Надя Алексеева
Недиалог

© Алексеева Н.

© ООО «Издательство АСТ»

Дизайн переплета – Елизавета Корсакова

На переплете – сцена из спектакля «Красный Аксай» (Государственный русский драматический театр им. Н.А. Бестужева в Улан-Удэ, режиссер Александр Фатеев).

На фото – актеры Елена Овсиенко и Алексей Редков. Фотограф Мария Зубкова.

Книга издана при участии «Литературного агентства Галины Бочаровой»

Живой драматург

Фастфуд

В детстве театр для меня пах фастфудом. Из подмосковного Воскресенска школьников собирали в большой красный «Икарус» и везли в столичные театры «смотреть классику». А на обратном пути мы заезжали в «Макдоналдс». Надо отдать должное учителям: страх, что не остановимся за бургерами, усмирял всех, даже самых скучающих. Так мы посмотрели многое из школьной программы в Малом театре (помню богатую люстру и много бархата), «Современнике» (он остался в памяти черно-белым), «Ленкоме» (бесподобный Збруев, которого мы, дети-нетеатралы, называли Ганжой по роли в «Большой перемене»). Побывали даже в театре «Ромэн».

В «Икарусе» меня неизменно укачивало, потому о чизбургере и картошке фри и не думала. Зато именно тогда я впервые оценила то, что называл карнавалом Бахтин. Разумеется, это понятие я не знала. Но вот же он – белый театральный бинокль, который всего через два часа в тех же руках сменит запачканная кетчупом коробка из-под «Биг Мака». Софиты на сцене и аварийка забрызганного автобуса. Богатый паркет и бурая снеговая каша под детскими сапогами, что топчутся у придорожного туалета.

Помню, как однажды на обратном пути кидались картошкой, выкрикивая: «Карету мне! Карету!» – и кто-то бегал по проходу и просил батарейки для плеера, а кто-то неизменно спал, открывши рот. Странные вещи застревают в памяти… Я долго хранила билетики спектаклей – ключ к воспоминаниям или подтверждение сбывшегося. Соцсети, которые выполняют эту роль теперь, нас еще не захватили.

Родители меня в театр не таскали, хотя в Третьяковку мы выбирались часто. Наверное, я должна была прийти к этому миру сама. А переехав в Сербию, ощутить настоящий театральный голод: мне не хватало именно постановок. Но об этом позже.

Второй сезон

Сначала о моем «втором театральном сезоне», взрослом, но еще не писательском. Студенткой и потом, на первые, вторые, третьи, тридцатые зарплаты, я ходила в театр. Это была эпоха Римаса Туминаса, Театра им. Вахтангова. В его постановках есть уважение к классике и одновременно личная боль. В одном интервью Туминас рассказал, как его мать часто вздыхала, классически переживая за дом и детей, но прорывался у нее и другой вздох. О вечном. Это дыхание режиссер отдал Соне в «Дяде Ване». Вышла чеховская тоска по всем нам. Помню спектакль: самогонный аппарат на сцене, музыку, монохром (но не хтонь!) декораций и костюмов, свойственную постановкам Туминаса, и жалость к человеку. Любому, простому. Для меня жалость и есть любовь: в юности предполагала, что это – наше врожденное, многострадальное, может, чисто женское. Но ведь и у Чехова Гуров произносит: «Что-то есть в ней жалкое все-таки», – и это первый звоночек любви к Анне Сергеевне, даме с собачкой.

У Туминаса не звучало фальшивых нот. Я выросла в деревне, улавливаю нарочитую иронию или паясничание, которыми прикрыта пустота. Словно ухаб на дороге картонкой: хорошо, если удастся объехать, а если нет – встрянешь колесом. В постановках Туминаса не фиглярствуют и в то же время не лезут в пафос. Живут. Так было и с «Онегиным». Так стало с «Войной и миром» – прощальным подарком режиссера. Этот спектакль я бы вписала в обязательную школьную программу. Многие все еще читают эпопею Толстого в сокращении. Так пусть уж лучше – в сокращении Туминаса.

Разумеется, я ходила не только в Театр им. Вахтангова. Вот пишу, а перед глазами – ленкомовские портреты. Взгляд Татьяны Ивановны Пельтцер. А после, на сцене – комедиантка Захарова. «Современник» для меня остался домом «Трех товарищей» с Карлом, черным ретроавтомобилем, который выкатывали прямо на сцену, и нежной Светланы Ивановой в роли Пат. Говорят, этот текст Ремарка у нас любят больше, чем в Германии, и на спектакле зал сидел, как на экзамене: ни вздоха, ни зевка.

Пластилиновый текст

В школьных спектаклях мне без спору ссужали главные роли. Просили выучить текст: «Чтобы от зубов отлетал!». Я была отличницей. Артистичной, обаятельной, но на сцене ежилась, сутулилась, шпарила реплики, получая удовольствие, лишь когда занавес опускали (трескуче задергивали две старые шторы горчичного цвета). Успеха сцены я не имела, в общем.

Потому с первых офисных зарплат решила наверстать на театральных курсах. И мои представления об актерском ремесле не пошатнулись – они взорвались. То, что я себе представляла, зовется «народный театр», хотя и в нем не стоит просто зубрить реплики.

А в театральной студии мы:

катались по полу и выли на луны;

молча плакали и не смели утирать щеки;

завязывали друг другу глаза и ощупывали лица, как делают незрячие;

танцевали, как у Набокова, «несуществующие танцы» («вот хамы!»);

воображали себя мусорными контейнерами и газовыми фонарями;

хлопали, топали, ловили и рвали ритм;

влюблялись и доводили друг друга до белого каления.

И вот когда, наконец, добрались до работы с текстом – я готовилась блеснуть отменной памятью. Но текст… изломали, смяли! Попробуйте прочесть одно и то же стихотворение как хуторской бирюк, как продажная девка, как инок, как журавль, как мама, как та, кем никогда не станешь, как сумасшедший, как умирающий, как нищий, как торговец в электричке, как старый солдат при донне Розе. Текст превращали в пластилин, с которым забавлялись словно в детском саду. Я долго сопротивлялась, но потом вошла во вкус. Если встать на колени и долго кричать: «Уронила в речку мячик!» – и в ясельных рифмах разверзнется бездна.

Но было и то, что меня «отрезало».

– Ты играешь, кокетничаешь, – сказала мастер. – А надо жить.

– То есть как жить? Прямо тут жить, у всех на виду?

– Расскажи нам про свой стыд. Ну, чего ты? Или страх, самый страшный страх, когда кто-то тебя напугал? Ты же его помнишь. Покажи, кто где стоял, что говорил…

И я ушла с тех курсов. И бросила нашу постановку перед отчетным концертом.

На меня обиделись.

Кто-то понял, кто-то – был рад и занял мое место.

А мне потребовалось еще пять лет, чтобы научиться проживать и страх, и стыд. Но не напоказ, а наедине с собой. В тексте. Когда есть только память, нет внешней оболочки, никто не оценивает, как выгляжу, как двигаюсь. Вот сейчас я могу сползти на пол со своим ноутбуком и продолжить печатать эссе там. Или потянуться к своему страху пальцами сразу, как проснусь; неумытая, не вылезая из-под одеяла, поставить ноутбук на живот и отстучать боль на клавиатуре. Могу бормотать, выть, плакать, не утирая щек (как учили), оставаясь в ближайшем к себе месте – в одиночестве.

Шкурный интерес

Мне повезло! Обычно дети что-то там пишут, а родители не сохраняют – и поди потом разбери что и откуда выросло. Я написала первую пьесу в 2021 году в нежном возрасте за тридцать. Это был сугубо шкурный интерес, и теперь я всех предупреждаю, чтобы так не делали – с театром подобные штучки не проходят. А тогда я увлеклась литературой, опубликовала несколько рассказов и, задумываясь о романе, подслушала у какого-то критика, мол, больше всего прозаики врут в диалогах. Не умеют! Сцену, где падает лист цвета волос любимой женщины, – сколько угодно опишут. Но чтобы диалог, конфликтный, с подтекстом, с масками, с карнавалом, с живой, неправильной речью – тут, как говорил Чехов: «Кричи, брат Иван, караул!».

Потому я решила еще до первого романа, для которого все не находилось темы, освоить диалоги, и, вот удача, Николай Владимирович Коляда как раз набирал онлайн-курс. К основателю Уральской школы драматургии я шла с трепетом, за откровениями. И, теперь понимаю, действительно их получила. Забегая вперед, вот вам формула: «„Слууушать“, как завещала великая Петрушевская + живой человек + мысль + язык».

Первоочередным стало слушание, точнее выхватывание перлов уличных болтунов. В моей записной книжке роятся всякие несуразности, вроде диалога:

– У него титановая нога, прикинь. Как напьется, хочет ее сдать.

– Тыщ тридцать дадут.

Главное, чему научил меня Коляда, – работать. Мы писали по пьесе в неделю. А он на семинарах разбирал. Эмоционально: когда ругал, видно было – переживает. При этом весьма по-чеховски Николай Владимирович говорил: «Да мне все равно, что вы пишете, Царица Небесная, все равно мне, пишите как хотите, какая мне разница! Но вот, смотрите, герой этой пьесы…» – и разбирал текст полчаса. В общем, обучение у Коляды пошло на пользу необидчивым и зрелым, вроде меня. К тому времени я уже поработала в крупных компаниях, понимала, что в жизни с тобой никто нянчиться не станет. Воспринимай критику как учителя – всё записывай и знаний бери, сколько унесешь.

В финале того, первого курса драматургии, мои монологи «Монеточка» и «Большая Ялта» Николай Владимирович даже поставил в эскизе на сцене «Коляда-Театра». И когда народная артистка России Тамара Семина играла в моей «Монеточке» пожилую женщину, которая пытается пройти собеседование с роботом, – казалось, это я ее историю записала, а не она мою сыграла. Потрясающее чувство.

Главное, смотря тот эскиз, я поняла, что мне нужен театр, я хочу для него работать, это не боковая тропинка, а второй мой рельс в литературе. До драматургии я и в прозе бежала, но качалась, как вагон у крокодила Гены, а теперь – помчу по обоим рельсам. В итоге в моем дебютном романе, «Полунощнице», критики и читатели отмечают настоящесть героев. А почему? Потому что я сама поехала на остров Валаам, где происходят события романа, – разговаривала с людьми, наблюдала и, чего греха таить, многое подслушивала.

Данилов. Вербатим

Если и есть в современном театре человек, совсем не похожий на Коляду, то это Дмитрий Данилов. Случилось так, что я пришла к Данилову работать. Точнее в литературной школе CWS, где я училась, потребовался ассистент в мастерскую драматургии – и я вызвалась. Семинар был камерный. Данилов и вокруг него десять-двенадцать студентов, да еще каких студентов! Режиссеры, актеры, драматурги, поэты – хотели перенять секрет успеха Данилова. А моей задачей было подключить провода, чтобы вести трансляции этих встреч. Сказать, что, когда у меня вырубается техника, дальше ее только в ремонт, – очень смягчить наш конфликт. Но ради тех занятий в Тургеневке я была готова приходить на час раньше и вести с проводами войну, против тех, кто против нас.

Про план лекций у Данилова мы часто забывали. Мастер передавал нам мироощущение, глубину повседневной жизни, которая немыслима без абсурда и тех ситуаций, где некого обвинить. Нет рыцарей, нет негодяев. До сих пор вспоминаю его правило: «Герой – штаны с дырой». Мы живем в эпоху маленьких людей и индивидуальное – главнее. Поэтому Гоголь нынче звучит, а геройские оды – пылятся, увы.

Я пришла к Данилову с идеей пьесы-детектива про пианино с отравленными клавишами: крупные мазки, киношные перипетии. С каждым занятием и разбором в группе я понимала, что сама не верю, не слышу героев, не чувствую, играю в экшен. А потом мы разбирали театр-вербатим, когда фиксируешь необработанную живую речь и с помощью монтажа (или минимальной редактуры) создаешь пьесу. То есть жизнь – становится соавтором. Буквально. Моя сокурсница, Ольга Боженко, написала о репетиции «Бесприданницы» Островского, где режиссер измывается над актрисой, загоняя ее в состояние «Вещь… да, вещь!…Наконец слово для меня найдено». Я до сих пор мечтаю увидеть этот спектакль, хотя название Олиной пьесы стерлось из памяти. А Ольга, надо сказать, имеет редкий вербатимный талант, она и зарисовки из «Макдоналдса» приносила потрясающе конфликтные, заряженные, абсурдные.

В общем, я позавидовала.

И стала пристальнее искать, как сделать пьесу из жизни. Повод невеселый, но нашелся. Бабушка в деменции вдруг стала заговариваться и, проводя много времени с сиделкой-таджичкой, принялась пересказывать суры из Корана, вспоминать, как собирала груши в Душанбе, где никогда не бывала, и ходила там в женскую баню (которую, к слову, и в Москве терпеть не могла). Фортель ее сознания мне показался потрясающе драматичным, но недостаточным для сюжета. Тогда я погрузилась в культуру Таджикистана: смотрела фильмы, слушала интервью, открыла подробности Гражданской войны 1992–1997 гг. (и устыдилась, что не знала о тех событиях, считая самыми ужасными наши девяностые).

Дальше нужна была живая речь, порядок слов, оговорки. Украдкой я записывала сиделку, которую здесь и в пьесе буду называть Фаризой, на диктофон. Прослушивая, воспринимала речь не буквально, а на уровне мелодии. Бабушку я обожала: памятуя ее боевой характер до болезни, воссоздала ее речь в моменты просветления. А моменты тьмы снова записывала на диктофон. И снова слушала музыку уже русской речи. В итоге получилась такая трагикомичная песня, не вербатим, но слияние двух голосов и даже культур, как позже отметили на «Любимовке».

Я назвала пьесу «Бездомная луна» и работала над ней всего неделю, взаперти, обложившись записями и заметками. Когда в мастерскую вместо «пианинного детектива» я принесла этот текст, коллеги удивились. Данилов хвалил. И никто мне ничего не советовал по доработке. Пьеса родилась готовой, будто история во мне жила до и была вскрыта трагичной бабушкиной деменцией. В подтверждение – мое единственное стихотворение, помещенное в финал. Я написала его давно, сражаясь с ямбами и хореями на поэтическом классе, куда пошла из любопытства. Тамошние мастера уже махнули на меня рукой: лучше пиши рассказы. И вдруг я показала им текст о таджике-дворнике, который, собственно, мешал мне сочинять, вжухая метлой под окнами. Стихотворение начиналось так: «Бездомная луна, где твоя страна?».

Народно позориште

Когда я переехала в Белград и прошла туристическая двухнедельная радость от новой еды и музеев, начала задыхаться без своего языка. Сербский, если его изучать и на нем говорить, скорее похож на старославянский, чем на русский. И больше всего – удивительное дело! – мне не хватало театра. Главный театр Белграда и всей Сербии называется Народно позориште, от слова «позор» – «внимание», а не то, что вы могли подумать. Смотреть постановки на языке, которого не знаешь, – сомнительное удовольствие, потому я таскалась на оперу и балет. Мне было важно просто посидеть в этом зале, как в диковинной шкатулке. Расписной голубоватый потолок, бархатные кресла, сцена – волшебная, черная.

Когда в Белград приехала Александринка с «Женитьбой» Гоголя (постановка Валерия Фокина), я ходила в Народно позориште дважды. Порой закрывала глаза и слушала гоголевский текст. Порой, наоборот, разглядывала пластику, декорации и лица: зрение у меня хорошее, да и сидела я близко. Помню, как до начала спектакля Подколесин в красном халате лежит на синем диване в позе эмбриона, у его изголовья мерцает одна свеча. В этом вся хрупкость мира, который вот-вот взбаламутит суета.

Вторая постановка, в которую я влюбилась в Белграде, – «Ариадна» про дочь Марины Цветаевой в «Русском театре». Полная, надо сказать, противоположность «Женитьбе» в Народном позориште. Старое здание, то ли заброшенная контора, то ли бывшая школа, маленький зал на третьем этаже, простые черные стулья рядами. Серые тряпки на веревках не то сохнут, не то украшают интерьер. И вдруг… Актриса начинает рассказывать, как они жили в Париже, куда приезжали и Шаляпин с женой, и Мэри Пикфорд с Дугласом Фэрбенксом, который дарил ей черные розы. И как мама, Марина Цветаева, осуждала первые шаги Ариадны в литературе, а пожилой Бунин водил ее на вечера поэзии.

Потом она, юная Ариадна, решает вернуться в Россию.

Зачем?

На этом строится весь спектакль. Потрясающее напряжение создает то, что в зале-то – сплошь эмигранты. И все Ариадну понимают по-своему, но никто не может сформулировать это самое «зачем». А спектакль идет, смешит. Уже стучат поезда, увозят и Ариадну, и Мура, и Сергея Эфрона, и Марину Ивановну в Россию:

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И всё – равно, и всё – едино.
Но если по дороге – куст
Встает, особенно – рябина…

В антракте – да в каком там антракте! выйти из зала некуда – всем наливали ракию. Обезболивающее. Спектакль продолжался. Аресты, суды, расстрелы, самоубийство Цветаевой, Ариадна в лагерях… И вот Ариадна Эфрон уже моет полы в заштатной школе, такой же, где идет наша постановка, и развешивает тряпки, на которых – портреты всех ее покойников и ее самой. Огромные глаза, которые слишком много увидели.

Через полгода после той «Ариадны» и я вернулась в Москву.

Вечно юный «Сатирикон»

По возвращении из Белграда я подружилась с «Сатириконом», в Высшей школе сценических искусств делали эскиз моей «Бездомной луны». Юные актрисы, Алина Доценко и Елена Голякова, так сыграли умудренных и безнадежно одиноких женщин, что если я до сей поры иногда сомневалась в актерской магии, то теперь даже когда просят, не лезу с советами. В прозе читатель мудрее автора. В театре режиссер и актер мудрее драматурга, ну а зритель всех нас выведет на чистую воду.

В последние два-три года я посмотрела в «Сатириконе» и «Человек из ресторана», и экспериментально-музыкальную «Грозу», и «Мой папа Питер Пэн», и «Всех, кого касается», и хулиганскую «Елизавету Бам», пробудившую во мне интерес к Хармсу. Хармс в моем внимании не нуждался, а вот я в его методах – очень. Так как я не училась в литинституте или, скажем, ГИТИСе, базу набираю интуитивно из фильмов, книг, постановок, музеев, подсмотренных уличных драк… – этакая театральная школа. Хаотичная, веселая.

А вообще в «Сатирикон» я пришла задолго до читок моей пьесы, как рядовой зритель, еще не написавший ни строчки. Давали «Ромео и Джульетту», точнее сказать, гоняли. Гоняли по сцене на BMX-великах и читали Шекспира словно рэп. Я таскала на эту постановку и сестру-филолога, и будущего мужа. И думаю, свет того спектакля был не в технике, а в том, что играли студенты, которые дарили сцене всю мощь юности. Уверена, любить так, как Ромео и Джульетта, можно лет до двадцати. Потом психика нас бережет. Увы. Но спасибо ей.

Живой драматург

Как в том анекдоте: сначала ты веришь в Деда Мороза, потом не веришь в Деда Мороза, потом ты сам Дед Мороз. В 2024 году, за год до издания этой книги, я приблизилась к третьей стадии – неделями околачивалась за кулисами государственного театра и со мной здоровалась вся труппа. «Живой драматург!» – удивлялись актеры и, кажется, едва сдерживались, чтобы не потрогать. Поясняли: «Ну мы работаем чаще с классикой, Чехов там, Островский».

Мои пьесы, начиная с тех первых эскизов у Коляды, то брали на читки, то примерялись ставить столичные театры. И вот у меня премьера – в ГРДТ им. Бестужева в Улан-Удэ. Это была лаборатория «Авторская сцена», где наконец связывают драматурга с режиссером, труппой и всеми цехами. Там я научилась главному – отличать левую кулису от правой. А если серьезно, десять дней работы над моей короткой пьесой (с утра до вечера на репетициях) избавили меня от синдрома самозванца. Только представьте: мои реплики твердят актеры, из моего текста режиссер выуживает им задачу, по моим словам хореограф ставит пластические этюды. И все это написанный мной «Красный Аксай». Диалог женщины и ее загадочного спутника в автобусе, который мчит по ночной трассе из Крыма в Москву с остановкой в Ростове-на-Дону.

Правда, на место синдрому самозванца пришло чувство крайней уязвимости. Я отдала героине свое путешествие – художественно осмысленное и доработанное – и все же… И вот я вновь и вновь переживала тот давний опыт: актеры раз за разом показывали мое прошлое, подбирали тон, молились и бранились моими репликами (как не вспомнить мой опыт актерских курсов). Я сидела подле режиссера и думала, может, так выглядит страшный суд? Тебе возвращают твое же на разные лады: смотри, внимай, переживай, сама себя суди. По Довлатову: ад – мы сами. Но на десятой-двадцатой репетиции актриса Елена Овсиенко показала свою женщину в поисках нежности, а я уловила ту важнейшую двойственность: это я ехала в том автобусе или она? Чья теперь эта история?

Вот так, отлепившись от своих слов, можно перестать себя судить и переживать, что не поймут, сделают неверно. В прозе у меня это получается лучше. Закончив работу над романом, я отпускаю книгу, будто она в вуз поступила – пусть дальше учится и огребает свое от читателей и критиков. А здесь, на репетициях, вблизи этой, отнюдь не черной, как я тогда рассмотрела, а крапчатой, как звездное небо, сцены – я будто еще могла помочь своим героям родиться.

Кстати, Николай Владимирович Коляда, который смотрел все эскизы в той лаборатории как приглашенный мастер, меня пожурил, мол, у тебя даже в адресе электронной почты есть конфликт, а где он в пьесе? Но женщины, зрительницы, театральные критики, те, кто служит в ГРДТ, говорили: «Не слушайте его, Надя, „Красный Аксай“ нам нужен. Эта пьеса о нас». Удивительное дело. Я писала о себе, а тут, на другом конце России меня поняли и пьесу взяли в репертуар. Получился спектакль о нежности, который готовы смотреть мужчины. После аншлага на премьере, они остались в зале и горячо обсуждали постановку. Такое редко бывает.

Как я пишу

Очень просто: стучу по клавиатуре, пока из пальцев не пойдет кровь – так, кажется, говорил Хемингуэй. В моем случае кровоточить начинает раньше, едва в голове закопошится идея. Часто пишу от ощущения несправедливости. Достаточно бытовой ситуации, короткого диалога, подслушанной реплики. Не то чтобы я борец за добро, просто некоторые события не дают моей совести дышать. Тогда нет другого выхода, как написать о них. А форма сама приходит.

Две моих любимых структуры – роман и пьеса.

Пьесы я пишу параллельно с романами, обычно долго вынашиваю, а сам текст рождается за одну-две недели. Для меня прелесть драматургии в ее недосказанности, вибрирующем контакте со всеми героями, который теряется, если текст откладывать и доделывать-перекраивать месяцами. Пьеса читается и смотрится за раз – возможно, и писать ее стоит так же. Однажды я осваивала серфинг: сначала гребешь руками, лежа животом на доске, а когда волна вот-вот тебя накроет, разгоняешься с ней вместе, отталкиваешься от доски и опа! – летишь по вдруг отвердевшей поверхности моря, хватаешь горлом ветер и брызги. То же ощущение, когда тебя несет собственная пьеса.

Романы пишу по полтора-два года. Там всё иначе. Кроме исходного чувства несправедливости. В дебютном романе «Полунощница» моей совести не было покоя от того, как забыта история инвалидов ветеранов ВОВ, живших на Валааме, а в дебютной пьесе «Монеточка» – от понимания того, как новые технологии мешают человеку пробиться к работе, которую он выполнит лучше других. Сродни «Полунощнице» и моя пьеса «Диксон» – о богом забытом поселке, где все знаменитое «самое северное», только людям это не сильно помогает.

Многоголосые пьесы «Социальный лифт» или «Синдром улитки» родились от моих собственных ситуаций. До переезда в Сербию я затеяла ремонт и однажды вечером обнаружила себя в застрявшем лифте с двумя грузчиками и матрасом, а соседи пытались нас вызволить. Задумалась о феномене соседей, с которыми обычно лишь здороваемся. Что мы знаем друг о друге? Чем отличаемся? О чем переживаем? Ситуацию раскрутила в жанре абсурда, где застрявший лифт, выгул собак и подготовка детей к ЕГЭ кажутся самыми важным делами. Бытовые заботы, которыми маскируем то, что действительно болит, рвется наружу. «Синдром улитки» может стать продолжением этой ситуации, но уже в другой стране, а вместо соседей – случайные попутчики, которым нужна виза. В Сербии популярен «визаран» – способ жить в стране без гражданства и ВНЖ месяц за месяцем. Нужно просто пересечь границу (например, с Боснией и Герцеговиной) и въехать обратно, еще на тридцать дней. Эта мнимая беззаботность эмигрантов в воссозданной мной поездке оказалась недостижима. Потому что есть личное, старое, родное, незабытое.

Пьеса «Открытая вода», особо отмеченная недавней «Любимовкой», разворачивается в маленьком городке, где, как у Чехова, «если во всей губернии есть что-нибудь интересное, даже замечательное, так это только наш вишневый сад». Только у меня – бассейн. Олимпийский бассейн не по размеру городу и его жителям, как и главный герой. Бывает такое, когда вырастаешь не только из детских шмоток, но и из мест, где родился. И нужно либо переезжать, либо что-то с городом придумывать, а город, разумеется, будет против. Я выросла в Воскресенске, в Подмосковье, и пьесе передала не его портрет – мой город, по счастью, живет и развивается, – а ощущение провинции, где все всех знают. И судят. Уменьшенная модель маленького городка – семья – в пьесе «Крыса». Застрявшая в решетке канализации крыса мешает более-менее чинному семейному обеду, вскрывает старые обиды на живых и мертвых.

Весьма своеобразный текст в сборнике – монолог «Я не понимаю». Он родился на стыке с романом «Белград», который я написала в Сербии. В романах не прибегаю к личным местоимениям, у меня есть герои, их миры. Кроме того, в середине «Белграда» чеховская история, где много сценичного. Но я чувствовала, что не все рассказала, что есть в мире переехавших какой-то пласт, который мне жутко интересно исследовать. К примеру, что если чужую вдруг примут за свою? Она на вечер станет всем родной? Легче ли от этого? Так москвичка, героиня «Я не понимаю», вдруг попадает на сербскую свадьбу, в семью, где когда-то трагически погибла девочка. К чему это привело, лучше прочесть.

О любви. «Красный Аксай» и «Фараон обиделся». Обе пьесы построены не на действии, а на диалогах. В «Красном Аксае» это двое попутчиков, даже не пара, и судьба их решится на ростовской остановке с таким вот названием. Пьеса стала лауреатом премии «ProРостов» и эскиз ее поставили Ростовском-на-Дону академическом молодежном театре (о премьере в Улан-Удэ я рассказала выше). В «Фараоне» – написанном специально для этого сборника – муж и жена на египетском курорте. Я подумала, что для уставшей пары отпуск не лучшее время, слишком много приходится делать вместе, конфликты обостряются, сбежать – некуда. А что если вдруг встретишь уже исправленную версию своего партнера? Без надоевших мелких недочетов. Достаточно будет для счастья?

Театр – что это?

Термин через термин объяснять грешно, утверждают зануды. А я придумала сразу пять.

Театр для меня это – вселенная. Где перемешаны ожидания перед опущенным занавесом, и скрип кресел, и неотвязный кашель. И то, когда на сцене двое, и вдруг у них одновременно дрожит в глазах и ты из зала это видишь. И хмель, когда два часа сидишь-веришь, в то, что, как у Гоголя, ты и есть король Испании, или ремарковская Пат, обнимающая платья, или всё семейство Прозоровых, которым так надо в Москву, в Москву! После хорошего спектакля как зрителя меня трясет весь вечер. Как драматурга – годами.

Театр – реальность, в которой мы нуждаемся. Где можно за вечер прожить жизнь и увидеть, чем кончится дело. Увы, не все из нас приходят к своему финалу в здравом уме и твердой памяти.

Театр – это игра и смыслы. То ли новые, то ли старые, но всегда неожиданные. У Дмитрия Крымова был как-то курс со студентами: разбирали классиков так, что мне и не снилось. Из собственных ассоциаций им вдруг явился образ Толстого и рядом с ним шагал его стыд, а Лермонтов проливал суп на скатерть из вредности и только у подножия Кавказа обретал величие. По найденным смыслам те студенты придумывали игру, которая убедит зрителя в этих интерпретациях. Такое вскрытие гением твоей психики кажется любопытным. Для театра и, может, для жизни. В романе «Белград», к слову, весьма театральном, мой Чехов рвется прочь ото всех на Цейлон, где прожил два дня, но был счастлив. В тексте я позволила ему удрать, а Антон Палыч помог мне самой пережить релокацию и вернуться в Москву.

Театр – служение, к которому я только приобщаюсь. Это коллективный труд, а то и месса (шабаш?), где рождается новое. Я видела, как все цеха сидят до ночи перед премьерой, прямо молятся на грядущую постановку. В родильной палате акушер так болеет за роженицу: любой хоккей покажется скучищей. Вот и предпремьерную агонию нельзя назвать работой – так рождают, ворожат, служат.

Театр – неодиночество. Я не могу ходить одна в кафе и в отпуск не люблю одна кататься. Но в театре, особенно намоленном (да в любом, ведь постановке предшествуют десятки репетиций) само пространство так наэлектризовано сыгранным и прожитым другими, что тебе всегда есть с кем разделить свои чувства.

Надя Алексеева

Бездомная луна
Пьеса

Действующие лица:

Фариза, сиделка-таджичка, 40 лет.

Инна Игнатьевна, парализованная бабушка, 80 лет.

Картина первая

Бездомная луна, где твоя страна?

Вечер. Однушка в Бирюлеве: кухня и спальня. Чистенькая, не богатая, не бедная. С новой стиральной машиной и старыми ходиками на стене. На кухне Фариза в платке, шароварах и длинной рубахе (всё в горошек – костюм) сидит за столом, вслух читая суру Аль-Фатиха: «Бисмилляхи-р-Рахмаани-р-Рахиим»[1]. Фариза круглолицая, полная, большеглазая. Звонит телефон – она смотрит на экран, со вздохом откладывает Коран и четки. Принимает звонок, долго слушает, потом отвечает.

Фариза. Вай, вай. Он вас ждала. Очень ждала.

…

Фариза. Спрашивала, когда Масленица – блины печь. Говорю, бабушка, какой блины тебе надо – сделаю. С картошкой какой-то хочет. Пышный. С молоком? Не знаешь?

…

Фариза. Он помнит дочь, тебя зовет ночью. Оля-Оля! Внуков помнит. Эта, Вику, Дениса. Только не всегда, потому что болезнь. Пятка у него черный, вчера срезала, пузырь такой надулся. Чего? Да, работа, да, конечно.

…

Фариза. Когда приедешь, скажу? Завтра приедешь?

…

Фариза. Понимаю. Братышка хотел меня навестить на той неделе. Можно?

…

Фариза. Недолго, да. Он живет в Москве, эта, Подольск. И пелемянник там, школа ходит.

…

Фариза. Ковид, эта, не. Амикон переболел, лежал далеко, забыла, какой метро. Международный или какой-то.

…

Фариза. Все есть, слава богу, заказываю. Вика не будет?

…

Фариза. Он понимает, понимает, только называет не так. А эта, Денис? Некогда? Да. Работа.

…

Фариза. Да.

…

Фариза. Спасибо.

Фариза откладывает телефон, открывает Коран. Тут из спальни слышится крик: «Сева!» У Фаризы из рук падают четки. Она идет в комнату. Инна Игнатьевна, сухая косматая старуха, в чем душа, крутится на кровати червяком, пытаясь привстать и замирая снова. У нее двигается только правая рука. Но взгляд еще боевой, как на портрете, который висит над ее кроватью – пышная прическа, отглаженный воротник, сытый вид.

Инна Игнатьевна. Сева, Сева!

Фариза. Чего?

Инна Игнатьевна. Сева, ты спишь?

Фариза. Нет.

Инна Игнатьевна. Окно закрой, сквозняк напустила. Дочери на вашу больницу пожалуюсь.

Фариза идет проверить окно, оно закрыто. Скорее отходит, 15 этаж, у нее голова кружится.

Инна Игнатьевна. Лодыри проклятые, свиньи!

Фариза. Бабушка, чего шумишь?

Инна Игнатьевна. А, испугалась!

Фариза. Тыбя кто обижал?

Инна Игнатьевна. Ты, Сева, одна нормальная сиделка в этой больнице. Шуру больше не пускай ко мне на порог. (Кашляет.) Она руки не моет!

Фариза. Хорошо. (Разворачивается уходить.)

Инна Игнатьевна. Шура! Дура! Куда пошла-то? Кошку, говорю, убери, кто впустил? У Викули аллергия, ты что, забыла, что ли, опять. Ай!

Фариза. Бабушка, да где кошку видишь?

Инна Игнатьевна. Дурья башка, скинь ее, скинь, ползет по мне, ай! Обоссала покрывало!

Фариза. Гыде видишь?

Инна Игнатьевна. Вон-вон! Метит, что ли? Кот еще пришел к ней, что ли?

Фариза. Кыш-кыш.

Инна Игнатьевна. Выкину вас всех троих!

Фариза. Все, бабушка, кошка нету больше.

Инна Игнатьевна (закрывает глаза, откидывается назад на подушку). Сева, это ты?

Фариза. Я.

Инна Игнатьевна. Позови мне главврача.

Фариза. Где больно? Живот?

Инна Игнатьевна. Зови, говорю.

Фариза. Туалет хочешь?

Инна Игнатьевна. Зубы мне не заговаривай! По мужикам шастала? Опять тебя Шура подменяла!

Фариза. Нет, бабушка. Нет Шуры.

Инна Игнатьевна. А то я не видела. Кошек навела, все покрывала обоссаны теперь. Чего смотришь, со вчера лежу в этом. Меняй, давай. Шура твоя разве обиходит!

Фариза поворачивает Инну Игнатьевну на один бок, потом на другой, вытаскивает из-под нее пеленку, аккуратно перестилает постель.

Инна Игнатьевна. Ай, ай! Вот врач придет – разгонит вашу дружбу. Спелись они! Подменяют, а на больных наплевать! Она тоже, что ли, с гор спустилась – как вы все в больнице моей оказались?

Фариза. Бабушка, ты дома лежишь. Посмотри фотография – кто это?

На стене напротив кровати портрет – покойный муж Инны Игнатьевны, со стрижкой по моде семидесятых и усами. Видный мужчина.

Инна Игнатьевна (портрету). Что смотришь?

Фариза. Не буду больше.

Инна Игнатьевна. Там-то хоть дошло до тебя, что творил?

Фариза (берет тонометр). Бабушка, дай давление померяю.

Инна Игнатьевна. Ольга, иди уроки свои делай, видишь, взрослые говорят!

Фариза, не обращая внимания, закатывает бабушке рукав, мерит давление, Инна Игнатьевна молчит и ждет ответа от портрета. Давление высокое, Фариза берет со столика таблетку и воду, пытается напоить Инну Игнатьевну. Та с усилием глотает.

Инна Игнатьевна. Тебе наплевать, что у нас дочь, да? Она все видит!

Фариза. Да.

Инна Игнатьевна. Как ты баб своих по гаражам водишь. Заперлись изнутри ведь. А замочную скважину закрыть не додумались?

Фариза. Бабушка, давай укол сделаю?

Инна Игнатьевна. Сколько я абортов сделала от тебя!

Фариза. Давление высокий.

Инна Игнатьевна. Диван ведь с дачи привез в гараж. У других в гараже машина, у нас – бордель. (Переводит взгляд на Фаризу.) Ольга, выйди, я сказала, и дверь закрой. Взрослые говорят. Вон!

Рукой, сухой, как птичья лапка, Инна Игнатьевна бьет Фаризу по предплечью. Фариза уходит на кухню, садится за стол, берется за суру. Из комнаты слышится трехэтажный мат и проклятия. Фариза зажимает руками уши, раскачивается, читает: «Бисмилляхи-р-Рахмаани-р-Рахиим».

Инна Игнатьевна. Сева!

Фариза (приходит в комнату). Чего хотел?

Инна Игнатьевна. Какой сегодня день?

Фариза. Суббота.

Инна Игнатьевна. Когда масленица?

Фариза. Вот эта неделя вся идет.

Инна Игнатьевна. Тесто, тесто не поставили!

Фариза. Тэсто?

Инна Игнатьевна. Ольга завтра приедет с Денчиком, он оладушки уже ест хорошо с молоком только. Помоги встать мне, чего смотришь?

Фариза не двигается. Инна Игнатьевна возится, раскачивается, замирает на кровати. Обе молчат.

Фариза. Ты не встанешь, инсульт был у тебя.

Инна Игнатьевна. Когда?

Фариза. Два года.

У Инны Игнатьевны слезы текут по щекам. Фариза уже не возвращается к суре и на кухню не идет, ложится на диван, возле кровати Инны Игнатьевны, натягивает на себя покрывало, гасит свет.

Картина вторая

Пшеница Памира тебя кормила

Утро. Спальня. Фариза бреет машинкой голову Инне Игнатьевне почти налысо.

Фариза. Бабушка, тише давай, порежу ухо.

Инна Игнатьевна. Скорее можно? Вот Ольга приедет – я ей про твою Шуру расскажу.

Фариза задумывается и правда ускоряется.

Инна Игнатьевна. А? Задвигалась? И про больницу, куда меня привезли. Наверное, 137-я, сколько там не была, всегда бардак. 137-я, да?

Фариза. Да.

Инна Игнатьевна. Ну, я еще с ума-то не сошла.

Фариза. Да.

Инна Игнатьевна. Как пострижешь, посади меня в коляску и вези к гардеробу – проверю, шуба моя на месте или нет. Каракуль, валёк – Шура твоя как увидела, глаз загорелся. Ушлая баба, как таких в медсестры берут, непонятно.

Фариза молчит.

Инна Игнатьевна. Откуда она, тоже таджичка, что ли?

Фариза. Нет.

Фариза убирает машинку для стрижки волос в коробку, протирает бритую голову Инне Игнатьевне полотенцем.

Инна Игнатьевна (из-под полотенца). Я так и думала, узбечка теперь. Те похитрее. Ну, не болтай. Шуба где моя?

Фариза идет к гардеробу, достает шубу, укрытую халатом от пыли, скидывает халат в сторону, подносит Инне Игнатьевне. Та гладит ее ласково, долго, будто голову любимого человека.

Инна Игнатьевна. Рифат, не уходи, Рифат!

Фариза. Бабушка?

Инна Игнатьевна. Мало ли что, гормон какой-то! У нас будет, будет сын.

Фариза. Вай… Откуда знаешь?

Инна Игнатьевна. Сон я видела, Рифат! Отара овец в долине паслась, белая, как горные шапки. Горы молчат, нет стрельбы больше. Барашек черный вышел ко мне, с руки ел хлеб.

Фариза садится у кровати на стул. Инна Игнатьевна гладит мех правой рукой, пальцы едва шевелятся. С другой стороны шубу машинально гладит Фариза и с ужасом смотрит на Инну Игнатьевну.

Инна Игнатьевна. Я стану красивая тебе опять, платье золотое будет. Как ты бросишь меня, Рифат? Куда идти?

Фариза. Рифат.

Инна Игнатьевна. Десять лет я тебе жена была.

Инна Игнатьевна отталкивает шубу, та сползает на Фаризу и укрывает ее колени, как одеялом. Инна Игнатьевна проводит рукой по бритой голове, будто смотрится в зеркальце.

Инна Игнатьевна. Азиза, сестра, я не пойду в баню. Позор такой. Куда пойду?

Фариза встает и, покачиваясь на ходу, уносит шубу в гардероб.

Инна Игнатьевна. Азиза! И ты не ходи!

Фариза роняет шубу.

Инна Игнатьевна. Пальцем тыкать будут. У тебя будет счастье, дети будут. Прости меня.

Фариза. Почему тыбя?

Инна Игнатьевна. Несчастье на роду мне выпало… Ай, ай! Живот! Шура, ты где? Шурааа!

Фариза. Бабушка?

Инна Игнатьевна. А кто ж еще! Мерзавка! Опять кошки по мне ползали твои, вон шерсти натрясли сколько. Смотри, смотри. (Стряхивает опавший ворс от шубы.) Викуля обчихается.

Фариза. Бабушка? Это ты был со мной?

Инна Игнатьевна. Вот уж всегда говорили, что в 137-ю не дай бог попасть, теперь и сама вижу.

Фариза в растерянности уходит на кухню, ставит чайник.

Инна Игнатьевна. Сева? Сева!

Фариза приходит с чашкой в руке.

Фариза. Бабушка, ты говорил, как будто ты – это я.

Инна Игнатьевна. Что?

Фариза. Про Рифата.

Инна Игнатьевна. Это еще кто?

Фариза. Мой муж.

Инна Игнатьевна. Ты в разводе.

Фариза. Да.

Инна Игнатьевна. Какой тебе тогда муж? Не выдумывай. Ой, дышать нечем! Сева, что-то мне неважно с сердцем. Ой, не могу… Какой сегодня день?

Фариза. Суббота.

Инна Игнатьевна. Когда Ольга приедет? Она звонила вчера, я же слышала.

Фариза. Бабушка, чай будешь? Давай тэлэвизор нажми, посмотрим, эта, в мире делается что.

Инна Игнатьевна. Когда Ольга приедет? Я ее на Новый год видела?

Фариза. Нет. Давно не был. Звоныт.

Инна Игнатьевна. Денис? Викуля?

Фариза мотает головой.

Инна Игнатьевна. Работают они потому что. Это вы там сидите в своих кишлаках, за мужем прячетесь. Вот бросил он тебя и сиди теперь, прислуживай, дура. Викуля моя в банке. Ольга тоже, машину водит. Сама! А ты – чего добилась?

Фариза поправляет Инне Игнатьевне подушку за спиной, взбивает подушку и в какой-то момент начинает душить ее, как живую.

Инна Игнатьевна. Шура!

Фариза (перестает душить подушку). Чего хочешь?

Инна Игнатьевна. Отвези меня в магазин.

Фариза. Бабушка, там карантын еще, не надо тыбе. Болеть будешь, тошнить. Мама попала в реанимацию с эта, амикрон. Один нога и язык парализовало. Не может нормально разговаривать, заикается. Свадьбу не перенести…

Инна Игнатьевна. Чью?

Фариза. Пелемянница.

Инна Игнатьевна. Старшая?

Фариза. Нэ.

Инна Игнатьевна. Меньшую? С ума ты сошла, как и Шура. Да ей же пятнадцать лет!

Фариза. У нас так.

Фариза сидит, устало опустив голову на руки. Потом подходит к окну, там стоит инвалидное кресло. Разворачивает его, подкатывает к кровати.

Фариза. Ладно, бабушка. Поедем.

Инна Игнатьевна. Куда?

Фариза. В магазин, ты собиралась, покупать.

Инна Игнатьевна. Я с тобой никуда не поеду. Вот Сева придет, с ней еще можно. И то вопрос. Ты, чертова кошатница, меня в пруд скинула!

Фариза. Бабушка, зачем такое говоришь! Два года не выходим.

Инна Игнатьевна. Не выдумывай! Мы с Севой утром были, груши собирали. Дубовые в этом году, солнца мало.

Фариза. Мало.

Инна Игнатьевна. Сходи, посмотри, она банки простерилизовала?

Фариза. Нэт. Надо банки?

Инна Игнатьевна. Шура, ты лучше не трогай. Иди кошку свою уйми! Чего она орет с утра до ночи. Течка, что ли?

Фариза. Давай давление померим? Чего кричишь?

Инна Игнатьевна. Кошка где?

Фариза. Усыпили.

Инна Игнатьевна с ужасом смотрит на Фаризу.

Фариза. Старый была, болел все время.

Инна Игнатьевна молчит. Фариза меряет ей давление, идет на кухню, ставит чайник. Отрезает ломтик лимона, вдыхает его запах. Звучит таджикская музыка, кухня становится лимонного цвета. Фариза танцует национальный танец: кружится, поднимает руки кверху, притопывает ногой, ведет плечом. Музыка резко обрывается, Фариза бросает лимон в чай, несет чашку Инне Игнатьевне.

Инна Игнатьевна (чуть приподнялась на подушках). Тихо как. Почему молоко не продают?

Фариза. Тебе молоко нельзя, бабушка.

Инна Игнатьевна. Надо, чтобы как можно больше народу было. Он просил.

Фариза. Кто?

Инна Игнатьевна. Собери подруг, не кричи на весь двор. Падар[2] простит меня! Яйца не разносят сегодня почему?

Фариза. Два десятка вчера принес, это, доставка «Пьятерочка».

Инна Игнатьевна. Машина подъехала!

Фариза. Бабушка.

Инна Игнатьевна. Тсс! Слышишь? Это он! Он! Азиза, это точно он! Рифат! Скорее лампу ставь к порогу, три раза нас обведи, как дед тетю Кадрию выдавал, помнишь?

Фариза (берет в руку вазу с искусственными цветами). Этот лампа?

Инна Игнатьевна. Стучат! Открывай, открывай скорее.

Фариза идет к двери.

Инна Игнатьевна. Погоди! Во дворе кто?

Фариза. Кто?

Инна Игнатьевна. Подруги твои все собрались? Гулбахар, Манижа, Фируза? С ним трое будут, как обещал Рифат, мой суженый волей Всевышнего. Иди в окно смотри, все там?

Фариза (идет к окну). Все.

Инна Игнатьевна. Не осуждай меня, Азиза. Рифат один остался на свете, некому ему калым собирать. Оча[3] простит… Пусть Падар на твою свадьбу копит.

Фариза молчит.

Инна Игнатьевна. Сыночка приведем – Падар простит. Простит? Азиза?

Фариза молчит.

Инна Игнатьевна. Так всегда бывает. Такая судьба у нас.

Фариза. Такдир пешакй муайян намешавад[4].

Инна Игнатьевна. Что ты говоришь, Азиза! Ихдина с-сырат аль-мустакыйм[5].

Фариза. Если война опять не будет.

Инна Игнатьевна (смеется, проводит Фаризе по бровям, как будто они срощены на переносице). Бровь до свадьбы не выщипывай. Иди, открывай.

Фариза открывает дверь.

Картина третья

Сытой жизни вой на север завел

Вечер. Фариза на кухне говорит по телефону, она волнуется, но старается говорить правильно.

Фариза. Олга, можно мне деньги сейчас?

…

Фариза. На месяц дать? Эта, вперед.

…

Фариза. Свадьба, подарок надо, угощение надо, пелемянницам, другим тоже надо.

…

Фариза. Заранее не знал. Так устроил глава семьи, у нас там нет. Пандемия нет.

…243

Фариза. Следующий тогда по график, да. На карта? Не приедешь?

…

Фариза. Он ждет вас три дня уже бесится, нэт, это, как это, беспокоится, да.

…

Фариза. Успокоительный нельзя больше. Совсем уснет а то.

…

Фариза. Внуки ждет. Шуба доставал проверял. Ест почти нет и спат не дает мне. Еще тошнил его вчера, все вышло, что съел.

…

Фариза. Братышка? Завтра.

…

Фариза. Нынадолго, да. Не на ночь, да. Пóняла, да.

Фариза все проверяет телефон, не пришли ли деньги. Потом достает свой чемодан из-под стола – там лежит красивый, вышитый золотой ниткой халат, прикладывает его к себе, смотрится в зеркало. Гладит свой круглый большой живот, вздыхает. Подходит в спальню, смотрит на Инну Игнатьевну – та спит. Фариза сама мирно ложится спать.

Инна Игнатьевна. Вай! Вай! Скорее вставай, слышишь?

Фариза. Бабушка, чего? Тошнит?

Инна Игнатьевна. Мукý проспали. Очередь, очередь уже вон куда протянулась, нам не хватит!

Фариза. На тебе таз, в него.

Инна Игнатьевна. Стреляют! Кто в дозоре?

Фариза. Бабу…

Инна Игнатьевна (стучит в таз). Падар! Он забыл его. Пуля убьет его так, как того русского. Неси молоток со двора, сделаем щит. Нет, постой, я сама – останься с братишкой. Азиза!

Фариза. Чего?

Инна Игнатьевна. Не спи!

Фариза. Не сплю.

Инна Игнатьевна. А где Оча?

Фариза. Во дворе, печет лепешка.

Инна Игнатьевна (мечется в постели). Оча, Оча, там стреляют! Пригнись! Прячься! (Срывается на крик.)

Слышится взрыв. И еще один. Инна Игнатьевна падает на подушку без сознания. Фариза смотрит на нее и ничего не может сделать. Потом бежит на кухню, плещет в свою пиалу воды, бежит назад. Инна Игнатьевна очнулась, смотрит на нее ненавидящим взглядом. Фариза протягивает Инне Игнатьевне пиалу с водой.

Инна Игнатьевна. Оча, убери.

Фариза. Ешь.

Инна Игнатьевна. Не могу! (У Инны Игнатьевны изо рта идет пена.)

Фариза. Ешь.

Инна Игнатьевна. Оча, как ты могла?!

Фариза. Так было надо.

Инна Игнатьевна (кивает на пиалу). Моя Инна, моя кошка. Она…

Фариза. Всу войну.

Инна Игнатьевна. Пряталась с нами.

Инна Игнатьевна вышибает пиалу из рук Фаризы. Вода проливается на пол. Фариза с размаху бьет Инну Игнатьевну по лицу, Инна Игнатьевна снова теряет сознание, из уголка ее рта течет кровь. У Фаризы тренькает телефон – пришли деньги. Она отступает на шаг, спохватывается, утирает кровь Инне Игнатьевне своим халатом, хлопочет. Инна Игнатьевна без сознания, но дышит. Фариза трясет ее, трясет и разбудить не может.

Картина четвертая

Бездомная луна сына родила

Утро. Фариза подметает кухню. Довольная, спокойная, в красивом расшитом халате. Она что-то напевает и пьет чай из пиалы. В духовке пекутся лепешки. Тренькает мессенджер – пришли фотографии со свадьбы племянницы. Та совсем школьница, но густо накрашена. Фариза довольно гладит сросшуюся бровь племянницы на фотографиях.

Инна Игнатьевна. Сева? Сева-а-а! Шура?

Фариза идет в комнату, в руках пиала с чаем.

Инна Игнатьевна. Где вы там?

Фариза. Бабушка, чего хочешь?

Инна Игнатьевна. Ты кто? Новенькая?

Фариза. Я Сева.

Инна Игнатьевна. Не болтай. А то я не знаю, какая Сева. У вас там, в Таджикистане, все друг на друга похожи, но меня не обманешь.

Фариза. Нет.

Инна Игнатьевна. Тебя Ольга прислала?

Фариза. Олга.

Инна Игнатьевна. Набери ей срочно! Надо в суд подать на 137-ю больницу. Меня там вчера избили два санитара. Здоровые лбы. Один скрутил руки, второй бил. Вон рука до сих пор не поднимается! (Трет правой левую, парализованную руку.) Видишь? Перелом теперь.

Фариза. Бабушка…

Инна Игнатьевна. Какая я тебе бабушка?

Фариза. Это, эта я.

Инна Игнатьевна. Что ты?

Фариза. Бил я, прости меня, я, я вчера, заболел, наверно.

Инна Игнатьевна. Не болтай. Заболела она, вон круглая как блин. Пахать на тебе семь весен.

Фариза. Да.

Инна Игнатьевна (всматривается). Сева, это ты, что ли?

Фариза кивает.

Инна Игнатьевна. А нарядилась зачем? Халат твой где?

Фариза. Так братышка приедет навестить. Олга разрешил. С сыном.

Инна Игнатьевна. Я ему не родила.

Фариза. Мужу? (Кивает на портрет.)

Инна Игнатьевна. Рифат, Рифат, зачем так говоришь?

Фариза. Рифат?

Инна Игнатьевна. Ты у меня один!

Фариза. Бабушка, опять?

Инна Игнатьевна. Рифат, не бей меня. Гормон у меня, это гормон во мне не дает нам сыновей.

Фариза (меняется в лице). Толстый как беременный, а пустой!

Инна Игнатьевна. Прости меня, во имя Всевышнего, не бросай.

Фариза. Падар тебя возьмет назад. Старику женой будешь.

Инна Игнатьевна. Падар тогда сказал, кошку за тебя не отдаст, не то что дочь.

Фариза. Лаънат ба ӯ![6] (Замахивается.)

Инна Игнатьевна. Рифат, Рифат. Не надо.

Фариза. Рав, аз инча гум шав![7]

Инна Игнатьевна. Я умру без тебя.

Фариза. Мурданат бехтар![8]

Инна Игнатьевна. Рифат.

Фариза со злости хватает подушку и душит Инну Игнатьевну. Та дергает правой рукой, замирает на месте. Ноги вытягиваются, она вся будто расправляется. Фариза, отнимая подушку от лица Инны Игнатьевны, в ужасе отходит, отходит, отходит к окну, раскрывает его и прыгает.

В дверь звонят. Раз, другой, третий.

Инна Игнатьевна дергает одной ногой, потом другой, на пятый звонок она встает и, хромая и качаясь, идет открывать.

Картина пятая

Последняя Падар, зачем чай в пиале?

Стихотворение племянника Фаризы, поют Фариза и Инна Игнатьевна на два голоса под национальный мотив. Обе женщины одеты в таджикские костюмы.

Бездомная луна

Бездомная луна,
Где твоя страна?
Там чай в пиале,
Овцы в отаре,
Дым под горами,
Коран стихами.

Пшеница Памира
Тебя кормила,
Озёр бирюза
Ласкала глаза.
Гуругли-героя
Носил ты с собою.
В тертой книжке —
Свет мальчишки.

Сытой жизни вой
На север завел.
Столицы асфальт —
Теперь твой брат.
Рыжая тужурка,
Общаги печурка,
Вместо плуга —
Метла-подруга.

Бездомная луна
Сына родила.
Месяц растет,
Чужой народ.
Грезами-снами
Дым под горами.

«Падар, зачем
чай в пиале?»

Музыка смолкает.

конец

Москва, 2022

Красный Аксай
Пьеса

Действующие лица:

Она, 34 года.

Он, 22 года.

1. Автобус

По ночной трассе мчит автобус. Междугородный, неповоротливый. В салоне темно и тихо. За окном черная степь. До нее были кипарисы, затем тополя. Пирамидальные.

На соседних креслах двое: Она и Он. Они не спят и оттого слышат дыхание друг друга. Ерзают. Он громко сглатывает. Она косится – даже впотьмах видно, какой он высокий. Спроси ее теперь, как он выглядел – вспомнит ресницы, тяжелый подбородок. И веснушки на руках (когда рассвело, рассмотрела).

Она (думает). Не брюнет. Может, и хорошо, а то бы у него были черные такие волосы на руках, а тут – что-то незаметное.

Она «случайно» задевает его локтем.

Она (думает). Не колется.

Он просто смотрит вперед и сглатывает.

Она (думает). Ну все спят, все. Как сговорились. И этот как замерз. Такая романтика пропадает.

Она складывается пополам и роется в сумке, стоящей в ногах. Чертыхается и фыркает.

Он молча включает фонарик на телефоне, чуть наклоняется, светит ей.

Она выуживает из сумки ноутбук и проводные наушники.

Она. Спасибо, у меня слишком много сумок. То есть много всего в сумках. (Улыбается.)

Он молча выключает фонарик.

Она (с раздражением). Ну, вы поняли.

Автобус качается и их качает.

Она начинает «расплетать» наушники. Ничего не выходит.

Он снова молча включает фонарик.

Она продолжает распутывать клубок.

Он. Помочь?

Она. Нет. Вы понимаете, когда вот так вот все бегом, так потом и получается. Кот еще этот прямо во дворе, вот я вышла с рюкзаком, и грязища еще… (Сама себя обрывает, ее руки начинают слегка трястись.)

Он берет наушники у нее из рук, расплетает. Отдает, держа «ушки» на удалении друг от друга, как серьги. В его руках они кажутся до смешного маленькими.

Она быстро вставляет наушники в уши, провод – в ноутбук, открывает фильм, который начала смотреть утром и не досмотрела. Ей говорили, это как «Москва слезам не верит», только у американцев. На экране Барбара Стрейзанд длинной рукой с длинными пальцами и длинными красными ногтями поправляет белую прядь Роберту Редфорду. Редфорд красивый. Сидя спит. На нем белый китель. Вокруг бар, все пьют.

Фильм на английском, но с русскими субтитрами, и Она их никак не может убрать.

Он косится в экран. Сглатывает. Снова смотрит прямо.

Барбара приводит Редфорда к себе и укладывает в постель. Ложится ему на плечо и смотрит на него по-бабьи нежно. Редфорд занимается с ней сексом, толком не проснувшись. Белый китель на полу. Барбара бормочет, бегут субтитры: «Это я, ты даже не понял, что это я».

Она, чувствуя, как нелепо выглядит со стороны, хмурится и продолжает смотреть.

Она (думает). Ну и что? Вот что? Да, бабское кино. Да кто он мне, чтобы стесняться. Да он вроде и не смотрит. Как застыл.

Он молча кладет ей на клавиатуру леденец. Второй ест сам.

Он косится на экран.

Она. Нет, спасибо, я сладкое не оч.

Он леденец не забирает.

Фильм идет дальше.

Автобус едет прямо.

Черная южная ночь.

Он разворачивает второй леденец, кладет себе в рот, и на клавиатуре у нее появляется еще один в обертке.

В кадре Барбара беременна, они с Редфордом плывут куда-то на яхте. Потом их следы на песке уже заливает прибоем, они хохочут на кухне, они перемешивают какие-то салаты, они говорят по-французски. Их ждет жизнь.

Она (думает). Как? Вот как она этого добилась? От меня все уходят, какая уж там беременность. Кажется иногда, не успеешь накормить его толком, а он уже дверью хлопает. Или тихо так выходит утром. Просыпаешься и думаешь, он точно был здесь вчера? Хорошо хоть подушка чуть-чуть пахнет его одеколоном. Таким древесным, крепким. Наверное, он крался на цыпочках. А это женское дело. Мужчине лучше грохотать, топать. Быть неуклюжим и что-то разбить в квартире. Какую-нибудь розовую балеринку или вазочку. Вдребезги. Навсегда. На хрен. Только не красться.

Может, сделать дверь, которая хлопает, как ее ни держи?

И пальцы прищемляет…

Кот этот тоже, я ему в миске выставила еду, специально за ней моталась в Судак. А он – сбежал. Поэтому когда он, когда его… Я даже рада была. Нет, не рада. Что это я? Такое месиво, конечно не рада. Нет, нет, нет. Не рада, ни в коем случае не рада. Вроде как отомщена.

Господи, откуда слова такие вылезают: «отомщена»? Из фильмов, что ли? Надо больше с живыми людьми общаться.

Она отворачивается от экрана ноутбука, точно фильм виноват в ее бедах.

Она смотрит в окно и не видит, что Барбара с Редфордом ушли дальше, они уже далеки от яхт и объятий. Они уже далеки друг от друга.

Она (заметив субтитры, повторяет их, шевеля губами).

«– Люди дороже принципов.

– Люди и есть их принципы!»

Она стряхивает леденцы с клавиатуры себе на колени, закрывает ноутбук, минуту думает, запихивает его в сумку у ног. Достает оттуда бутылку вина и складной штопор. Красный, миниатюрный, придуманный для одиноких женщин и их сумочек. Мужчины в одиночку вино не пьют. В России – точно нет.

Она. Хотите вина?

Он. Нет.

Она (протягивает ему бутылку и штопор). Я тут, когда выходили, купила. Станица какая-то была.

Он. Казачья. Открыть?

Она. Ну, я у них там дегустировала от нечего делать, всё подряд. То есть не всё подряд, конечно, так, пару сортов. Ав-а-автохтоны (Спотыкается на непривычном слове от волнения.) Вы тоже?

Он. Нет.

Она. Это вроде ничего. Сухое.

За окном звезды. Даже хорошо, что темно.

Иначе они бы видели себя, друг друга, а так – звезды.

Он протягивает открытую бутылку и штопор ей.

Она. А вы совсем не пьете?

Он. Не пью после контузии.

Сглатывают оба.

Он – леденец, как и раньше, она – то, что услышала.

Она молчит.

Она. Теперь я не знаю, что сказать.

Он. Это не обязательно.

Она. Нет, я к тому, что столько всего сразу приходит в голову, а как бы вот так, чтобы не…

Он. Да спрашивайте, что хотите.

Она. Эээ.

Он. До Ростова еще три часа все равно.

Она (думает). Все равно.

2. Стаканчики

Она достает стаканчики. Она купила два. Она хотела выпить с ним с тех пор, как он сидел еще через проход.

Она (думает). Потом пришла та пара. Такие всегда приходят на какой-то станции. Щебечут, как попугайчики. Очки «рэй бэн», джинсы как у близнецов, одинаковые. Одного размера даже. То ли она тощая, то ли он, но видно, им хорошо вместе.

Вместе… В-месте. Это то же самое, что «рядом», если разобраться?

Вместе им сесть надо, видите ли. И тогда он, которого можно было спокойно, долго рассматривать через проход, а потом, на остановке как-то ненароком легко познакомиться, он молча встает и… Да, он перекидывает свою сумку наверх, проталкивает поглубже в полку над сидением, подвинув мой рюкзак… Рюкзак…

Что же он спросил, а? Что же он спросил, а? «Не занято?» «Можно?» «Разрешите?» Нет, точно не «разрешите». Это я потом себе додумала, еще и одежду на нем сменила. Чертово решето памяти.

Она разлепляет стаканчики, соображает, опять складывает один в другой.

Он не обращает внимания на шуршание, смотрит прямо.

Она (думает). Контузия. У кота трепанация. У бывшего анорексия. (Морщится.) У меня апатия. Весь отпуск апатия, все годы апатия. Господи, ну и ручищи у него, он же может меня пронести по салону на руках и обратно. Он же может меня подбросить и поймать. И не поморщится. А как он ответил: «Это не обязательно». Сколько я людей к себе в отдел наняла? Двадцать? Хоть раз кто-нибудь промолчал, подсветил фонариком, когда надо, сказал, что не обязательно его расспрашивать о нем самом, любимом. Оказывается, можно молча помогать. Быть рядом, как он. Подхватывать. Сильные руки…

Может, это всё Ростов? А мы, в Москве… Когда всё на дом доставляют, когда зачем-то вызываешь уборку в пустую квартиру, и без того стерильную, с устойчивым запахом лимона. Нет, этого, даже не лимона, а, как его, лемонграсса. Нет, мы точно…

Она (вдруг, вслух). …зажрались.

Он (оборачивается). Не, не задержались. В шесть в Ростове, как положено.

Она. Что?

Она (думает). Он читает мои мысли. «В Ростове, как положено». И там юг… И, наверное, абрикосы. Растут. Такие, свойские, в бордовых веснушках с бочка. Оттого они шершавые на языке, и у каждого свой вкус. Душистые. И косточки такие коричневые со складкой как на веках. Его веках, будто он рядом, закрыл глаза. Он крепко спит…

Она зажмуривается и глубоко вздыхает.

Он косится на нее и молчит.

Она (думает). Так, как там было на психотерапии, представить себя в приятном месте. Вот я иду по саду и собираю абрикосы. Корзина в руке, такая крученая ручка в ладони, поскрипывает, чуть щиплется. Тянет приятно. А в двери, в двери дома, распахнутой настежь двери, едва не касаясь макушкой косяка, стоит он. Он ждет. Ждет. Ждет меня.

Она. Иду.

Он. Что?

Она скорее протягивает ему открытую бутылку, он ей наливает.

Она отворачивается, пьет.

Он смотрит вперед.

Она (думает). На танцах учили: легче, легче двигайся. Партнер не должен тебя как тумбу с места на место переставлять. Ну, пошла, пошла, встала на полупальчики, ритм слышишь? Раз-два-три. Активнее, активнее, убери утюги со ступней. Раз-два-три. На полупальчики поднялась, говорю! Раз-два-три. Полупальчики… Полупальчики… Полумальчики… Полумальчики… Контузия.

Она оборачивается к нему. Говорит легко, будто вопрос за окном прочла.

Она. Как это, когда контузия?

Он. Это неприятно. Я не слышу левым ухом ничего почти.

Она (думает). Ко мне он сидит левым. Надо было поменяться местами. Надо бы.

Он (разворачивается к ней лицом). Уши закладывает еще постоянно в дороге.

Она. Конфетки.

Он. Да.

Она. Как в самолете закладывает?

Он. Хуже.

Она пьет.

Она. Да.

Он смотрит в телефон.

Она. А где… То есть, я хочу сказать, где вас ранило?

Он. Ну, вы знаете, что с февраля происходит.

Она. Да.

Он молчит.

Она. И вы прям там были? Там прям?

Она (думает). Тихо, тихо, не кричи. Это не конец света. Не конец… А что тогда конец?

Он. Семьдесят два дня.

Она. Ох.

Она пьет. Она допивает стаканчик.

Он разворачивает новый леденец.

Кивает ей. Она отрицательно мотает головой.

Она (чуть-чуть заплетаясь). А во-во сколько мы в Ростове будем?

Он (удивленно, потому что уже говорил). В шесть. Вам налить?

Она. Нет. Да.

Она протягивает стаканчик, он наливает. Возвращает ей. Отворачивается.

Она (смотрит на него внимательно и говорит очень тихо). А вам, ну, вам приходилось…

Он (поворачивается, склоняет к ней голову). Что?

Она. Убивать.

Он. Да.

Она. Да, эм, ну. (Выдыхает.) Точно не хотите? (Кивает на стаканчик с вином.)

Он. Нет.

Она (встрепенувшись). А лет вам сколько?

Он. Двадцать два.

3. Вам приходилось?

Она смотрит на него и пьет дальше. Лезет в сумку, достает зеркальце. Ей вдруг захотелось посмотреть, дашь ей тридцать четыре или не дашь. Но в потемках себя не увидишь.

Она (смотрится в зеркальце, думает).

«Вам приходилось убивать?»

Тушь осыпалась под глаза. Черный пунктир. Не стряхнуть.

«Вам приходилось убивать?»

На губах еще противная корочка от вина по кромке. (Кусает губы, трет корочку зубами.) Траур губ.

Легче. Легче. Какая была на танцах музыка. Ла-ла-ла-ла-ла-ла-пам-пам! (Напевает «Вальс цветов», чтобы заглушить свой вопрос и ответ на него.)

«Вам приходилось убивать?»

Ла-ла-ла-ла.

«Вам приходилось убивать?»

Да.

Ла-ла. «Приходилось?»

Да.

«Убивать?»

Да.

Она (тихо). Люди дороже.

Он. Чего?

Она (заплетаясь). П-принципов.

Она (думает). Знаки. Знаки. Надо верить в знаки. Во что еще верить, когда так. Семьдесят два дня. Полупальчики-полумальчики. Двадцать два года. Вспомни себя. Что ты там понимала. Как он туда попал. Случайно, конечно. Конечно, случайно попал. Помнишь, как шла по рельсам, а потом тоннель и поезд. Ты прижалась к стене, тебя затягивает под колеса. И сердце бухает. Колеса бухают. Какой-то сантиметр между тобой и железякой, мигают окна, сглотнуть не можешь. Стоишь и думаешь, какая глупость, господи, пошла по картам, не нашла перехода нормального, решила проскочить, не слышала, что состав идет. А ведь скажут, что из-за него, из-за того, который больше не звонит. И бесит щебень в босоножке. Больше всего бесит острый камешек, забившийся под пятку. Потом затихло. Просвет. Скатилась с насыпи.

Как меня шатало. Трясло. А было лето… Это было под Сочи. И парочка шла навстречу. С дыней в авоське. Хотелось, чтобы они знали, что я только что оттуда, оттуда, что поезд, что щебень, что могло бы и… Я их остановила даже:

«– Сколько времени… Времени…

– Шесть».

«Шесть» – и пошли дальше. А та девчонка с дыней обернулась и посмотрела куда-то не под ноги, не в лицо. Потом я поняла, что на мою коленку: из нее по пыльной коже вниз змеилась кровь.

Она (твердо). Люди дороже принципов.

Он. Не понял.

Она. А вы не спросите, сколько мне?

Он. Нууу, лет двадцать шесть-семь?

Она (разворачивается к нему). А, можно, то есть я не знаю, что можно… То есть, что именно вы там делали. Там. (Кивает на окно.)

Он. Разведка.

Она. Да, понятно. То есть нет.

Она молчит. Он ждет.

Он тоже развернулся к ней. Он ее слушает.

Она. Что именно вы там… (Запинается.)

Он. Ну, мы проходим, чтобы понять, что впереди нет противника. Потом, когда чисто, остальные части могут идти.

Она. Вас там и…?

Он. Да.

Она. Сильно.

Он. Меня? Не, повезло считай, осколок в ноге застрял. Командир…

Она. Нет, я имела в виду. Неважно…

Он. Неважно?

Она. Что? Нет. А что вы сказали? Осколок?

Он. Да.

Она. Осколок застрял.

Он. Да.

Она. Его оттуда нельзя вытащить?

Он. Там нервы близко, побоялись задеть.

Она. Нервы задеть?

Он. Ну, да, а то нога, ну, это, остаться без ноги…

Она всхлипывает, сползает по креслу чуть ниже. Зеркальце из ее руки летит на пол. Она снимает кроссовку, нащупывает зеркальце ногой в носке, полупальчиками. Отводит в сторону.

Она (думает). Потом подниму. Когда вот будет остановка или когда он, когда мы с ним…

Она. И вот вы с осколком этим всегда жить будете?

Он. Да я привык уже.

Она (думает). Острый камешек под пяткой.

Он. Наверное, всегда буду.

Она. А, может, врач…

Он (не услышав ее). Забыл уже.

Она. Забыл.

Он. Вот вы спросили и как-то кольнуло. А так – забыл.

Она кивает.

Она садится нарочито прямо.

Она расправляет плечи.

Она (думает). А вдруг он врет?

Она. Вы любите абрикосы?

Он. Ну да.

Она. А если он в точках таких бурых.

Он. Гнилой?

Она. Нет, такой просто чуть шершавый, что ли, с бочка. Он мягкий, сладкий, даже лучше, просто вот вид такой, нетоварный.

Он. Тогда какая разница, его же не фотографировать.

Она. Да.

Он (хмыкает). Ржа.

Она. Что?

Он. Ну, так называется, мать так говорила. Бурая ржа на абрикосах. Ржавчина в смысле. Какой-то грибок, что ли. Она сначала ствол атакует, но нам не видно. В стволе пока сидит, его не видно.

Она. Не видно.

Он. Что? А, да. Ну, а сами абрикосы получаются такие, чуть паршивые. Пофиг, я считаю. Зато сладкие.

Она. То есть вы такие едите?

Он. У нас в парке прям росли раньше, щас не знаю. Но раньше точно.

Она. Расскажите!

Он. Не понял.

Она. Как вы их ели.

Он. Ну-у-у, как. Дерево потрясешь, они сами падают. Можно и с ветки надрать, если низко. Но если неспелые, то потом будет, ну, в общем, как бы, это, живот заболит.

Она. Нет, нет, погодите. Вот вы их нарвали и несете в ладонях домой? (Закрывает глаза.)

Он. Зачем?

Она. Маме, может.

Он. Она уехала давно.

Она. А раньше. Ну, до, до того, как, до всех этих событий!

Он. Событий?

Она. До февраля… Как вы их собирали?

Он (удивленно). Собирали? Чешешь мимо с ребятами, сорвал, сожрал.

Она. А если сад возле дома? Вы бы хотели свои абрикосы посадить? Свои абрикосы есть. Тогда их можно в корзину собрать и нести в дом. А их косточки, когда съели по абрикосу…

Он (обрывает ее). Так квартира же.

Она. А если купить дом? Сколько стоит дом в Ростове?

Он. Не проверял.

Их руки лежат на коленях очень близко, почти соприкасаясь.

Мизинцы иногда так подергиваются, словно стремятся навстречу друг другу. Словно ток между ними идет.

Она смотрит на их руки, он смотрит прямо.

Она. Я бы хотела свой дом. Чтобы босиком ходить во дворе.

Он. Тогда вам надо на юге жить. В Москве холодно.

Она. Вы были?

Он. У меня там друг был. Командир. Служили вместе.

Она смотрит на него. Он на нее. У него лицо приятное.

Она (думает). Только какое-то нарисованное лицо. Диснеевское. Богатырское. Большие глаза, маленький рот, подбородок как ящик выдвижной прямо. Но ему идет. Идет… (Берет бутылку.) Осталась треть, нет, четверть: снизу до края этикетки. Но у бутылки вогнутое дно. То есть там уже меньше по факту.

Зачем его выгибают, это дно? Чтобы давление снизить? Напряжение снять. Хм. Затем же, зачем и вино пьют, выходит. Забыться, забыть. Забыть, как служили.

Кое-кто из пассажиров зевает сзади.

Она (думает). Надо бы что-нибудь съесть, а то развезет.

Она сгребает у себя с колен его леденцы, разворачивает сразу два, бросает в рот, катает языком.

Ей нравится, как они сталкиваются внутри. Звенькают даже. Царапают нёбо и щиплют как лимонад.

Она молчит. Он тоже.

Она. Слушайте, а чего вы в Крыму тогда?

Он. Что? Реабилитация.

Она. А-а.

Он. Не повезло.

Она. Не повезло вам, да.

Он. С погодой.

Она. То есть? Ой, да, и правда. (С облегчением.) Дожди же лили.

Он. Все десять дней.

Она. Я просидела в номере с киношками. Один раз только в Судак съездила. Знаете, где это? Ну, крепость еще такая, древняя.

Он. Я простыл и ухо вот. Опять.

Она. Что?

Он (поворачивается к ней лицом). Что? А. Я слышать стал хуже еще.

Она (громче). Крепость Генуэзскую не видели?

Он. Генуэзскую? Нет.

Она (ерзает). Подержите, пожалуйста. (Пихает ему в руки почти пустую бутылку и стаканчики один в другом. Вытягивает руки вверх, у нее хрустят плечи.) Все затекло.

Она (думает). Это не затекло, это ответственность в шейно-воротниковой. Засела. Что тебе на массаже сказали. Нельзя столько впахивать. Ночи, отчеты, дедлайны, в баре показаться, поесть красиво, сделать селфи с коллегой, мол, вот мы какие, всё у нас хорошо. На тарелке хорошо.

Если не впахивать, я вообще с ума сойду. Тут хотя бы отдел меня ждет, мессенджеры. А дома…

За свет стала платить много. Оставляю включенным. Вроде меня встречает кто. Уезжала, оставила в коридоре. Счетчик теперь помигивает красным.

Как он сказал тогда:

«– Вечно мне свет нажигаешь!

– Давай, может, у меня в следующий раз?

– Давай».

И больше не позвонил.

Ведь дело не в свете, да?

Он доливает ей все, что осталось в бутылке, в стаканчик. Ставит бутылку в ноги.

За окнами чуть светлеет.

Она теперь видит, какие у него пушистые ресницы. Легкие.

Она берет стаканчик.

Она глотает вино с усилием, проталкивая, размачивая ком в груди, как сухарь.

Не выходит.

Она начинает плечами водить, вроде расслабить.

Не помогает.

Он. Вам неудобно сидеть?

Их пальцы вдруг сплетаются.

Он. Можете закинуть на меня ноги.

Она вздыхает. Она пьет.

Она. Если свет горит, тебя бесит? Ну, просто вот лампочка одна?

Он (ласково). Нет. Пусть горит.

Она (думает). Как Редфорд вскочил у Барбары от свистка чайника. Заорал: «Генштаб, запускаю обратный отсчет! Все в укрытие». Какой был у них год? Это на всю жизнь у них останется, что ли? Какой же год им выпал? Сорок пятый?

Она. А ты спишь хорошо?

Он. Нет.

Она (думает). Барбара пекла Редфорду пироги… А Редфорд, такой сильный, сидел возле нее, когда Она плакала, наглотавшись снотворного. Снотворное не помогало. Помогал Редфорд.

Она (закидывая на него ноги). Представляешь…

Он. М?

Она. Моя хозяйка, ну, у которой апарты снимала, сегодня наехала коту на голову машиной. Он там спал. То есть вчера наехала. И еще забуксовала в грязище этой после дождей. Она ревет, говорит мужу: закопай в саду его, чтобы я не видела. Тот отвез в ветеринарку, трепанацию сделали. Написала мне. Выжил. Как только в автобус села – сообщение пришло.

Она (думает). Меня рвало, чуть на автобус не опоздала, выворачивало. Майку переодела на чистую, и то хорошо. Нет, рвотой не пахнет. Шорты вроде в порядке (Стряхивает что-то с шорт, морщится.) Голова у него такая была темная, точно мокрая. И ухо, ухо на ниточке болталось. Кровь на шерсти не так, как на коже. Кот серый, полосатый. Стал почти черным от крови.

Она. А у тебя волосы светлые…

Она поправляет Ему прядь, легко, нежно, как Барбара спящему Редфорду.

Он гладит ее ногу.

Она (наблюдая за его рукой). Написала. Мне. Хозяйка.

Она допивает.

Она. Кот жив.

Она комкает стаканчики.

Она. Живой.

Он. Я собак люблю.

Они смотрят друг на друга.

Он притягивает ее к себе.

Она оказывается у него на коленях.

Целуются.

4. Ипотека

Она (отстраняясь с мягким хмыком, но оставаясь на его коленях). Так у тебя собака?

Он. Не, какая собака, я годами дома не бываю.

Она. А ты… (Обрывает себя.)

Он. Не, не женат. Кто меня ждать будет?

Она (думает). Легче, легче. Не вешайся на него. Не прирастай. Не сразу. Не так. Не надо. Отшутись.

Она (издевательски). Мама?

Он. Мама в Питере. Замуж вышла туда.

Она. П-прям ты такой весь одинокий.

Он. Слушай, ну я с восемнадцати лет служу. Четыре года.

Она. Да.

Молчат.

Он. Вот ты бы ждала меня?

Она (думает). Я только это и умею. Ждать. Я порой стою у окна, одиннадцатый этаж, а там, внизу, церквушка и остановка автобусная. Люди выходят, идут домой, шоркают пакетами, детей переводят через лужи: «Лёша, шагай, ну куда ты, ну ты не видишь, грязь, все теперь только стирать. Не реви, Лёша, не тебе же стирать. Чего ты? Чего? Ноги промочил? А вон дом уже наш. Не реви. Ну не реви ты, господи, а то и я. Видишь?! Вон! Видишь? Вон-вон туда смотри! Тетя в окне стоит! Нет, это не наша тетя, наша в Воронеже. Не знаю чья! Чужая! Какая разница! Ногами передвигай уже, маме тяжело. Так, какой этаж у нас? Не реви. Считай лучше окна. Раз, два, три, четыре… Какие у нас занавески? Ну куда опять в грязь».

Легче.

Легче. Еще легче. Выдох…

Она (игриво). Еще как. Конечно.

Он (иронично). Конечно.

Она. Ну а что у вас там в Ростове делать?

Он. У нас тепло. Парк красивый.

Она. С торчками.

Он. Ну не, не знаю. Наверное. Я не успел домой заехать.

Молчат.

Он. Зато с абрикосами.

Она. А ты прям не-ни? (Стучит ногтями по пустой бутылке.)

Он. Коньяк пил, когда на Кавказе службу проходили.

Она. На Кавказе.

Он. Там канистрами коньяк. Хороший.

Она (думает). Надо было коньяк брать. Говорила та девчонка, коньяк возьмите, на подарок: «Смотрите какая коробка плотная – в такую плохой не засунут. А звездочки – фигня, их пририсовать ума большого не надо. Ну, три тут, три, да. Три года, значит, выдержки. Ну, типа три, а там, мож, и больше. Мож, и четыре».

Она. И как наутро?

Он. Порядок. Там хороший коньяк. (Отворачивается.)

Она (думает). Если у человека ранена голова, волосы мокнут, темнеют от крови.

Он. Да, на Кавказе коньяк хороший.

Она. И прицел не сбит.

Он. Что?

Она отползает к себе на сиденье. Смотрит в окно.

Пустая бутылка с грохотом укатывается по салону.

Он. Обиделась?

Она. Нет.

Молчат.

Она (думает). Зачем я так напилась. Ой! У него кровь, из уха поползла. Из того, которым не слышит. Контузия. Обострение…

Она. Господи, чем утереть.

Она лезет в карман, достает бумажный платочек, тянется к нему.

Рука дрожит, из глаз бегут-набегают слезы. Она хлюпает носом.

Он резко оборачивается.

Она (думает). Уфф. Нет, это тень. Показалось. (Промокает глаза платочком.)

Он (утвердительно). Обиделась.

Она. У тебя кровь из уха. Была.

Он трогает пальцем смотрит, палец чистый.

Он. Порядок.

Молчат.

Он. Я, это, наверное, отвык с девушками…

Он утирает ей слезы ладонью, на его ладони, как на подушке, можно голову устроить и заснуть. Она так и делает, закрывает глаза, почти задремывает, ей снится Редфорд.

Или он.

Белый невинный китель.

Он. Извини.

Она (в дрёме). За что?

Он. Не знаю. Я не хотел.

Она (бормочет). Не уходи, просто посиди со мной.

Он мягко отстраняется. Она тут же просыпается. Все еще пьяная.

Она. Не уходи. Просто посиди со мной.

Он молчит. Он смотрит вперед.

Она (спохватывается, что наболтала лишнего). Ээ, так. Так что там, что там твоя рана? Зажила?

Он. Память? Память восстановилась. Ну, почти.

Она. Какая память? Я спросила. А-а. Да. Ну это что-то сериальное. Там все теряли память, оказывались близнецами. Брази-лиские. (Смотрит на него.)

Он молчит.

Она. А, да, ты ж молодой еще. Откуда.

Он. Откуда? Я не понимаю.

Она (не слушает). Как же оно на самом деле? Насчет потери памяти.

Он. Имя свое помню и что живу в Ростове, а адрес не могу вспомнить. Как стерся.

Она. Стерся.

Он. Да и телефоны все тоже. То есть это не то, чтобы ты прям совсем потерялся. Часть данных просто рушится. Не знаю, как объяснить.

Она. Интересно.

Он. Не очень.

Он проверяет телефон.

Она придвигается ближе.

Она (думает). Он и не помнит, как жил до. У него не было девушки. У него нет собаки. С ним можно начать с нуля, с чистой страницы. С белого кителя. Эта психологиня тоже мне: нет мужиков, нет мужиков. Конечно, нет, если вот так разбрасываться. Вот же он. Он. Сильный, воспитанный. Господи, он просто отвечает на все мои вопросы. Не юлит. Не выпендривается. Не стебет. Не играет. Так можно, оказывается. Только военные так умеют, да?

Он раненый…

Контуженный…

Осколок…

Но это ничего. Ничего. Это лечится. Это… Это…

Она прижимается к нему.

Он хмурится, прячет телефон.

Она. А как ты вообще туда попал? На четыре года?

Он. Я с детства хотел.

Она. С детства.

Он. С пятого класса.

Она достает початую бутылку воды из сумки, пьет.

Она. Будешь?

Он. Нет.

Она. Ты вообще не ешь и не пьешь.

Он молчит.

Она. Конфетки только.

Он. Часов по шесть-восемь могу не есть.

Она. Привычка.

Он. Ну да.

Она. Да.

Он. Там не всегда есть возможность.

Она. Нет, почему туда с пятого класса? Отец военный?

Он. Нет, он ушел.

Она молчит.

Он. Ты знаешь, что такое военная ипотека?

Она мотает головой.

Он. Ну, ты служишь и тебе дают квартиру.

Она. Прям «Страна, сделанная из мороженого».

Он. Не понял.

Она. Кино я смотрела на ноуте. Там парень книгу написал и так назвал.

Он. Что за страна?

Она. Штаты. Парню все легко давалось. Поначалу везло.

Он молчит.

Она. Поначалу легко. (Цитирует, подражая Барбаре Стрейзанд.) В каком-то смысле он был как та страна, в которой он жил, все давалось ему легко.

Он. Что это такое?

Она. Он тоже служил. Отслужил. После войны дело было, в общем.

Он. Ясно.

Она. А если уйдешь – заберут? Квартиру?

Он. Не. Просто тогда надо будет выплачивать.

Она. И что?

Он. У меня вот квартира теперь есть. Даже две. Одна мамина.

Она. Мама в Питере, да, я помню.

Он. У тебя квартира есть?

Она. Есть, от бабули еще осталась. Живу там теперь.

Он. В Москве?

Она. Э, ну, да.

Он. У тебя парень есть?

Она (думает). Ох.

Она. А ты как думал?

Он. Не знаю, просто спросил.

Он распечатывает вторую пачку леденцов.

Она (себе под нос). Когда уже они кончатся?

Он. Ипотека? Всё, вот закрыл.

Она молчит.

Он. Этой весной.

Она (раздраженно). Сколько ты там в итоге был?

Он поворачивается.

Она. Ну, там?

Он. Нас первыми перебросили. Как началось. Я же и до этого служил.

Она (берет его за руку, сплетает пальцы как в начале, до поцелуя). А когда, когда там взорвалось, ну, контузия эта твоя, тогда все… Когда взорвалось… Все выжили? Остальные?

Он. Нет.

Она. Господи, да что ж такое.

Он. Что?

Она. Хватит.

Он. Ты же сама спросила.

Светает, по салону идет девушка: заспанная и нежная.

Он не провожает ее взглядом. Он смотрит вперед.

Она смотрит на девушку, на него. Снова на него.

Она ищет что-то в его лице. Она что-то соображает.

5. Красный Аксай

Она и Он сидят так, будто между ними перегородка, не касаются друг друга. И пальцы их больше не тянутся друг к другу, не трепещут.

Она достает зеркальце и сумку из-под сиденья, косметичку из сумки, отворачивается к окну, пудрится, подкрашивается умелыми движениями. Слегка кивает своему слабому отражению в стекле.

Она. Сколько еще до Ростова?

Он. Час.

Она. А у тебя отпуск ещё пока? Я думала…

Он. Пока да.

Она. Я думала сделать остановку.

Он. В смысле, в туалет?

Она. В Ростове.

Он молчит.

Она (тараторит). Я еще когда покупала билет, думала про Ростов, чтобы сутки не ехать, но потом поняла, что автобус не в городе тормозит, а какая-то там станция странная, Красный Кусай или тип того, ну и как-то оттуда с чемоданом тащиться.

Он. Аксай.

Она. Чего?

Он. Красный Аксай.

Он молчит, достает телефон, отвечает кому-то на сообщение.

Она смахивает тревогу, откинув волосы со лба.

Проводит по его руке ногтями.

Она (игривым голосом). У тебя тут веснушки, на руке веснушки. Так мило.

Он. Что?

Она. Вот тут. Как у тех абрикосов, помнишь, мы говорили? С бочка? Свойские. Самые сладкие?

Он. А-а, да, загорел. (Убирает руку.)

Она (с тревогой). Что такое Аксай?

Он. Не знаю, там завод был раньше, автобусы делали междугородние вроде нашего. Теперь ЖК.

Она. У тебя там квартира.

Он. Не, там дорого.

Она. Ты бы хотел, чтобы я сошла?

Он. Это вам решать. Не знаю.

Она. А чего вдруг на «вы»?

Он. Извините. Извини.

Она. Так мне сойти в Ростове?

Он. Вам, тебе, тебе же он не нравится.

Она. Не нравился. Раньше. (Пауза.) Тебе же больше… туда не надо?

Он. Не понял.

Она. Ипотеку закрыл, может, ну, я подумала… (Целует его, отстраняется, смотрит в глаза.) Знаешь, тебе отдых нужен, и ведь можно же по-другому. Как-то.

Он отвечает на поцелуй, но уже не тянет ее к себе на колени.

За окнами совсем светло, в салоне начинается болтовня, мужик идет к водителю спросить когда остановка.

Она щурится.

Он отворачивается от нее.

Он привстает, чтобы увидеть, что там впереди.

Он (садясь на место). Как-то неудобно. Не надо больше.

Она. Не надо?

Он прячет свои руки в карманы шорт.

Он. Люди. Неудобно. У тебя парень есть.

Она. А у тебя, получается, и девушки не было?

Он. Была.

Она. Была. (Оглядывается.) Подъезжаем, да? Так что ты думаешь? Сойти с тобой в Ростове? Мы могли бы…

Он. Сейчас. Извини, сейчас.

Он (отвечает по телефону). Подъехали?

Она дергается.

Он нажимает на отбой.

Она молчит. Смотрит на него.

Он молчит. Смотрит прямо.

Он. Будешь? (Протягивает ей леденец.)

Она устало берет, ковыряет обертку ногтем.

Он. Меня встречают. Встречает. Она меня ждала.

Она. Она.

Он. Да, четыре года.

Она. Ты говорил, нет таких.

Он. Одна нашлась.

Она. Зачем соврал?

Он. Не знаю. Как-то всё. Я же не знал, что так получится.

Она. А ведь я чуть с тобой не сошла.

Он. Не надо.

Она. Как же ты… теперь… я не знаю, что хочу спросить.

Он. Пока.

Она. Но дальше как?

Он встает. Она держит его пальцы, Он не отрывает их из жалости.

Он сгребает куртку и сумку с полки над ними одной рукой.

Большой рукой в веснушках как у абрикоса.

Он ростом под крышу автобуса.

Он спокоен.

Он. Не надо.

Он убирает руку.

Он. Осенью вернусь на службу.

Она. Туда?

Он. Скорее всего.

Он нагибается, поднимает пустую бутылку. Аккуратно кладет ее на свое опустевшее сидение. Он не задумывается. Просто привычка не сорить. Он молча уходит по проходу. Позади него уже толпятся те, кто выходит на Красном Аксае. Теперь Она запомнит это название, она не сможет его забыть.

6. Его спина

Она (думает). Не смотри в окно, не надо.

Я не видела его спину и теперь не хочу.

Я не хочу видеть их спины.

Слышать, как они крадутся или как хлопают двери.

Она смотрит.

За окном рассвет как намалеванный.

Автобус встречают почему-то с воздушными шариками. Женщина за шестьдесят с такой, характерной лиловой налаченной сединой держит на вытянутых руках расшитое полотенце, на нем каравай с воткнутой солонкой. С ней рядом мужчина с испитым лицом, хмурый. Еще люди. У одного собака вертится на поводке. Совсем щенок.

И девушка.

Она (думает). Я в таком платье, как у нее, на выпускном была. Белое, короткое, приталенное и юбка фонариком. Это было семнадцать лет назад. Полжизни…

Где же он?

Она привстает, всматривается в противоположные окна. Но к ним прилипла, заслонила вид, та парочка в очках «рэй бэн» и одинаковых джинсах.

Ей сзади стучат по плечу, что-то спрашивают.

Она (вздрагивая). Что? Остановка? Аксай, да. Красный Аксай. Не знаю, сколько стоим!

Она хватает рюкзак и сумку. Роняет и собирает стаканчики, спихивает бутылку с сидения, спотыкается об нее и не поднимает. Она, обвешанная вещами, бежит по проходу автобуса.

Она. Пропустите! Мне надо сойти, надо.

А на нее никто не смотрит – все взгляды прикованы к стеклам. Стекла даже потеют от людского любопытства. Водитель кричит: «Ну, раз такое дело еще пятнадцать минут даю. Постоим, что ли. Покурим».

Она. Какое «дело»? Что, что там?

Никто не отвечает. У всех пасхальные лица.

Перед ней вдруг выстраивается толпа на выход, она не может протиснуться к двери, а те, кто не вышел, заслонили собой окна. Она начинает проталкиваться.

Она. Позвольте я вас обгоню! …Да, проспала. Да, выхожу. …Наступила, ой, простите. …Меня там ждут!!! Он же, вы не понимаете, он же… уедет.

Она (думает). Всегда всё решает отчаянный жест. Тридцать лет фильмы смотрела и не заучила, блин. Барбара снотворного наглоталась, а Редфорда вернула. Вон он, кажется? Нет, не он. Этот низенький какой-то. Мой большой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Во имя Аллаха милостивого и милосердного (араб.).

Вернуться

2

 Отец (тадж.).

Вернуться

3

Мама (тадж.).

Вернуться

4

 Судьбы нет (примерн. знач., тадж.).

Вернуться

5

 Веди нас прямым путем (араб.).

Вернуться

6

Будь он проклят! (тадж.)

Вернуться

7

Пошла вон! (тадж.)

Вернуться

8

Чтоб ты сдохла! (тадж.)

Вернуться