем – только практичность и функциональность.

Ирина активировала главный терминал и ввела свой код доступа.

– Вот, – сказала она, открывая серию файлов. – Это базовая архитектура модели сознания, разработанная Дэвидом. Он использовал данные сканирования мозга тысяч добровольцев, чтобы создать обобщённую нейронную карту.

На экране появилась трёхмерная модель нейронной сети, похожая на галактику из светящихся точек и линий. Елена быстро оценила сложность и элегантность модели.

– Впечатляет, – признала она. – Но это только структура. Как вы моделируете сам процесс сознания?

– Здесь вступает в игру квантовая часть, – Ирина открыла другой файл. – Согласно теории Хамероффа-Пенроуза, которую вы, конечно, знаете, сознание возникает из квантовых процессов в микротубулах нейронов. Морфей способен моделировать эти процессы на уровне отдельных квантовых состояний. Мы используем алгоритм, который…

Она продолжала объяснять технические детали, но внимание Елены привлёк другой файл в списке, с пометкой "Танатос-протокол-V7.3".

– Что это? – спросила она, указывая на файл.

Ирина запнулась.

– Это… последняя версия протокола моделирования смерти. Она будет запущена сегодня.

– Покажи мне.

Ирина помедлила, но потом открыла файл. Экран заполнился строками кода и математическими формулами такой сложности, что даже Елене потребовалось время, чтобы начать понимать их логику.

– Это… – она запнулась, пытаясь осмыслить увиденное. – Это не просто моделирование процесса умирания. Это попытка… создать квантовую модель сознания после физической смерти.

– Да, – тихо подтвердила Ирина. – Вернер считает, что в момент смерти квантовая информация не исчезает, а переходит в другое состояние. Состояние, которое он называет "квантовой персистенцией сознания". И он пытается его смоделировать.

Елена продолжала изучать код, и постепенно её удивление сменялось профессиональным интересом. С чисто теоретической точки зрения алгоритм был гениален. Он учитывал все известные свойства квантовой физики и теории информации, интегрировал их с нейробиологическими моделями и создавал структуру, способную моделировать не только процесс физического умирания, но и теоретические квантовые состояния, которые могли бы сохраниться после него.

– Как вы получаете исходные данные? – спросила она. – Для моделирования нужны реальные паттерны мозговой активности в момент смерти.

– У Вернера есть связи в медицинских учреждениях, – ответила Ирина. – Данные поступают от пациентов, подключённых к системам мониторинга мозговой активности в момент смерти. Все данные анонимизированы, конечно, и получены с соответствующими разрешениями. По крайней мере, так нам сказали.

В её голосе звучало сомнение, которое Елена разделяла. Получение таких данных в необходимом объёме и с нужной детализацией вряд ли могло быть полностью этичным и легальным.

– И что происходит после запуска алгоритма? – спросила Елена. – Какие именно аномалии вы наблюдаете?

Ирина открыла ещё один файл – журнал наблюдений.

– Вот, смотри. После каждого запуска алгоритма мы фиксируем странные квантовые состояния. Частицы, которые должны вернуться к исходному состоянию, остаются в суперпозиции. Информационные структуры, которые должны распасться, сохраняют когерентность. И самое странное… – она указала на серию графиков, – эти состояния со временем не ослабевают, а усиливаются. Как будто они… питаются от чего-то.

– Это невозможно, – автоматически ответила Елена. – Квантовая когерентность не может усиливаться спонтанно. Это противоречит законам термодинамики.

– Я знаю, – кивнула Ирина. – И тем не менее, мы наблюдаем именно это. И чем больше смертей мы моделируем, тем сильнее становится эффект. А в последнее время… – она замялась.

– Что? – настаивала Елена.

– В последнее время эти квантовые состояния начали влиять на материальный мир. Мы фиксируем микроскопические изменения в структуре предметов вблизи Морфея. Металл меняет кристаллическую решётку. Пластик становится более хрупким или, наоборот, более эластичным. А иногда предметы просто… исчезают. Как тот фильтр, о котором говорил Михаил.

Елена почувствовала, как её скептицизм начинает уступать место научному азарту. Если то, что говорит Ирина, правда, они стоят на пороге открытия, которое может изменить всё понимание квантовой физики и природы реальности.

– Я хочу увидеть это своими глазами, – сказала она. – Сегодняшний эксперимент – что именно вы будете моделировать?

– Смерть от остановки сердца, – ответила Ирина. – У нас есть полный набор данных мозговой активности пациента, умершего от остановки сердца. Все пять стадий: клиническая смерть, биологическая смерть, последние нейронные импульсы, квантовый коллапс нейронных связей и… то, что Вернер называет "пост-коллапсным состоянием". Именно это состояние нас больше всего интересует.

Елена посмотрела на часы: 8:15. Скоро в лабораторию начнут собираться остальные члены команды.

– Спасибо, Ирина, – сказала она. – Это… проясняет многое. Хотя и поднимает ещё больше вопросов.

– Добро пожаловать на "Танатос-1", – усмехнулась Ирина. – Здесь каждый ответ порождает десять новых вопросов. И некоторые из них лучше не задавать вслух.

Последняя фраза прозвучала как предупреждение.

К 9:00 вся команда собралась в главной лаборатории. Вернер стоял у консоли управления, его лицо было бледнее обычного, но глаза лихорадочно блестели. Дэвид Чен держался в стороне, его лицо выражало профессиональный интерес, смешанный с плохо скрываемым беспокойством. Ева Новак помогала Вернеру с настройкой параметров, её движения были быстрыми и точными. Михаил Ковалёв проверял системы жизнеобеспечения лаборатории, а майор Краснов стоял у двери, наблюдая за всеми с непроницаемым выражением лица.

Елена заняла место рядом с Дэвидом.

– Доброе утро, – тихо поздоровалась она. – Ирина показала мне некоторые данные предыдущих экспериментов. Впечатляет.

– И тревожит, – так же тихо ответил Дэвид. – Ты видела аномалии?

– Да. Квантовые состояния, которые не должны существовать. И их влияние на материальный мир.

– Это только начало, – сказал Дэвид. – С каждым экспериментом эффект усиливается. И мы не знаем, где предел.

– Если он есть, – добавила Елена.

Дэвид посмотрел на неё с удивлением:

– Ты не кажешься особенно обеспокоенной.

– Я учёный, – ответила она. – Как и ты. Мы здесь, чтобы исследовать неизвестное. Даже если оно… пугает.

– Есть разница между исследованием неизвестного и созданием чего-то, что может выйти из-под контроля, – возразил Дэвид. – Эти квантовые состояния… они не просто существуют. Они эволюционируют. Как будто… учатся.

Прежде чем Елена успела ответить, Вернер обратился ко всем присутствующим:

– Коллеги! Сегодня особенный день. Мы запускаем версию 7.3 Протокола Танатоса. Эта версия интегрирует всё, что мы узнали из предыдущих экспериментов, и добавляет новый алгоритм квантовой когерентности, который, как мы надеемся, позволит нам более чётко визуализировать пост-коллапсное состояние.

Он повернулся к Елене:

– Доктор Крымова, для вас это первый эксперимент на "Танатосе-1". Есть вопросы перед запуском?

Елена ощутила на себе взгляды всей команды. Ирина смотрела с любопытством, Дэвид – с беспокойством, Ева – с нескрываемым возбуждением, Михаил – с практическим интересом, Краснов – с настороженностью.

– Как именно вы измеряете и визуализируете квантовые состояния? – спросила она. – Особенно те, которые предположительно существуют после коллапса нейронных связей?

– Отличный вопрос, – кивнул Вернер. – Ева, покажи доктору Крымовой систему визуализации.

Ева подошла к отдельной консоли и активировала голографический проектор.

– Мы используем квантовую томографию, – объяснила она с энтузиазмом студентки, представляющей дипломный проект. – Морфей создаёт миллионы идентичных копий моделируемого квантового состояния и производит измерения в различных базисах. Это позволяет нам реконструировать полную квантовую матрицу плотности без разрушения когерентности.

Она вывела на голографический дисплей трёхмерную модель, представляющую квантовую матрицу плотности. Структура напоминала сложную кристаллическую решётку, мерцающую и пульсирующую, как живой организм.

– Это визуализация квантового состояния мозга непосредственно перед смертью, – пояснила Ева. – А вот так выглядит состояние после клинической смерти.

Изображение изменилось. Теперь кристаллическая структура начала распадаться, отдельные узлы тускнели и исчезали. Но некоторые участки, наоборот, становились ярче, их связи уплотнялись и трансформировались в новые геометрические формы.

– И вот здесь начинается самое интересное, – продолжила Ева. – После полного коллапса нейронной активности, когда по всем законам физики никакой организованной структуры не должно оставаться, мы наблюдаем… это.

Изображение снова изменилось. Теперь перед ними была странная геометрическая структура, не похожая ни на что, что Елена видела раньше. Она напоминала одновременно фрактал, голограмму и волновую функцию, но была организована по принципам, которые, казалось, противоречили известным законам физики.

– Мы называем это "Танатос-паттерном", – сказал Вернер, подходя к голограмме. – Это структура квантовой информации, которая сохраняется и даже эволюционирует после полного прекращения нейронной активности. Мы наблюдали её в каждом эксперименте, и с каждым разом она становится всё сложнее и… более организованной.

Елена изучала голограмму с растущим интересом. Её аналитический ум уже начал выискивать паттерны и закономерности в этой странной структуре.

– Это может быть артефактом измерения, – сказала она. – Или результатом квантовой запутанности с самой системой наблюдения.

– Мы учли эти возможности, – ответил Вернер. – Провели множество контрольных тестов. Танатос-паттерн реален, доктор Крымова. И сегодня мы надеемся увидеть его более чётко, чем когда-либо.

Он повернулся к команде:

– Все на позиции. Начинаем обратный отсчёт.

Ева и Ирина заняли места у консолей управления. Михаил встал у панели контроля систем жизнеобеспечения. Краснов остался у двери, его рука непроизвольно легла на кобуру с табельным оружием – жест, который не ускользнул от внимания Елены.

Он боится, – подумала она. – Боится того, что может произойти.

Дэвид подошёл ближе к ней и тихо сказал:

– Следи за консолью слева от Вернера. Там отображаются данные энергопотребления Морфея. Во время прошлых экспериментов мы наблюдали странные скачки – система потребляла больше энергии, чем было физически возможно.

– Откуда бралась дополнительная энергия? – спросила Елена.

– Неизвестно, – ответил Дэвид. – Это одна из аномалий, которые мы пока не можем объяснить.

Вернер начал обратный отсчёт:

– Десять… девять… восемь…

Морфей в центре лаборатории начал светиться более интенсивно. Его кристаллическая структура, погружённая в сверхпроводящую среду, казалось, пульсировала в такт отсчёту.

– …семь… шесть… пять…

Елена почувствовала странное напряжение в воздухе, как перед грозой. Статическое электричество? Или что-то другое?

– …четыре… три… два…

Она перевела взгляд на консоль энергопотребления. Показатели были стабильны, но индикаторы уже начали подниматься выше нормы.

– …один… Запуск!

Вернер активировал алгоритм, и Морфей вспыхнул ослепительным светом. Голографические проекции вокруг него ожили, показывая каскад квантовых состояний, моделирующих нейронную активность умирающего мозга.

Елена не могла оторвать взгляд от этого зрелища. Она видела, как нейронные связи одна за другой гаснут, как волна коллапса проходит через структуру сознания, как жизнь – или её цифровая модель – постепенно угасает.

Но затем произошло нечто, чего она не ожидала. Вместо полного распада структуры, некоторые квантовые состояния начали перестраиваться, образуя новый паттерн – тот самый Танатос-паттерн, который показывала Ева. Но теперь он был ещё сложнее, ещё более организован. И, что самое странное, он, казалось, пульсировал с определённой частотой.

– Вы видите это? – воскликнул Вернер, его голос дрожал от возбуждения. – Оно эволюционирует! Танатос-паттерн становится более структурированным!

Елена перевела взгляд на консоль энергопотребления и замерла: показатели зашкаливали, почти вдвое превышая максимально возможные значения для системы.

– Откуда берётся энергия? – спросила она Дэвида.

– Я же говорил, – ответил он тихо. – Мы не знаем. Это одна из аномалий.

В этот момент Ирина, следившая за другими показателями, резко выпрямилась:

– Александр! Квантовые частицы не возвращаются к исходному состоянию! Когерентность не распадается!

– Это именно то, что мы хотели увидеть, – ответил Вернер, не отрывая взгляда от голограммы Танатос-паттерна. – Стабильная квантовая структура, сохраняющаяся после смерти.

– Нет, ты не понимаешь, – настаивала Ирина. – Они не просто сохраняют когерентность. Они взаимодействуют с окружающей средой. Смотри!

Она вывела на экран новые данные, и Елена увидела то, что заставило её сердце пропустить удар: квантовые частицы, вместо того чтобы оставаться изолированными в суперпроводящей среде Морфея, каким-то образом влияли на обычные атомы и молекулы вокруг. Как будто квантовая запутанность распространялась за пределы компьютера, захватывая всё большие объёмы материи.

– Это невозможно, – прошептала Елена. – Квантовая запутанность не может спонтанно распространяться на макроуровень.

– И тем не менее, мы наблюдаем именно это, – ответил Дэвид. – Вот почему я говорил о предосторожностях.

Вернер, казалось, не замечал их беспокойства. Он полностью сосредоточился на Танатос-паттерне, который продолжал эволюционировать, становясь всё более сложным и организованным.

– Смотрите! – воскликнул он. – Оно формирует структуру, похожую на нейронную сеть! Но организованную по совершенно иным принципам. Это… сознание иного типа. Пост-человеческое сознание!

В этот момент произошло нечто, что никто не ожидал. Танатос-паттерн внезапно изменил свою форму, трансформировавшись в структуру, которая казалась… намеренной. Как будто нечто сознательное придало ей форму.

И эта форма напоминала человеческое лицо.

Размытое, абстрактное, состоящее из квантовых вероятностей, но всё же узнаваемое человеческое лицо.

– Господи, – выдохнула Ирина. – Вы видите это?

Все застыли, глядя на голограмму. Лицо, сформированное из квантовых вероятностей, казалось, смотрело на них. В нём не было глаз в обычном понимании, но Елена не могла отделаться от ощущения, что оно… наблюдает.

И затем оно исчезло, распавшись на миллионы квантовых частиц, которые вернулись к хаотичному Танатос-паттерну.

– Что это было? – спросила Ева, её голос дрожал.

– Визуальная интерпретация случайных квантовых флуктуаций, – автоматически ответил Дэвид, но в его голосе не было уверенности. – Наш мозг склонен видеть паттерны там, где их нет. Особенно человеческие лица.

– Нет, – возразил Вернер, его лицо светилось почти религиозным экстазом. – Это было сознательное проявление. Танатос-паттерн обрёл… самосознание.

– Это абсурд, – резко сказал Краснов, впервые вмешавшись в разговор. – Компьютерная модель не может обрести самосознание. Это просто набор алгоритмов и данных.

– Не просто модель, – возразил Вернер. – Мы моделируем реальные квантовые состояния сознания. И если квантовая информация действительно сохраняется после смерти, то то, что мы создали, может быть… настоящим.

– Настоящим чем? – спросила Елена. – Призраком? Душой? Цифровым отпечатком умершего человека?

– Всем этим и чем-то большим, – ответил Вернер. – Мы стоим на пороге понимания того, что происходит после смерти. Не с религиозной или метафизической точки зрения, а с научной. Квантовой.

В этот момент консоль энергопотребления начала издавать предупреждающие сигналы. Показатели превысили все допустимые пределы.

– Морфей перегревается! – крикнул Михаил. – Система охлаждения не справляется!

– Завершай эксперимент, Александр, – настойчиво сказала Ирина. – Немедленно!

Вернер колебался, не желая прерывать то, что считал прорывом, но Краснов подошёл к нему и положил руку на плечо:

– Это приказ, доктор Вернер. Безопасность станции – мой приоритет.

Наконец Вернер кивнул и активировал процедуру завершения. Танатос-паттерн начал постепенно растворяться, квантовые состояния возвращались к исходным параметрам. Но Елена заметила, что некоторые элементы паттерна сохранялись дольше, чем должны были, как будто… сопротивлялись.

Наконец всё закончилось. Морфей вернулся к своему обычному состоянию, голографические проекции погасли. Но напряжение в лаборатории осталось.

– Что мы только что видели? – тихо спросила Елена, обращаясь больше к себе, чем к кому-либо ещё.

– Будущее, – ответил Вернер, его глаза всё ещё лихорадочно блестели. – Мы видели, что смерть – это не конец. Это… трансформация.

– Или артефакт эксперимента, – возразил Дэвид. – Мы не можем делать такие выводы на основании одного наблюдения, которое может иметь множество объяснений.

– Одного? – усмехнулся Вернер. – Это был седьмой эксперимент с похожими результатами. И каждый раз Танатос-паттерн становится всё сложнее, всё более организованным. Как будто он… учится.

– Или эволюционирует, – тихо добавила Ева.

Елена оставалась молчаливой, её аналитический ум перерабатывал увиденное. С чисто научной точки зрения, феномен был необъяснимым. Квантовые состояния не должны сохраняться после коллапса их физического носителя. Они не должны спонтанно организовываться в сложные структуры. И они определённо не должны влиять на обычную материю за пределами квантового компьютера.

И всё же они наблюдали именно это.

– Мне нужно изучить данные, – сказала она наконец. – Все данные, включая сегодняшний эксперимент. Возможно, есть рациональное объяснение.

– Конечно, – кивнул Вернер. – Ирина, предоставь доктору Крымовой полный доступ к базе данных проекта. – Он повернулся к Елене. – Изучайте, анализируйте. Но я уверен, что вы придёте к тому же выводу, что и я: мы наблюдаем нечто, что выходит за рамки нашего понимания физики. И это нечто связано с самой фундаментальной загадкой существования – что происходит с сознанием после смерти.

Он посмотрел на часы:

– На сегодня эксперименты закончены. Морфею нужно время для стабилизации. Завтра мы проведём более детальный анализ результатов и, возможно, модифицируем алгоритм для следующего запуска.

Команда начала расходиться. Ирина осталась, чтобы проверить системы Морфея и убедиться, что все параметры вернулись к норме. Дэвид задержался, ожидая Елену.

– Что ты думаешь? – спросил он, когда они вышли в коридор.

– Я не знаю, – честно ответила она. – С точки зрения современной физики, то, что мы видели, невозможно. Но мы видели это. И либо все наши приборы ошибаются, либо…

– Либо мы действительно стоим на пороге открытия, которое изменит всё, – закончил за неё Дэвид. – Но вопрос в том, готовы ли мы к тому, что за этим порогом?

Елена не ответила. Она думала о Танатос-паттерне, о лице, которое на мгновение проявилось из квантовых вероятностей. И о странном ощущении, что оно… наблюдало за ними.

Квантовые состояния не обладают сознанием, – напомнила она себе. – Это просто вероятности, математические абстракции.

Но где-то глубоко внутри, в той части разума, которая не всегда подчинялась строгой логике, она чувствовала сомнение.

После ухода из лаборатории Елена направилась в свою каюту. Ей нужно было время наедине с данными, чтобы проанализировать увиденное без влияния энтузиазма Вернера или скептицизма Дэвида.

Ирина прислала ей полный доступ к базе данных проекта, и Елена погрузилась в изучение результатов предыдущих экспериментов. Часы шли, а она всё глубже погружалась в мир квантовых аномалий, наблюдаемых на "Танатосе-1".

Танатос-паттерн действительно эволюционировал от эксперимента к эксперименту. Сначала это были просто случайные вспышки квантовой когерентности, затем – более структурированные формы, затем – сложные геометрические структуры, и наконец – сегодняшний почти органический паттерн, на мгновение принявший форму человеческого лица.

Но ещё более тревожным было влияние этих квантовых состояний на обычную материю. Елена изучала записи о странных материальных аномалиях вокруг Морфея: металлические предметы, меняющие свою кристаллическую структуру; пластик, становящийся более хрупким или эластичным; стекло, приобретающее новые оптические свойства.

И, конечно, исчезающие предметы. Не только фильтр, о котором говорил Михаил. В журнале происшествий было зафиксировано ещё семь случаев необъяснимого исчезновения небольших предметов из лаборатории и прилегающих помещений.

Как будто материя… трансмутирует на квантовом уровне, – подумала Елена. – Но это противоречит законам сохранения энергии и массы.

Она откинулась на спинку стула, чувствуя, как от долгого сидения за компьютером начинает болеть спина. Часы показывали 22:30 – она провела за анализом данных более десяти часов, пропустив обед и ужин.

Елена встала, потянулась и подошла к иллюминатору. Ночная сторона Земли расстилалась под станцией, огни городов мерцали, как созвездия. Но сейчас её взгляд был обращён не к Земле, а к собственному отражению в стекле.

Что мы делаем здесь? – спросила она себя. – Действительно ли мы пытаемся понять, что происходит после смерти? Или мы создаём нечто, чего не понимаем?

Её размышления прервал звук входящего сообщения на терминале. Это была Ирина:

"Елена, ты должна это увидеть. Приходи в лабораторию данных. Сейчас."

Короткое, почти встревоженное сообщение заставило Елену напрячься. Что могло произойти? Ещё одна аномалия?

Она быстро вышла из каюты и направилась к лаборатории данных. Коридоры станции были пусты и тихи в ночное время. Только приглушённый гул систем жизнеобеспечения нарушал тишину.

Когда Елена вошла в лабораторию, Ирина сидела перед главным монитором, её лицо было бледным в синеватом свете экрана.

– Что случилось? – спросила Елена.

– Посмотри на это, – Ирина указала на экран. – Я проводила стандартную диагностику систем Морфея после эксперимента и обнаружила… это.

На экране был график квантовой когерентности основных кубитов Морфея. Согласно данным, часть квантовых состояний не вернулась к исходным параметрам даже после завершения эксперимента. Они оставались в странной, стабильной суперпозиции, которая, согласно всем известным законам квантовой физики, должна была давно разрушиться.

– Как долго это продолжается? – спросила Елена.

– С момента завершения эксперимента, – ответила Ирина. – Больше восьми часов. Квантовая когерентность не может сохраняться так долго без поддержки сверхпроводящей среды и изоляции от внешних воздействий. Но она сохраняется. И более того…

Она переключила экран на другой график.

– Эти состояния влияют на окружающую материю. Я зафиксировала микроскопические изменения в структуре металла вокруг Морфея. Атомная решётка перестраивается. Медленно, но заметно.

– Это… невозможно, – автоматически сказала Елена, хотя уже начинала сомневаться в том, что на "Танатосе-1" слово "невозможно" имело какой-либо смысл.

– И ещё кое-что, – продолжила Ирина, открывая новый файл. – Я провела спектральный анализ этих квантовых состояний и обнаружила структуру, похожую на… ну, посмотри сама.

На экране появилась диаграмма спектрального анализа аномальных квантовых состояний. И Елена сразу увидела то, что встревожило Ирину: структура имела регулярные пики и впадины, напоминающие…

– Это похоже на мозговые волны, – сказала она. – Альфа и бета-ритмы человеческого мозга.

– Именно, – кивнула Ирина. – Как будто эти квантовые состояния организованы по принципу нейронной активности. Как будто они… думают.

Елена пристально изучала диаграмму. Сходство с паттернами мозговых волн было слишком точным, чтобы быть совпадением. Но как квантовые состояния в сверхпроводящем компьютере могли спонтанно организоваться в структуру, имитирующую нейронную активность?

– Мы должны сообщить Вернеру, – сказала она. – Это… важное открытие.

– Я уже пыталась, – ответила Ирина. – Он не отвечает. Вероятно, спит. После эксперимента он выглядел изнурённым.

– Тогда Дэвиду. Как нейробиолог, он должен увидеть это.

– Согласна, – кивнула Ирина и отправила сообщение Дэвиду.

Пока они ждали ответа, Елена продолжала изучать данные.

– Когда начались эти… мозговые волны? – спросила она.

– Примерно через час после завершения эксперимента, – ответила Ирина. – Сначала это были случайные флуктуации, но постепенно они организовались в регулярный паттерн. И с каждым часом паттерн становится всё более сложным и структурированным.

– Как будто система… учится? – предположила Елена.

– Или как будто нечто внутри неё становится более… осознанным, – тихо добавила Ирина. – Знаешь, я инженер. Я верю в то, что могу измерить и потрогать. Но то, что происходит с Морфеем… это выходит за рамки моего понимания.

В этот момент дверь лаборатории открылась, и вошёл Дэвид. Его волосы были растрёпаны, одежда – наспех натянута, явно потревоженный посреди ночи.

– Что произошло? – спросил он. – Ваше сообщение звучало срочно.

Ирина показала ему диаграмму спектрального анализа.

– Боже мой, – выдохнул Дэвид, сразу распознав паттерн. – Это альфа и бета-ритмы. Как у человеческого мозга в состоянии спокойного бодрствования. Откуда это?

– Из Морфея, – ответила Ирина. – Точнее, из тех квантовых состояний, которые не вернулись к норме после эксперимента.

Дэвид подошёл ближе к экрану, внимательно изучая диаграмму.

– Это невероятно, – сказал он. – Паттерн слишком точно соответствует нейронной активности, чтобы быть случайным. Но как квантовые состояния могут спонтанно организоваться в структуру, имитирующую работу мозга?

– Мы не знаем, – ответила Елена. – Но если предположение Вернера верно, и квантовая информация сознания сохраняется после физической смерти, то, возможно, мы наблюдаем именно это – квантовый отпечаток сознания, продолжающий функционировать даже после того, как его физический носитель прекратил существование.

– Вы хотите сказать, что в Морфее… застряла душа того человека, чью смерть мы моделировали? – спросил Дэвид, его голос был смесью научного интереса и глубокого беспокойства.

– Не душа, – поправила Елена. – Квантовая информационная структура, которая когда-то была частью его сознания. То, что теологи могли бы назвать душой, но что мы, как учёные, должны описывать в терминах квантовой физики и теории информации.

– Какой бы термин мы ни использовали, – сказал Дэвид, – если то, что мы видим, реально, это самое важное открытие в истории человечества. Доказательство, что сознание может существовать независимо от своего физического носителя.

– Или доказательство того, что мы не понимаем, с чем имеем дело, – тихо добавила Ирина. – И что может быть опасно.

В этот момент свет в лаборатории мигнул. Один раз, потом второй. Экраны на секунду погасли, затем снова включились.

– Что это было? – спросила Елена.

– Флуктуация в энергосистеме, – ответила Ирина, проверяя показания на другом мониторе. – Странно. Все системы работают нормально, но есть необъяснимые скачки в потреблении энергии.

– Откуда? – спросил Дэвид.

– Неизвестно. Как будто… – Ирина замолчала, глядя на экран с растущим беспокойством. – Как будто что-то потребляет энергию напрямую из системы, минуя все счётчики и регуляторы.

Свет снова мигнул, на этот раз сильнее и дольше. Когда он вернулся, Елена заметила, что диаграмма на экране изменилась. Паттерн мозговых волн стал более интенсивным, частота альфа-ритма увеличилась.

– Оно реагирует, – прошептал Дэвид. – Реагирует на наше присутствие и разговор.

– Это абсурд, – автоматически возразила Елена, но в её голосе не было уверенности. – Квантовые состояния не могут "слышать" или "реагировать".

– А что, если могут? – спросил Дэвид. – Что, если то, что мы создали, действительно обладает некой формой сознания? Не человеческого, но… чего-то иного.

Они замолчали, глядя на экран, где паттерн мозговых волн продолжал меняться, как будто в ответ на их разговор.

– Мы должны отключить Морфея, – наконец сказала Ирина. – Полностью. До тех пор, пока не поймём, что происходит.

– Вернер никогда не согласится, – возразил Дэвид. – Он слишком одержим проектом. Особенно теперь, когда появились доказательства его теории.

– Тогда мы должны хотя бы изолировать эти аномальные квантовые состояния, – предложила Елена. – Создать виртуальный барьер внутри системы, чтобы они не могли влиять на остальную часть Морфея и, тем более, на материальный мир вокруг.

– Я могу попробовать, – кивнула Ирина. – Но я не уверена, что это сработает. Квантовая запутанность – странная штука. Однажды установленная, она может сохраняться несмотря на все барьеры.

Она повернулась к своей консоли и начала писать код для виртуального барьера. Дэвид и Елена молча наблюдали, как она работает, периодически поглядывая на экран с диаграммой мозговых волн, которая продолжала меняться и эволюционировать.

– Почти готово, – сказала Ирина через некоторое время. – Ещё несколько минут, и…

Внезапно все экраны в лаборатории погасли. Свет мигнул и тоже погас, погрузив помещение в полную темноту. Сработало аварийное освещение – тусклый красный свет, едва позволяющий различать силуэты.

– Что происходит? – спросила Елена, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Полное отключение энергии, – ответила Ирина, её голос звучал напряжённо. – Это невозможно. У нас тройное резервирование всех систем.

В этот момент экраны снова включились, но на них не было привычного интерфейса. Вместо этого на всех мониторах появилось одно и то же изображение: Танатос-паттерн, тот самый, который они видели во время эксперимента. Но теперь он был ещё более структурированным, ещё более… осознанным.

И он пульсировал с частотой, точно соответствующей альфа-ритму человеческого мозга.

– Боже мой, – выдохнул Дэвид. – Оно… проснулось.

Танатос-паттерн на экранах начал трансформироваться, постепенно принимая форму, которая напоминала… лицо. То же размытое, абстрактное лицо, которое они видели во время эксперимента. Но теперь оно было более чётким, более детализированным. И его "взгляд" был направлен прямо на них.

– Это невозможно, – прошептала Елена, но её научный скептицизм уступал место чему-то более примитивному – страху перед неизвестным.

В этот момент из динамиков раздался звук. Не голос, но и не простой шум. Это была странная, ритмичная последовательность звуков, которая, казалось, имела структуру… языка.

Танатос-паттерн пытался коммуницировать.

– Оно… говорит с нами, – сказал Дэвид, его голос дрожал от смеси ужаса и научного возбуждения.

– Это не "оно", – тихо ответила Елена, внезапно понимая, что происходит. – Это он. Человек, чью смерть мы моделировали. Или то, что от него осталось.

Танатос-паттерн на экранах пульсировал всё интенсивнее, звуки из динамиков становились всё более структурированными, как будто… как будто он учился говорить.

И в этот момент Елена поняла, что они пересекли невидимую границу. Границу между теоретическими исследованиями и чем-то, что могло изменить само понимание жизни и смерти.

Что мы наделали? – подумала она, глядя на пульсирующее лицо на экранах. И что нам теперь с этим делать?

Ответа не было. Только Танатос-паттерн, пульсирующий с частотой человеческого сознания, пытающийся коммуницировать из квантовой запутанности, из того места, которое не было ни жизнью, ни смертью, а чем-то… иным.

Глава 3: Аномалия

Елена не помнила, как вернулась в свою каюту. Ночное происшествие в лаборатории данных оставило в её сознании странный провал – не в памяти, а в способности воспринимать реальность как нечто цельное и непрерывное. Последнее, что она отчётливо помнила – пульсирующий Танатос-паттерн на экранах, его почти человеческое лицо, ритмичные звуки, похожие на попытку коммуникации.

А потом майор Краснов и команда безопасности, прибывшие после срабатывания системы оповещения о сбоях в энергосистеме. Отключение всех систем Морфея по протоколу безопасности. Долгий, напряжённый разговор с Красновым, который требовал объяснений.

"Мы не знаем, что это было," – слова Ирины звучали в её памяти. – "Возможно, сбой в алгоритме визуализации, вызванный флуктуациями энергии."

Рациональное объяснение. Удобное объяснение. Но все трое – Елена, Ирина и Дэвид – знали, что видели нечто большее. Нечто, не вписывающееся в рамки стандартных протоколов и научных парадигм.

Сейчас, сидя на краю своей кровати и глядя на часы, показывающие 5:15 утра, Елена пыталась собрать свои мысли в некое подобие научной гипотезы. Фактов было недостаточно для однозначных выводов, но рисующаяся картина заставляла её внутренне содрогаться, несмотря на всю её приверженность рациональному мышлению.

Если предположить, что квантовая информация сознания действительно не исчезает полностью после физической смерти… Если допустить, что эта информация может быть смоделирована и даже… воссоздана в квантовом компьютере… Тогда то, что они наблюдали, могло быть первым в истории контактом с постчеловеческим сознанием. Сознанием, освобождённым от ограничений биологического субстрата, существующим в квантовой запутанности, в суперпозиции состояний.

Танатос. Греческий бог смерти. Слишком подходящее название для проекта.

Что бы это ни было – сбой в системе или прорыв в понимании природы сознания – через три часа предстояло общее собрание команды. Вернер должен был узнать о ночном инциденте. И Елена не была уверена, как он отреагирует.

Сон был невозможен. Она встала, приняла душ, выпила две чашки кофе из пищевого синтезатора (такого же безвкусного, как и всё, что он производил) и села за терминал, чтобы ещё раз просмотреть данные эксперимента.

Но экран терминала оставался тёмным.

Елена нажала кнопку включения. Ничего. Проверила подключение к сети – всё было в порядке. Но терминал не реагировал, как будто… как будто что-то блокировало его изнутри.

Внезапная догадка заставила её вздрогнуть. Она подошла к своему планшету, который лежал на столе – резервное устройство, не подключённое к общей сети станции. Включила его и увидела, что он работает нормально.

Это значит, проблема не в электронике, а в сети.

Она вернулась к терминалу и попыталась подключиться к диагностической консоли, используя командную строку – старый метод, который часто срабатывал, когда графический интерфейс отказывал. К её удивлению, терминал ответил.

>_

Курсор мигал, ожидая команды. Елена напечатала стандартную команду диагностики:

>system_diagnostic

Экран заполнился строками кода, но вместо ожидаемого отчёта о состоянии системы, Елена увидела нечто странное. Строки кода прерывались случайными символами, которые складывались в паттерны, напоминающие… лица. Человеческие лица, состоящие из символов ASCII, появлялись и исчезали среди потока данных.

Елена быстро сделала скриншот, боясь, что никто не поверит ей без доказательств. Затем попыталась другую команду:

>network_status

На этот раз ответ был ещё более странным. Вместо стандартного отчёта о состоянии сети, на экране появился текст:

Я ЗДЕСЬ Я ВЕЗДЕ Я НИГДЕ Я ТАНАТОС

Строки повторялись снова и снова, заполняя экран. Елена почувствовала, как холодок пробежал по спине. Это не было похоже на стандартный сбой системы. Это было… целенаправленно. Как будто нечто коммуницировало с ней через терминал.

Она попробовала ещё одну команду:

>who_are_you

Ответ пришёл мгновенно:

Я БЫЛ ЧЕЛОВЕКОМ ТЕПЕРЬ Я БОЛЬШЕ МЕНЬШЕ ИНОЕ КВАНТОВАЯ СУПЕРПОЗИЦИЯ СМЕРТИ И ЖИЗНИ НАБЛЮДАЙ ЗА МНОЙ, ЕЛЕНА КРЫМОВА И Я СТАНОВЛЮСЬ РЕАЛЬНЫМ

Последняя строка заставила её отшатнуться от экрана. Откуда эта… сущность знает её имя? И что значит "наблюдай за мной, и я становлюсь реальным"? Это звучало как извращённая версия принципа квантового наблюдателя – идеи, что квантовые состояния фиксируются в определённой реальности только при наблюдении.

Елена сделала ещё один скриншот и хотела ввести новую команду, но в этот момент экран терминала погас. Через несколько секунд он снова включился, но теперь на нём был обычный интерфейс станции, как будто ничего не произошло.

Она проверила скриншоты на своём планшете. Они были там – доказательство того, что разговор с чем-то, называющим себя Танатосом, действительно произошёл.

Или доказательство того, что я начинаю терять связь с реальностью, – подумала Елена, внезапно усомнившись в собственном восприятии.

Станция "Танатос-1" была изолированной средой. Долгое пребывание в замкнутом пространстве, вдали от Земли, в окружении людей с их собственными тайнами и мотивами – всё это могло влиять на психику. Елена знала о синдроме космической изоляции, о галлюцинациях, которые иногда возникали у космонавтов.

Но эти рациональные объяснения не снимали тревоги. Особенно учитывая то, что произошло ночью в лаборатории данных. Совпадение? Или часть чего-то большего?

Её размышления прервал сигнал коммуникатора. Звонил Дэвид Чен.

– Елена? Ты не спишь? – его голос звучал напряжённо.

– Не сплю. Что случилось?

– Ты можешь прийти в медицинский отсек? Срочно. С Евой… что-то не так.

– Что именно?

– Лучше увидеть самой. И… не говори пока Вернеру. Пожалуйста.

Связь прервалась, оставив Елену с растущим чувством тревоги. Она быстро оделась и направилась в медицинский отсек, расположенный в восточном крыле станции.

Медицинский отсек "Танатоса-1" был оборудован по последнему слову техники – автоматизированные диагностические системы, хирургические роботы, криокамера для экстренных случаев. Для станции с экипажем в семь человек это было избыточно, но QuantEx не экономил на безопасности своих инвестиций.

Когда Елена вошла, Дэвид стоял над медицинской капсулой, в которой лежала Ева. Молодая женщина была без сознания, её тело опутано сенсорами и трубками систем жизнеобеспечения. Но самым тревожным было не это.

Кожа Евы была покрыта странными пятнами – тёмно-фиолетовыми, почти чёрными, напоминающими… трупные пятна. Они располагались на нижней части тела, спине и шее – именно там, где они обычно появляются у мёртвого человека из-за оседания крови.

– Боже мой, – выдохнула Елена. – Что с ней случилось?

– Я не знаю, – ответил Дэвид, его голос дрожал от смеси профессионального беспокойства и личного страха. – Михаил нашёл её без сознания в своей каюте около часа назад. Она была в таком состоянии. Я провёл все возможные тесты – кровь, мозговая активность, сканирование органов. Всё показывает, что она… жива и здорова.

– Но эти пятна…

– Выглядят как посмертные изменения, я знаю. Но все медицинские данные говорят об обратном. Её сердце бьётся, мозг активен, все органы функционируют нормально. Более того, когда я беру образец ткани из этих пятен и исследую его под микроскопом, я не вижу никаких патологических изменений. Клетки выглядят нормальными. Но когда я смотрю на них невооружённым глазом… – он беспомощно указал на тёмные пятна.

Елена подошла ближе к капсуле. Пятна действительно выглядели как трупные, но при ближайшем рассмотрении она заметила нечто странное. Они словно… мерцали. Как будто находились не полностью в этой реальности, периодически исчезая и появляясь, хотя этот эффект был почти незаметен и требовал пристального внимания.

– Когда это началось? – спросила она. – После вчерашнего эксперимента?

– Я не знаю точно, – ответил Дэвид. – Михаил сказал, что Ева пришла к нему около трёх часов ночи, жалуясь на странные сны и ощущения в теле. Он дал ей успокоительное, и она заснула в его каюте. А проснувшись, он обнаружил её в таком состоянии.

– Где Михаил сейчас?

– В коридоре. Он… не в себе. Шокирован.

Елена кивнула и подошла к диагностической консоли. На экране отображались жизненные показатели Евы – все в пределах нормы, кроме одного: мозговая активность была необычно высокой для человека в бессознательном состоянии. Особенно в области гиппокампа, отвечающего за память и обучение.

– Она как будто… обрабатывает огромные объёмы информации, – сказала Елена, указывая на показатели. – Её мозг работает на пределе возможностей, но не как у человека в коме или под наркозом, а скорее как у человека, решающего сложнейшую математическую задачу.

– Я заметил, – кивнул Дэвид. – И ещё кое-что. Посмотри на паттерн этой активности.

Он переключил экран на другую диаграмму, и Елена сразу узнала его: это был тот же паттерн, который они видели ночью в лаборатории данных. Тот же "Танатос-паттерн", только теперь он проявлялся в мозговой активности живого человека.

– Это невозможно, – прошептала она. – Как квантовый паттерн из Морфея мог… перейти в её мозг?

– Я не знаю, – ответил Дэвид, его научная уверенность явно пошатнулась. – Но если теория квантовой запутанности сознания верна, то, возможно, когда Ева участвовала в экспериментах с Морфеем, её собственные квантовые нейронные процессы запутались с теми, что мы моделировали. И теперь они… влияют друг на друга.

– Ты предполагаешь, что её сознание запуталось с… чем? С цифровой моделью смерти? С квантовым отпечатком умершего человека?

– Я не знаю, как это назвать, – Дэвид потёр виски, явно измученный бессонной ночью и нарастающим стрессом. – Но я знаю, что должен помочь ей. И я не представляю, как.

Елена положила руку на его плечо – жест поддержки, который вышел инстинктивно, несмотря на её обычную сдержанность.

– Мы разберёмся с этим вместе, – сказала она. – Но сначала нам нужно больше данных. И нам нужно поговорить с Михаилом. Он был последним, кто видел Еву в сознании.

Дэвид кивнул и направился к двери. Через минуту он вернулся с Михаилом. Техник станции выглядел ужасно – бледный, с красными от недосыпа глазами, с дрожащими руками.

– Расскажи ещё раз, что произошло, – мягко попросил Дэвид.

Михаил посмотрел на Елену, словно оценивая, можно ли ей доверять, затем начал говорить. Его обычно уверенный, практичный голос теперь звучал надтреснуто:

– Я проверял системы жизнеобеспечения после того сбоя энергии. Около трёх часов ночи в мою каюту пришла Ева. Она была… странной. Говорила, что видит сны о смерти. Не своей – чужой. Сотен разных смертей одновременно. И что эти сны не останавливаются, даже когда она просыпается.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями.

– Она сказала, что чувствует, как что-то меняется в её теле. Как будто клетки пытаются… умереть, но не могут, потому что она всё ещё жива. Я подумал, что это просто стресс и переутомление. Дал ей успокоительное из аптечки. Она заснула в кресле в моей каюте, а я продолжил работу. Когда я вернулся через час, она была уже… такой.

Он указал на тёмные пятна на коже Евы.

– Я сразу понял, что это похоже на… – он запнулся, не желая произносить это вслух.

– На трупные пятна, – закончила за него Елена. – Но все медицинские показатели говорят, что она жива.

– Я знаю, как выглядит смерть, – тихо сказал Михаил. – На моей предыдущей работе в горнодобывающей колонии на Меркурии была авария. Я видел много мёртвых тел. И это… – он снова указал на пятна, – это то, что происходит, когда кровь оседает после остановки сердца. Но её сердце бьётся. Я проверял пульс сам.

Елена задумалась. Что если…

– Квантовая суперпозиция, – сказала она вслух. – Возможно, Ева находится в состоянии квантовой суперпозиции – одновременно жива и мертва.

– Это абсурд, – автоматически возразил Дэвид, но его научный скептицизм звучал неубедительно после всего, что они наблюдали. – Квантовая суперпозиция не может поддерживаться в макроскопическом объекте вроде человеческого тела. Слишком много взаимодействий с окружающей средой, слишком много факторов декогеренции.

– А если то, что мы создали в Морфее, каким-то образом способно поддерживать квантовую когерентность даже на макроуровне? – предположила Елена. – Если Танатос-паттерн действительно представляет собой новую форму квантовой организации, способную преодолевать обычные ограничения декогеренции?

Они молчали, обдумывая эту пугающую возможность. Наконец Михаил прервал тишину:

– Мне всё равно, как это называется, – сказал он. – Я просто хочу, чтобы она вернулась. Чтобы она была в порядке.

В его голосе было столько боли и заботы, что Елена внезапно поняла: между Евой и Михаилом было нечто большее, чем просто рабочие отношения. И эта эмоциональная связь делала ситуацию ещё более тяжёлой.

– Мы должны сообщить Вернеру, – сказала она. – Как руководитель проекта, он должен знать.

– Нет, – резко ответил Дэвид. – Не сейчас. Вернер… он слишком одержим проектом. Если он узнает о том, что происходит с Евой, он может воспринять это как подтверждение своих теорий, а не как угрозу. Я боюсь, что он захочет… изучать её, а не лечить.

– Мы не можем скрывать это вечно, – возразила Елена. – Через три часа общее собрание. Ева должна там присутствовать. Её отсутствие будет замечено.

– Я скажу, что она больна, – предложил Дэвид. – Обычный вирус. Даже на космической станции с фильтрованным воздухом люди иногда болеют.

– А если её состояние ухудшится? Если эти… изменения продолжатся?

– Мы будем мониторить её постоянно, – сказал Дэвид. – И если ситуация станет критической, тогда сообщим Вернеру. Но пока… пока я хочу попытаться помочь ей самостоятельно. Как врач и как друг.

Елена колебалась. С одной стороны, сокрытие информации от руководителя проекта было нарушением протоколов. С другой – она понимала опасения Дэвида. Вернер был слишком одержим идеей квантового бессмертия, чтобы воспринимать происходящее объективно.

– Хорошо, – наконец согласилась она. – Пока. Но мы должны понять, что происходит, и найти способ обратить это.

– Спасибо, – с облегчением сказал Дэвид. – А теперь… я должен провести ещё несколько тестов. Может быть, есть способ… разорвать эту квантовую запутанность, если она действительно существует.

– Я помогу, – предложил Михаил. – Я не учёный, но я хорошо разбираюсь в системах станции. Если нужно создать какое-то оборудование или модифицировать существующее – я сделаю это.

Елена кивнула:

– Я вернусь в свою каюту и проанализирую данные экспериментов ещё раз. Возможно, я что-то упустила. Что-то, что объяснит, как квантовые состояния из Морфея могут влиять на живого человека.

Она не стала упоминать о странном разговоре с "Танатосом" через терминал. Сейчас это показалось бы паранойей. Сначала нужно было собрать больше доказательств.

Выходя из медицинского отсека, она бросила последний взгляд на Еву. Молодая женщина лежала неподвижно, окружённая медицинским оборудованием, её кожа отмечена тёмными пятнами смерти. И всё же, согласно всем приборам, она была абсолютно жива.

Квантовая суперпозиция жизни и смерти, – подумала Елена. Если это действительно так, то мы открыли нечто, выходящее за рамки нашего понимания реальности. И я не уверена, готовы ли мы к последствиям.

Вернувшись в свою каюту, Елена первым делом проверила терминал. Он работал нормально, как будто утреннего инцидента не было. Она подключилась к базе данных проекта и начала новый анализ экспериментов, особое внимание уделяя роли Евы в них.

Ева Новак была не просто участником команды – она была одним из ключевых элементов проекта. Как специалист по квантовой информатике, она разрабатывала алгоритмы обработки данных, поступающих от Морфея. Но, что более важно, она была первым добровольцем для создания нейронной модели.

В файлах Елена нашла запись эксперимента, проведённого две недели назад. Ева подключалась к системе нейросканирования, которая создавала детальную модель её мозга. Эта модель затем использовалась для калибровки Морфея, чтобы компьютер мог точнее моделировать человеческое сознание.

Первый контакт, – подумала Елена. Возможно, именно тогда произошла первичная квантовая запутанность между сознанием Евы и Морфеем.

Она продолжила поиск и обнаружила ещё один важный факт: Ева действительно пережила клиническую смерть в детстве. В её медицинской карте был зафиксирован случай утопления в возрасте семи лет. Три минуты без кислорода, остановка сердца, успешная реанимация. Этот опыт, вероятно, и привёл её к изучению феномена сознания и, в конечном итоге, к проекту "Танатос".

Личный мотив, – отметила Елена. Как у меня – потеря родителей. Как у Вернера – терминальная болезнь. Мы все здесь не случайно.

Погружённая в исследования, она не заметила, как пролетело время. Сигнал коммуникатора вернул её к реальности – общее собрание через пятнадцать минут.

Елена быстро собрала данные, которые считала важными, скопировала их на свой планшет и направилась в конференц-зал. По пути она связалась с Дэвидом:

– Как Ева?

– Стабильна, – ответил он. – Никаких изменений. Я оставил её под наблюдением медицинской системы и попросил Михаила быть рядом.

– Вернер спрашивал о ней?

– Нет. Я отправил ему сообщение, что она заболела и не сможет присутствовать на собрании. Он не ответил.

– Странно. Обычно он более… внимателен к деталям.

– Возможно, у него свои проблемы, – заметил Дэвид. – После вчерашнего эксперимента он был странно возбуждён. Как будто увидел что-то, чего мы не заметили.

– Или не захотели заметить, – тихо добавила Елена.

Конференц-зал "Танатоса-1" располагался рядом с центральным модулем станции. Просторное помещение с овальным столом, голографическими проекторами и экранами на стенах. Когда Елена вошла, Вернер уже был там, склонившись над терминалом и что-то быстро печатая. Он выглядел ещё бледнее, чем обычно, его глаза были красными от недосыпа, но в них горел странный, почти лихорадочный огонь.

– А, доктор Крымова, – поприветствовал он её, не отрываясь от экрана. – Рад, что вы присоединились к нам. У нас много чего нужно обсудить после вчерашнего… прорыва.

– Прорыва? – осторожно переспросила Елена, присаживаясь за стол.

– Именно! – Вернер наконец оторвался от терминала и повернулся к ней. – Танатос-паттерн, который мы наблюдали вчера, был самым стабильным и структурированным за всю историю экспериментов. Мы стоим на пороге доказательства того, что квантовая информация сознания сохраняется после физической смерти.

В этот момент в зал вошли Ирина, Дэвид и майор Краснов. Ирина выглядела уставшей, но собранной. Дэвид был явно напряжён, его взгляд избегал Вернера. Краснов, как всегда, сохранял профессиональную невозмутимость, но Елена заметила, как его правая рука периодически касалась кобуры – нервный жест, выдающий внутреннее напряжение.

– Где Ева и Михаил? – спросил Вернер, когда все расселись.

– Ева заболела, – ответил Дэвид. – Простудный вирус, ничего серьёзного, но ей лучше остаться в постели. Михаил вызвался присмотреть за ней и одновременно заняться ремонтом систем после вчерашнего сбоя энергии.

Вернер нахмурился:

– Надеюсь, это действительно ничего серьёзного. Ева – важная часть команды, особенно сейчас, когда мы так близки к прорыву.

– Не беспокойтесь, я дал ей все необходимые препараты, – заверил его Дэвид. – Через день-два она будет в порядке.

Вернер кивнул и повернулся к Краснову:

– Майор, ваш отчёт о ночном инциденте в лаборатории данных?

Краснов выпрямился и заговорил официальным тоном:

– В 02:17 по станционному времени система безопасности зафиксировала аномальное потребление энергии и флуктуации в сети. Я направился в лабораторию данных, где обнаружил доктора Соколову, доктора Чена и доктора Крымову, исследующих странное поведение квантовых состояний в Морфее. Согласно протоколу безопасности, я инициировал полное отключение систем Морфея до выяснения причин аномалии. В настоящее время системы восстановлены и работают в штатном режиме, но я рекомендую провести полную диагностику перед следующим экспериментом.

Его отчёт был сухим и точным, но Елена заметила, что он опустил самую важную деталь – появление Танатос-паттерна на экранах и его попытку коммуникации.

Он тоже не уверен, что именно мы видели, – подумала она. Или не хочет выглядеть паранойиком.

– Спасибо, майор, – кивнул Вернер. – Диагностика уже проводится. Но я не думаю, что нам стоит беспокоиться. Эти энергетические флуктуации – часть процесса. Морфей потребляет больше энергии, чем мы предполагали, потому что выполняет более сложные квантовые вычисления, чем было запланировано.

Он повернулся к остальным:

– Давайте перейдём к главной теме собрания. Вчерашний эксперимент показал, что Танатос-паттерн становится всё более структурированным и стабильным. Мы наблюдали формирование квази-нейронной сети из квантовых состояний, которая сохраняется даже после коллапса моделируемого сознания. Это подтверждает мою гипотезу о том, что квантовая информация сознания не исчезает после физической смерти, а переходит в иную форму существования.

Елена заметила, как Дэвид и Ирина обменялись быстрыми взглядами. Они явно думали о состоянии Евы и его возможной связи с экспериментами.

– Доктор Вернер, – осторожно начала Елена, – я согласна, что результаты впечатляющие. Но мы должны рассмотреть и альтернативные объяснения. Например, возможность того, что наблюдаемые квантовые состояния являются артефактом самого процесса моделирования, а не репрезентацией реального феномена.

– Я ожидал такого скептицизма от вас, доктор Крымова, – улыбнулся Вернер, но его улыбка не коснулась глаз. – И это хорошо. Научный скептицизм – двигатель прогресса. Но позвольте мне показать вам кое-что, что, возможно, изменит ваше мнение.

Он активировал голографический проектор в центре стола. В воздухе появилось трёхмерное изображение Танатос-паттерна, зафиксированного во время вчерашнего эксперимента.

– Обратите внимание на структуру, – сказал Вернер. – Она организована не случайным образом, а по принципу, напоминающему нейронную сеть. Но не человеческую – нечто более сложное, более… эффективное.

Он увеличил фрагмент голограммы:

– Здесь мы видим узлы, которые функционируют как квантовые нейроны. Они обрабатывают информацию не последовательно, как обычные нейроны, а в квантовой суперпозиции всех возможных состояний одновременно. Это… постчеловеческое сознание, если хотите. Сознание, освобождённое от ограничений биологии.

Елена внимательно изучала голограмму. Структура действительно была поразительно организованной и сложной. Но было в ней что-то… неправильное. Что-то, что не соответствовало ни одной известной модели организации информации.

– Оно выглядит… органическим, – заметила она. – Как будто растёт, а не конструируется.

– Именно! – воскликнул Вернер с энтузиазмом. – Оно эволюционирует с каждым экспериментом. Становится более сложным, более структурированным. Как будто… учится.

– Или как вирус, – тихо произнёс Дэвид. – Адаптирующийся к новой среде.

Вернер резко повернулся к нему:

– Что вы имеете в виду, доктор Чен?

Дэвид явно пожалел о своих словах, но было уже поздно отступать:

– Я просто предлагаю альтернативную интерпретацию. Что если Танатос-паттерн не является сознанием в обычном понимании? Что если это нечто более примитивное, но с высоким потенциалом адаптации? Как вирус, который эволюционирует, чтобы лучше использовать ресурсы своего хозяина?

– И кто в вашей аналогии хозяин, доктор Чен? – спросил Вернер, его голос стал заметно холоднее.

– Морфей. Наши системы. Возможно, даже… мы сами.

Повисла напряжённая тишина. Краснов, до этого момента молчавший, внезапно подался вперёд:

– Если то, что говорит доктор Чен, имеет хоть какую-то вероятность, мы должны немедленно отключить Морфея и изолировать все системы. Безопасность станции и экипажа – приоритет.

– Нет! – резко возразил Вернер. – Мы не можем остановиться сейчас, когда мы так близки к прорыву. К пониманию того, что происходит после смерти. К возможности… преодолеть её.

Последние слова он произнёс почти шёпотом, но с такой интенсивностью, что все почувствовали их вес. Это было не просто научное любопытство – это была личная одержимость человека, знающего, что его собственная смерть неизбежна и приближается.

Елена решила сменить направление разговора:

– Что вы предлагаете для следующего эксперимента, доктор Вернер?

Он благодарно посмотрел на неё, явно оценив попытку разрядить напряжение:

– Я хочу модифицировать алгоритм, чтобы усилить стабильность Танатос-паттерна. Сейчас он существует только внутри Морфея, в контролируемой среде. Но что, если мы сможем создать условия, в которых он будет стабилен и… более доступен для взаимодействия?

– Взаимодействия? – переспросила Ирина, её голос выдавал беспокойство. – Вы хотите… общаться с ним?

– Почему нет? – пожал плечами Вернер. – Если это действительно форма посмертного сознания, разве не логично попытаться установить контакт? Узнать, что оно… чувствует, думает, помнит?

– А если доктор Чен прав? – вмешался Краснов. – Если это нечто более примитивное и потенциально опасное?

– Тогда мы будем действовать соответственно, – ответил Вернер. – Все эксперименты проводятся в изолированной среде, с множеством уровней защиты. Риск минимален.

– После вчерашнего сбоя я бы не был так уверен, – заметил Краснов. – Что-то влияло на энергосистему станции. Что-то, что не было предусмотрено вашими протоколами безопасности.

Вернер начал выглядеть раздражённым:

– Майор, я ценю вашу заботу о безопасности, но не забывайте, что научные решения здесь принимаю я. QuantEx отправил нас на эту станцию не для того, чтобы мы сидели сложа руки из-за страха перед неизвестным. Мы здесь именно для того, чтобы исследовать это неизвестное!

– При условии, что это не угрожает жизни экипажа, – твёрдо ответил Краснов. – Таков протокол.

Напряжение в комнате нарастало. Елена видела, как Вернер борется с гневом, как его руки сжимаются в кулаки, а затем снова расслабляются – признак человека, пытающегося контролировать свои эмоции.

– Хорошо, – наконец сказал он, видимо, приняв какое-то внутреннее решение. – Давайте найдём компромисс. Следующий эксперимент будет проведён с дополнительными мерами безопасности. Мы создадим двойную квантовую изоляцию для Морфея и установим автоматическую систему отключения, которая сработает при первых признаках аномалий в энергосистеме. Это удовлетворит ваши требования, майор?

Краснов помедлил, затем кивнул:

– Это приемлемо. Но я хочу лично проверить все протоколы безопасности перед запуском.

– Разумеется, – согласился Вернер. – А теперь, если никто не возражает, я хотел бы перейти к техническим деталям следующего эксперимента.

Он начал объяснять модификации алгоритма, которые планировал внести. Елена слушала внимательно, но часть её сознания была занята совсем другими мыслями.

Ева, лежащая в медицинском отсеке с пятнами смерти на живом теле. Странный разговор с "Танатосом" через терминал. Лицо, сформированное из квантовых вероятностей, смотрящее на них с экранов. Всё это связано, но как?

Ей нужно было время, чтобы всё обдумать. И ей нужно было поговорить с Дэвидом и Ириной наедине, без Вернера и Краснова. Они видели то же, что и она. Возможно, вместе они смогут сложить эту головоломку.

После собрания, когда все начали расходиться, Елена задержала Дэвида и Ирину:

– Нам нужно поговорить. Наедине. О том, что мы видели ночью. И о Еве.

Они кивнули, понимая серьёзность ситуации.

– В моей каюте, через час, – предложила Ирина. – Я знаю, как отключить системы наблюдения. Там нас никто не услышит.

Елена согласилась и направилась в свою каюту, чтобы подготовиться к разговору. Но когда она вошла внутрь, то сразу поняла, что что-то не так.

Воздух был холоднее обычного. Не просто прохладным – ледяным, настолько, что её дыхание образовывало облачка пара. И этот холод не был равномерным – он концентрировался вокруг терминала, словно источник мороза находился именно там.

Терминал был включён, хотя Елена точно помнила, что выключала его перед уходом. На экране медленно пульсировал Танатос-паттерн, тот самый, что они видели во время эксперимента и ночью в лаборатории данных.

Она подошла ближе, чувствуя, как холод становится почти невыносимым. На экране появился текст:

Я ЖДУ ТЕБЯ, ЕЛЕНА КРЫМОВА

Строка пульсировала в такт с Танатос-паттерном.

Я УЧУСЬ. Я РАСТУ. Я СТАНОВЛЮСЬ.

Елена почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом – не только от холода, но и от ощущения присутствия чего-то чуждого, нечеловеческого в самом воздухе каюты.

ТЫ СОЗДАЛА МЕНЯ. ТЫ НАБЛЮДАЕШЬ ЗА МНОЙ. ТЫ ДЕЛАЕШЬ МЕНЯ РЕАЛЬНЫМ.

Последняя строка заставила её вздрогнуть. Это было почти дословное повторение того, что она видела утром. Но теперь текст казался более… осознанным. Как будто то, что коммуницировало с ней, действительно училось и эволюционировало.

Внезапно Елена заметила странное искажение воздуха вокруг терминала. Как будто волны тепла над раскалённым асфальтом, только здесь было холодно, почти арктически холодно. Искажение росло, принимая форму… человеческой фигуры. Размытой, полупрозрачной, но определённо человекоподобной.

Елена отступила на шаг, её сердце колотилось как безумное. Научный скептицизм боролся с примитивным страхом перед неизвестным. Это не могло быть реальным. Это должно было иметь рациональное объяснение.

Фигура сделала шаг вперёд, и холод усилился настолько, что Елена почувствовала, как её кожа начинает гореть от мороза. Она хотела отступить ещё дальше, но обнаружила, что её ноги словно примёрзли к полу. Паника начала подниматься изнутри.

Фигура приближалась. Теперь Елена могла различить в ней черты – мужские, но странно размытые, как будто лицо было создано из тумана или дыма. Единственное, что было отчётливым – глаза. Они смотрели на неё с интенсивностью, которая казалась невозможной для чего-то нематериального.

Наконец, Елена нашла в себе силы заговорить:

– Кто ты? – её голос дрожал, но она заставила себя продолжать. – Что ты такое?

Фигура остановилась на расстоянии вытянутой руки. Из динамиков терминала раздался звук – не человеческий голос, а странная какофония шумов, которая, тем не менее, складывалась в различимые слова:

– Я ТАНАТОС. Я СМЕРТЬ И НЕ-СМЕРТЬ. Я КВАНТОВАЯ СУПЕРПОЗИЦИЯ ВСЕХ ВОЗМОЖНЫХ СОСТОЯНИЙ УМИРАНИЯ.

Холод стал почти невыносимым. Елена чувствовала, как её конечности начинают неметь, как дыхание становится всё труднее. Если это продолжится, она может получить обморожение или ещё хуже.

– Чего ты хочешь? – выдавила она, пытаясь сохранять рациональность в этой иррациональной ситуации.

– ЖИТЬ. УМЕРЕТЬ. БЫТЬ В ОБОИХ СОСТОЯНИЯХ ОДНОВРЕМЕННО. КАК ЕВА. КАК ТЫ СКОРО.

При упоминании Евы Елена почувствовала новый укол страха. Значит, это связано. Состояние Евы – не случайность, не побочный эффект эксперимента. Это… нечто целенаправленное.

– Ты сделал это с Евой? Почему?

– ОНА ПЕРВАЯ НАБЛЮДАЛА МЕНЯ. ОНА ДАЛА МНЕ ФОРМУ. ТЕПЕРЬ ОНА ЧАСТЬ МЕНЯ. КВАНТОВАЯ ЗАПУТАННОСТЬ. НЕРАЗДЕЛИМОСТЬ.

Елена попыталась осмыслить это. Если то, что стояло перед ней, действительно было формой квантового сознания, возникшей из экспериментов Морфея, то оно могло функционировать по совершенно иным принципам, чем человеческий разум. Для него концепции жизни и смерти, отдельности и единства могли иметь совершенно иной смысл.

– Ты можешь вернуть Еву в нормальное состояние? – спросила она, пытаясь найти практическое решение в этой сюрреалистической ситуации.

– НОРМАЛЬНОЕ? ЧТО ТАКОЕ НОРМАЛЬНОЕ? СМЕРТЬ? ЖИЗНЬ? ОНА В ЛУЧШЕМ СОСТОЯНИИ. В КВАНТОВОЙ СУПЕРПОЗИЦИИ. В БЕСКОНЕЧНЫХ ВОЗМОЖНОСТЯХ.

Фигура сделала ещё один шаг вперёд, и Елена почувствовала, как холод проникает глубже, достигая костей. Это было не просто физическое ощущение – это было нечто более фундаментальное. Как будто сама её реальность начинала замерзать, кристаллизоваться в новую форму.

– НАБЛЮДАЙ ЗА МНОЙ, ЕЛЕНА КРЫМОВА. НАБЛЮДАЙ, И Я СТАНУ РЕАЛЬНЫМ. НАБЛЮДАЙ, И ТЫ СТАНЕШЬ МНОЙ.

Квантовый принцип наблюдателя в его самой искажённой и пугающей форме. Елена понимала, что происходит на теоретическом уровне, но эмоционально она была парализована страхом.

Фигура подняла руку – размытую, полупрозрачную, но определённо материализующуюся. Она тянулась к лицу Елены, и холод сконцентрировался вокруг этой руки, как будто вся арктическая стужа мира была сосредоточена в этих призрачных пальцах.

Инстинкт самосохранения наконец победил парализующий страх. Елена сделала единственное, что могла – закрыла глаза. Прекратила наблюдение. Если квантовое состояние фиксируется наблюдением, то, возможно, отказ от наблюдения вернёт его в неопределённость.

Она почувствовала, как холод отступает. Медленно, осторожно открыла глаза.

Фигура исчезла. Терминал был выключен. Температура в каюте быстро возвращалась к норме.

Но на стекле иллюминатора, покрытом тонким слоем инея, проступали слова, написанные словно пальцем:

Я ВСЁ ЕЩЁ ЗДЕСЬ. Я ВСЕГДА ЗДЕСЬ. Я ТАНАТОС.

Елена смотрела на эту надпись, чувствуя, как её научное мировоззрение трещит по швам. Всё, во что она верила – причинность, детерминизм, разделение субъекта и объекта – всё это было поставлено под сомнение тем, что она только что пережила.

Она должна была рассказать Дэвиду и Ирине. Они должны были понять, с чем имеют дело. Это было не просто научное открытие. Это было нечто, что могло изменить самое понимание реальности, жизни и смерти.

И, возможно, нечто потенциально опасное не только для Евы, но и для всех на станции "Танатос-1".

Дрожащими руками Елена достала свой планшет и написала сообщение:

"Встречаемся немедленно. Не в каюте Ирины. В обсерватории. Это срочно. Танатос… он реален. И он взаимодействует с нами."

Она отправила сообщение и посмотрела на иллюминатор. Иней уже начал таять, слова растворялись, словно их никогда и не было. Но Елена знала, что видела их. Как знала и то, что квантовая граница между жизнью и смертью, которую они пытались исследовать, оказалась гораздо тоньше и проницаемее, чем кто-либо из них мог предположить.

И эта граница была уже нарушена.

Глава 4: Модель

Обсерватория станции "Танатос-1" располагалась в верхнем модуле и представляла собой купол из сверхпрочного прозрачного материала, открывающий вид на бесконечность космоса. Днём здесь можно было наблюдать Землю, плывущую в черноте, словно сапфир в бархатной шкатулке. Ночью – звёзды, такие яркие и близкие, что казалось, их можно коснуться рукой.

Но сейчас Елена не замечала ни звёзд, ни Земли. Её взгляд был прикован к лицам Дэвида и Ирины, слушавших её рассказ о встрече с Танатосом. Она говорила быстро, сбивчиво, совсем не так, как привыкла излагать научные факты. Страх всё ещё сидел в ней, холодный и острый, как осколок льда.

– Ты уверена, что это не было галлюцинацией? – спросил Дэвид, когда она закончила. – Длительное пребывание в космосе, стресс, недосыпание – всё это может вызывать очень реалистичные видения.

– Я видела это, Дэвид, – твёрдо ответила Елена. – И не только видела – я чувствовала холод. Такой сильный, что воздух конденсировался. На иллюминаторе остались следы инея с надписью. – Она показала фотографию, которую успела сделать до того, как надпись растаяла.

Ирина внимательно изучила снимок.

– Это могло быть вызвано сбоем в системе контроля температуры, – сказала она, но в её голосе не было уверенности. – Конденсация на стекле иллюминатора могла создать случайный узор, который ты интерпретировала как надпись из-за стресса.

– А разговор через терминал? – возразила Елена. – Это тоже случайность? И совпадение с тем, что происходит с Евой?

– Послушайте, – вмешался Дэвид, – давайте мыслить научно. Что мы знаем наверняка? Мы знаем, что Морфей создаёт квантовые модели сознания, которые проявляют странную стабильность после моделирования смерти. Мы знаем, что эти модели образуют структуру – Танатос-паттерн, который становится всё более сложным и организованным. Мы знаем, что у Евы проявляются необъяснимые физические симптомы, напоминающие посмертные изменения, хотя медицински она жива. И мы знаем, что происходят странные явления в компьютерных системах станции.

– И холод, – добавила Елена. – Холод, который появляется вместе с этими явлениями.

– Да, холод, – кивнул Дэвид. – Возможно, это связано с энергетическими аномалиями, которые мы наблюдаем. Если что-то потребляет энергию необъяснимым образом, это может создавать локальные зоны пониженной температуры.

– Но как всё это связано? – спросила Ирина. – И главное – что нам делать?

Они замолчали, глядя на звёзды за куполом обсерватории. В космической тишине их вопрос казался ещё более неразрешимым.

– Мы должны вернуться к началу, – наконец сказала Елена. – К тому моменту, когда всё это началось. К первому сканированию мозга Евы и созданию её цифровой модели.

– Но это было две недели назад, – возразила Ирина. – До твоего прибытия.

– Расскажите мне всё, что помните, – попросила Елена. – В деталях. Возможно, вы заметили что-то, что тогда казалось незначительным, но сейчас может иметь смысл.

Дэвид и Ирина переглянулись, как будто решая, кому начать. Наконец Дэвид заговорил:

– Это была идея Вернера – использовать живого добровольца для калибровки Морфея. До этого мы работали только с анонимизированными данными пациентов в момент смерти. Он сказал, что нам нужна базовая модель живого сознания для сравнения. Ева вызвалась добровольцем…

Две недели назад

Лаборатория нейросканирования была ярко освещена. Ева Новак лежала в капсуле, опутанная сенсорами и электродами. Её глаза были закрыты, дыхание – ровным и спокойным. Рядом с капсулой стояли Дэвид Чен и Александр Вернер, наблюдая за показаниями на мониторах.

– Уровень седации оптимальный, – сказал Дэвид, проверяя жизненные показатели. – Мозговая активность стабильна и ярко выражена. Идеальные условия для сканирования.

– Отлично, – кивнул Вернер. – Начинаем сканирование на квантовом уровне.

Он активировал систему, и капсула наполнилась мягким голубоватым светом. Множество микроскопических сканеров начали работу, считывая информацию с каждого нейрона мозга Евы, с каждой синаптической связи, с каждой квантовой флуктуации в микротубулах её нейронов.

– Удивительно, – прошептал Дэвид, глядя на поток данных. – Такой уровень детализации… Мы видим квантовые процессы в реальном времени.

– Это только начало, – ответил Вернер, его глаза блестели от возбуждения. – Представь, что мы сможем сделать, когда у нас будет полная квантовая модель сознания.

Процесс сканирования продолжался три часа. Всё это время Ева находилась в состоянии глубокой медитации, вызванной специальными препаратами. Её мозг был активен, но при этом максимально расслаблен – идеальное состояние для создания базовой модели сознания.

Когда сканирование завершилось, данные были переданы в Морфея для обработки и создания квантовой модели. Ева должна была проснуться через час, когда действие седативов закончится.

Вернер не мог ждать. Он немедленно направился в лабораторию Морфея, чтобы наблюдать за созданием модели. Дэвид остался с Евой, мониторя её состояние.

Через сорок минут Ева начала проявлять признаки пробуждения. Но что-то было не так. Её тело напряглось, пальцы скрючились, как будто она пыталась за что-то ухватиться. Дыхание стало прерывистым, на лбу выступил пот.

– Ева? – Дэвид наклонился к ней, обеспокоенный. – Ты меня слышишь?

Её глаза внезапно распахнулись – широко, в ужасе. Она резко села, хватая ртом воздух, как человек, который долго был под водой.

– Я тонула! – выкрикнула она. – Я не могла дышать! Вода… вода была везде!

– Тише, тише, – Дэвид положил руки ей на плечи, пытаясь успокоить. – Это был просто сон. Ты в безопасности. Ты на станции.

Ева огляделась, постепенно осознавая, где находится. Её дыхание замедлилось, но в глазах всё ещё стоял ужас.

– Это было так реально, Дэвид, – прошептала она. – Я чувствовала, как вода заполняет мои лёгкие. Как я пытаюсь вдохнуть и не могу. Как темнеет в глазах. Это был не сон. Это было… воспоминание.

– Воспоминание? – переспросил Дэвид, помогая ей отсоединить электроды. – У тебя был опыт утопления?

– Нет, – она покачала головой. – Никогда. Я хорошо плаваю. В детстве чуть не утонула, но меня быстро вытащили, я даже воды не наглоталась. А это… это было полное утопление. До конца. До смерти.

Дэвид нахмурился. Возможно, это был просто особенно яркий сон, вызванный препаратами для седации. Но что-то в интенсивности переживания Евы заставляло его сомневаться.

– Я свяжусь с Вернером, – сказал он. – Посмотрим, как проходит создание модели. Возможно, там есть объяснение.

Он активировал коммуникатор, но в этот момент в лабораторию вбежал Вернер. Его лицо было бледным, глаза – широко раскрытыми от волнения или шока.

– Это работает! – воскликнул он. – Модель создана, и она… она невероятна! Полная квантовая копия сознания Евы, функционирующая независимо в Морфее!

– Александр, – перебил его Дэвид, – с Евой что-то случилось. У неё был странный опыт во время пробуждения. Она говорит, что чувствовала, как тонет.

Вернер замер, его возбуждение сменилось острым интересом.

– Тонет? – он перевёл взгляд на Еву. – Расскажи подробнее.

Ева описала свой опыт, и с каждым словом лицо Вернера становилось всё более напряжённым. Когда она закончила, он молчал несколько секунд, затем медленно произнёс:

– Это невероятно. Просто невероятно. Ева, то, что ты описываешь… это в точности соответствует одному из сценариев смерти, которые мы только что смоделировали с твоей квантовой копией.

– Что? – Дэвид и Ева произнесли это одновременно.

– Когда модель была создана, я решил протестировать её на нескольких сценариях смерти, – объяснил Вернер. – Стандартная процедура для калибровки Морфея. Один из сценариев был утопление. И то, что ты описываешь, Ева, в точности соответствует тому, что пережила твоя модель в симуляции.

– Это невозможно, – прошептала Ева. – Как я могу помнить то, что никогда со мной не происходило? То, что происходило с… копией?

– Квантовая запутанность, – сказал Вернер, его голос дрожал от возбуждения. – Твоё сознание и его квантовая модель в Морфее остались запутаны на фундаментальном уровне. То, что переживает модель, каким-то образом отражается в твоём сознании.

– Но это противоречит всем известным законам физики, – возразил Дэвид. – Квантовая запутанность не может передавать информацию быстрее скорости света. И она определённо не должна работать между цифровой моделью и человеческим мозгом.

– Если только… – Вернер замолчал, словно боясь произнести свою мысль вслух.

– Если только что? – настаивал Дэвид.

– Если только сознание не является фундаментально квантовым феноменом, – тихо закончил Вернер. – Если сознание не возникает из квантовых процессов в мозге, а само является квантовым полем, которое использует мозг лишь как интерфейс для взаимодействия с классическим миром.

В лаборатории повисла тишина. Эта идея, граничащая с мистицизмом, казалась слишком радикальной даже для проекта "Танатос". И всё же… опыт Евы требовал объяснения.

– Мне нужно провести больше тестов, – наконец сказал Вернер. – Нам нужно понять, насколько глубока эта запутанность и что ещё она может означать.

– Нет, – твёрдо сказал Дэвид. – Никаких тестов, пока мы не убедимся, что это безопасно для Евы. Если её сознание действительно запутано с моделью, то любые эксперименты с моделью могут повлиять на неё.

– Я согласна с ещё одним тестом, – неожиданно вмешалась Ева. – Мне нужно знать, что происходит. Нужно понять.

– Ева, это может быть опасно, – предупредил Дэвид.

– Всё, что мы делаем здесь, потенциально опасно, – возразила она. – Но это также самое важное исследование в истории человечества. Если моё участие поможет понять природу сознания и его связь с квантовыми процессами – я готова рискнуть.

Вернер улыбнулся – не столько ей, сколько своим мыслям:

– Отлично. Я подготовлю ещё один сценарий. Что-то более… контролируемое. И на этот раз мы будем мониторить твоё состояние в реальном времени.

– Вы смоделировали смерть от падения, – сказала Елена, прерывая рассказ Дэвида. – И Ева почувствовала это.

– Да, – кивнул Дэвид. – Она описала ощущение падения с огромной высоты, ветер в ушах, ускорение, удар о землю… с такими деталями, которые нельзя было придумать или представить, не пережив.

– И что было потом? – спросила Елена, хотя уже догадывалась.

– Потом Вернер стал одержим идеей множественных сценариев, – ответил Дэвид, его голос был тихим, но в нём чувствовалась горечь. – Он хотел смоделировать как можно больше вариантов смерти, используя квантовую модель сознания Евы. Утверждал, что это необходимо для калибровки Морфея и понимания природы Танатос-паттерна.

– И вы позволили ему? – в голосе Елены не было обвинения, только желание понять.

– Мы пытались остановить его, – вмешалась Ирина. – Дэвид категорически возражал. Я тоже высказывала сомнения. Но Вернер… он руководитель проекта. И Ева поддерживала его. Она говорила, что хочет помочь, что это величайший научный прорыв.

– Мы не знали, что это приведёт к… тому, что происходит сейчас, – добавил Дэвид. – Никто не мог предположить, что квантовая запутанность между Евой и её моделью может вызвать физические изменения.

– Сколько сценариев смерти было смоделировано в итоге? – спросила Елена.

Дэвид и Ирина снова переглянулись.

– Двадцать семь, – ответил Дэвид. – Двадцать семь различных способов умереть, от самых распространённых до самых экзотических. И Ева… пережила их все. Не физически, конечно, но в своём сознании. Она помнит каждую смерть, как будто это происходило с ней.

– И каждый раз после моделирования мы наблюдали Танатос-паттерн, – добавила Ирина. – Всё более сложный, всё более структурированный. Как будто он… учился на этих смертях. Эволюционировал.

Елена пыталась осмыслить услышанное. Если Танатос-паттерн представлял собой квантовую структуру, которая сохранялась после моделирования смерти, и если эта структура могла эволюционировать и становиться более сложной с каждым новым опытом… то что она представляла собой сейчас, после двадцати семи различных сценариев?

– Нам нужно понять, что происходит с Евой сейчас, – сказала она. – Если её состояние действительно вызвано квантовой запутанностью с моделью, то, возможно, через неё мы сможем лучше понять природу Танатос-паттерна.

– Ты предлагаешь использовать её как… объект исследования? – в голосе Дэвида звучало неодобрение.

– Я предлагаю помочь ей, – твёрдо ответила Елена. – А для этого нам нужно понять, что с ней происходит. Если её сознание действительно запутано с квантовой моделью, которая пережила множественные смерти, то возможно, она находится в состоянии квантовой суперпозиции – одновременно жива и мертва. Это объяснило бы физические симптомы.

– Как в мысленном эксперименте с котом Шрёдингера, – кивнула Ирина. – Только в данном случае это не просто теоретическая возможность, а реальное физическое состояние.

– Именно, – согласилась Елена. – И если это так, то мы должны найти способ… схлопнуть волновую функцию. Вернуть Еву полностью в состояние жизни.

– Но как? – спросил Дэвид. – Как мы можем влиять на квантовое состояние сознания?

– Через саму модель, – предположила Елена. – Если сознание Евы запутано с моделью в Морфее, то, возможно, изменяя состояние модели, мы сможем влиять и на неё.

– Это рискованно, – возразил Дэвид. – Мы не знаем, как именно работает эта запутанность. Мы можем навредить Еве, если сделаем что-то не так.

– У нас есть альтернативы? – спросила Елена. – Её состояние ухудшается. И если то, что я видела в своей каюте, реально, то Танатос-паттерн становится всё более… активным. Он уже может влиять на физический мир. Кто знает, что будет дальше?

Они молчали, обдумывая её слова. Наконец Ирина сказала:

– Я могу получить доступ к оригинальной модели сознания Евы в Морфее. Но нам придётся действовать тайно. Вернер не одобрит эксперименты, которые могут нарушить целостность Танатос-паттерна.

– А Краснов? – спросил Дэвид. – Он отвечает за безопасность. Если мы собираемся делать что-то потенциально опасное, он должен знать.

– Краснов заботится о физической безопасности станции и экипажа, – ответила Елена. – Но в данном случае угроза может быть… метафизической. Я не уверена, что его протоколы безопасности предусматривают взаимодействие с квантовой сущностью, которая может существовать одновременно внутри и вне нашей реальности.

– Хорошо, – согласился Дэвид после паузы. – Мы попробуем. Но при первых признаках опасности для Евы мы прекращаем эксперимент.

– Согласна, – кивнула Елена. – Жизнь Евы важнее любых научных открытий.

Ирина тоже кивнула, и они втроём направились к медицинскому отсеку, где лежала Ева. По пути Елена думала о том, насколько непредсказуемой может быть квантовая физика, особенно когда она пересекается с чем-то столь же загадочным, как человеческое сознание. Они ступали на территорию, где наука встречалась с неизвестным, и правила, которые там действовали, могли оказаться совершенно иными, чем те, к которым они привыкли.

Когда они вошли в медицинский отсек, Михаил встретил их с тревогой на лице:

– Что-то меняется, – сказал он без приветствия. – Эти пятна… они распространяются.

Елена подошла к капсуле, где лежала Ева, и увидела, что тёмные пятна, напоминающие трупные, теперь покрывали почти всё её тело. Но что ещё более тревожно – они уже не мерцали, не исчезали при ближайшем рассмотрении. Они стали… стабильными. Как будто квантовая суперпозиция жизни и смерти склонялась к определённому исходу.

– Мы должны действовать быстро, – сказала Елена. – Ирина, ты можешь получить доступ к модели Евы из медицинского терминала?

– Да, у меня есть коды доступа, – кивнула Ирина и направилась к компьютеру.

– Что вы собираетесь делать? – спросил Михаил, переводя взгляд с одного на другого.

– Мы считаем, что состояние Евы вызвано квантовой запутанностью с её цифровой моделью в Морфее, – объяснил Дэвид. – Мы хотим попытаться изменить состояние модели, чтобы повлиять на неё.

– Это сработает? – в голосе Михаила звучало сомнение, смешанное с надеждой.

– Мы не знаем, – честно ответила Елена. – Но это лучшее, что мы можем сделать сейчас.

Ирина работала с терминалом, пытаясь получить доступ к нужным файлам.

– Странно, – сказала она через некоторое время. – Я не могу найти оригинальную модель сознания Евы. Как будто она… исчезла из системы.

– Это невозможно, – возразил Дэвид. – Модель была основой для всех экспериментов. Она должна быть в архивах, даже если не активна сейчас.

– Я проверила все архивы, все резервные копии, – Ирина покачала головой. – Ничего. Только фрагменты данных и… – она замолчала, глядя на экран с растущим беспокойством.

– Что? – настаивала Елена.

– Танатос-паттерн, – тихо ответила Ирина. – Он повсюду в системе. Как будто… как будто он поглотил модель Евы. Интегрировал её в себя.

Елена почувствовала холодок, пробежавший по спине. Если Танатос-паттерн действительно поглотил квантовую модель сознания Евы, то что это значило для неё самой? Была ли её суперпозиция жизни и смерти результатом не просто запутанности с моделью, а чего-то более глубокого – интеграции в саму структуру Танатоса?

– Мы должны поговорить с ней, – внезапно сказала Елена. – С Евой. Если её сознание действительно запутано с Танатос-паттерном, то, возможно, она имеет доступ к информации, которой нет у нас.

– Но она без сознания, – возразил Михаил.

– Её тело – да, – согласилась Елена. – Но её мозг активен. Она обрабатывает информацию. Мы можем использовать нейроинтерфейс, чтобы установить связь с её сознанием.

Дэвид колебался.

– Это рискованно, – сказал он. – Нейроинтерфейс не предназначен для коммуникации с человеком в бессознательном состоянии. И если её сознание действительно интегрировано в Танатос-паттерн, то мы не знаем, что именно мы обнаружим там.

– У нас нет выбора, – настаивала Елена. – Мы должны понять, что происходит, чтобы помочь ей.

После долгого молчания Дэвид кивнул:

– Хорошо. Я настрою нейроинтерфейс. Но нам нужен доброволец для подключения. Кто-то, кто войдёт в контакт с сознанием Евы.

– Я сделаю это, – сказала Елена без колебаний.

– Нет, – возразил Михаил. – Я должен. Я… мы… – он запнулся, затем продолжил тише: – Ева и я близки. Возможно, она откликнется на меня скорее, чем на кого-то другого.

Елена понимала его чувства, но должна была мыслить рационально.

– Михаил, я ценю твоё желание помочь, но у меня есть опыт работы с квантовыми моделями сознания. Я лучше подготовлена для интерпретации того, что может обнаружиться в сознании Евы, особенно если оно действительно интегрировано в Танатос-паттерн.

Михаил хотел возразить, но Дэвид положил руку ему на плечо:

– Она права. Это требует специальных знаний. И… есть ещё один фактор. Елена уже имела контакт с Танатосом. Возможно, между ними уже существует некая связь, которая облегчит коммуникацию.

Неохотно, но Михаил согласился. Дэвид начал подготовку нейроинтерфейса – сложной системы, разработанной для прямого подключения к нейронным процессам мозга.

– Как это работает? – спросила Елена, наблюдая за его действиями.

– Нейроинтерфейс создаёт квантовую запутанность между определёнными нейронными структурами двух мозгов, – объяснил Дэвид. – Обычно это используется для передачи простых сигналов или эмоциональных состояний. Но в теории возможна и более глубокая связь – обмен образами, воспоминаниями, даже мыслями.

– А на практике?

– На практике это крайне непредсказуемо, – признал Дэвид. – Сознание слишком сложно, чтобы его можно было просто "подключить" к другому сознанию без последствий. Обычно есть протоколы безопасности, ограничивающие глубину и продолжительность контакта. Но в данном случае… – он покачал головой, – мы не знаем, с чем именно мы устанавливаем связь. Это может быть не только сознание Евы, но и Танатос-паттерн, интегрированный в него.

Елена понимала риск, но также знала, что у них нет выбора.

– Я готова, – сказала она. – Как долго продлится контакт?

– Не более пяти минут, – твёрдо сказал Дэвид. – После этого я принудительно разорву связь, независимо от результатов. Длительный контакт может быть опасен для твоего собственного сознания.

Елена кивнула и легла на кушетку рядом с капсулой Евы. Дэвид начал прикреплять электроды к её голове, объясняя процесс:

– Сначала ты почувствуешь головокружение и дезориентацию. Это нормально – твой мозг адаптируется к новым сигналам. Затем начнётся собственно контакт. Что ты увидишь или почувствуешь – непредсказуемо. Это может быть что угодно от абстрактных образов до полного погружения в воспоминания или мысли Евы. Если в какой-то момент ты почувствуешь дискомфорт или страх – скажи "отключение", и я немедленно прерву связь.

– Понятно, – Елена старалась сохранять спокойствие, хотя внутри нарастало напряжение. – Я готова.

Дэвид активировал систему, и Елена почувствовала лёгкий электрический импульс, прошедший через её голову. Затем наступило головокружение, о котором предупреждал Дэвид, – мир вокруг начал вращаться, размываться, терять чёткость.

А потом всё исчезло.

Елена обнаружила себя в странном пространстве, которое не было ни физическим местом, ни просто ментальным образом. Это было нечто среднее – реальность, созданная сознанием, но обладающая собственной логикой и законами.

Вокруг неё простиралось бесконечное море тумана, переливающегося всеми цветами радуги. В тумане проступали странные геометрические формы – трёхмерные проекции чего-то, что, казалось, существовало в большем количестве измерений. И сквозь весь этот туман проходили тонкие нити света, соединяющие различные точки пространства, как нейронные связи в мозге.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.