Олег Дмитриев
Записки нечаянного богача – 3

Название: Записки нечаянного богача – 3

Автор(-ы): Олег Дмитриев

Глава 1. В гостях у кардинала. Снова здоро́во

На открытой веранде крошечного ресторанчика сидели две семьи. Уходящая вниз улица, выложенная брусчаткой, наверняка помнившая очень многое, в самом конце поворачивала влево, становясь набережной. Там, где она поворачивала, за домами поднималась в ярко-синее небо громадная светло-коричневая колонна маяка с вершиной в форме шахматной ладьи. На ней стояла металлическая клетка, в которой раньше вечерам разжигали огонь, различимый из океана. Огонь предупреждал о здоровенной скале Сальмедине, которая коварно стерегла уставших и невнимательных мореплавателей. Гид говорил, что даже пламя маяка, заметное вокруг на многие километры, не смогло уберечь всех – множество судов пошло ко дну уже после постройки этой громадины. Любители подводного плавания изучали покрытые водорослями останки громадных галеонов, которые покоились на дне у подножия скалы. Огня на маяке, понятно, давно не разводили – в клетке наверху стояли мощные прожектора.

Веранда была со всех сторон закрыта деревьями и высокими кустами, которые видел, наверное, каждый, побывавший в Египте, Турции и прочих гостеприимных местах, где начинаешь понимать, что когда раздавали солнышко, морюшко и теплый мягкий климат – наши предки были явно заняты чем-то более важным. Поэтому вся эта роскошь досталась шумным лентяям, что закрывали ставни и входные двери на сиесту, и часто забывали открывать их после неё. Ярко-фиолетовые, лиловые и красно-оранжевые цветы покрывали, казалось, всё, что здесь произрастало. Запахи от красок не отставали – сочные, насыщенные и совершенно ничего общего не имевшие с привычными и родными. Лёгкий ветер с побережья доносил ноты соли, йода и горячего песка. Цветы и листья источали сладковато-пряные ароматы. Небольшие рестораны и кафе маленького прибрежного городка пахли всеми видами морских деликатесов и кисловато-холодными брызгами лимонного сока. Каждый камень любого дома, казалось, мог рассказать такое, чего ни за что не прочтёшь ни в одной книге по истории Европы.

Две семьи, зашедшие тёплым вечером на ужин и расположившиеся на открытой веранде, были моей и серого кардинала, Михаила Ивановича. После успешного решения вопросов с излишне инициативным сотрудником золотопромышленника Мурадова, Второв предложил погостить у него дома в Андалусии, который нахваливал раньше, считая более удобным и комфортным, чем его дворцовый ансамбль под Тулой, в лесах Щегловской засеки. Мы не стали ломаться и согласились.

Только мама с братом лететь отказались наотрез. Мама сказала, что ей моих приключений хватило с избытком, и если я вдруг решу её ещё куда-нибудь вывезти – предупреждать заранее, недельки за две. А если я планирую там драться с кабанами, медведями и прочими мельницами – вообще одному отправляться. История с художественной штопкой сына явно ей не понравилась, что, в принципе, было вполне объяснимо. Переполнила же чашу терпения обзорная экскурсия по усадьбе Второва, которую в наше с ним отсутствие провели для моей семьи. Если Надя с Аней восприняли милые мелочи вроде контактного зоопарка, спа-комплекса, вертолётных площадок, кинотеатров, боулинга, кортов и поля для гольфа более-менее нормально, то брат и мама напротив, ещё сильнее захотели домой. В маленький тихий город, где всё знакомо, всё привычно, все друг друга знают и при этом не норовят ни съесть, ни убить, ни разорить.

Брат же сказал, что у него было несколько вариантов по работе, и он наконец-то вполне готов к ней приступить. На мои предложения подождать месячишко и устроиться ко мне, хотя куда именно – я на тот момент ни малейшего представления не имел, ответил, что хочет сам попробовать. Но мои предложения тоже рассмотрит, когда будет что-то предметное. Кажется, из-под Читы он тоже вернулся, сильно повзрослев. Тоже – потому что Антона будто подменили. Он перестал страдальчески вздыхать, раздраженно пыхтеть и поддаваться на провокации сестры. Прекратил везде и всюду видеть попытки оскорбить или как-то задеть именно и персонально его. Оставил затею научить жизни всех вокруг. Как сказал внутренний фаталист: «и всего-то надо было, что едва не помереть на клыках кабана-убийцы».

Поэтому в гости к «деду Мише» мы полетели вчетвером, в компании Лены, Вани и Маши, кардинальской семьи, глава которой пообещал подтянуться к нам через пару дней, пояснив, что «попутно заскочит» в Мюнхен и Турин. Принимая во внимание масштаб фигуры, которой он являлся, я бы не удивился и попутным Сиднею с Аддис-Абебой. Мы добрались до дома на Радже, которого пригнал Лёха, один из сотрудников Головина, с которым нас связывали истории на Индигирке и на Пятницкой улице. Я с удивлением отметил, что соскучился по обоим – и по любимой машине, и по Лёхе, рядом с которым как-то сразу становилось спокойнее и увереннее. Не так железобетонно, как рядом с Тёмой, конечно, но тоже хорошо. Раджа докатил нас до дома, где сразу за шлагбаумом вышел встречать начальник охраны, Василий Васильевич, непростой военный пенсионер. Ему я вручил банку таёжного меда, которую уже едва ли не на ходу передавал в самолёт Стёпа, богатырь-военный из-под Читы, когда узнал, кто именно оберегает покой моей семьи в закрытом квартале. Пока жена и дети собирали чемоданы, попробовал ещё раз за чаем убедить маму с братом присоединиться, но без результата. В общем, чуть ли не от руки переписав на Петю Вольфа, так и стоявшего возле дома, простились с моей роднёй, на мой взгляд совершенно зря лишившей себя путешествия в тёплые края. Но, как сказал по этому поводу внутренний фаталист, «насильно мил не будешь».

В Шереметьево нас доставил памятный «космолёт» с номерами «три восьмёрки», будто бы закреплённый за нашей семьёй. Хотя, памятуя о возможностях Михаила Ивановича, вполне могло статься, что у него весь автопарк гоняет на одинаковых номерах, чтобы не путаться. Как бы то ни было, больше вопросов возникло у меня в аэропорту, когда подтянутый мужчина в темно-синем костюме и двухцветном галстуке проводил нас дипломатическим коридором и без досмотра. Внутренний скептик всё порывался предъявить кому-нибудь, кому угодно, загранпаспорт, но был остановлен сдержанным жестом и фразой подтянутого: «в этом нет необходимости». Скорость роста нейронных цепочек явно не успевала за навалившимися возможностями и преимуществами. К самолёту доставили мгновенно, на борт поднялись тоже без проблем и без досмотра. Надя и Лена начали беседу ещё в холле аэропорта, куда нас подвезли в одно и то же время, и не прерывались, кажется, ни на минуту. Маша и Аня брали пример с матерей и тоже что-то частили друг другу не переставая, только выше тона на два-три. Антон и Ваня обсуждали рестораны и клубы приморского города, и, к моему удивлению, сын не проявлял ожидаемого энтузиазма. А когда он ответил на приглашение «забуриться в одно крашевое место» спокойной фразой «посмотрим, Вань, как семья решит» – популяция медведей явно понесла ощутимый урон, а мой внутренний скептик начисто лишился дара речи. В общем, все были заняты разговорами, поэтому красоты взлетно-посадочной полосы или перрона, как там правильно у авиаторов, и стремительный профиль Бомбардье Глобал 5000, как было написано на борту справа от трапа, аккурат под разделенным надвое кругом, шокировали и поражали, судя по всему, меня одного.

Полёт прошёл штатно, о чём сообщил нам капитан, провожая лично у трапа. За четыре часа девчонки удивительным образом не стёрли языки под корень, щебетав, а парни – пальцы об экраны смартфонов. Я, признаться, оробел от обилия роскоши вокруг, поэтому прикрыл глаза и бессовестнейшим образом продрых всю дорогу на удобном диване, пропустив и чай, и игристое, и закуски, что, оказывается, пронесли мимо меня. Но, отдать должное, выдали Наде симпатичный пледик, которым она меня заботливо накрыла.

В моем босяцком понимании, за четыре часа от Москвы можно было доехать до Ярославля, Рязани, Тулы или Мурома. Долететь за это же время, как выяснилось, можно было в значительно более широкий перечень городов. В тот день, например, мы сели в аэропорту Херес-де-ла-Фронтера, тут же покорившем меня, во-первых, вкусным названием, а во-вторых, тем, что тут тоже никому ничего не надо было предъявлять. Лена Второва сразила Аню наповал, когда не снижая скорости переходила с русского на испанский, стрекоча что-то в ответ на вежливые, хотя и по-южному громкие вопросы работника аэропорта. Видимо, они были знакомы, потому что общались в стиле, далеком от сухого дипломатического. Жена Михаила Ивановича объяснила, что Раулито, пожалуй, уже больше их сотрудник, чем испанской таможни, поэтому и здесь со входами-выходами проблем не возникло. До Чипионы, города, расположившегося на самом, казалось, краешке Европы на берегу Атлантического океана, мы доехали меньше чем за час. И весь этот час я безуспешно пытался вспомнить, откуда знаю это название. И лишь увидев громадину местного маяка, вспомнил. Тот самый сон, что навалился, как шквал с моря – сбил с ног и закрутил, запутал. В котором покойный дед Вали Смирнова и не менее покойный отец Зинаиды Александровны Кузнецовой рассказывали мне историю золотого самолёта. В котором я видел, как Антон рванул с места, поскальзываясь на мшистых корнях, а вслед за ним гораздо ровнее и устойчивее, как локомотив по рельсам, мчался кабан чудовищных размеров. Тогда я, помню, здорово удивился. Сейчас же – деликатно говоря, был до крайности изумлён.

Дом вполне соответствовал сдержанной похвале-рекомендации хозяина: всё было на месте, и всё было по делу. И очень уютно, не то, что в представительском замке. Во взгляде Нади, скользившем по прибрежным улочкам, соседним домикам, яркой местной флоре и сдержанно-колониальной обстановке самого кардинальского жилища можно прочитать многое. Я прочитал: «нам надо такой же». И отметил в памяти узнать у Фёдора или Серёги, обо что мне может встать избушка в этом благостном местечке. Внутренний скептик посоветовал пришить себе пуговку на лоб – чтоб губу застёгивать, когда сильно раскатаю. Фаталист, махнув рукой, заявил: «а-а-а, не дороже денег!» и настороженно принюхался к доносившимся откуда-то сверху по улице запахам. Там явно готовили что-то вкусное, и наверняка – именно для него.

Два дня мы гуляли по округе, в основном пешком, но иногда брали стоящий возле дома минивэн, чтоб прокатиться по побережью. После всех заварух с южанами, я и на местных общительно-звонких чернявых поглядывал без энтузиазма, но в конце концов решил, что так и до паранойи недалеко, плюнув на всё и сделав вид, что успокоился. Очень помогли в этом картины моей семьи на фоне заката – когда солнце уползало за океан, окрашивая покидаемую землю в цвета, каких я сроду не видел. Надя в купальнике, Аня в плавках и Антон в шортах смотрелись просто космически. Тёплый воздух с океана, казалось, сдувал всю суету прошедших дней. Сидя на неостывшем пока песке, слушая местных неизвестных мне птиц, глядя на свет громадины-маяка, я чувствовал себя у Христа за пазухой. Сидя там, за пазухой, не было никакой охоты шевелиться.

На той самой открытой веранде, окружённой красно-оранжевыми и лиловыми цветами, ужинали третий день подряд. Готовкой в доме, где были летняя, открытая, и обычная кухни, жены решили не заморачиваться. Лена, кажется, вообще была, что называется, не по этим делам, а Надя, видимо, рискованно быстро поддавалась тлетворному влиянию буржуазии. Действительно, зачем шляться по магазинам и рынкам, готовить, убираться и мыть посуду, если это можно делегировать? В принципе, вполне здравая мысль. Если есть стабильный источник дохода, позволяющий оплачивать труд специально обученных людей без риска остаться с голым задом на обочине жизни. У меня, силами Серёги Ланевского, такой источник был.

Лорд, кстати, звонил два раза. В первый раз поведал, что они всей бандой-командой решительно обезглавили и оголили филиал, прекратив трудовые отношения с банком. С набором персонала всё шло по плану, как и с работой пока полностью загадочного для меня офиса. А ещё деликатно, в фантазийной форме, до боли напомнившей речи сенатора Кузнецова по громкой связи, рассказал, что какой-то ушлый папарацци случайно запечатлел встречу одного южного золотопромышленника с ещё одним, «вторым» господином. Снимки мгновенно облетели весь глобус, появившись на профильных бизнес-ресурсах. В этой связи почему-то упали акции золотых приисков, три из которых тут же, буквально на следующий день, прикупили какие-то немцы, через третьи, ясное дело, руки. Я вспомнил слова Второва, что правильное управленческое решение обязано давать профит сразу по нескольким фронтам, и его телефонный разговор с неизвестным Гюнтером. Мощный старик был вполне в своём репертуаре.

Второй раз Серёга снова начал со сводки со своих-наших финансовых фронтов, которую я теперь слушал гораздо внимательнее, потому что понимал уже значительно больше. А ещё рассказал про некоторые бизнесы, предположительно имеющие непосредственное отношение к Михаилу Ивановичу, и рекомендовал, если о том зайдет речь, не отказываться в них поучаствовать. А то, сказал, какой-то однобокий я получался инвестор. Недостаточно диверсифицированный. На этом словосочетании я отпустил вожжи внутреннего фаталиста, который, кроме того, что снова проголодался, так ещё и проявил на свою беду интерес к этой беседе. Слушая про ставки, индексы и доли он бледнел и отдувался. На словах про какие-то дивергенты, диклофенаки или деривативы, я не запомнил – вообще чуть лаять не начал. Упрёк в недодиверсифицированности он, да и я, впрочем, восприняли как личное оскорбление, притом откровенно матерного свойства, отреагировав, как нам казалось, вполне симметрично. По крайней мере, проходивший мимо Антон сбавил шаг, а в середине реплики, когда мы прервались на долгий вдох, показал большой палец. Короче, Серёга понял, что зря начал грузить меня на отдыхе, но последние слова оставил всё равно за собой, по-ихнему, по-лондонски. Ими были «сам пошёл ты!», которые он с смехом прокричал в явно докрасна раскалившуюся трубку, которую тут же и повесил. Ну, то есть отключился.

Так вот на третий день, когда Михаил Иванович вернулся в семью, как всегда внешне расслабленный и невозмутимый, как здешний маяк, мы снова зашли поужинать к дону Сальваторе, чей ресторанчик облюбовали Второвы с первого визита в эти края. Я не раз ловил себя на желании назвать хозяина Самвелом, потому что очень уж он был похож – носатый, в теле, с усами и мудрыми глазами в обрамлении хитрых морщин. В бокалах, похожих на крупные тюльпаны, у нас золотился прекрасный местный херес, который внутренний фаталист, видимо, знакомый с творчеством Пикуля, пренебрежительно называл «мадерцей». Солнце почти зашло за черепичные крыши домов возле громадной колонны морского ориентира.

– Напомни-ка, Дима, как ты относишься к старинным кладам? – с хитрым прищуром спросил он, когда мы встали к перильцам, я – покурить, а он за компанию. А я-то было подумал, что это он просто против солнца сощурился. Внутренний скептик, взвыв бранно, саданул по лбу, да не до звона, а аж до хруста. Кажется, даже у меня в ушах зазвенело.

– Ну как вам сказать, – начал я плавно и издалека, пережидая, пока скептик проорётся, опасаясь случайно повторить один из его перлов, бывший бы явно некстати, – пожалуй, всё с той же настороженностью. Но уже чуть получше. Если только их не придется потом раздаривать под шаурму у Абрагима. То есть Сулеймана.

Второв начал улыбаться с первых моих слов. К середине уже смеялся тихо. А под конец подставил мне правую ладонь, по которой я с удовольствием хлопнул.

– Кажется, Надь, наши мужья опять затеяли какую-то, как мой говорит, каверзу, – раздался совсем рядом заинтересованный голос Лены. Она подошла и обняла Михаила Ивановича сзади.

– Везёт тебе, Лен. Мой вот ничего не говорит обычно. Только потом каждый раз обещает никогда и ни за что так больше не делать, – с наигранной сердитостью в голосе ответила Надежда, хотя глаза улыбались двумя радугами.

Глава 2. Игра вдолгую, по-кардинальски. Очередной сон нечаянного богача

На мои немедленные попытки выяснить детали надвигавшегося приключения Михаил Иванович только загадочно улыбнулся и предложил поговорить об этом завтра. Видимо, тоже знал эту старую хохму:

– Знаешь, как гарантированно заинтриговать человека?

– Как?

– Завтра расскажу!

Я выдохнул дым, вдохнул и выдохнул приятный аромат напитка из бокала-тюльпана, обнял Надю и, казалось бы, полностью переключился на другие разговоры. Но внутренняя банда продолжала наперебой предполагать, что же могло заинтересовать всесильного Второва в этой части планеты. Вряд ли тут могли быть какие-нибудь источники или следы древнего Гостомысла, от которого, как я предполагал, и вёл свой род мощный старик. Скептик уверял, что от деда всего можно ожидать, а наши вполне могли и до края Европы прогуляться. Скандинавам-викингам же ничего не мешало регулярно грабить эти благостные края? Святослав Игоревич вон тоже в своё время в Константинополь на корабликах удачно скатался. Реалист спорил, уверяя, что досюда славянам добираться было слишком уж затруднительно и долго, а уж тем более возвращаться потом обратно, в родные заснеженные края, если вполне можно было развернуться и здесь. А вот слова гида про лежавшие где-то неподалёку испанские галеоны и очень вероятное, неизбежное практически золото в их трюмах, с его точки зрения заслуживали внимания более пристального.

Мы закончили семейный ужин, когда окончательно стемнело. Здесь ночь, казалось, падала ещё быстрее, чем, например, на побережье Чёрного моря: ласковый пастельно-бежевый вечер становился на два-три удара сердца предзакатными интригующими сумерками, которые тут же внезапно накрывались черно-синим бархатом ночного неба с россыпью звёзд. Знакомые созвездия находились с гораздо большим трудом и в совершенно неположенных местах. Мы со Второвым едва не поспорили, пытаясь найти Полярную звезду и научить этому непременному навыку сыновей: берёшь внешнюю, дальнюю от ручки, стенку ковша Большой Медведицы, продолжаешь вверх, отмеряя пять равных стенке отрезков – и вот она, Стелла Полярис. Дочери, сидя на плечах, измеряли небо пальцами, пытаясь отложить нужное расстояние между большим и указательным. До дома шли пешком, наслаждаясь относительной тишиной портового города. Но сам порт был значительно правее, а набережная – чуть дальше вперёд, поэтому на «нашей» улице было спокойно и тихо. И охраны, соответствующей статусу серого кардинала, я не наблюдал, хоть и старался. Видимо, их навыки не попадаться на глаза были значительно лучше моих поисковых.

Наутро решил заняться кулинарией. Не то, чтобы местная кухарка сломала руку или изначально готовила одну бурду – ни коем случае. Но иногда бывает такое: накатывает жажда приготовить что-то собственными руками, чтобы потом это немедленно уничтожить в кругу семьи. Оставив Надю досматривать утренние сны, я вышел в коридор и заметил, что дверь Аниной комнаты приоткрыта. Как и комнаты Антона. Это насторожило. Неслышным шагом подобрался к дочкиной спальне, заглянул – никого. Из комнаты сына раздались негромкие голоса и смех. Пошёл туда.

Под тихую, но ритмичную музыку брат и сестра делали утреннюю гимнастику. В семь утра, в комнате с видом на Атлантический океан. Солнце здесь в окна заглядывало только после полудня и вечером, чтобы окрасить всё сперва в яркое золото, а после – в оттенки от розового до багряного, поэтому сейчас, утром, большого света не было. Аня сидела у Антошки на вытянутых худых ногах, держа на уровне груди раскрытые ладошки. Он делал упражнения на пресс, и, поднимая корпус, «пробивал двоечку» по маленьким мишеням, едва обозначая удары. Мы с дочкой частенько так баловались, но в ежедневную полезную привычку это, к сожалению, не переросло. Эти же забавлялись в полный рост. И, судя по красной потной физиономии сына, без шуток, по-настоящему, с полной самоотдачей. На моей памяти это был первый случай, когда они бы так весело и без скандалов проводили время без нас с Надей. Надо же, чего только не приносит таёжная охота на кабана.

– Доброе утро, братцы-кролики! – негромко проговорил я, заходя.

– Папа, привет! – крикнула Аня, не оборачиваясь, на что брат сделал строгое лицо и зашипел, прижав к губам палец. Но упражнение делать не прекратил. Видимо, на счёт повторы выполнял.

– А как насчёт до рынка пробежаться и организовать завтрак или, к примеру, обед? – вкатил я предложение в группу физкультурников.

– Можно, – сдержанно пропыхтел Антон. Дочка же быстро вскинула вверх большие пальцы на обеих руках, но уже молча. Сработались детки.

– Тогда так: доделывайте зарядку, ты в душ, Аня вниз, на кухню. Дожидаемся тебя – и вперёд. Ты хоть немного по-ихнему понимаешь, я только и умею, что хмуриться и пальцем показывать, – дети тихонько засмеялись, вспомнив как я позавчера пытался на пляже купить фрукты и мороженое, решительно не понимая ничего из того, что вываливала на меня местная работница уличной торговли. Она частила, как швейная машинка, а я только грустнел лицом, чувствуя, что даже примерную тематику беседы уловить не могу.

Сын справился рекордно, мы даже на часы с Аней второй раз посмотреть не успели, как он стоял в дверях, одетый и причёсанный, едва не стуча копытом. Я, видят Боги, впервые в жизни видел в нём подобный энтузиазм в это время суток. Хотя нет, вру, второй. Первый раз был в день его рождения несколько лет назад, когда в подарок был обещан свежевыпущенный хитроумными зарубежными маркетологами очередной шедевр дизайна, юзабилити и научно-технической мысли с откусанным яблоком на корпусе. Но тогда он, кажется, и вовсе спать не ложился на нервной почве.

На улицах по раннему времени было малолюдно, не сказать – пустынно. Мы неторопливо шли вверх по улице, надеясь на мой нюх и топографическую удачу. Но больше, конечно, на Антошкины гугл-карты в телефоне. Все три помощника обещали нам рынок через пару кварталов. Чем ближе, тем сильнее я различал запахи лука, винограда, варёной кукурузы и всё забивающий, с железным привкусом – свежей рыбы. Мы вполголоса описывали доносящиеся ароматы друг другу. У Ани чутьё было значительно лучше, она различала их больше. Брат всё время сбивался на резкие волны свежезаваренного кофе, струящиеся, казалось, из каждого окна. Проходя мимо ресторанчика дона Сальваторе, мы тоже унюхали кофеёк, но к нему так душевно присоседился запах сдобных булочек с корицей и пончиков с сахарной пудрой, что сглотнули все трое одновременно. И согласились с тем, что рынок совершенно точно никуда не денется, а вот плюшки могут и остыть. На знакомой веранде провели почти полчаса, поблагодарили хозяина, лично подававшего завтрак, и пошли дальше к цели, хоть и значительно медленнее.

Рынок, конечно, не поражал размерами – в этом городке с населением тысяч десять человек из большого был, пожалуй, только маяк. Но всё нужное нашлось. Кажется, в маленьких населенных пунктах всё похоже, вне зависимости от того, в какой именно части глобуса они находятся. По крайней мере мне казалось, что вот точно такие же рынки я встречал или мог бы встретить в Талдоме, Шуе, Таганроге или Арзамасе, например. Те же южане, та же эмоциональная речь. Только русского не знал никто, и английский знали человека три-четыре. Но мы как-то справились. Поэтому на завтрак планировались сырники со свежими фруктами, а на обед – шашлыки и печёная картошка. Нам, по крайней мере на тот момент, захотелось именно этого. И что-то поистине волшебное было в возможности так далеко от дома купить простые продукты, пусть и с незнакомыми надписями, и приготовить что-то знакомое своими руками. Мама, помнится, рассказывала про то время, когда они с отцом работали в Афганистане. Каждая советская семья старалась пригласить гостей на какое-то своё, родное блюдо, отличающееся от давно надоевшего тамошнего местного халяльного колорита. Что сибирские пельмени, что казахские манты, что белорусские драники – всё шло на ура.

Дом Второва был вроде таунхауса, только дверей было не две, а одна, и в разные стороны семьи расходились из просторного прохладного холла. В него же и сходились утром, потому что кухня была следующей за ним. И когда в начале девятого все, кажется, помещения наполнились ароматами ванильных сырников – сразу начали хлопать двери на вторых этажах и звучать заспанные, но уже крайне заинтересованные голоса. Антон наварил кофе, Аня заканчивала украшать здоровенную миску готовых румяных красавцев клубникой, малиной и виноградом. Я нашёл в стенном шкафу пачку чаю и заварил себе самую большую кружку, какую только смог обнаружить. Вот это я называю «доброе утро».

Гроза мировых фондовых рынков, тайный повелитель всего и всего остального, Михаил Иванович Второв к завтраку изволили спуститься в затрапезных пижамных штанах, футболке с жёлтым смайликом на всю грудь, вытертых шлепанцах и неумытом лице. В них, в неумытых, было большинство, кстати – Надя, Лена и Машуня рассаживались за столом явно проснувшись не до конца. Но аромат настоящей ванили, а не ванилина из пакетика, был, кажется, лучшим будильником. Хотя и дома, надо сказать, тоже так же работало. Помнится, я в своё время здорово удивился, узнав, что ванилин делают из отходов деревообрабатывающей промышленности, и он, якобы, выходит вдвое душистее натурального. До тех пор был уверен, что у нас только водку гнали из опилок.

Воспользовавшись ситуацией и форой в бодрствовании, я насел на Второва с вопросами о будущем мероприятии, не дававшими мне покоя. Не хамски, конечно, не сразу. Дал прожевать и запить кофе два сырника. Третий уже не дал.

Выяснилось, что почти двадцать лет назад он, как сказал, «по случаю» приобрел компанию «Интрасил» из Флориды. Она прославилась тем, что в девяностых нашла один затонувший пиратский корабль и громко раструбила всем, что знает доподлинно места ещё нескольких подобных придонных кладов. Пара удачных телеэфиров, десяток статей в газетах – и акции заштатного штатовского ООО выстрелили. Ушлые ребята-собственники обогатились. И больше искать ничего не стали, тоже решив, видимо, что много хорошо плохо. Через год страждущие владельцы акций продавали их, плюясь, за несерьезные деньги. Пасьянс контрольного пакета чисто случайно собрался в руках господина в пижаме и с пятым сырником, сидевшего напротив меня.

Несколько, как он сказал, «выездных мероприятий» за пределами Родины удалось успешно провести при помощи этой компании. А что? Чистая, белая, пушистая, в штате сплошь ботаники, то есть гидрологи, геологи, архивариусы и прочая безобидная очкастая братия, с которой умилялись любые разрешительные организации и учреждения Европы, Азии и обеих Америк. То, что ботаники летали по всему миру на Ил-76 и на выездах не выходили в люди без «музыкального» сопровождения – дело десятое. А вот парадных реляций и прочих заявлений в средствах массовой информации о результатах работы «Интрасил» больше не было. Ну бывает же так: ищешь-ищешь – и ничегошеньки не находишь. Ни заброшенных серебряных рудников в Колумбии, ни набитой золотом и изумрудами каравеллы на Карибах, ни пиратского клада на безымянном острове возле Перцового берега – ни-че-го.

И вот тут его «ребятки» из группы анализа случайно набрели на некоторые спутниковые снимки залива возле западного побережья Испании, севернее Гибралтара. Причём именно что случайно – целью была технология обработки стандартных спутниковых снимков, дающая неожиданные результаты. В числе которых – способность различать объекты на глубинах до трехсот метров. Очень нужна способность. Вот друзья Миша и Саша и озаботились. Ну, точнее, сперва Сашу озаботили, по спецсвязи. Он, в свою очередь, озадачил Мишу. А тот предсказуемо с задачей справился, попутно получив ещё несколько профитов, как и привык работать всегда. Стал единственным в мире правообладателем разработки. Получил на неё тьму заказов, читая которые сотрудники товарища Директора аж руками всплёскивали. Ну и массу интереснейших фотокарточек со всего земного шара. Одну из которых и предстояло детально изучить компании «Интрасил». И мне.

Судя по справке, подготовленной аналитиками, судно было именно галеоном, и, исходя из примерных местоположения, глубины залегания и характера занесения придонными отложениями других объектов в этом заливе, что бы это всё ни означало, были все основания предполагать, что это «Сантьяго», последние данные о котором были датированы 1710 годом, когда он покинул Гавану с трюмами, набитыми сокровищами. В источниках появлялись осторожные предположения, что галеон повстречался по пути с одним удачливым голландцем, который дальше поплыл уже без испанского большого корабля, но со значительной бо́льшей осадкой всей своей флотилии. Была версия о том, что капитан «Сантьяги» решил покончить со скукой трансатлантических конвоев и ушёл в Манилу, где, якобы, позже опознали нескольких членов его команды, бывших к тому времени вполне благополучными и богатыми людьми, и по родной Испании не скучавшими вовсе. Словом, из десятка версий Второвская «группа анализа» остановилась на том, что триста лет как утерянный кораблик нашёлся совсем рядом от порта назначения. Но на дне. Зато почти целый.

После завтрака пошли на пляж, и даже Михаил Иванович направился с нами, хотя загорать и валяться был не любитель. Зато в волейбол, встав семьями трое на трое, они нас раскатали в блин на песке. Я, признаться, из игр с мячиком больше баскетболом в юности увлекался, а Антон – боулингом. Наде одной было не вывезти. Мы честно и самоотверженно бились как волки со львами, но продули. Зато набегались, напрыгались, а потом и наплавались. А ещё в тот день Аня научилась плавать. Как вышло – никто не понял, но вместо привычных визгов и требований «держи меня, не отпускай» она оттолкнулась ото дна, легла на воду и поплыла, загребая плавно, как пенсионерка в бассейне. Но глаза при этом были, конечно, запоминающиеся: когда во взгляде одновременно и панический испуг, и распирающая гордость – на лице пятилетнего ребёнка это выглядит оригинально.

А когда Солнце выбралось в зенит, разогнав всех аборигенов по домам, кофейням или тенистым патио, мы вернулись домой. Я проверил замаринованное мясо и порадовался, что обедать никто желания не проявил – луку положил явно мало, и лимон выдавить забыл, балбес. Исправив никем, хвала Богам, не замеченный промах, выбрался во дворик, где в тени перечных деревьев, с которых я повадился собирать горошины розового перца, душистые и не такие острые, как чёрные, висел гамак. Я его с первого дня заприметил, да как-то всё не добирался. А тут завалился – и уснул моментально.

Справа воды Атлантики уже наполовину утопили солнечный диск. Ого, как это я шашлыки-то проспал? Сроду такого за мной не водилось. Хотя я и на скалах с видом на океан сроду не сидел. И ветерок как-то не по-доброму разгулялся. И холодно, днём и вчера вечером было гораздо теплее. Что за ерунда?

– Земляк? Точно, земляк! Хвала Господу, вот удача! – раздался голос слева за спиной. Уверенный, звонкий, хоть и хрипловатый чуть, будто сорван был когда-то.

Я обернулся, не вставая с теплого камня. В эту сторону цепочки отрастали быстрее, чем по направлению организации безбедной и беспроблемной жизни – туда что-то ни в какую не хотели расти. А вот понять, что жизни в моём собеседнике в общепринятом понимании нет ни грамма, уже получилось гораздо быстрее. Высокий сероглазый шатен спешил ко мне, перепрыгивая с камня на камень. Что, интересно, он на этой скале посреди побережья позабыл? Ну, даст Бог, сам расскажет – вон как расскакался.

– Русский? Русский! Чудо-то какое! Думал – привиделось мне, в какой уж раз, ан нет, настоящий русак! Как попал сюда, земляк? – зачастил шатен, выдавая глубокую тоску по родной речи, которую вспоминал, наверное, только матерясь в голос, глядя на здешние шторма и штили.

– Ох, вовсе отвык от языка, да и манеры все растерял! Прошу извинить мою оплошность – счастье встречи едва с ума не свело. Позвольте отрекомендоваться: капитан Лейб-гвардии Семёновского полку Змицер Михайлович Волк-Ланевский – к Вашим услугам!

Рекомендацию встретили по-разному. Реалист традиционно молчал, лишь в самом финале сдержанно кивнув, будто поприветствовав дальнюю родню. Фаталист не отреагировал никак – он переживал за упущенный шашлык. Скептик, со свойственным недоверием начал было: «Ну да, ну да, капитан он. А я – Ричард Львиное сердце». Но стоило шатену представиться – схватился за сердце и притих.

– Рад знакомству, Дмитрий Михайлович! Так вышло, что мы – тёзки, и, по всему видно, дальняя родня. Дмитрий Михайлович Волков, из Волков-Леоновичей – к Вашим, – стараясь соблюсти древний политес, о котором имел самое отдаленное представление, сообщил я.

– Ох, да ещё и шляхтич, вот так удача, – воскликнул дальний предок Лорда, но при этом сбавил скорость и построжел лицом. – А на гербе Вашем не волчья ли голова, часом?

– На нашем – Трубы. Волчья голова, или "вилча глова", если не ошибаюсь – у Клейнов, – ответил я под спокойный подтверждающий кивок внутреннего реалиста.

– Уф-ф-ф, камень с души! Я было думал, что пан Бог решил под конец снова надо мной подшутить, прислав одного из этих прусских задавак! – Ланевский снова ускорился и остановился уже рядом со мной. Вроде было бы уместно пожать руки или обняться, как и подобает землякам на чужбине, что что-то мне говорило, что не стоит этого делать. В конце концов, чисто технически пан Змицер отличался от Волка Ушакова, ключника Андрея Старицкого, только тем, что выглядел по-другому, с нормальными глазами и ногами. Являясь при этом, как сказали бы мультгерои моего детства, те, что со шлангами, торчавшими из рюкзаков в компании зелёной капризной летающей сопли, не более чем сгустком эктоплазмы. Собеседник, видимо, тоже подумал о чём-то похожем и просто присел рядом на камень. И начал рассказывать.

За такую историю наверняка отдали бы последнее все любители и профессионалы. Писатели, авторы исторических романов, пожалуй, и в долги бы залезли с большой охотой. Я слушал Ланевского, изредка вспоминая, что сидеть с разинутым ртом на берегу океана против холодного ветра – опасно для здоровья. И тут же начисто забывал об этом.

Капитан Лейб-гвардии Семёновского полка, в ту пору будучи ещё поручиком, участвовал в памятной битве при Нарве. У меня при первом упоминании о ней в голове сразу зазвучала композиция про гвардию Петра. Змицер своими глазами видел, как убило подполковника Канингема, шотландца на русской службе, который сражался за чужую землю самозабвенно, как за свою родную. За несколько минут до разрыва шведского ядра подполковник лично зарубил капитана-малороса, требовавшего сдать знамёна Карлу XII. При этом рыча со своим неистребимым акцентом: «мьортвие сраму нье имут!», напоминая маловерным русским про их же великую историю. После его смерти под знаменем встал другой шотландец, Джон Чамберс, которого после крещения звали Иваном Ивановичем. Семёновцы и Преображенцы выстояли. Страшной ценой, но устояли, пусть кампания и считалась проигранной. Уже выдвигаясь к переправе, Ланевский получил приказ от полковника: найти и представить воинскому суду ротного капитана-артиллериста Якова Гуммерта. Проклятый чухонец перебежал к шведам и выдал им всю диспозицию русских как раз перед наступлением. В случае невозможности доставить предателя на суд, шотландец дозволял привести приговор в исполнение на месте. Четыре месяца Ланевский волком рыскал по вражьим тылам, но выследил-таки перебежчика. И исполнил приговор. Через полгода, на пути к Эрестферу, он добрался до командира и отчитался о выполненном задании, предъявив сундучок, где лежала, пересыпанная солью, правая кисть Гуммерта, с приметным пороховым ожогом и фамильным перстнем. За что был пожалован в капитаны, но из гренадёров переведен в другое ведомство.

По линии этого, другого, ведомства, его и занесло сперва в далекую Гишпанию, а затем и в Новый свет. Обратно он вёз не золото и брильянты, а докладную на высочайшее имя, какими силами и средствами можно было бы быстро занять доминирующие позиции в Южной Америке, с описанием всех портов и гарнизонов, виденных им лично. Но на любую разведку всегда есть контрразведка. И в те времена у западных партнёров она, бывало, работала лучше нашей, только набирающей обороты. Поэтому в Кадис из Гаваны Ланевский плыл в трюме и в цепях, а докладная его спешила на другом судне в другую сторону, в Амстердам. И попала-таки в Посольскую канцелярию, а оттуда – и во Дворец. Да только писана была уже другим человеком и не так, как условлено, без тайных слов и пометок. Потому и следовать «Проекту о завоевании зело великих и богатых земель» Пётр Алексеевич, к счастью, не стал. Чем весьма расстроил ушлых голландцев, планировавших оставить Россию на некоторое время без флота, направив его в другую часть света, а за время этого турне захватить основные порты. Тогда «Нижним землям» были ещё вполне по силам подобные геополитические шутки.

А при подходе к бухте налетел неожиданный шторм, и галеон с грузом и пленником пошёл ко дну…

– Скажи, Змитрок, как мне найти тебя на дне? Столько времени прошло, песком да илом затянуло твоего Сантьягу.

– Скалы да звёзды редко врут, Дима, как наш штурман говорил. Видишь вон ту? Ну, на собаку, что гадить села, похожую? – Ланевский показал вперед и чуть влево. Очертания каменной глыбы и вправду напоминали напряженную фигуру занятого важным делом пса. Именно пса – висячие уши и куцый хвостишко сомнений не оставляли, это не волк, не лиса и не кошка.

– Вижу. Толку-то? – недоверчиво ответил я.

– Станешь на якоре на прямой от той собаки на зюйд-зюйд-вест, в девяти кабельтовых от скалы. Саженях в двадцати внизу меня и найдешь. Ладанка на мне была, да спрела вся, а крест вот остался. Не смотри, что тонкий, словно женский. Коли выпадет удача – брось его в Святое озеро. Условились мы с Милой, что как вернусь – оженимся, да не довелось. Долго ждала меня она. Соседи сватов засылали, отец её всё терпел, не хотел неволить. Но когда уж все жданки вышли – согласился. А Мила лодочку отвязала от берега, доплыла до середины – да там и утопилась.

Никогда бы не подумал, что спецназовец, ветеран, шпион, диверсант и чёрт знает кто ещё, триста лет как мёртвый, может заплакать. И что его рассказ, похожий на сопливую сказку, проберёт меня вот так, до мурашек. Но, видимо, слишком многого я о себе не знал, и слишком часто в последнее время мне об этом напоминали.

– Слово даю тебе, Змитрок – если найдём крест, то передам Миле привет твой последний. А если получится и тебя на родную землю вернуть – глядишь, и свидитесь на небесах. У вас они должны быть одни на двоих.

И, забыв про всё на свете, я протянул духу руку.

Глава 3. Не влезай – убьёт. Тайны океана

Очнулся я от удара по голове. Хорошего такого, плотного, аж зубы клацнули. Интересно, кто, а главное, за что решил мне так поднести? Судя по месту касания, над правой бровью, противник либо был левшой значительно выше ростом, либо я наклонил голову, чтобы поймать удар лбом, в надежде на то, что оппонент сломает кости кисти или запястья об мою буйную головушку. Открыв-таки глаза, понял, что не угадал ни в одном из вариантов. Потому что перед глазами обнаружил землю.

Попытки как-то идентифицироваться во времени и пространстве дали следующую информацию: дворик кардинальского дома в Чипионе, судя по тени от деревьев – давно перевалило за полдень, но ещё не вечер. Левая нога запуталась в гамаке и торчит вверх под неприятным углом, правая нога и верхняя половина туловища лежат на земле, над бровью начинает саднить, но крови, вроде бы нет. Попробовал выдернуть ступню из верёвок – не вышло. Какой чёрт их так перекрутил, когда, а главное – зачем?

– Ты больше колотиться не будешь, как рыба об лёд? – раздался за спиной спокойный голос эрудита и умницы Головина-старшего. Я извернул голову под опасным углом и убедился – да, точно он.

– Нет, не буду. А долго я так… зависаю?

– Не особо. Сперва припадок был, минуты три, не больше. Был бы на кафеле – убился бы, как пить дать. А так – только в сетке запутался да ногу чуть не вырвал сам себе. Ну и перца натряс с деревьев – хоть торгуй, – сообщил Фёдор, неторопливо подходя ко мне. На ходу он достал складной нож и щёлкнул выкидным лезвием. Хороший, кстати, ножик, я сам о таком одно время мечтал. Алексей, владелец онлайн-магазина с суровым названием и большой специалист по части всего режущего, воплотил мечту подросших мальчишек и выпустил советский складень «Белку», но с новым замком и новой сталью клинка.

– А потом спикировал, дюзнулся фасадом об грунт, как подбитый самолёт, и притих, вроде. Я всех, кто тебя искал, обратно разворачивал, пока тут на лесенке сидел, – он говорил ровно и спокойно, как о чём-то малозначительном. Это успокаивало. Вся картина и история в целом тревожила необычайно, только один он как-то умиротворял.

Срезав шнуры гамака, тёзка великого русского писателя освободил мне ногу, которая упала вниз так, будто весила не меньше пары центнеров. Затекла здорово. На лодыжке были видны полосы от трения, словно я рвался с привязи, как дикий мустанг. Фёдор протянул мне бинт, перекись и бальзам «Спасатель». Последний почему-то особенно поразил – вот уж где я в последнюю очередь ожидал его встретить, так это на Атлантическом побережье, в старинном испанском портовом городе. Приняв с благодарным кивком всю эту аптеку, я, морщась и шипя сквозь зубы, начал обрабатывать пострадавший голеностоп.

– Давно припадки начались? – светским тоном осведомился эрудит.

– Дебют, если я ничего не путаю. До сих пор как-то попроще было – помер, лёг, полежал, встал, дальше побежал. А чтоб так в силки попасть – прямо в первый раз со мной такое.

–А что тебе такого снилось, крейсер «Аврора», прежде чем ты лёжа в гамаке в пляс ударился? – не отставал он. Но с бинтом помог – резанул его на две ленты, скрутил их умело и со знанием дела завязал. Такие повязки долго не разбалтываются.

– Родственник. Дальний. Поболтали за жизнь, за погоду, – задумчиво ответил я, потирая одной рукой ногу, а другой – шею, которая, оказывается, тоже затекла. И в голове было как-то шумновато. Хотя чего я ожидал – так, с маху, да об утоптанный двор приложиться. Фёдор тем временем начал обрабатывать ссадину над бровью, поглядывая на меня выжидательно.

– Под стрелой встал, если без подробностей. Влез – и чуть не убило. Так себе из меня медиум, короче говоря, – резюмировал я, в первую очередь для себя самого. Головин старший просто кивнул, не став вдаваться в подробности, за что я был ему безмерно благодарен.

– Вы тут спарринг, что ли, затеяли по жаре? – раздался с лестницы голос Второва. Мощный старик стоял, прислонившись к колонне, и поглядывал на нас заинтересованно.

– С Фёдором Михайловичем я в спарринг встану, когда более простых способов самоубиться не найду, – ответил я недовольно, потому что ссадина на голове продолжала щипать. – Задремал в гамаке, Михаил Иванович, разморило. Да повернулся, знать, неудачно – вот и приземлился лбом. Хорошо, не носом.

Серый кардинал подошёл легкой походкой, которая совершенно не соответствовала его возрасту, присел на корточки рядом. Заглянул мне в глаза своим фирменным острым взглядом и спросил:

– Знаешь?

– Знаю, – вздохнув ответил я, предположив, что вряд ли его интересуют какие-то иные мои знания, кроме как о местоположении "Сантьяги".

– Что нужно? – дед поражал способностью собираться мгновенно. Вроде бы ничего особенного – сидит себе пенсионер на корточках рядом. Но энергия, клубившаяся в нём, была ощутима и только что не вспыхивала красными и желтыми пятнами вокруг фигуры, как на всяких шарлатанских фотографиях ауры.

– Карта побережья, компас и линейка для начала. И картинка береговой линии с воды. Есть там скала одна приметная, как она сверху выглядит – представления не имею, а если анфас увижу – не пропущу.

В тот вечер к дону Сальваторе мы не пошли. От него прибежали четверо шустрых и шумных пацанят, притащивших нам лепёшек, таз с паэльей, четыре коробки с пиццами и несколько бутылок его волшебного хереса. Мясо и картошку мы оформили сами, в жаровне напротив памятного гамака. Кто-то, видимо, продуманный Фёдор, уже повесил новый, поэтому о моём бездарном падении ничего не напоминало. Кроме ссадины, шишки и повязки на ноге, которую, впрочем, никто и не видел. Тот же самый эрудит и умница при помощи еще пары крепких ребят, появившихся из ниоткуда и туда же, видимо, пропавших потом, установил во дворе длинный стол, а на высокий забор закрепил экран для проектора. Сам же проектор висел тут, судя по всему, всегда, и использовался при необходимости. Сейчас у нас такая как раз и появилась.

Происходящее с одной стороны казалось чем-то вовсе нереальным, сродни просмотрам «Клуба кинопутешественников» или «Одиссеи команды Кусто» в детстве. А ещё было похоже на сцены фильма «Искатели приключений» с Аленом Делоном и Лино Вентурой. Но в то же время совершенно ясно и отчетливо было то, что эти чудеса происходили прямо сейчас и на самом деле. К просмотру картинок побережья как-то хитро подключились Второвские спецы-аналитики, и картинка на экране стала быстро наполняться деталями: координатами, глубинами, течениями, прогнозом погоды на ближайшие трое суток. Причём данные о погоде, судя по всему, спёрли из НАСА или Пентагона. Точнее, даже не спёрли, а крали в реальном времени – в углу закрепился маленький виджет, информация на котором менялась каждые пятнадцать секунд. Так, в азартных переговорах и обсуждении предложений и идей, прошёл вечер. А с утра мы все были на пирсе.

Яхта называлась «Кето». То есть олицетворяла сестру того самого «Нерея», который катал нас по Волге и каналу имени Москвы. Но сестрица была значительно крупнее, чуть ли не в два раза. Оно и понятно – на Атлантике шлюзоваться не нужно, да и берегов моряки, бывает, неделями не видят, так что и скромничать в размерах смысла нет. На борт поднялись обе наши семьи, непременный Фёдор и еще один господин, дожидавшийся нас у трапа. Всезнающий эрудит вполголоса пояснил мне, что это – представитель «Ассоциации спасения галеонов», самой крупной, именитой и влиятельной организации Испании, которая единолично решала, кого допускать к поискам и поднятию кладов с морских глубин, а кого помариновать подольше. Выглядел Хуан Мануэль, как его представил Михаил Иванович, натуральным старым пиратом, только серьги в ухе не хватало, попугая на плече не было, и ноги все были свои, не деревянные. Седая короткая борода, крючковатый нос, шрам на всю щеку и взгляд, о который, кажется, легко можно было споткнуться, поводов сомневаться в богатом прошлом испанца не давали. Говорил он хриплым каркающим голосом, а после отправился на нос, оперся локтями о борт и затянул какую-то протяжно-заунывную песню, словно планировал усыпить ей бдительных подводных тварей.

«Кето» ходко отошла от пирса, заложила вираж и вышла на нужный курс. Дамы и дети загорали на верхней палубе, мы с мужиками сидели в одной из кают и снова проговаривали детали. Меня во всей этой истории касалось только данное старому Ланевскому обещание добыть крестик. И это мы отдельно обсудили с кардиналом. Он посоветовался с кем-то по рации и получил подтверждение: если в указанном квадрате будет хотя бы грамм золота – его непременно поднимут. И если от тайного царского лазутчика осталось ещё хоть что-то – тоже не забудут. Уголок трюма, где довелось встретить свою смерть, Змицер нарисовал мне пальцем прямо на той скале, где мы сидели. Всё, что было сказано, показано и случилось в том сне, я запомнил накрепко. А в особенности то, что духов старых покойников не рекомендовалось трогать руками.

Ближе к точке выбрались на свет и свежий океанский ветерок и мы. Впереди на рейде качалось судно, на фоне которого «Кето» выглядела дюймовочкой, а «Нерей», надо полагать, вовсе потерялся бы. Настоящая баржа, какие я помнил с детства, только выше и ещё длиннее. На ней кипела суета и шло постоянное движение – тали и лебедки переставляли что-то с места на место, от борта опускались на воду одновременно два шлюпа или бота. Короче, два катера человек на десять каждый, которые, едва опустившись, взревели спаренными движками и отвалили в сторону. Там, в той самой стороне, ярко-оранжевыми буями было огорожено место, где, пожалуй, можно было сыграть в футбол, надумай вода Атлантики вдруг застыть. Вокруг этого футбольного поля, чуть заметно покачиваясь, стояло с десяток, наверное, судов поменьше баржи, но побольше тех катеров, что она спустила на воду. И на каждом народ был явно занят. Да, умел Михаил Иванович масштабно мыслить и организовывать процесс. Мы с полчаса где-то наблюдали одно из тех четырёх зрелищ, на которые можно смотреть вечно. Ну, в том смысле, что вечно можно смотреть на горящий огонь, бегущую воду, то, как другие работают, и как тебе из окошка кассы зарплату выдают. А потом вернулись в каюту.

На огромном экране там шла картинка с морского дна. Вокруг основательно почищенного от песка галеона были установлены какие-то леса, типа строительных, тянулись трубки, провода и даже двигались транспортерные ленты – никогда бы не подумал, что такую комсомольскую стройку можно меньше чем за сутки развернуть на дне океана. Но изображение говорило само за себя. По дну топали, поднимая дымные облачка, какие-то инопланетяне в неуклюжих скафандрах – тяжелые водолазы. Со всех сторон вокруг них порхали обычные, легкие. Это немое кино, иногда прерываемое шипящими докладами и кратким обменом данными по рации, завораживало. И ещё чем-то напомнило игру из детства – Электроника «Тайны океана». Там тоже суетились мелкие водолазики, пытаясь не попасться в щупальца огромному спруту. Оставалось надеяться, что за три столетия именно этот галеон не облюбовало какое-нибудь подводное страшилище. Ну, или облюбовало, но уснуло от заунывного пения Хуана Мануэля.

Вдруг картинка поменялась. Среди зеленых стен, покрытых водорослями и ракушками, плыли вперёд две руки, подсвеченные лучом фонаря, видимо, закреплённого на голове, рядом с камерой. Осматривая заросшие какой-то колышащейся тиной поверхности, я замер.

– Вот тут, справа, нужно счистить зелень, – подался я вперёд, к экрану. Фёдор повторил то же самое в рацию.

Одна рука плавно ушла за кадр и вернулась уже с приличных размеров ножом. Осторожно проводя лезвием возле досок борта, тот, у кого на голове была камера, «брил» зеленые нити. Интерактивность процесса была непередаваемая – из шести человек в каюте четверо пытались своими руками «помогать» процессу. Оставшиеся двое – испанский пират и какой-то сугубо научного вида русский мужичок – не принимали участия по разным причинам. Научник что-то бубнил в гарнитуру на шее и шерудил каким-то джойстиком, глядя на экран ноутбука строго прямо перед собой. А флибустьер дымил сигариллой и хлестал херес. В общем, по вполне объективным причинам господа не принимали участия в пантомиме «помоги водолазу».

Когда руки на экране, помахав перед собой, разогнали муть и водоросли, в каюте все ахнули. Ну, кроме занятых пирата и ботаника. Потому что на картинке увидели неровный, кривоватый, кое-где осыпавшийся, но вполне узнаваемый крест. Православный, восьмиконечный. Второв показал мне большой палец, улыбаясь так, будто Святой Грааль нашёл. А в телевизоре тем временем ушла за кадр левая чёрная перчатка, чтобы вернуться с яркой лопаткой металлоискателя. И буквально на третьей проводке правая перчатка ковырнула ножом под замершим на одном месте детектором. Во взлетевших частичках ила, грязи и ещё неизвестно чего, накопившегося там за три с лишним столетия, мы увидели крест. На сей раз нательный, тонкий, словно из трёхмилиметровой проволоки выкованный. Католический. Женский. Перчатки показали его ближе к камере, свободной рукой показав колечко из большого и указательного пальцев, дескать, всё Окей. И вот тут я с подводным пловцом согласился. Аж от сердца отлегло. Очень не хотелось подвести, обмануть ожидания дальнего родственника, рискового парня, авантюриста, но при этом настоящего дворянина и романтика.

Дальше смотреть за тем, как из кучи достают слитки разнообразной формы, обтирают чем-то вроде метёлки, поднимая облака мути, которые потом разгоняют большими подводными вентиляторами, стало скучно. Достали, протёрли, сдули, положили на транспортерную ленту, потянулись за следующим. Кто на картошке был – понимает, это работёнка та ещё, не на фантазию ни разу. Вот и мне надоело смотреть. Михаил Иванович тоже, кажется, заскучал. Мы поднялись на палубу и я прислонился к борту, где до этого тянул свою заунывную мелодию пират. Курить в каюте не счёл нужным, а тут, на ветерке, прямо захотелось. Второв встал справа, Фёдор слева. И снова дым шёл на него.

– Как думаешь, насколько богаче станешь сегодня? – с какой-то странной интонацией спросил серый кардинал.

– Не думаю, Михаил Иванович, – ответил я таким скучным голосом, что сам себе удивился.

– Отчего же? Не всем доводится вот так, с первой попытки, ткнув пальцем в карту попасть в тысячетонный галеон, – мне показалось, что он пытался на что-то вывести. То ли меня на мысль навести, то ли для себя что-то уяснить. Просто так, без дальнего прицела, как я понял, он мало что делал в жизни, и довольно давно, наверняка привык уже.

– Случайно повезло. Там на борту земляк оказался, шпион, правда, но человек честный, как мне показалось, – я вкратце изложил историю Змицера Волка-Ланевского, вставшего под русские знамёна на четверть века раньше официального перехода всего рода под руку Российской Империи.

– Мало того, что родня, пусть и очень дальняя, так ещё и мотивация у него была железная – крестик я к Могилёву обещал отвезти, родной земле поклониться. Не думаю, что на каждом затонувшем галеоне тут в трюме по шляхтичу сидело.

– То есть ты вроде экзорциста? – спросил Фёдор.

– Наверное, есть что-то общее, – согласился я. – Вы не подумайте, Михаил Иванович, что я ломаюсь, капризничаю или цену себе набиваю. Мы с Вами решили честь по чести дела вести, да и привычки у меня нет такой – друзьям врать. Как на духу скажу – очень боюсь подвести Вас, потому и не обещаю ничего. И кроме как везением это, – я обвёл всю суету на воде перед нами, – объяснить ничем не могу.

– Про везение и невезение мы, Дима, помнится, в самом начале говорили, в избе-читальне, – задумчиво проговорил мощный старик. – Опасения твои я понимаю и, поверь мне, очень разделяю. Если бы вместо этого галеона мы нашли какую-нибудь другую худую калошу – мне было бы очень сложно объяснять партнёрам и подрядчикам, чего ради в территориальные воды Испании за четыре часа зашло три десятка русских судов. Но ты везучий. А я давно живу, многое и многих знаю. Мне кажется, неплохой у нас тандем получается, что думаешь?

– Раз на раз не приходится, думаю. Но то, что сочетание везения и блестящего администрирования дают отличные результаты – это факт.

В это время одна из лодок отошла от огороженного оранжевыми буями футбольного поля и направилась в нашу сторону. Остальные же продолжали сновать туда-сюда, к барже и обратно. Подъемники на большом судне работали не переставая – каждую минуту огромная авоська вроде трала поднимала что-то из-под воды или с причаливших лодок. По обе стороны, вдоль обоих бортов, я насчитал десяток стрел с лебёдками. Работа кипела, как и, кажется, вода вокруг. То там, то тут со дна всплывали тучи пузырей.

Снова засмотревшись на то, как другие работают, я пропустил, когда лодка причалила к «Кето» и с неё сошёл подтянутый человек в гидрокостюме. Среагировал я только когда услышал, как по трапу поднимался кто-то, насвистывавший «Жил отважный капитан». Обернувшись, увидел высокого, сухого и жилистого, как стальной трос, мужика, поручусь, что военного, и вовсе не факт, что бывшего. Поверх черного неопренового рукава у него на левой руке красовались часы «Боевые пловцы», механика с автоподзаводом, водозащищенность до ста атмосфер, на сайте такие видел, когда себе присматривал. Русские, «Слава-Спецназ». Патриот, видимо.

– Знакомься, Дима – мой друг старинный, Николай. Он во всей этой подводной истории – самый авторитетный авторитет из всех, кого только представить можно.

Я посмотрел в водянистые, почти бесцветные за загорелом морщинистом лице глаза Николая и пожал руку, что он мне протянул. Надо думать, такими пальцами он легко мог плести макраме. Из арматуры.

– ПДСС? Север или Восток? – наивно спросил я, глядя на акулу с парашютом на циферблате его часов. Почему-то была твердая уверенность в том, что эмблему спецназа ВМФ он носил не потому, что просто рыбу любил или картинка понравилась.

– Интересная у тебя молодежь в знакомых, Миша, – с улыбкой той же самой акулы повернулся пловец ко Второву. И продолжил, уже обращаясь ко мне:

– Восток.

– База отдыха «Иртек»? – уточнил я, снова выудив из памяти сведения, о которых, казалось, давно и прочно позабыл. В конце девяностых книжный рынок наполнился кучей литературы, подавляющее большинство которой было даже не одноразовым, но истосковавшийся по новинками народ мёл с прилавков, что называется, сырое и варёное. Я тогда подсел на боевички и детективы, которые исправно выдавали отставные военные, причем многие – с реальным опытом. На память сроду не жаловался, вот и назапоминал тогда всякого, в полной уверенности, что абсолютно зря. А вот пригодилось неожиданно. Лоб военного собрался складками.

– Это чего за казачок, Миш? – напряженно поинтересовался он у кардинала, не сводя с меня глаз. Пожалуй, сойдись они с Фёдором Михайловичем – я сразу и не сообразил бы, на кого ставить.

– Не волнуйся, Коль, это правильный казачок, не засланный. Мне не веришь – Сашке поверь, тот поручился за него.

Внутренний реалист в это время вытаращился на мощного старика так, словно тот, спрыгнув с палубы за борт, принялся танцевать там джигу. Прямо на воде. Скептик повторил его мимику с завидной точностью. А фаталист задумчиво пробурчал: «Ну вот, теперь он и тебя посчитал».

– У него отец военврачом был, в Кабуле. Вы, правда, в то время в других водах ходили, – продолжил Второв спокойно. – Я говорил с несколькими ребятами из «Вымпела» и «Каскада», все в один голос боготворили доктора. А сын его, видишь, не пошёл в династию. Но тоже талантливый парень, точно тебе говорю. И Родину любит, хоть это сейчас и не модно.

Лица старых друзей одинаково мимолетно отразили их отношение к тем, кто любит Родину только тогда, когда это модно.

– А ещё, слышал, может, в ваших краях санаторий новый появился, где детишки с Северов отдыхают бесплатно с мамами? – Николай кивнул, и в глазах его появился интерес. Впервые в жизни на меня смотрела заинтересованная акула. Интересный, неоднозначный опыт. – Так это его санаторий. И ребятишек с Якутии он туда за свои отправляет.

– А где конкретно? – уточнил пловец.

– Мыс Посьета. Между заливами Суслова и Гамова, – ответил я.

– Хорошие места, знакомые. Деткам раздолье, вода прогревается рано, весь сезон хорошо там. И течений подлых нет. Сам бывал? – поинтересовался Ихтиандр-людоед, хотя при словах о детях и воде лицо его как-то разгладилось, а глаза подобрели.

– Не успел пока. На будущий год планировал выбраться, по весне.

– Лучше осенью. В сентябре там рай. Тепло, красиво, вода – сказка. Если в августе-сентябре прилетишь – найди меня, такую экскурсию устрою – закачаешься! – с улыбкой пообещал он.

– Лады, – кивнул я, стараясь, чтобы это не прозвучало чересчур облегченно.

– Так это для тебя, выходит, я крестик выкапывал? – поинтересовался Николай.

– Для меня. Там кроме него ничего не осталось от хозяина?

– Держи, – он отцепил от пояса какую-то торбу с отверстиями понизу, видимо, специальными, чтобы вода не задерживалась, когда на сушу выходишь, – и крестик тоже бери.

Левой рукой я принял подарок-памятку от Милы, две тонких золотых проволочки, квадратных в сечении, и тут же спрятал во внутренний карман. Правой взял мешок. Потянул в стороны завязки, заглянул внутрь.

– Ну здорово, Змитрок. Вот ты и на русском судне. Дай срок, вернемся на Родину, найду твоих, поминки справим честь по чести, – пообещал я желто-коричневым осколкам черепа под крайне озадаченными взорами пловца, кардинала и эрудита.

Глава 4. Семейные узы. Слово нужно держать

Минивэн, удобный и надежный, как и всё, что окружало Михаила Ивановича тогда, когда не было необходимости соответствовать обязывающему положению, докатил нас до кафе дона Сальваторе. День не так давно перевалил за середину, и жара навалилась густая, вязкая, лишающая воли и способности к действиям. Мы, хвала Богам, всё требуемое сегодня уже совершили, и дальше впахивать на жаре остались специально обученные люди. В буржуйстве были свои плюсы, конечно. А ещё мне пришла на ум мудрая мысль Зои Александровны Кузнецовой из Белой горы. Про то, что каждому своё. Я так и не определился, кому всё же отдать авторство – ей или Платону, но фраза от этого менее поучительной и бесспорной не стала. Каждый из нас своё дело сделал. Мощный старик стянул под берега вероятного противника целую эскадру сугубо гражданских судов, битком набитых людьми, работавшими так слаженно, что их мирные профессии вызывали вопросы и обоснованные сомнения. При взгляде на их фигуры, стрижки и лица сомнения лишь крепли и наливались. Ещё серый кардинал уладил формальности с государственными и общественными организациями. Обеспечил всех всем необходимым. Ну и я – ткнул пальцем в мутное пятно на карте морского дна. И попал.

Дон Сальваторе встречал нас на крыльце, выглядя возбужденно-предвкушающим. С чего бы? Второв пообещал ему общий банкет на всю команду? Вряд ли. Испанский Врунгелян меньше всего был похож на торгаша, кабатчика и крохобора. Пожалуй, сильнее всего он походил на старика Джона Сильвера, если бы одноногий пират сохранил обе ноги и вовремя списался на берег, где своего героя дожидалась его старуха. Жену дона Сальваторе я видел. Ей одинаково шли и передник, и абордажная сабля с парой пистолетов за поясом, которые немедленно пририсовало воображение внутреннего скептика. Вышло очень эффектно. Донья Мария была в том неуловимом возрасте, когда тормозить коней и шляться по полыхающим гасиендам у женщин выходит лучше всего: помогают накопленные опыт и уверенность, и не отвлекают всякие мелочи и глупости, типа мечты и романтики. Длинноволосая брюнетка с едва заметными серебряными нитями седины в пышном хвосте волос, крепкая, ниже мужа головы на полторы. Когда она стояла за его плечом, он выглядел как-то особенно внушительно. Редчайший случай идеального совпадения мужа и жены. Я искренне любовался ими и пару раз ловил такие же взгляды Нади. Очень удачно, что дон Сальваторе сошёл на берег и попал в надёжные руки. При взгляде на них в голове начинала звучать песня про сокровище. Думаю, каждый мужчина дорого дал бы, чтобы услышать такое в свой адрес.

Мы с семьёй расселись за столами на веранде, а Второв с хозяином заведения прошли внутрь. С собой занесли какой-то армейского вида сундук на защёлках. И старого корсара Хуана Мануэля, который с поистине пиратским азартом и бесстрашием накинулся на ящик халявного хереса в каюте. Весь не прибрал, но убавил изрядно. В связи с чем последние часа полтора тянул давешнюю заунывную мелодию, но из диапазона двух-трех нот не выходил, мелизмами и прочим вокальным разнообразием тоже не поражал. Так, подвывал себе, изредка икая. И походку приобрел рискованно-неустойчивую, как в двенадцатибалльный шторм.

Я только взялся за чай, как к нам на веранду вышла донья Мария и, махнув рукой, пригласила следовать за ней. Я потрепал по голове Аню, погладил за ушком улыбнувшуюся жену и пошёл вслед за пираткой-буфетчицей вглубь кафе, где никогда до этого не бывал. Мы прошли кухню насквозь, благо – там было пусто и относительно нежарко. За плитами, кастрюлями и прочими дуршлагами нашлась неприметная дверка, куда и нырнула моя провожатая. Я шагнул следом.

В комнатушке примерно четыре на четыре за круглым столом сидели Второв и дон Сальваторе, ещё два места пустовали. В кресле в углу гудел на одной ноте догорающим трансформатором Хуан Мануэль. Рядом с ним стояла полупустая бутылка и к уже привычному хересному выхлопу добавился аромат яблочного перегара. Судя по всему, господа за столом решили временно исключить его из обсуждения контрольным стаканом кальвадоса в голову. Михаил Иванович кивнул на стул рядом с собой, и я уселся на указанное место. Мария села рядом с мужем, и они, видимо, продолжили ранее начатую беседу. На испанском. На котором я знал уверенно только слова «херес», «Сервантес» и «Ювентус». Причем, насчет последнего были сомнения в национальной принадлежности. «Бесаме, бесаме мучо» – протянул внутренний фаталист, прозрачно намекнув, что даже он в языках значительно подкованнее меня. Оставалось сидеть, как ассенизатор в опере – ничего не понимая, но со значительным выражением на лице.

– Прости, Дим, некогда было в курс дела вводить, время оказалось ещё сильнее деньги, чем обычно, – закончив фразу, обратился наконец ко мне мощный старик.

– Да я, признаться, в курс дела особенно и не горел входить, я же и про само дело-то ничего не знаю, – пожал плечами я.

– Тут у нас образовалась своеобразная одновременная проверка на честность, нравственность и патриотизм, – улыбнулся он. – Кораблик с ворованным у индейцев добром стихия до пирса не допустила. Притопила и триста лет никому не отдавала. Но тут пришли мы с тобой, чтобы не ждать милости от Сциллы и Харибды, и галеон опустошили. При этом совершенно случайно в провожатые нам от курирующей организации достался этот Джузеппе.

Второв кивнул на спящего в углу пирата, который уже даже гудеть перестал. Наверное, батарейки сели. А я вспомнил, как старого столяра из сказки про Буратино прозвали за неуёмную тягу к спиртному – Сизый нос. Очень удачное и вместе с тем деликатное сравнение отвесил флибустьеру Михаил Иванович.

– Поднятие серебряных слитков он ещё, может, и вспомнит, а вот потом – уже вряд ли. Именно поэтому с серебра и начали, подняли полтораста тонн, – продолжал он. – И теперь, Дима, надо решить вот какой вопрос. Мы можем честно и благородно передать списки и отчёты испанской стороне, она всё внимательно изучит и, вполне возможно, выкупит у нас что-то через какой-то промежуток времени. Принимая во внимание местные правила «маньяна»**, до выкупа можем не дожить не то, что я, но и даже ты.

Это – да, потрясающая исполнительность, энтузиазм, трудовое и служебное рвения испанцев и других испаноязычных народов давно стали притчей во языцех. У нас же с ними успешно конкурировали некоторые жители краснодарского края, которых за те же свойства в Москве называли «кубаноидами». Тот самый случай, когда выполнение порученной задачи не гарантировала даже личная подпись в листе ознакомления. Я сам был свидетелем истории: начальник дал задание, получил подпись подчиненного. На листе, под текстом: я, такой-то, обязуюсь выполнить вот это, в такой-то срок. А в назначенное время подчиненный не просто поразил, а прямо-таки в ступор вверг руководителя:

– Ты вот это сделал?

– Нет.

– Почему?

– Я думал – не надо.

– Ты же расписался, что всё понял и сделаешь вовремя?!

– И чего?

С такими репликами, вроде этого «и чего?» при мне во взрослых интеллигентных людях мгновенно отказывали разом такт, терпение, человеколюбие и прочие клиентоориентированности. А вместо них возникала стойкая уверенность, что всё же лучший метод взаимодействия с некоторыми – тактильно-импульсный. С особо злостно одаренными – даже ногами.

– А можем, – продолжил излагать варианты мощный старик, глядя на меня с прежним обсидиановым прицелом, – отчитаться о найденном в трюмах серебре. Только серебре. И возможно, в виде жеста доброй воли, даже передать его почти полностью местным властям. Что скажешь?

– Боюсь, местные не поверят, что тысячетонный галеон возвращался почти порожняком, с сотней-другой тонн серебра, – задумчиво потёр лоб я.

– Это меньшая из проблем. Тут два варианта. Первый: сказать, что золота мы не нашли в принципе. Либо течение замело, либо пираты обокрали, либо подъему не подлежит. Второй: заменить золото на серебро той же эпохи, – второй вариант мощный старик произнес едва ли не по слогам, будто бы имея обоснованные сомнения в моем уровне развития и скорости реакции.

– Мы сможем здесь, на чужой земле, быстро найти восемьсот тонн серебра? – недоверчиво посмотрел я на него.

– Ну, хаметь-то совсем не станем, – откинулся на спинку стула серый кардинал. – Там камешков приметных много. Медь тоже есть, и порядком. Золота на «Сантьяго» было при погрузке порядка шестисот тонн. Можно сто-сто пятьдесят сдать, а остальное поменять на серебро. Предвосхищая твой вопрос – да, пятьсот тонн серебра мы здесь найдём.

Сомневаться в честности Михаила Ивановича у меня до сих пор не было повода, а теперь не было ни времени, ни желания. И дело тут было не в страстном желании обогатиться – мне хватало. Это было чем-то принципиальным, сакральным и философским.

Демократические и толерантные западные страны, испокон веков несшие во тьму дремучей беспросветности ясный огонёк современных ценностей, каждый век разных, всегда забывали о том, как с ними за тот огонёк приходилось расплачиваться. Объёмы ценностей, «спасенных» от заокеанских дикарей конкистадорами и прочими пастырями веры, поражали. Изумляла жадность и ненасытность людей из просвещенной Европы, словно забывавших при виде чужих сокровищ верную истину о том, что в гробу карманов нет. Иди речь о англичанах или американцах, немцах или французах, японцах или поляках – я бы не сомневался ни секунды. Позитивных современных расслабленных лентяев-испанцев жалел секунды три-четыре.

– А свинца вместо серебра им отгрузить нельзя? – повторил я вопрос внутреннего фаталиста, который уже страсть как не хотел расставаться с сокровищами, которых ещё даже и не видел.

– Свинца тогда мало оттуда везли, – с видимым сожалением покачал головой Второв, – но мы добавим, можешь даже не сомневаться. Но в общем и целом ты по такому сценарию не против?

– Я только «за», Михаил Иванович, – решительно кивнул я.

– И не жалко возможных союзников? – хитро улыбнулся он.

– Как сказал как-то царь-батюшка Александр III Александрович, регулярно щёлкавший по носу англичан, «у России два союзника – армия и флот». Остальные – вероятные противники, а их не жалко вовсе.

– Ловко вывел. Но мне понравилось. Сам так же думаю. Чем больше у нас – тем меньше у них. И налогов платить некому, – очевидно, разговор прошёл именно так, как он и предполагал, и настроение серого кардинала явно было приподнятым.

– Хорошо, тогда меняемся, – он обратился к дону Сальваторе и что-то рассказывал некоторое время. Они даже посмеялись пару раз. В конце концов ударили по рукам.

– А как нам поможет с серебром уважаемый ресторатор? – вполголоса уточнил я у довольного деда.

– А он такой же ресторатор, как ты – сварщик, Дима, – мощный старик, кажется, начинал веселиться, как и всегда, когда успешно завершалось какое-то большое дело. – Уважаемый дон Сальваторе – президент той самой «Ассоциации спасения галеонов», что так удачно прислала нам этого пьяницу.

– У них же, если я ничего не путаю, цель деятельности и всей работы – спасти всё, украденное Испанией, для самой Испании, разве не так? – я ничего уже не понимал в происходящем.

– Совершенно верно, Дима. Но есть детали. Всегда есть детали, – неожиданно на чистом русском языке произнесла донья Мария. Внутренний скептик ойкнул и подскочил от неожиданности. Я чудом не последовал его примеру.

– Позволь представить тебе, Дима, Марию Сергеевну Сальваторе, в девичестве Второву, мою двоюродную сестру, – дед был явно доволен абсолютно всем: и моей реакцией, и изящным выходом из ситуации с местными властями, и доброй и спокойной улыбкой, осветившей лицо женщины.

– Очень рад знакомству, Мария Сергеевна, – я поднялся со стула и вежливо поклонился, даже не надеясь, что голос будет звучать ровно и уверенно. Он и не стал. Ну хоть петуха не дал, и то вперёд.

Вернувшись за столы, к семьям, мы с Михаилом Ивановичем выглядели сильно по-разному. Он шутил и балагурил, играл с дочерью и подтрунивал над сыном. Я сидел с лицом, на котором сражались недоумение, сомнение и некоторое недоверие. И постоянно напоминал себе, что не стоит смотреть на донью Марию дольше, чем того требуют приличия. Почему-то каждый её выход на веранду сбивал меня с мысли, или наоборот наводил на массу новых. В том числе о том, что относительно молодой купеческий род, но с возможными глубокими, теряющимися в седой древности, княжескими корнями, до которых пробовал добраться внук основателя династии Второвых, мыслил и действовал вполне себе государственно. Как ещё заручиться поддержкой и обрасти деловыми контактами в других странах, как не отправив туда десант ночных кукушек? Этим умело пользовались все известные мне великие фамилии, от Рюриковичей до прочих Бурбонов, Винздоров и всяких остальных, прости Господи, Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Глюксбургов.

– С тобой всё в порядке? – на ухо спросила жена. В её глазах плескались беспокойство и непонимание.

– Со мной – в полном, – задумчиво ответил я, – а вот мир, похоже, долбанулся вкрай.

– Обычно так говорят как раз те, с кем всё решительно не в порядке. При погрузке в карету, перед отъездом в сумасшедший дом, – «обнадёжила» Надежда.

– Ну, это уж дудки! Весь мир спятил, а в лечебницу я поеду? Нет уж, – решительно ответил я. – Тем более мне позарез понадобилось в Могилёв, и до тех пор, пока не съезжу – никаких лагерей, ни лечебных, ни трудовых, ни профилактических!

Я поднял бокал белого сухого и легонько коснулся Надиного.

– Вот, так гораздо лучше. А то сидит надутый, выдумывает чёрт знает что сам себе, планы какие-то строит. Какие планы без картошки, Дим, ты чего, нерусский что ли? – хитро улыбнулась она.

А я посмотрел в отчаянно синее испанское небо и отсалютовал ему бокалом. И за то, что мне несказанно повезло с женой. И за то, что имперский диверсант Волк-Ланевский не утянул вчера за собой. И за то, что, судя по всему, скоро у нас выйдет натянуть нос гордым грандам на немыслимую кучу золота. Но в первую очередь, конечно, за жену, солнце моё ясное. В том, что предки услышат мою благодарность и под этим, ярко-синим безоблачным небом чужой страны, я ни капли не сомневался. Мои – услышат.

Вечером на веранду пришли двое – пожилой брюнет с гитарой и женщина, крашеная блондинка лет сорока, пожалуй. Умница Фёдор нашептал, что это какие-то местные звёзды. Причём, не в смысле Чипионы местные, а по всему этому краю Атлантики. Хотя на противоположном их тоже вроде как знали. Я уточнил, чего хоть поют музыканты, а то вдруг рэп какой? Но эрудит успокоил, что выступает дуэт в популярнейшем местном жанре фаду. Оказывается, ушлые португальцы придумали замысловатый микс цыганского и городского романсов, блюза, фламенко и чёрт его знает чего ещё. Но получалось у них вполне приятно – где-то задумчиво, где-то повеселее, но чаще всего грустно, конечно. Эдакая светлая интеллигентская грусть-печаль на португальском. Этот язык я тоже слышал впервые, и он меня здорово удивил сперва. Такое ощущение, что поляки с румынами ругаются: полно шипящих, свистящих и протяжных гласных, включая неожиданные, вроде «ы». Низкий и глубокий голос певицы и поистине виртуозное владение инструментом пожилого брюнета не оставили равнодушных – все хлопали, когда было весело, и задумывались, когда было грустно и проникновенно. Надя даже всплакнула на какой-то композиции, где блондинка выводила что-то уж вовсе неописуемое – так за душу брало.

Вечером, вернувшись домой, мы с Михаилом Ивановичем задержались в кухне – я зашел поставить в холодильник какие-то лотки, что передала нам к завтраку его кузина, а он – видимо, за компанию.

– Так ты, Дима, и не ответил – как думаешь, насколько стал богаче? – вроде как в шутку спросил кардинал.

– А я почему-то по-прежнему и не думаю, – растерянно развел я руками. Вот о чём о чём, а о деньгах как-то вообще мысли не проскакивало. Видимо, какое-то посттравматическое расстройство нечаянных богачей: как только они понимают, что деньги больше не вопрос – будто начисто вычеркивают их из предметов обсуждения. Зря, кстати. Наверное, поэтому подавляющее большинство и теряет всё в первый же год.

– Михаил Иванович, а Вы же не лично будете заниматься распределением и прочей сортировкой всех этих даров моря? – решил попытать удачу я.

– Ну конечно не лично. Зачем тогда я не мешаю, а то и помогаю зарабатывать мне деньги такому большому количеству разных профильных специалистов, чтоб самому за них пахать? Нет уж, это нелогично и нерационально, – кажется, он говорил без всяких шуток.

– А есть ли возможность к работе ваших профильных как-то присоседить моего? Сергей Ланевский, мой банкир, если помните. Он мне всю плешь проест, когда я вернусь, и наверняка будет прав – он-то в любом случае сможет распорядиться активами и рационально, и логично. Не то, что я, – вздох получился чуть более печальным, чем я планировал, но зато и более искренним.

– Хорошо, я поручу своему бухгалтеру связаться с твоим банкиром, – улыбнулся Второв. – А ты что делать планируешь дальше? Тут на побережье тебе наверняка будет, чем заняться. Может, погостите зиму? И сразу говорю – просто так предложил, без долгих прицелов, тайных схем и твоей любимой тёмной кладовки для парадного металлоискателя! – он в шуточном отрицании поднял обе ладони, не переставая улыбаться.

– Сперва мне надо слово данное сдержать, я почему-то чувствую, что это очень важно. На недельку мне точно нужно в Белоруссию. Потом в Москву – там народ уже почти неделю мне благосостояние растит, а я ещё ни разу им помешать мудрым советом не успел, – я вздохнул с наигранной досадой, отчего мощный старик улыбнулся ещё шире.

– А там, глядишь, удастся поблизости где-нибудь домик приобрести, будем к вам в гости ходить, чай пить с баранками, в дурачка дуться вечерами. – Я вспомнил, как в детстве, когда летом в деревне отключалось электричество, мы всей семьёй собирались за столом и при свечах играли в карты. Как самозабвенно мухлевал Петька, и как досадовал дядька, что с нами нельзя играть на деньги, а на щелбаны мы с ним сразу зареклись играть – ох и тяжелая была у него рука.

– И в лото? – неожиданно спросил Михаил Иванович, чуть задумавшись. Как будто тоже что-то из раннего вспомнил.

– И в лото, – согласно кивнул я, а перед глазами появился один из вечеров, когда в мешке гремели бочонки и все азартно ждали, когда же выпадет одиннадцатый номер, «барабанные палочки».

– Странный ты парень, Дима. Словно лет на тридцать-сорок позже, чем следовало, родился, – задумчиво произнес кардинал, глядя на меня.

– Это как минимум. Мне иногда кажется, что на триста, а то и на все пятьсот, – да, частенько думалось именно так.

– И ведь не врёшь опять, – с легким удивлением покачал он головой.

– Не вру, – вздохнул я.

– Давай завтра ещё погуляем по берегу, искупаемся, может и в волейбол вас вздуем, – он снова улыбнулся, – а послезавтра полетишь в Могилёв утром. Как раз завтра предупредишь друзей своих. Ланевскому-то, чувствую, нужно обязательно будет тебя там встретить, родня как-никак из загранкомандировки возвращается. Триста лет, это же надо…

– Хорошо, Михаил Иванович. Спасибо Вам большое за всё.

– Тебе спасибо, Дима. Я как-то с тобой чаще стал вспоминать, что не в деньгах счастье, – неожиданно вздохнул он, но тут же вернул свой обычный образ собранного и полностью уверенного в себе человека.

– Тогда доброй ночи. До завтра, – сказал я. И мы разошлись в разные крылья дома, который и вправду был и уютным, и тёплым, в самом лучшем смысле этого слова.

***

** "Маньяна" – исп. "завтра". Это не просто слово, а образ мышления и жизни, отражающий местный менталитет. Способ сказать, что то, о чем вы просите человека, он, может быть, сделает завтра, послезавтра, через неделю, а может быть, и не сделает никогда.

Глава 5. Полеты наяву. Старые сказки оживают

С утра зашли к дону Сальваторе с доньей Марией, жёны – кофейку утреннего испить, дети – молока с хлопьями и соку с сэндвичами, а мы с мощным стариком – и вот тут вполне могли бы проситься и пиво, и херес, и даже кальвадос, пожалуй – но мы взяли по стакану минералки с лимоном и встали возле перил. Второв с тайным президентом галеонных спасальщиков о чём-то вполголоса переговаривались, но судя по тону, проблем не было, просто рабочие вопросы какие-то обсудили.

Антон при помощи переводчика в телефоне пытался заказать у Марии Сергеевны булочек с корицей, которые так нам понравились в прошлый раз. О том, что кузина серого кардинала говорит по-русски лучше него, он не знал. И никто не знал, кажется. Мне Михаил Иванович дал понять, что не стоит нарушать инкогнито доньи Марии, и я не стал выяснять, зачем да почему. Поэтому наблюдал сценку «общение немого с глухим при помощи современных средств коммуникации» без каких бы то ни было эмоций на лице. Лишь вздрогнул, когда двоюродная сестра мощного старика хитро подмигнула мне, убедившись, что никто не смотрел на неё в это время.

А потом пошли на пляж. Волейбол удался чуть лучше – Второвы раскатали нас не с таким огромным отрывом по очкам, как раньше. Наверное, за недельку – две сборная Волковых поднатаскалась бы получше. Но планы были другие. И, как совершенно справедливо отметила Мария Сергеевна – детали. Всегда были детали.

День пролетал как из пушки – казалось бы, вот только что завтракали, а уже и ужин подкрался. Но сегодня он был не дома и не в кафе. Прямо на берегу стоял приличных размеров белый шатёр, как из сказок про Шамаханскую царицу, украшенный уютно горевшими тёплым оранжевым светом гирляндами. На двух стенах шатра красовались круги, разделённые на две половины. Внутри, вопреки ожиданиям, не стояли длинные белые столы, не высились над ними сложенные высокими конусами салфетки, и не ожидали возле входа предупредительно-вежливые официанты. Столы были, но вдоль стен, и уставлены были какими-то закусками. Стулья стояли в центре, полукругом, перед большим экраном для проектора. Видимо, ожидалось какое-то кино.

До шатра мы шли пешком – благо, до берега было минут десять неторопливой ходьбы. Такое расположение домов принято называть «второй линией». Дочки, сидя на плечах, распевали песни-джинглы каких-то новомодных корейских мультфильмов, которые тут крутили на детском канале. Их вовсе не смущало незнание ни испанского, ни корейского – главное погромче, чтоб у отцов начало звенеть в ушах. Мальчишки обсуждали завтрашний футбольный матч, и, вроде бы, даже планировали посмотреть его в одном из прибрежных баров. Том, где было полно шумных отдыхающих со всей Европы, возрастом ближе к ним, чем к нам. Жены говорили о какой-то выставке в Кадисе, куда планировали съездить на днях, а после неё – пройтись по тамошним магазинам. Молчали, кажется, только четверо – мы с Михаилом Ивановичем, Фёдор, бесшумно шагавший рядом, и Атлантический океан. Сегодня он был неожиданно тихим. Будто прощался с кем-то.

«Волков! Ты заколебал!» – рявкнул внутренний скептик голосом Тёмы Головина. «То тебе шумно, то тихо, то дует, то ещё чего-нибудь! Уймись уже!». Я был согласен с ним. Но в то же время не мог игнорировать странное чувство опасности, очень похожее на то, что одолевало перед визитом в проклятый особняк Толика.

– Пап, а ты скоро вернёшься? – неожиданно спросила сверху Аня, перестав петь на середине куплета.

– Да, Анют, скоро. Постараюсь за неделю обернуться – и к вам обратно. Ты, наверное, тогда меня вплавь обгонишь уже, у тебя же с каждым днём всё лучше и лучше получается, – нехитрая лесть заставила дочь гордо выпрямится и широко улыбнуться. Не знаю, как это произошло, но её улыбку я почуял затылком.

– А мне сегодня ночью дядя приснился, у него настоящий щит был и большая сабля! – вдруг вспомнила она.

– Рыцарь? – спросил я, изобразив интерес.

– Нет, лыцари все в доспехах, а он просто в каком-то пальто был и в сапогах. А щит красивый – красный такой, с тремя полосочками. А сверху там волк, тоже красный. Я запомнила потому, что ты же говорил, что волки нам родня, правда?

– Правда, родня, – ответил я, кажется, лишь чудом не сбившись с шага и сохранив спокойный тон в голосе. То, что Ане приснился кто-то из Волков-Ланевских, мягко говоря, обеспокоило. – И чего говорил тот дядя во сне?

– Сказал, что я красивая и умная! – и я снова почувствовал, как она завозилась на плечах, принимая, видимо, ещё более горделивую позу. – И ещё что-то про солёную землю.

– Шляхта – соль земли? – предположил я.

– Точно, точно! Пап, а шляхта – это кто?

– Раньше люди делились на несколько групп, – начал я, заметив, что Второв с Машей на плечах чуть сбавил шаг и, кажется, внимательно прислушивался. – Кто-то торговал – они были торговцами, торговый люд. Кто-то выращивал на земле рожь, пшеницу, овощи и скотину всякую – они были крестьяне, простой люд. А были такие, кто решал – чем торговать, что сажать, где пасти. Путь определял. Путь – значит шлях. Шляхта – служилый люд, так в книжках пишут. Раньше говорили, что они служили только царям и императорам. Но ещё раньше, оказывается, в совсем давние времена, службой считали заботу о тех, кто шёл за ними по их пути, по их шляху. Они были людьми чести, добрыми к друзьям и справедливыми к врагам, наши предки.

– Значит, мы тоже шляхта? – уточнила Аня, свесившись с плеча так, чтобы заглянуть мне если не в оба глаза, то хотя бы в один.

– Да, но только до тех пор, пока живем честно, – кивнул я.

– Дядя тоже так сказал. Слушайся родителей и живи честно. А ещё просил тебе кланяться зачем-то, – дочь попробовала поклониться сидя и ткнулась острым подбородком мне в макушку.

– Спасибо, что передала. Ничего больше не говорил он?

– Благодарить ещё велел за какого-то мытого… сбитого…, – а теперь она явно нахмурилась, вспоминая правильное имя.

– Змицера? – подсказал я.

– Да, да, точно! За Змицера нашего благодарю батюшку твоего, – дословно передала она послание. – В гости жду северного соседа. Так и сказал. А почему ты северный сосед? Потому что на север ездил, да?

– Наверное потому, что наши с тобой предки жили километров на двести ближе к северу, чем тот дядя, что тебе приснился, – задумчиво предположил я.

Тем временем мы дошагали по пляжу до шатра, и я опустил дочь на песок. Она ойкнула, потирая отсиженное место, но вскоре уже сорвалась вслед за Машей, и от столов послышались их весёлые визг и смех.

– Секретаря растишь? – спросил Второв с задумчивым лицом, глядя вслед девчонкам.

– Да не хотелось бы. Сам не знаю, почему до меня «не дозвонились» и дочке приветы передали. Может, что-то показать хотели. Или предупредить. Или намекнуть. Пёс их разберёт, – я помял загривок. Своя ноша, конечно, не тянет, но отсидеть может вполне.

– Лететь не боишься? Чего может сделать этот, с гербом? – Второв выглядел озадаченным.

– Чингисхан, кажется, сказал: «Боишься – не делай. Делаешь – не бойся», – ответил я. – А сделать может многое. Сейчас всё равно не догадаться.

– Там ещё окончание было, все обычно опускают его: «не сделаешь – погибнешь», – мощный старик смотрел на меня своим обсидиановым взором, от которого мне раньше становилось так неуютно.

– Ага. Тем более какой смысл тогда бояться? – продолжение фразы я тоже знал. И мне очень не хотелось, чтобы именно оно определяло будущий визит в братскую республику.

А потом мы набрали со столов всяких вкусняшек и уселись перед экраном. Показывали ролик про поиски и обретение клада с «Сантьяго». Хотя роликом называть это произведение было как-то совестно. Не знаю, кто готовил кардиналу эти видео презентации, но он явно знал толк в своём деле. Как бы не ВГИКом отзывались кадры, монтаж и прочие, неизвестные мне, приемы и технологии кинопроизводства.

Сперва был краткий экскурс в историю, с демонстрацией жадных испанцев, разорявших индейские поселения, не щадя ни святынь, ни могильников. Потом были картины трансатлантического вояжа с инфографикой и спецэффектами. Потом картина ночного шторма – и тут же рухнула, надавив на уши, тишина зеленого дна залива, обнявшая галеон на три с лишним столетия. Но вот мимо проплыла подводная лодка. Спустились лёгкие водолазы. Разметили участок дна. Картинка ускорилась: с поверхности спускались материалы, из них вырастали строительные леса и еще какие-то охватившие остов судна конструкции. Потянулись ленты конвейеров, по ним к разложенным на дне тралам поползли первые находки. Скорость снова успокоилась, и все увидели кадры с камеры морского дьявола Николая – когда он очистил кусок переборки в трюме, и на этом участке оказался православный крест. Да, явно мастер обрабатывал и монтировал видео, драматургия была на высоте – захлопали все, даже мы с кардиналом. И уже в финале, кратенько, дали общий план находок, разложенных частью штабелями, а частью просто рядами на полу какого-то ярко освещенного ангара. И – да, золота в кадре было немного, и в глаза оно не бросалось огромными кучами, как тогда, на дне, когда разобрали обрушенные части трюма.

Кино понравилось всем. Как и в прошлый раз, на «Нерее», всем досталось по конверту с золотой монетой. Раскрасневшийся и заметно довольный Михаил Иванович рассказывал Антону с Ваней, что это были не пиастры, как предположили те, а колониальные испанские монеты достоинством в 8 реалов, ставшие прообразом и прототипом серебряного доллара, появившегося позднее. Такой валюты – пиастры – на самом деле вообще никогда не существовало.

В шатре играла музыка, разлетаясь над тёмным побережьем. Звёзды над океаном светили ярко, как в морозную ночь, когда небо чистое, глубокое, завораживающе-пугающее необъятной и непостижимой чернотой. Мы с Надей стояли на берегу, она впереди, я позади, обнимая и прикрывая своими руками её голые плечи от ветра с воды. Вдруг за спиной заиграла песня, которую я до сих пор никогда не слышал. Как много, оказывается, я упустил ещё и в современной эстраде. Парень с девушкой пели про тёплые волны цвета индиго. И это был страйк, как говорят в боулинге. Сочеталось всё: голоса исполнителей, какой-то средиземно-латинский ритм, слова, образы и картинка вокруг. Надя обернулась ко мне и начала плавно двигаться в ритме музыки, которая манила и влекла за собой. С удивлением я заметил, что и сам стал покачиваться и переступать ногами в такт. Потом песня закончилась. Началась следующая. А мы стояли обнявшись, не отводя глаз друг от друга, словно летя над границей между пляжем и тёмной водой Атлантики.

– Прилетай скорее! – просительно протянула дочка, подкравшаяся так тихо, что жена вздрогнула от неожиданности. Я же слышал тихий шелест песчинок под лёгкими босыми ногами, поэтому вздрагивать не стал.

– Хорошо, солнышко.

– Живым и здоровым! – в голосе жены просьбы не было. Было требование. И мольба.

– Да, родная. Обещаю, – кивнул я.

Полёт снова прошёл штатно, и сообщил об этом тот же самый командир воздушного судна, или капитан, как там у них, летучих, правильно-то? Оказалось, что при наличии определённых факторов, как то персональный самолёт, наработанные связи и опыт, и, разумеется, богатства несчитанные, серый кардинал легко мог организовать мне прямой перелёт по маршруту «Кадис – Могилёв». По которому до меня, пожалуй, даже птицы не летали.

В воздухе я изучал отчёты Лорда, который вчера поведал мне в ответ на историю Змицера старинное семейное предание Ланевских. То есть, конечно же, Волков-Ланевских.

В незапамятные стародавние времена юноша из их рода полюбил девушку из рода Ворон. Чёрные как смоль волосы, ярко-синие глаза, тонкий стан и жар ланит – всё как полагается в древних легендах. Отец девушки был против союза с родовитым, красивым, но не шибко богатым Волчонком, поэтому выдал три испытания для проверки юношеских чувств и поправки личного финансового положения. По разным версиям, нужно было привести живого зубра, пригнать корабль и добыть у старого колдуна заветный сундук с сокровищами. По законам жанра, с зубром и судном всё прошло гладко, а при краже богатств ущемились интересы их владельца. Тот был, как гласило предание, из древнего, чуть ли не библейского рода Мордухаев, осевшего каким-то причудливым извивом истории под Могилёвым. Старый колдун пообещал помощь и поддержку молодому Волку, но взамен попросил изумруд чистой воды размером с его сердце. Ну, или с кулак, если кто менее романтично измерять привык. Юноша отправился в дальние страны в поисках камня, а генетически хитрый старик подкатил на шестёрке вороных свататься к отцу невесты. Молодая Ворона вылетела из замка – а дальше в точности, как говорил мне Змицер. Безлунная ночь – лодка – берег – тёмная вода – илистое дно. Потом Вороны долго воевали с Мордухаями, но проиграли, а молодого Волка никто так никогда больше и не видел. Финал сказки внутренний фаталист встретил предсказуемо-равнодушной фразой из известного фильма: «В общем, все умерли».

Отчеты Лорда были ничуть не менее интересными, чем семейное предание, только заканчивались исключительно на мажорных нотах. Кто бы мог подумать, что за пару недель в дальнем слабо обжитом уголке Родины один неуёмной энергии бывший банкир развернёт производство фигурок и скульптур из бивней мамонта? Да так, что за ними выстроится очередь из самых требовательных и дотошных коллекционеров. И рядом – ещё одна, в разы длиннее, из менее притязательных, но гораздо более многочисленных жителей Китайской народной республики. Открытие аэропорта значительно упростило логистику, и каждый рейс в Харбин, Шанхай или Пекин, оказывается, приносили ощутимую пользу посёлку и выгоду лично мне. А летали они трижды в неделю.

На берегу Индигирки заработала какая-то рыбная фабрика, при помощи Павла Ивановича Кузнецова как-то поразительно быстро получившая все согласования, квоты и лицензии. Выпускали какие-то люксовые экологически чистые полуфабрикаты и свежак, разлетавшийся по стране во мгновение ока, несмотря на стоимость.

Визжал фрезой и пах золотистой смолой цех деревообработки, где создавали элитные образцы мебели в стилях, название которых мне не говорило ровным счётом ничего. Но стоили они небывалых денег. И раскупались так, что лист заказов уже завершался концом следующего года. И попадали в тот лист только на условиях предоплаты не менее половины стоимости.

Из талантливой молодёжи собрали творческий коллектив, выступавший на стыке традиционных и ультрасовременных веяний. Каким-то боком удалось прислать их дебютные треки и клипы мировым звездам – и молодые саха теперь выступали на таких площадках, о которых до сих пор не подозревали ни они, ни я. Меня, признаться, аж перекосило, когда смотрел на сметы по сведению и прочему микшированию, а от цены съёмок клипа остро захотелось валидолу и втащить Ланевскому. Но на следующем слайде были выкладки по прибыльности проекта. И Лорд спасся. Потому что всё вложенное «отбилось» за неполный месяц, и, если верить приведённым цифрам, музыка уже побила показатели рыбной фабрики и пилорамы и вплотную приближалась к поделкам из бивня. Вот тебе и чукотские напевы.

В общем, летел я в Могилев, ощущая себя натуральным капиталистом. Выглядел же в лучшем случае как турист. Причём слабо подготовленный – в Белоруссии погоды стояли ни разу не испанские. До здания аэропорта было навскидку с километр. Стоя под мелким дождиком на бескрайнем асфальтовом поле, я почувствовал приземление в полной мере: и чисто технически, и психофизически, эмоционально: салют, буржуй! Дальше – пешочком. Внутренний скептик начал насвистывать песню «Свежий Ветер» группы BRUTTO, а фаталист затянул голосом Сергея Михалка: «Паникует трусливая контра, / Здравствуй, новый рассвет! / Королям золотого дисконта – / Пролетарский привет!». Почудились скрип кожанки и запах свежесмазанного маузера.

И тут как по заказу откуда-то справа на лётное поле вырулила черная «Волга» с мигалками на крыше. Пока выключенными. Я присмотрелся – точно «Волга», тридцать один-десять. Если в тайге чувствовалась вся глубина веков, то тут было значительно мельче. Будто в девяностые попал. Оставалось надеяться, что на этом автомобиле я не поеду ни в исполком, ни в милицию, ни в КГБ. Мне все эти места были решительно без надобности. Меня семья ждала на берегу Атлантического, на минуточку, океана. И всех дел-то было в братской Беларуси, что кинуть крестик в озеро да торжественно прикопать останки Змицера где-нибудь в симпатичном месте на его земле.

Чёрный автомобиль, свистнув при торможении не хуже УАЗика, замер в паре метров. Открылась передняя пассажирская дверь, оттуда выкатился мужичок на голову ниже меня, но плотненький, сытенький такой, и покатился в мою сторону, начав тараторить ещё издалека:

– Дмитрий Михайлович, дорогой, здравствуйте, здравствуйте! Рад, так сказать, приветствовать на землях предков, от имени и по поручению! Ага, по поручению, да. Да что ж Вы без предупреждения-то так нагрянули, как снег на голову прямо? Если бы не коллеги – так и не узнал бы никогда, спасибо, добрые люди подсказали – беги, мол, встречай!

Напор, простота и обильность речи, располагающие тон, жесты и мимика, свойские интонации в голосе. И при этом очень внимательные серые глазки на лице с ясной улыбкой. Которые в ней снова не принимали никакого участия. Запах маузера, похоже, не отменялся, а только откладывался.

– Здравствуйте, уважаемый… – начал было я вопросительно, но тут же был перебит.

– Григорий! Григорий я, Болтовский моя фамилия, смешная такая. По-здешнему – Рыгор можно звать, – колобок вцепился в ладонь пухлыми, но сухими и холодными руками и мелко затряс, не выходя из образа. Эдакий душа-человек, зампред колхоза или работник профкома, отряженный начальством встречать проверку из главка. И моросил ничуть не хуже местного мелкого дождика. Бабушка такой назвала бы «дрибнэ́нький».

– А по батюшке как Вас, Григорий? – я никак не мог понять, стоило ли с ним играть в его игры? По всему выходило, что не стоило – на его земле, по его правилам и с его козырями было кристально ясно, кто победит.

– Да ни к чему это, зачем по отчеству-то? Рыгор и Рыгор, я человек простой, без претензии.

– Привычка у меня, Григорий, к офицерам Вашего ведомства по имени-отчеству обращаться, ничего не могу с собой поделать, – и я старательно изобразил искреннюю улыбку, попытавшись тоже исключить из нее всё, что выше носа.

– Откуда информация о ведомстве? – и колобок мгновенно превратился в товарища Колоба. Суета ушла за доли секунды, спина выпрямилась, плечи расправились. Голос стал сухим и казённым, как авансовый отчёт десятилетней давности. Пожалуй, первая маска мне нравилась больше.

– Потому что аэропорт – режимный объект, и встретить на лётном поле я мог летчика, топливозаправщика, водителя автобуса, пограничника или сотрудника Вашего ведомства. Хотя, погранцы же тоже Ваши, точно. Автобуса нет, цистерны с керосином – тоже. На лётчика Вы, может, и похожи, но здесь они были бы по форме, а Вы – в штатском, – я развёл руками, словно говоря: «Ну что сложного? Тут и дурак бы догадался».

– Интересная выкладка, не лишена логики. Да, Вы правы, Дмитрий Михайлович, я – сотрудник Комитета государственной безопасности Республики, Болтовский Григорий Андреевич. Звание назвать, удостоверение предъявить? – ну вот, начинается. Не успел прилететь – а надо мной уже издеваются чекисты. Нет, влипать – это определённо мой талант. Интересно вот только, он излечим, или это пожизненно?

– Помилуйте, Григорий Андреевич, к чему это? Верить Вашим коллегам на слово – вторая моя привычка, – и я постарался улыбнуться по-человечески, и даже чуть-чуть, самую малость, виновато, прости, мол, дядя, перегнул на нервной почве, но не со зла.

– Ну и ладушки, вот и замечательно! – колобок вернулся ещё быстрее, чем пропал товарищ Колоб. Вот это чудеса мимикрии, вот это работа над о́бразами. Передо мной снова стоял товарищ из профкома в мятом сером костюме и широкой улыбке. Ну и артисты у них тут в органах служат!

– Какие планы, Дмитрий Михайлович? Обзорная экскурсия по городу? Могу рестораны порекомендовать на любой вкус, тут за последние лет пять общепит так развернулся, так шагнул – мама дорогая! Что угодно – суши, пицца, фуа гра, я извиняюсь, всякая. Местная кухня тоже на уровне, не отстаёт, – Рыгор частил, как из пулемета, ни дать ни взять – гостеприимный хозяин, знаток и любитель родного края. Но серые глаза на радушном лице остались от того, предыдущего образа.

– Меня должны встречать, Григорий Андреевич. Потом заедем в какую-нибудь гостиницу, потом прокатимся по городу. Ещё в библиотеку хотел заглянуть, какая побольше. Завтра, вероятно, прокатиться по округе, город посмотреть. И обратно, – я говорил предельно честно, и он это понял. Но из образа далеко не выходил:

– А покушать как же? Никак нельзя в Белоруссии голодному быть – у нас щедрая страна, – он сказал по-местному: «шчэдрая». И вообще речь его была вся наполнена местным колоритом: вместо «ря» – «ра», вместо «ре» – «рэ», вместо взрывной твердой «г» – мягкая «ґ». – Вы какую кухню любите, какие напитки?

– Я белорусскую кухню очень люблю, Григорий Андреевич. Драники со шкварками, мачанку, колдуны – у меня бабушка отсюда. А из напитков – как пойдет, от Лидского квасу до Зубровки и бальзама «Чародей», – я снова улыбнулся. – Но мечта моя – попробовать загадочный «трыс дзивинирыс», про который у Владимира Семёновича Короткевича в «Дикой охоте» читал. Нигде не встречал такого.

– Го! То добрый выбор, добрый! Соседи давно тот рецепт позабыли, а мы ещё помним! Двадцать семь трав, трижды девять – это не напиток, это праздник, ей-Богу! – он показал, что книжку тоже читал и помнил очень близко к тексту. Даже на одного из главных героев, кажется, стал похож. Беда была только в том, что тот главный герой оказался главным злодеем.

– Довезите меня до аэропорта, а вечером, часиков в семь-восемь – давайте встретимся и побеседуем без спешки и суеты, а? – предложил я.

– Да мы и до города доставить сможем, вон какая машина! Не машина – вихрь! Ураган! – неубедительно похвалил он основательно уставший транспорт.

– Спасибо большое, Григорий Андреевич, но меня друг встречает, и вряд ли пешком. Так что мне только до главного здания. И скажите, где ужинаем? Я угощаю – и не спорьте, мне, как гостю, отказывать нельзя! – видимо, его простовато-нахрапистая манера начала передаваться мне.

– Ну, до здания – так до здания, о чём разговор? Конечно довезём! – и он уже открывал с натугой скрипевшую заднюю дверь «Волги». Я уселся на диване, он обежал машину позади багажника и упал рядом. – А ужинать будем в «Васильках»! Там здорово, в «Васильках», Вам непременно понравится, никаких сомнений, никаких! И до библиотеки там буквально два шага, и гостиницы кругом сплошь приличные.

– Григорий Андреевич, если это не нарушит Ваших правил или инструкций – не могли бы Вы обращаться ко мне на «ты»? – еле вклинился я в плотный поток речи собеседника.

– На «ты» так на «ты», ты ж гость у нас, Дима, твоё желание – закон! – казалось, держать такой темп речи особист мог сколько угодно долго, вне зависимости от темы. – Но тогда уж и ты мне не «выкай», я же всего-то на восемь лет тебя старше буду. Лады?

И он быстро сунул мне ладонь, будто пытаясь чуть смазать почти вслух прозвучавшую фразу: «и личное дело твоё я наизусть знаю».

– Лады, Рыгор, – ответил я, поражаясь его навыкам и оперативности. Минут пятнадцать назад я вышел из самолёта чужим для него человеком, а теперь мы общались, как старые приятели. Каждый из которых, между тем, внимательно слушал и старался вдумчиво анализировать каждое слово из водопада ахинеи. И опасался ляпнуть лишнего.

«Волга» обогнула здание аэровокзала, миновав три кордона со шлагбаумами. Поднятыми, что было очень кстати. Рыгор уверил меня в полнейшем доверии, дружбе и уважении между нашими странами и нами лично, а на предложение предъявить к досмотру рюкзачок замахал руками, мол, какие глупости, прекрати, Дим! Внутренние скептик и фаталист, оледеневшие вмиг от моей фразы про багаж, в это время облегченно выдыхали, мелко крестясь. Реалист одобрительно улыбался.

– Где высадить-то, Дим? – уточнил чекист, выглядывая между передними сидениями в лобовое стекло, крепко привалившись ко мне на повороте. Не похоже было, чтобы «Волга» так заложила вираж. Надо будет карманы проверить потом, как расстанемся. Хоть и грубовато это как-то.

– Да вон, у пикапчика с русскими номерами, – попросил я, не сдержав искренней улыбки при виде Раджи. Красавец Серёга, продумал всё, да ещё и так удачно, чтоб на своей же машине можно было покататься всласть!

– Хороший аппарат у друга твоего, Дим! У нас тут из Калининграда много таких гоняет, и напрямую тоже, шикарные машины, – он, кажется, даже вполне честно говорил. Ну, или я опять перепутал желаемое с тем, вторым, которое настоящее.

– Это мой, – забыв всякую скромность разулыбался я уже гордо.

– Поздравляю! Классная машина, честно!

Мы остановились в паре-тройке метров впереди Раджи, и я вышел из машины, доставая следом рюкзак, что всё это время ехал на диване между мной и товарищем из Комитета. Вместе с контрабандным золотом и человеческими останками внутри.

С пассажирского сидения Хонды вылетел Серёга и едва ли не бегом направился в нашу сторону, поправляя на ходу пижонский светлый плащ. В это время из-за руля «Волги» вылез здоровенный водитель, чей рост внутри машины был неочевиден, зато снаружи заиграл яркими красками. Преимущественно тёмно-зелёной и иссиня-чёрной, в цвет полевой и парадной формы.

– Товарищи, уверяю вас, произошла какая-то ошибка! Мой друг вряд ли успел что-то нарушить за четверть часа пребывания в Белоруссии. Хотя он, конечно, весьма талантлив в этом плане, – глаза Лорда горели энтузиазмом в смысле помочь и праведным гневом по отношению к моим сверхспособностям.

– Серёга, привет! Пока ты не сказал лишнего – всё в порядке, товарищи просто любезно подвезли меня. Никого ни от кого спасать не надо, но твой порыв мне лестен и приятен, – я учтиво поклонился, пряча тревогу. Потому что продолжи Лорд фразу ожидаемым «давайте обсудим детали и цену вопроса» – ситуация могла пойти не туда, причём очень и надолго.

– Знакомься: это Григорий Андреевич Болтовский, он курирует моё пребывание на Родине предков. Рыгор, это мой друг и соратник Сергей Павлович Ланевский.

Мужчины пожали друг другу руки, причём чекист и не думал снова тараторить и мельтешить. Полностью соответствовал той роли, в которой я отрекомендовал его Серёге. Кажется, даже костюм стал менее мятым. Талант.

Мы попрощались с ним, обменявшись номерами и условившись встретиться в неизвестных мне пока «Васильках» в восемь вечера. На часах было около одиннадцати. И день обещал быть долгим.

Глава 6. Родный край. Волки и Вороны

– От наших всех приветы, Дим, – начал Лорд, проводив пристальным взглядом ускрипевшую в сторону города «Волгу», – Тёма сказал, что Слава с ребятами где-то рядом будут, но я ни по пути, ни здесь никого из них не видел.

– Это нормально, у них работа такая – появляться, как шеф, в самый последний момент, – кивнул я.

– Кол тебе смотри какой кунг подогнал на Раджу! Он теперь с Кириллом работает, что-то у них там совместное и не вполне белое, я не вникал, – начал было он, но осекся, когда я прижал к губам палец, обвел себя ладонью и прижал руки к ушам, изобразив расхожую картинку, где двое в штатском с серьезными лицами кого-то внимательно слушают в наушниках. Ланевский понятливо кивнул и продолжил:

– Он сказал, что если такой тебе не понравится – то ты по-прежнему лошара и ничего в машинах не понимаешь.

– Понравился, пусть не переживает, – кунг и вправду был хорош. Плавный изгиб перехода от кабины к борту, казалось, добавил Радже стремительности и какой-то хищной грации.

– По северным делам посмотрел отчёты? Что скажешь?

– Скажу, что ты красавец и герой. Что хочешь – премию деньгами или долей?

– Доли у меня и так есть, ничего не надо, – отмахнулся банкир от денег, вызвав обвал челюсти у внутреннего скептика. Но видно было, что само предложение оценил.

– Главбух Второвский звонил вчера, встретились вечером. В той же пельменной опять, – судя по лицу, посещение снова оставило противоречивые ощущения. – Ты и вправду… так удачно понырял там?

– Я нечаянно, – отшутился я вслух, а сам в это время помахал ладонью над макушкой, показав, сколько примерно по моим подсчётам ништяков должно было прилететь с «Сан Сантьяго».

Лорд покачал головой отрицательно, поднял глаза к потолку и приложил ко лбу ладошку домиком, намекая, что я ещё слишком поскромничал.

– Он несколько рекомендаций выдал, неоценимых, мягко говоря. Подтвердил, в общем, первое впечатление. Выглядит – не взглянешь, но машина натуральная. Железный Феликс.

– Почему именно он? – насторожился я.

– Что? А, нет, не в том смысле! В Советском Союзе был такой арифмометр. Ну, калькулятор, – пояснил он для нечаянных и гуманитарно одарённых. – И как всё в Союзе – вечный, потому что механический и железный. Я видел в музее – серьёзный аппарат. На Главбуха похож вполне.

За спокойной беседой мы вырулили от аэропорта и покатили по непривычно узкой двухполосной дороге меж грустных мокрых пустых полей. В Вольфе мне всегда казалось, что для полноты образа не хватало капитанской фуражки, как у Врунгеляна: чтоб локоток в окошко – и плавно, как на корабле бороздить асфальтовые океаны. С Раджой было пока не понятно. Вроде и фуражка подходила – пикап был тот ещё корабль. В то же время вполне гармоничным был бы образ жителя южных штатов, типа Техаса: голубые джинсы, короткая куртка, шляпа «Стетсон» на сидении рядом и остроносые сапоги. Хотя, признаться, сапоги я носил или в раннем детстве, или на рыбалке. И только резиновые. Хотя, пожалуй, к сдержанным формам угловатого автомобиля вполне подошел бы и костюм в полоску, шляпа «Борсалино» и светлый плащ, как у Лорда. И чтоб под плащом – непременно автомат Томпсона. А я вдруг вспомнил, что одет совершенно не по погоде.

– Серёг, ты раз на месте штурмана сидишь – глянь, где тут военторг ближайший?

– Зачем тебе он? – удивился он.

– Да я околею тут во всём лёгком. И вообще непривычно мне и неудобно в светлом в наших широтах, бельмом на глазу себя ощущаю, – честно признался я.

– Ну так а чего сразу военторг-то? Давай продолжай нейронные связи развивать, соответствовать пора положению. А то оно всё обязывает-обязывает – а ты никак не поддаёшься, так и шляешься в «ноу нейм», – оживился он. – Я тут неплохой молл видел, сейчас заедем, освежим тебе гардероб по погоде.

– Ну давай, имидж-консультант, прости Господи, – я вздохнул и с недоверием покосился на его фасонный плащ.

Торговый центр был и вправду большой и богатый. И помимо «роднаго – годнаго» отечественного производителя полнился брендами с мировыми именами. Я сразу на входе автоматически надел скучное лицо, неизменно сопровождающее меня в подобных местах. Находить удовольствие в покупках шмоток у меня не получалось с раннего детства. То ли виной тому пресловутая картонка, стоя на которой на одной ноге представители моего поколения под ветром, дождём и снегом знакомились с модными новинками на вещевых рынках. То ли воспитанная тяга к экономии. То ли лень. Так или иначе – ходить за барахлом я не любил. Но тут увидел витрину известного старого бренда. И зашёл.

Через пятнадцать минут вышел. Ну, семнадцать максимум – там терминал на кассе что-то барахлил. Следом шёл Лорд с выражением полного непонимания и удивления.

– А я раньше думал, что поговорка «подлецу всё к лицу» неправильная, – пробормотал он.

Я хмыкнул и свернул в обувной рядом:

– Сейчас ещё еврейские сандалики куплю – и поедем. Я быстро!

– А почему еврейские? – поинтересовался Лорд, догоняя.

– Потому что если музыкант из Одессы по имени Натан открывает обувную фабрику – чьи сандалики он начинает выпускать? Французские? Нет, случаи, наверняка, бывают разные, соглашусь. И на Малой Арнаутской, говорят, шьют так, что Карден рыдает на плече у Лагерфельда, а мадам Шанель утирает им обоим слёзы батистовым платочком. Но вот эти вот я куплю, – сказал я, снимая с полки классические шестидюймовые ботинки. Разумеется, не самые распиаренные, жёлтые, а просто серо-чёрные.

А сам вдруг подумал, что острое нежелание ходить по магазинам раньше было вызвано перманентным безденежьем. Когда в голове крутилось, что если сейчас купить себе вот это, не особо-то, в принципе, и нужное – то скоро придётся экономить не на качестве, а уже на количестве еды. То есть выбирать не между котлеткой с пюрешкой и макаронами по-флотски, а между пятью и тремя картофелинами. И это энтузиазма не добавляло ничуть.

– Нет, ты объясни мне, – не унимался Ланевский, – как это вообще возможно, в принципе?! Ты зашёл в магазин, взял не глядя с полки джинсы, свитер и куртку, померил – и в них же ушёл! Через пятнадцать минут! Такого не бывает!

– Как это – не бывает? Ты путаешься в показаниях. То, что только что было при тебе – свершившийся факт, характеристика «не бывает» к нему не подходит точно, – попробовал я воззвать к логике и здравому смыслу, тем редким качествам, что так удачно отличали его от подавляющего большинства.

– Ну хорошо, исходим из фактов. Их я уже озвучил. Но как это возможно – всё равно понять не могу! – и он взмахнул руками, показывая, что точно не может.

– Да в чём проблема-то? Ты чего, штаны покупать не умеешь? Не пугай меня, – удивленно посмотрел я на франта и модника Серёгу. Он-то явно одевался элегантнее меня, и в стиле понимал больше.

– Так – нет, точно не умею! Ты как будто точно знал, зачем шёл, и в этом магазине раньше бывал.

– Да нифига! Они же одинаковые все, тут не потеряешься. Джинсы мужские всегда слева. Те, что со скидкой – всегда дальше и ниже. Куртки правее, ближе к примерочным, чтоб не таскаться с ними по всему залу. Текстиль в проходе на вешалках висит, и скидочный – тоже к углам ближе, чтоб сразу не найти. Тебе ругательное слово «мерчендайзинг» вообще знакомо?

– Ну да, – смутился Лорд. Мой рассказ показался ему до обидного простым.

– На русский оно переводится: «бедный и хитрый дольше ходит и больше нагибается». Ну или «как потопаешь – так и полопаешь», но это вольный перевод, широкий. А дальше всё просто: на штанах три цифры, на куртке и свитере – по одной букве. Тут сложно ошибиться.

– Какие цифры с буквами? – удивлённо спросил он.

– Я точно не знаю, что они означают, просто запомнил. Вот джинсы: пятьсот один, двадцать девять и тридцать два. Мне пробовали объяснить, что это что-то, связанное с моделью, ростом и шириной, но я не понял, что к чему относится. Одежда выше пояса – летом «М», зимой «L». И всех делов-то.

– Действительно, несложно. Век живи, как говорится, – он придирчиво оглядел меня. И, видимо, остался доволен увиденным. – А теперь куда?

– А теперь мы пополним запасы белков, жиров и углеводов. Потому что нам ещё в краеведческий музей идти, а там натощак делать нечего – мозги быстро устанут.

Мы перекусили демократично, в забегаловке полковника Сандерса, оперативно набив животы чем-то вкусным, но вредным, и отчалили. Оказалось, что гостиница, где нам предстояло ночевать, была буквально в двух шагах. Заехали, я вселился, по-прежнему получая удовольствие от самого этого слова, и снова вышли на улицу. Дождик почти не ощущался, хотя по-прежнему моросил. Но плотные джинсы, утепленная куртка и шикарные непромокаемые скороходы делали жизнь значительно приятнее без оглядки на погоду.

Раджа довез нас до краеведческого музея, где мы провели полтора часа в обществе милейшей женщины, словно сошедшей с экрана, где показывали старый советский фильм. Звали её Ядвига Брониславовна. На ней было коричневое платье с кружевным воротником, судя по всему – самодельным. На плечах шаль, на груди – очки на цепочке. А на ногах – войлочные боты фасона «прощай, молодость», такие, с молнией наверху. Ничего подобного лет тридцать не видел. Но специалистом она была высококлассным. На сбивчивые вопросы двух неожиданных гостей совершенно пустого по буднему дню музея она нашла все ответы, да как! Мы с Лордом хором словили когнитивный диссонанс, когда получили какие-то архивные материалы по землям Волков-Ланевских в Могилевской губернии восемнадцатого века. Я запросил у служительницы музея листок бумаги с карандашом и принялся было схематично набрасывать план и основные ориентиры. Но Ядвига Брониславовна решительно пресекла весь мой слабохудожественный порыв на корню. Она подкатила к столу какую-то хреновину на колёсиках, навела на лист со старинной картой что-то типа перископной трубы и торжественно нажала несколько кнопок. Аппарат солидно погудел и выдал нам тёплый лист с хорошо читаемой копией. Мы едва не заапплодировали такому торжеству прогресса в этой юдоли древних тайн. С помощью чудо-машины и не менее чудесной женщины мы получили выписки из старинных описей и книг, рассказавших нам и про Волков, и про Ворон, и про Мордухаев. Новость про то, полная фамилия звучала: «Мордухай-Болтовские» насторожила нас с Лордом обоих. У меня перед глазами тут же предстала недавняя памятная метаморфоза задушевного колобка в товарища Колоба. Вряд ли в Белоруссии мало Болтовских, конечно. Но и не особенно много их – наверняка.

Ушлый Ланевский отскочил на пару минут, пока я слушал рассказы Ядвиги Брониславовны о славном прошлом могилёвщины, начиная, казалось, ещё от неандертальцев. Потрясающей эрудированности дама оказалась. Лорд вернулся с цветами и тортом, закрепив наши намечавшиеся взаимовыгодные отношения. Служительница музея мило смутилась, покраснела и пробовала отказаться от подарков. Но плохо она знала нас с Серёгой, мы и по отдельности могли быть крайне убедительными, а уж хором-то – без шансов. Условились, что сможем посещать архив при необходимости и заручились полной поддержкой его хозяйки. Она даже номер телефона нам дала, на случай, если у нас вдруг возникнут, как сама сказала «безотлагательные вопросы касательно истории родной земли и родов, населявших её». Мы раскланялись уже на крыльце, докуда чудесная женщина проводила нас. Да, определённо: пока есть такие искренние энтузиасты – любому делу ничего не грозит.

Я откинул задний борт Раджи, мы разложили на нем полученные от доброй хозяйки музея листки. На те, которые не хватило наших четырёх ладоней, положил лопатку – ветерок разгулялся. Путём синтеза, анализа и тыканья пальцем, что было более продуктивно, мы пришли к выводу, что поедем завтра на юго-восток, туда, где сходились владения, вотчины, уделы или как их правильно называли тогда, всех трёх родов. И между деревеньками Ланевичи, Благовичи и Темнолесье был небольшой аккуратненький островок леса. Почему-то нам обоим одновременно резко показалось, что бесстрашный путешественник Змицер должен найти покой именно там. Но это – завтра. Сегодня же ещё предстояло утопить раритетную историческую ценность в озере и встретиться после этого с Болтовским, как и договаривались. Хотя после историй музейной Ядвиги Брониславовны про семейные предания Мордухаев – не хотелось вовсе.

От краеведческого музея до озера добрались минут за двадцать пять. Можно было и быстрее, но мы с Серёгой специально «тошнили» в правом ряду, разглядывая с разинутыми ртами незнакомый город. Наверное, летом он красивее, но нам и осени хватило – причудливое сочетание истории нескольких эпох, разная архитектура и даже церкви разные, и православные, и католические. И добрые, улыбающиеся, несмотря на не самую удачную погоду, люди на улицах.

– В Москве если взрослого с улыбкой вижу, то точно уверен – либо соль, либо шмаль, либо что-то подобное, – хмуро пробурчал Лорд.

– Либо сумасшедший. Либо что-то спёр, и пока не поймали, – не менее хмуро поддержал я. Даже детей улыбающихся не смог навскидку вспомнить на улицах столицы. Детские площадки и магазины – не в счёт. Казалось, что злые и уставшие они выходят сразу из детских садиков, и дальше спешно следуют, не меняя выражения лиц, прямо в могилу. Бр-р-р.

– Видимо, радость, как и разум, имеет фиксированное значение на определённом пространстве, – вспомнил я позабавившую когда-то мысль. – А народ валит в большие города, как крысы под дудочку. Вот и размазывает Вселенная всё хорошее по ним тонким слоем. И с каждым новым человеком слой всё тоньше. Честное слово, сам заметил: где людей меньше – там они счастливее выглядят.

Я вспомнил богатыря Степана из-под Читы, и даже кивнул, согласившись сам с собой. А потом спросил, глянув на посерьезневшего Серёгу:

– Не боишься в семейную легенду-то лезть? Тут по-европейски суровые они, в Беларуси-то. Не такие, как русские народные сказки, конечно, но всё-таки.

– Боишься – не делай. Делаешь – не бойся, – задумчиво начал Ланевский.

– Не сделаешь – погибнешь, – закончили мысль потрясателя Земли и Небес мы одновременно, хором.

– Веришь, нет – но я прям спинным мозгом чувствую, что не просто должен, а обязан это сделать, – просто сказал он. Я кивнул. Дальше ехали молча.

Оставив Раджу возле какого-то здания со спинными плавниками или парусами на крыше, решили пройти вдоль берега и присмотреть лодочку. Судя по карте, вокруг озера располагались пляжи, значит, и лодки могли быть, хотя бы спасательные. Валютой местной я хотел было разжиться ещё в аэропорту, но бывший банкир на пальцах и доходчиво объяснил мне, почему именно он управляет моими деньгами. Потому что я ими по-прежнему совершенно пользоваться не умел. Кто ж в аэропортах меняет? Там же курс грабительский, на туристов рассчитан. Так что дензнаками меня снабдил он сам, вынув из внутреннего кармана пачку толщиной чуть более сантиметра. Так что решить полюбовно вопрос с арендой лодки я вполне мог. Пожалуй, и купить её, приди нужда. Но пришла не она.

Пройдя неторопливо метров триста вдоль берега по тротуару, вглядываясь направо сквозь деревья в песчаный пляж в поисках плавсредства, мы вдруг услышали слева женский плачущий крик. И обернулись мгновенно, рывком, по-волчьи, всем телом на звук, ещё не успевший закончиться.

Из парка через дорогу бежала тонкая фигурка. Тёмные волосы развевались за спиной, кроме тех, что налипли на мокрое лицо. С обеих сторон от неё из-за кустов и деревьев выскакивали на открытое пространство парни. Видимо, молодые, лет по двадцать. Они хохотали, орали и грязно шутили, пытаясь обложить девушку со всех сторон. А потом оттащить обратно за кусты. Тут один из них на бегу не то толкнул, не то пнул темноволосую, и она под общее восторженное гоготание свалилась на жухлую траву, не переставая судорожно плакать, как до смерти напуганный зверёк.

– Постарайся не дать мне их убить, – проговорил я Серёге ожидаемо глухим голосом.

– А ты – мне, – совершенно внезапно ответил он мне точно таким же, разве что чуть более высоким. Я повернулся к нему и увидел знакомый желтый блеск вместо серой стали вокруг его зрачков. Но страшно мне не стало. Уже некогда было бояться.

– За мной, Свен, – рыкнул я, и мы сорвались в намёт.

До девушки было метров сто, может, с небольшим. Не поручусь, что правда, но мне показалось, что долетели мы за два удара сердца. Негодяев расшвыряли, стараясь не калечить, но и не щадя особо. Здоровые лбы, возрастом помладше брата, но постарше сына. Крепкие, сытые, гладкие. Я поймал себя на мысли, что думал о них, как о добыче. Или еде.

Тех, кто упорствовал в заблуждении, пытаясь нападать второй раз, убеждали более доходчиво, внятно, следуя правилу, что если с первого раза в голову не доходит – мы повторим, мы не торопимся. На «разложить ромашку» ушло, пожалуй, ещё удара четыре сердца.

– Да вы знаете, кто его отец?! Да вам всем…, – начал было один недобиток, но Серёга вежливо попросил его помолчать. Хорошим футбольным ударом прямо в источник звука. Брызнуло, хрустнуло и хрюкнуло. Потом завыло от боли. Лорд пнул в солнечное сплетение, выключая звук. Так же, по-манчестер-юнайтедски, широко. Вот оно, воспитание островитян.

Я присел рядом с девушкой, что дрожала так, что за неё стало страшно – не припадок ли. Она держала зажмуренными глаза, ладонями зажала уши, и даже губы были стиснуты в тонкую белую полоску. Мне остро захотелось подняться и прямо сейчас же вколотить в землю всех лежавших на ней негодяев.

– Дим, что с ней? – взволнованно спросил Лорд. К нему одновременно вернулись серый цвет глаз и рассудительность.

– Испугалась очень. Видишь, как колотит её? Беги за машиной, у тебя дыхалка получше, гони сюда – вдруг в больничку надо? Я как раз тут по пути какую-то видел на карте, но всё быстрее, чем пешком, – и я кинул ему ключи от Раджи. Он поймал их как-то странно, уже на бегу, за спиной и вообще не глядя. Кажется, моё общество на него дурно влияет. Ну, или наоборот, это уж как посмотреть.

– Всё закончилось, всё в порядке, тебе никто и ничего не угрожает, – начал я говорить тем самым тоном, что наиболее подходил ситуации – как с маленькими детьми и животными.

Дрожь становилась слабее, но не утихала. Я изо всех сил боролся с желанием обнять ей, или потрясти покрепче. На судебной психиатрии нам рассказывали, что такое помогало не всегда. И лишь когда она попробовала сесть, не открывая по-прежнему глаз, я осторожно поддержал её под локоть. Он дрогнул, но не вырвался.

Девушка открыла один глаз. Он был непередаваемо-сапифрового оттенка. Такой глубокой синевы летнего вечернего неба я не видел никогда прежде. Чёрные волосы, спутанные и забитые ветками и травой, смотрелись вокруг бледного лица грозовым облаком или воронкой смерча. Кожа была светлая, щеки и шея покрыты румянцем от недавнего бега и испуга, на щеке царапина, видимо, от ветки. Открылся и второй глаз, точно такой же, но вместе они выглядели совершенно нереально, словно океан и небеса одновременно.

– Всё хорошо, больше некого бояться, тебя никто не обидит, – повторил я, заметив, что её ладони уже не так сильно притиснуты к ушам, и вдруг, неожиданно для себя самого, закончил:

– Людмила.

Спасенная вздрогнула, хоть это и сложно было заметить – дрожала она не переставая.

– Вы меня знаете? – спросила она, и, клянусь Богами, этот голос подошёл бы ангелу, если бы была уверенность в том, что ангел – женщина.

В это время с дороги, перелетев двойную сплошную и бордюр, прискакал Раджа, развернувшись с юзом так, чтобы закрыть нас бортом от дороги. Я аж онемел. Про навыки Ланевского в части экстремального вождения разговор как-то не заходил, ну да Бог с ними, с навыками. Поражал сам факт того, что полноприводный пикап так в принципе может, потому как не вязался с моими, скромными, правда, познаниями в физике.

Лорд обежал машину спереди, как дикого коня. Кажется, он тоже был слегка обескуражен. На ходу сорвал с себя плащ и бережно опустил на девушку, не коснувшись её руками. Мы сидели вокруг неё, не сводя глаз. Она поправила плащ величаво, будто это была императорская мантия, но вместе с тем таким лёгким и естественным движением, словно этот предмет гардероба был ей привычен до полной незначительности. И сказала:

– Благодарю вас, ясновельможные панове, за моё спасение от разбойников. Я Людочка Коровина, и мне нужно к бабушке.

Грация княгини. Голос ангела. Глаза Небес. И полное, остро очевидное, пугающее до бессильной злобы, отсутствие мысли во всём этом. Она была сумасшедшая. На Серёгу было до боли грустно смотреть. Он словно обрёл внезапно веру в человечество – и тут же потерял её.

– Людмила, мы отвезем тебя к бабушке прямо сейчас. Ты помнишь адрес? – тщательно сдерживая голос и лишние слова, спросил я.

– Да, мы живём с бабушкой возле школы, – кивнула девушка, распахнув чудесные глаза. Я почувствовал, что Ланевский сейчас завоет и пойдет грызть лежачих. Потому что сам хотел того же.

– А номер школы знаешь? – без особой надежды, но стараясь не показать этого, спросил я.

– А там два номера, – прозвенел ангельский колокольчик, – три и четыре! – Цифры она показывала на пальцах обеих рук. Пальцы были тонкие и изящные, любая пианистка, скрипачка или арфистка убила бы за такие.

– А какой из них первый? – включился со своей логикой Ланевский.

– Три! – звонко ответила девушка, показав на левой руке четыре пальца.

– Разрешите ли помочь Вам пройти в экипаж, прекрасная пани? – а вот от него такого голоса я точно не ожидал. И выглядел он так, будто воочию увидел Богородицу.

– Окажите честь, ясновельможный пан.

Ланевский осторожно обернул свой плащ вокруг спасенной, бережно и легко поднял её на руки и развернулся. Я еле успел подхватиться и открыть им заднюю дверь. Лорд бережно усадил внутрь барышню, втянулся, по-другому не скажешь, следом в салон сам и закрыл дверь. Я остался один в мокром парке, в полной тишине, перемежаемой стонами и всхлипами рассыпанных вокруг тварей. И тут услышал звук движков по меньшей мере двух машин.

Шерсть, едва улегшаяся было на загривке, начала подниматься снова. Отшагнув назад, я опустил задний борт, на котором мы не так давно изучали историю родного края, и сжал пальцы на черенке малой саперной лопатки. Кто бы там не ехал – моих я им не отдам. И я почему-то был совершенно твёрдо уверен, что неожиданно выпавшая из лесу Людочка Коровина теперь тоже моя.

Глава 7. Старая-старая сказка. В жизни всё страшнее

Двери остановившихся машин открывались тихо, тише, чем работали двигатели. Но я был уверен – вышло пять человек. Крупных, тяжелых, судя по звуку проминаемого ими дёрна. Никогда не задумывался, что при нажатии ногой дёрн мог издавать различные звуки, в зависимости от веса, температуры и влажности. А он, оказывается, мог. Я просто не знал, как слушать.

– Дмитрий Михайлович? – голос был знакомым, хоть и звучал напряженно. Я слышал его не так давно. Он ещё про концерт шутил, вроде бы.

– Слава? – не выходя из-за Раджи, и уж, ясное дело, не выпуская из руки лопатку, спросил я.

– Так точно, я. Со мной четверо и ещё двое в машинах. Разрешите подойти?

– Валяйте, – не по Уставу ответил я, внезапно почувствовав, что слишком устал для Устава.

Из-за капота Раджи, держа руки на виду, вышел здоровенный Слава, тот, что целый Вячеслав. Следом за ним так же без резких движений вышли ещё четверо. По плавной походке и грации было ясно – спецы.

– Командуйте, – коротко пробасил громила, обводя взглядом рассыпанные в разных позах лепестки ромашки.

– Нужно помещение за городом, неприметное. Это говно – туда. Оказать помощь, но только чтобы не сдохли. Врачами можно пренебречь. Один борт за мной, так же скрытно – нам ещё поездить придется. И связь обеспечь, – говорил, вроде бы, я, но, кажется, кто-то совершенно другой, лишенный эмоций и вовсе не уставший от перелёта, кучи информации и этой, финальной, надеюсь, заварухи.

– Долго хранить? – Слава легким кивком обозначил, кого касался вопрос.

– Сутки. Двое – потолок, – отозвался я. Внутренний реалист явно рассчитывал что-то своё, временами используя мои голосовые связки для подачи сигналов вовне.

– Может, сразу? – уточнил один из парней, с худым костистым лицом, неоднократно ломанным носом и глазами цвета простого карандаша, кивнув назад, на озеро. От «ромашки» послышался тихий скулёж.

– Нет. Пока нужны, к сожалению. Слава, есть чем на прослушку проверить? – в кармане после того, как колобок привалился ко мне в «Волге», я нашёл какую-то явно шпионского вида приблуду. Шмотки вместе с ней, понятно дело, лежали в номере отеля, но, как говорится «не бережёного конвой стережёт». А не хотелось бы.

– Есть. Что смотрим? – красавец, ничего лишнего.

– Меня, машину и пассажиров. Их- очень бережно, там девушка в постстрессе, от насильников спасли.

– Раджу проверяли, пока Вы были в музее, больше никто не подходил. Повторим. Планы дальше? – он сделал два коротких движения рукой, и часть парней начала собирать и оттаскивать убоину с земли, а один побежал к их машинам, видимо, за прибором обнаружения прослушки.

– Я еду на два-три адреса по городу, потом в ресторан ужинать с чекистом – обещал, – повёл я плечами. Думаю, слова «я заболел, давайте в другой раз» Болтовского никак не устроят.

– Гражданка Коровина проживает по адресу улица Габровская, дом четырнадцать, – проговорил Слава, прижав указательный палец к правому уху. Видимо, незабываемые приключенцы передо мной стояли не всем составом, кто-то и за инженерно-техническую часть отвечал, оставаясь за кадром.

– Что за школа там рядом? – уточнил я.

– Тридцать четвертая, – чуть выждав, ответил здоровяк, не сводя с меня глаз.

– Сходится. Тогда всего одна точка на маршруте, потом – ужин.

– Добро. Работаем, – и он тоже схватил кого-то из оставшихся лежачих за ногу.

Панельная девятиэтажка в окружении старых, высоких, до четвертого аж этажа, берёзок, ничего особенного из себя не представляла. Хотя после слов Люды: «за моё спасение дедушка непременно подарит вам за́мки и земли» ожидать можно было всякого. Но девушка, судя по всему, была не в себе не от пережитого сегодня, тут явно было что-то посерьёзнее. Платье и плащик на ней были старыми, хотя и чистыми, во многих местах старательно зашитыми. Обувь была сродни давешней музейной. Но если на ногах Ядвиги Брониславовны «прощай, молодость» смотрелась вполне гармонично, то вид стройных хрупких лодыжек в объятиях этих пыльных войлочных гробов на молнии вызывал зубовный скрежет. На таких ногах не место подобной обуви, конечно.

– Как зовут бабушку, Люда? – спросил Ланевский, бережно держа её под локоть. Мы поднимались пешком – лифт не работал, зависнув между первым и вторым этажом, судорожно пытаясь моргнуть незакрывающимися дверями.

– Баба Дага, – сразу же ответил хрустальный колокольчик, а я едва не хихикнул нервно. Вот только дагов мне и не хватало опять.

– Пани Дагмара Казимировна Коровина, – расшифровала она, будто почуяв спиной мой невысказанный вопрос.

На пятом этаже было всё то же самое, что и на предыдущих: вытертая плитка на площадке, гнутые перила, лестничные пролёты, по краям выкрашенные стандартной красно-коричневой краской. Только надписи на стенах приобрели более чётко выраженную направленность. Самыми часто попадавшимися словами в наскальных надписях были «отродье», «ведьма» и «сжечь» на русском и польском. Внутренний фаталист долго и прерывисто вздохнул. Для того, чтобы начать долго и беспрерывно ругаться последними словами. И был крайне убедителен.

Мы вошли в тёмную узкую прихожую, ремонт в которой, кажется, помнил ещё Константина Устиновича Черненко. Пахло в доме тревожно и скорбно. Ароматы восковых свечей, троксевазина, корвалола, пыли и опустошённости словно подчеркивали старый, давний запах большой беды, и заставляли прижать уши, сощуриться и приготовиться к плохому. Хотя сильнее всего хотелось сбежать, конечно.

– Бабуля, я дома! – звонко крикнула девушка, и я нипочём бы не подумал по голосу, что её не так давно загоняла в лесу банда ублюдков. Неужели забыла?

– Кто с тобой, Мила? – голос, звучавший из кухни, был хриплым, старым и каким-то каркающим.

– Ясновельможные панове спасли меня от Мишки Мордухая в парке и проводили домой. У них большая карета и войско! – не забыла, значит. Интересная трактовка. А вот Мишкину фамилию я предпочёл бы не слышать никогда.

– Прошу вас, панове, проходите без стеснения и опаски! – в голосе бабки слышалась скорбная усмешка и какая-то отрешенная усталость. Что за хренотень тут творилась? Судя по Лорду – его терзал ровно тот же вопрос.

Мы вошли вслед за Людой на кухню. Стол с отслаивающимся шпоном был уставлен пузырьками и завален блистерами таблеток. На подоконнике тоже лежала груда каких-то лекарств, небулайзер и тонометр. Справа от двери задергался холодильник, заставив вздрогнуть Ланевского, остановившегося рядом. Раковина со стёртой и проржавевшей эмалью, старая газовая плита с двумя отломанными ручками из пяти. Покосившиеся дверки на кухонных шкафах. И ободранное кресло на колесах возле стола. И старуха на нём.

Она сидела лицом к окну, будто вглядываясь в узкую полоску неба над крышей соседнего дома. Волосы, когда-то давно, очень давно, чёрные, как у внучки, цветом напоминали позапрошлогодний пепел в пыльной пепельнице в тёмном углу заброшенного дома. Болезненная худоба и явно нездоровый цвет рук, подбородка и щеки, которые было видно с моей стороны. Узловатые артритные пальцы перебирали какую-то пожелтевшую от времени оборку на платье.

Внутренний реалист замер, а затем отвесил бабке глубокий поклон, исполненный уважения. Меня будто током дёрнуло. Я опустился на одно колено прямо на линолеум с глубокой колеёй от колес коляски, напугав, кажется, Лорда похлеще, чем местный эпилептик-холодильник:

– Здравствуй, мать Воро́на! – прозвучал голос, снова вызвав сомнения – мой ли.

Старуха взялась за блестящие обода и одним движением развернула свою ступу к нам передом. Серёга дёрнулся было назад, но напоролся плечом на дверной косяк. Синие губы. Пигментные пятна. Глубокие морщины. И отвратительный шрам на месте глаз. Изуродованные веки выглядели страшно. Из правой глазницы сочились то ли слёзы, то ли ещё что-то, оставляя полосу на щеке. Люда кинулась было к ней, на ходу доставая из кармана плаща чистый бело-голубой платочек.

– Сядь, Людмила! – каркнула бабка так, что я сразу вспомнил товарища Директора. Он тоже умел говорить таким голосом, который «работал по площадям». Тогда, услышав: «два шага назад, Толя!», тоже едва не отскочил, хоть и твёрдо знал, что я – Дима. Вот и тут, пожалуй, сел бы, если не стоял уже на одном колене посреди маленькой кухни.

Пани Дагмара втянула воздух расширившимися ноздрями со звуком, от которого остро захотелось домой, а лучше – с головой под одеяло. Ланевский сглотнул, но, кажется, у него враз высохла вся слюна во рту, и звук получился сухим, шуршащим, вполне в унисон со свистом и шипением ведьминого носа.

– Два молодых Волка в моём доме, – задумчиво проговорила она. А я, продолжая стоять, как и стоял, восхитился про себя: это тебе не «фу-фу-фу, русским духом пахнет!». Это практически ДНК-анализ без научно-технических средств. Вот это да!

– Что вам нужно от меня? – каркнула она так, что дёрнулись все, даже Люда, сидевшая рядом со столом в позе примерной школьницы.

– Я пришёл в твой дом без угрозы и без злобы в сердце, мать Воро́на, – заговорил реалист моим голосом. – Мы отбили твою внучку у какой-то мрази в лесу. Если я могу чем-то помочь тебе – только скажи.

– Чем?! – голос старухи наполнился слезами и неожиданным злым сарказмом. – Чем ещё вы мне поможете, Волки?! Что ещё хотите у меня отнять?

– Мой род не причинял тебе зла, Дагмара. Расскажи, что случилось? – попросил я, и бабку как прорвало. Эта семейная легенда была страшнее, чем у Ланевских.

На род Воро́н триста лет назад словно порчу навели. Корабли, с которыми по Днепру ходили нанятые команды, начали тонуть и гореть. Поля било градом и морозом каждый год. Скот подыхал от непонятной заразы. Люди расходились, сбегали, не страшась каторги, потому что свято верили – ничего хорошего от Ворон ждать не стоило. Двенадцать колен старого рода бились и цеплялись за жизнь когтями. К началу двадцать первого века у последней из оставшихся в живых семьи начала гаснуть надежда. И как ей было не погаснуть?

Муж Дагмары, Витольд Коровин, занимался грузоперевозками и немного контрабандой. Его расстреляли белым днём прямо возле дома в девяносто седьмом. Убийц не нашли. Словам полоумной старухи никто не верил – пуля, летевшая в висок, чуть отклонилась и выбила ей оба глаза, жутко разворотив лицо. Все попытки и мольбы сделать фоторобот по памяти не нашли понимания у органов. Какая там память, если ей голову чудом собрали обратно?

Через восемь лет во дворе взорвалась машина с её сыном и невесткой. И тоже никто никого не искал. На руках у слепой старухи осталась грудная девочка, которую то ли взрывной волной выбросило наружу, то ли мать успела. Соседи услышали громкое карканье в кустах возле догорающей машины, подбежали и увидели синеглазого младенца в окружении стаи ворон. Но птицы не нападали, а наоборот отгоняли всех от девочки, пока на коляске не прикатили обезумевшую от горя Дагмару. Тогда чёрная стая встала на крыло и кружила над воющей старухой с розовым свёртком в руках, пока напуганные соседи катили коляску в подъезд.

Слушая историю детства Людочки, которую Дагмара рассказывала уже без эмоций, сухо, как протокол, я сжимал зубы и кулаки до хруста. Пару раз позади раздавался то ли всхлип, то ли стон Ланевского. Девушка сидела, сложив руки на подоле платья, как фарфоровая, без движения, словно речь шла вовсе не о ней. В сухом остатке получалось, что род должен был пресечься сегодня. Старуха точно не пережила бы случившегося. Потому что внучку наверняка утопили бы в озере. Либо тоже "просто не нашли". И по давним бумагам, всё немногое, оставшееся от родителей и предков, перешло бы Станиславу Мордухаю, отец которого вёл дела с Витольдом. На фурах и судах которого теперь издевательски красовались гербы Мордухаев с тремя башнями. Их регулярно подновляли, потому что прежний логотип с вороном так и норовил проявиться из-под плёнки или краски.

– А началось всё, как говорили, со старой ведьмы Гореславы. Она тогда ещё в наших землях лютовала, про Россию или Европу и не задумывалась. Силы набиралась, крепко прижали её Волки когда-то давно. Но и на них, знать, нашла слова да зелья, – горько закончила слепая старуха.

– Нет больше Гореславы, – сказал я.

– Ты? – помолчав, словно не веря ни мне, ни себе спросила она.

– Предки помогли, – я кивнул согласно, забыв, что она не видит.

– Безруким да безголовым предки не помогают. Знать, есть в тебе кровь и сила старая, Волк. Чей ты? – безобразный шрам смотрел на меня и шевелился, будто старался открыть давно потерянные глаза.

– Волк-Леонович, – вдруг ей это важно, или что-то значит.

– Жаль, не Ланевский, – вздохнула она. – Повинились бы перед ним. Не помогло бы, да хоть тяжесть с души сняли.

– Я Сергей Ланевский-Волк, – хрипло проговорил Лорд, вставая на колено рядом со мной. Вместе мы заняли всю кухню. – Передо мной нет вашей вины.

– Мордухаи тогда, триста лет назад, много заплатили Гореславе. И деньгами, и душами, чужими и своими. Говорили старики, что молодая Мила будто сама отдала силу и удачу храброму Волку. А тот на чужбине где-то сгинул. Никто не знал, ни как звали его, ни где могилка, чтоб поклониться да прощения вымолить. Были предания, что дала она ему в дорогу то ли ленту шёлковую, то ли серёжку самоцветную, да кто ж теперь правду найдёт? – и старуха горько вздохнула. – Встаньте, Волки. Нечего попусту брюки пачкать. Не убрано нынче у нас.

У неё дрожали пальцы, плечи, колени, губы и подбородок. Но слёз не было. За столько лет и бед она наверняка все их досуха выплакала.

«Ты долго будешь тупить, Волков?!» – гаркнул внутренний скептик, и снова голосом Головина. Видимо, этот тон единственный оказывал на меня правильное воздействие. Я поднялся, сунул руку во внутренний карман и вытащил свернутый носовой платок. Развернул его на ладони бережно и протянул Ланевскому. Тот, казалось, и дышать перестал. Взял двумя руками маленький золотой крестик с древней мрачной историей. Посмотрел на него внимательно, перевёл взгляд на замершую воробушком Людочку. И вновь опустился на колено перед старухой, чуть оттеснив меня назад.

– Дагмара Казимировна. Я, Сергей Ланевский-Волк, отдаю Вам дар Милы, её нательный крест, что передала она в дорогу на добрую память своему жениху, Змицеру Волк-Ланевскому. Научите, что сделать?

Бабку как громом разбило. Она вытянула вперёд пляшущие сморщенные ладони с изуродованными пальцами. Лорд осторожно вложил в них крестик. Подпрыгнувший холодильник словно подчеркнул судьбоносность момента, но меня, гад, напугал.

– Подожди, подожди, сынок, – рука Дагмары потянулась куда-то к шее, пытаясь нащупать что-то под волосами сзади. – Помоги мне. Надень на Людочку, надень!

Серёга поднялся, присмотрелся внимательно и снял у неё с шеи цепочку, на которой висел кружок с каким-то рисунком.

– Раскрой, там замочек сбоку, – велела она.

Кругляш, размером с олимпийский рубль, негромко щёлкнул и раскрылся. Я заглянул через плечо Ланевскому, который удивлённо разглядывал фамильное украшение. Снаружи на обеих сторонах был выгравирован носатый ворон, сидевший на каком-то бревне. В клюве птица что-то держала. Внутри была надпись: «Semper immota fides»*. Но прочитать её было сложно, потому что крест-накрест она пересекалась линиями. В которых будто бы чего-то не хватало.

Лорд взял с ладони Дагмары крест и осторожно поместил его в медальон. Сомнений не было – это было место именно для него.

За окнами вдруг словно стемнело. Я на автомате обернулся включить свет, а повернувшись обратно увидел, как на улице между домами с пугающими и неожиданными тишиной и скоростью кружилась воронья стая. Будто бы птицы слетелись со всей области. Причём не городские, серопузые и серобокие, а самые настоящие, чёрные.

Сергей присел на корточки перед Людой. Она посмотрела на него по-детски доверчиво и подняла ладонями чёрные волосы, открыв шею, жестом, наполненным такими доверием и беззащитностью, что у меня дыхание перехватило. Ланевский осторожно застегнул замочек и отпустил медальон, не касаясь девушки.

Стая за окном гаркнула так, что, казалось, вот-вот вылетят стёкла. Людочка вскрикнула и наверняка упала бы, не подхвати Лорд её на руки. Входная дверь с хлопком о стену распахнулась и в коридоре появился Слава и тот, с перебитым носом, что предлагал утопить подонков в озере. Оба с оружием в руках. Они с удивлением смотрели на остолбеневшего и, казалось, по-прежнему не дышавшего Серёгу, и подозрительно изучали старуху с ужасным шрамом через всё лицо.

– Там птицы взбесились, Дмитрий Михайлович, – непонятно объяснил своё появление бритый здоровяк.

– Бывает, – спокойно ответил я. – Поорут и успокоются. Праздник у них сегодня. Семейный.

Они оба уставились на меня, как на сумасшедшего. Но тут вдруг старуха тоже издала какой-то звук, очень напоминавший карканье за окном, и начала сползать со своего кресла на пол.

*Semper immota fides – Верность непоколебима вечно.

Глава 8. Чудо. Сюрприз. Загадка старухи

– Прочь с дороги! – неслось по коридорам. Первым бежал Слава, распугивая персонал, пациентов и посетителей. Следом не отставал я с Дагмарой на руках. Она пока дышала. По крайней мере, когда из Раджи выскакивал – точно дышала. Наверное. За мной летел Лорд с лицом скорбного демона, встречаться с которым не пожелаешь и врагу. Люда начала захлебываться и синеть на подъезде к больнице.

Кажется, мы доехали без проблем, хотя несколько раз были все шансы улететь к ангелам, как говорил Головин, всем вместе. Незабываемые приключенцы водили, как в последний раз, но до кардиотерапии домчали за без малого пять минут. Здесь у них был тоже Тахо, но старый, ещё с двойными фарами, чёрный, и с белорусскими номерами. Он летел первым, с тем парнем, у которого глаза цвета простого карандаша, за рулём. Раджа мчал следом, позабыв начисто, что он пикап, а не болид «формулы-один». За рулём был Слава, и он выжал из Хонды всё. И всё остальное.

Шлагбаум подслеповатый Тахо не заметил и снёс вместе со столбиками. На крыльцо приемного покоя мы забежали секунд через десять, кажется.

То, что здоровяк рванул с нами, было чистой удачей или Божьим промыслом. Он как-то ориентировался в лечебнице, прокладывал путь. Мы бы с Ланевскиим наверняка насели бы на первого попавшегося в белом халате и заставили бы его спасать умирающих Ворон. И нам никакого дела бы не было, кто попался навстречу – хирург, анестезиолог, патологоанатом или буфетчица.

Под ногами заскользил кафель, вокруг стало светлее. Мы явно забежали в отделение, куда в верхней одежде проходить не следовало.

– Стоять! – голос раздался будто выстрел, но звучал он весомо, привычно-командно.

– Товарищ военврач! Спасайте, отходят! – крикнул Слава, явно признав во враче своего. И безо всяких там буржуйских «мы его теряем».

– За мной! – доктор сориентировался мгновенно, распахнув справа двери в какой-то небольшой зал, где стояло два стола. Мы с Ланевским сгрузили ношу на них. Руки уже не разгибались.

– Яна, Лида – ко мне! Где Петров? – врач начинал выполнять свой святой долг, ещё не дойдя до столов.

– Бегу! – послышался одышливый голос из коридора, и в зал вбежал ещё один в белом, невысокого роста и толстенький, с пухлыми руками. Но они запорхали возле наркозного аппарата или чего-то вроде него, как лопасти хвостового винта военного вертолёта.

– Доклад! – рявкнул врач, покосившись на нашу троицу.

– Сильное нервное потрясение. Сердечная и лёгочная недостаточность у обеих, у старой остановка дыхания и сердце вот-вот встанет, за пять минут пульс скакал он двухсот до пятидесяти. Доклад закончил, – выпалил я, и в конце даже сам растерялся.

– Остаются только медики, остальные – вон! – что-то много сегодня таких, с голосом товарища Директора, которым только полки́ на марше останавливать. Нас со Славой и Серёгой как вымело из зала. Навстречу бежали ещё какие-то люди в белом и зелёном, попутно, на бегу, требуя от нас покинуть помещение. Мы вышли за двойные двери с матовыми стеклами. Я обернулся и прочитал на одной из них нужную надпись «Реанимационное отделение». Значит, куда надо принесли, всё-таки.

Вышли на крыльцо, я закурил, сев прямо на ступеньки. Дождик, мелкий и занудный, моросил не переставая. Слева, метрах в ста от крыльца, громко собачились человек в форме охранника и один из приключенцев. Судя по его уверенному басу, охранник сам был виноват в том, что оцарапал своим дурацким шлагбаумом служебный автомобиль. Вахтёр отлаивался звонко, с фантазией, но без уверенности. На капоте Раджи стояли три ворона. Молча. Разительно отличаясь от бескрылых двуногих.

Ланевский сидел рядом, справа от меня. Слава направился к въезду, видимо, решив прекратить вялый, но громкий скандал над останками шлагбаума. В кармане защелкал крышкой от зажигалки привычной мелодией звонка телефон.

– Дима, день добрый, – прозвучало как «дзень», и голос простачка-колобка озаботился:

– Тут сигналы поступили, что автомобиль, на твой похожий, чуть полгорода нам не разнёс. Вот, звоню узнать – не стряслось ли чего? Может, машину угнали? – пропади я пропадом, если он не пытался показать мне вариант для ухода от возможной ответственности. Но врать мне не хотелось. Вот просто органическое отвращение какое-то испытывал.

– Беда у меня, Рыгор. Родню в больницу вёз. Довёз живыми, вроде. Жду, что врачи скажут, – размеренно, с паузами, проговорил я в трубку. – Штрафы все уплачу. И шлагбаум новый больнице куплю. Выжили бы только.

– Как зовут родных? – Болтовский выждал почти минуту перед вопросом. То ли обдумывал мои ответы, то ли команды кому-то раздавал за зажатым микрофоном.

– Дагмара Коровина с внучкой, – ответил я, склонив голову. Дождик нащупал голую шею и ложился на неё, чуть холодя.

– Баба Дага?! – вскрикнула трубка.

Я отодвинул телефон от уха и мы со внутренним скептиком вместе уставились на экран. Ошибки не было – звонил «Рыгор_Андр_Болтовский_КГБ_Могилев».

– Где вы?! – это был уже не колобок. Это вернулся товарищ Колоб, и он был очень, Очень напряжён.

– Областная больница, кардиотерапия. Улицу не запомнил, длинное название.

«В областную, быстро!» – раздалось в трубке куда-то в сторону, хлопнули двери и там вокруг стало значительно тише. Но тут же зазвучала сирена.

– Кто врач? – Колоб не терял времени, набирая информацию. Специалист.

– Не спросил, не до того было. Мужчина, выше среднего, за пятьдесят, шатен с сединой. Глаза голубые. Похож на полковника медицинской службы, – выложил я всё, что знал.

– Леванович Иван Иванович. Лучше и придумать нельзя, от Бога врач, зав. отделением там. Этот у костлявой в личных врагах ходит, – кого из нас успокаивал чекист, меня или себя? И откуда он знал слепую старуху?

– Это хорошо, – ну а чего ещё я мог сказать? Окурок обжёг пальцы, я поморщился, мизинцем стряхнул прилипший к фильтру уголёк и обернулся в поисках урны. Возле входа искомая обнаружилась, я поднялся и пошёл к ней. Дверь распахнулась и оттуда вылетела встревоженная медсестра. Мы с фаталистом первым делом внимательно изучили халат – не в крови ли.

– Это вы привезли Коровиных? – выпалила она.

– Да, – хором выдали мы с Лордом, я – сипло, он – каким-то странным громким шёпотом.

– Иван Иванович ждёт вас в терапии. Только халаты наденьте! – строго напомнила женщина. И добавила, глядя на наши лица: – Всё в порядке, не волнуйтесь.

Серёга выдохнул, казалось, весь воздух и рванул внутрь. А я нажал кнопку завершения вызова на телефоне, что-то невнятно кричавшем голосом Болтовского.

– Сможешь быстро убрать тех? – спросил я у появившегося рядом Славы, глядя ему в глаза очень внимательно.

– Да, – ответил он спокойно и без раздумий.

– Если чекисты нас примут – сделай. Сами не маячьте тут от греха, – я дождался его кивка и поспешил за Ланевским. Почему-то мне показалось, что добавлять к неосторожному вождению и порче имущества похищение и нанесение тяжких телесных было бы излишним. Притом никаких душевных страданий или метаний по поводу того, что восемь подонков перестанут жить, не было.

Накинув халат, догнал друга почти у дверей отделения. Вошли мы вместе, следом за медсестрой. Она проводила нас до того самого зала, где, вроде бы, совсем недавно остались лежать на столах умирающие. В этот раз мы входили гораздо осторожнее. И встали, не пройдя и двух шагов.

Возле Дагмары на какой-то белой крутящейся табуретке с колёсиками сидел Иван Иванович, держа старуху за руку и что-то говоря ей вполголоса. Она отвечала ему. Я расслышал слово «Ванечка». То, что я сперва с перепугу принял за операционные столы, оказалось какими-то специальными кроватями. На второй, полусидя, опираясь на поднятую спинку, лежала Людмила, переводя взгляд своих волшебных глаз с бабушки и врача на нас, замерших у дверей.

– Ну, чего оробели, герои? – спросил зав. отделением, нахмурившись, но, судя по голосу, сердился он не по-настоящему, – подходите ближе. Баба Дага велела не ругать вас, хотя и следовало бы. А если все начнут в реанимацию обутыми с пинка двери открывать?

– Не пугай мальчиков, Ванечка. Кажется, им сегодня и так досталось. За то, что они совершили, только хвалить можно, но никаких слов не хватит, – голос был тихим и слабым, но на умирающую она никак не походила – даже синева с губ ушла.

– Спасибо Вам большое за бабушку, Дмитрий Михайлович, – раздался хрустальный колокольчик с соседней кровати, – и за меня.

Я повернулся к ней так резко, что чуть шею не потянул. Лорд не сводил с неё глаз, едва только зашёл, и сейчас, если я не ослеп, выглядел восторженно и искренне счастливо.

– И Вам спасибо, Сергей. Простите, не знаю Вашего отчества, – чуть тише добавила Люда. Я крепко, до боли зажмурился и закинул голову назад. Она говорила и выглядела совершенно нормальной. Так не бывает.

– Без отчества, Мила. Просто Сергей, – выдохнул Лорд тем же голосом, каким предлагал ей помощь при посадке в экипаж. И покраснели они оба совершенно одинаково.

Вдруг из моего кармана раздались струнные звуки «Я люблю тебя – это здорово». Ланевский моргнул, да так, что это, казалось, было даже слышно. Да, песня была, что называется, в руку и как нельзя более кстати.

– Здравствуй, солнышко, – сказал я такой далекой от меня жене.

– Привет, милый! Ну как ты там? – прощебетала она беззаботно, вполне в духе отдыхающей на курорте.

– Нормально. Я в реанимации с двумя Воронами. Сейчас приедет КГБ и, если повезёт, повезёт меня есть драники, – ответил я таким же лёгким голосом.

Вокруг враз образовалась какая-то неожиданно напряженная тишина. Врач замер, старуха и внучка, казалось, пробовали начать улыбаться, но с непривычки у них сразу не получалось.

– Даниель, ты обкурился? – вернулся к Наде голос, и она вспомнила фразу из фильма «Такси». Очень к месту, как мне показалось. Я, по крайней мере, улыбнуться смог.

– Я попозже всё объясню, Надь. У вас там всё хорошо?

– По сравнению с тобой – наверняка. Полдня в стране, и уже с КГБ драники ест, видали? – с тревожной гордостью похвалилась она кому-то рядом. – Михаил Иванович привет передаёт, говорит, давно пора, как-то ты долго без проблем продержался. Растёт, точно. Это Фёдор тоже привет передал, – пояснила жена.

– Не волнуйся, радость моя. Серёга рядом, ребята Тёмы тоже неподалёку, не пропаду. Давай, попозже перезвоню, всем приветы, отдыхайте! Целуй детей, – и я положил трубку, потому что в коридоре уже раздавался топот нескольких пар ног.

Дверь за нашими спинами открылась и в зал широким шагом вошёл товарищ Колоб. Судя по напряженно-тревожному лицу Болтовского, напоминать ему про драники прямо сейчас решительно не стоило. Я и не стал. Он едва ли не бегом подбежал к старухе:

– Баба Дага, как Вы?! – и взял её за вторую руку, наклонившись с другой стороны от врача, тут же спросив и у него, – как она, Иван Иваныч?

– Всё хорошо, Рыгор, не волнуйся. Представляешь – Людочка поправилась! – в голосе старухи слышалось счастье и гордость.

– Угрозы нет, вовремя доставили, хоть и на секунды счёт шёл. Спасли парни пани Дагмару. А про Людочку не знаю, что и подумать. Жду Светлова, пусть он посмотрит. С научной точки зрения это невозможно, конечно, но факт. Чудо, – развёл руками доктор.

Я бы, признаться, тоже повторил его жест. Но интерес у меня был не в чудесном исцелении – таких ненаучных фактов я за последнее время навидался с избытком, а в некоторых и сам участие, к сожалению, принимал. А вот почему заведующий отделением областной больницы и комитетчик так по-родственному обращались к странной старухе – это был вопрос поважнее. Но сюрпризы не прекращались.

– Дагмара Казимировна! Я имею честь просить у Вас руки вашей внучки, Людмилы, – решительно выдал Ланевский.

Повисшую снова тишину можно было не то, что ножом резать – отбойным молотком колотить, такая плотная оказалась. У Левановича взлетели брови. У Болтовского отпала челюсть. Мои фаталист со скептиком повторили оба действия каждый. И лишь реалист удовлетворённо кивнул.

Серёгу пришлось оставить в больнице – пользы от него всё равно не было бы никакой. Синие глаза Людмилы явно были единственным, что он видел вокруг, отвечая невпопад на любые вопросы. Опустившись на колени возле её кровати и взяв в руки тонкую изящную кисть с длинными музыкальными пальцами, Лорд выпал из реальности окончательно и утонул в сапфировых небесах. Иван Иванович, прозрачно, по-военному намекнув нам, что женщинам нужен покой, и минимум сутки их отсюда никто не отпустит, а нам пора на воздух, его даже трогать не стал – оставил возле Милы. Когда мы с Болтовским выходили, деликатно подталкиваемые в спины военврачом, позади слышался тихий, но уверенный голос Дагмары. Со второго или третьего вопроса Ланевский начал что-то отвечать.

На крыльце было пусто. Я нашарил в кармане пачку и с удивлением заметил протянутую ладонь чекиста.

– Был уверен, что бросил, – кажется, даже чуть смущённо сказал он.

Я уселся на ступеньку, вытянув ноги. Протянул огонь зажигалки, прикрыв его по привычке от ветра левой рукой, опустившемуся рядом Рыгору. Он поддёрнул брючины. На резинках казалось бы форменных чёрных носков обнаружились вышитые бульдоги, похожие на того, из фильма «Люди в чёрном». Внутренний скептик не отреагировал и никак не прокомментировал увиденное. Ему за сегодня и так сюрпризов хватило, видимо.

– Когда коллеги из Москвы прислали материалы по тебе, я решил, что пошутили, хоть у нас и не принято, – высадив в две затяжки половину сигареты, задумчиво сообщил Болтовский. – А сейчас думаю – наверное, ещё и не всё передали. Ты умеешь удивлять, Дима.

– Это да, – глубоко затянувшись, подтвердил я.

– Думаю, нам есть, о чём поговорить. Даже не так – мне нужно очень много что тебе рассказать, – удивил он.

– «Васильки»? – уточнил я.

– Что? А, нет, «Васильки» – это для туристов. И «трижды девять» там не найдёшь. Давай-ка в «Корчму» лучше. И к гостинице твоей близко, и место нешумное, и кормят вкусно.

Мы дошли до Раджи, миновав давешнюю черную «Волгу» с мигалкой. Рыгор наклонился к водительскому окну, что-то коротко сообщив. Машина завелась, развернулась, покачиваясь, и отчалила. Воронов на капоте Хонды тоже уже не было.

От гостиницы, где мы оставили мою машину, до «Корчмы» было минут пять неспешным шагом. Темнело. По улицам шли по своим делам люди. Чаще попадались семейные, и почему-то с двумя-тремя детьми. Радостный смех, шутки родителей, несмотря на пасмурную погоду. Один парнишка, ехавший на плечах отца, показал мне большой палец и широко улыбнулся. Я плюнул на встревожившегося было скептика, решив, что это добрый знак.

Кафе было, как принято теперь говорить, аутентичным. Залы, по крайней мере те, что мы прошли, были с душой оформлены в традиционном белорусском стиле, и, кажется, разделены по сословиям – первый попроще, второй чуть побогаче, третий напоминал залу какого-то поместья, вполне приличного, надо сказать. Четвертый, в котором мы заняли столик в самом дальнем углу, был похож на картинки Несвижского замка. Шиты, гербы, оружие и трофеи на стенах, какие-то карты и грамоты в рамках, писаные ещё на латыни. Стол и стулья были, кажется, из дубового бруса – основательные и неподъемные. Кроме нас в зале не было ни души. Убежавшая официантка вернулась с кряжистым мужиком с длинными усами, как у Мулявина или Тышко из «Песняров» в восьмидесятых. Он и выглядел похоже, в замшевых штанах, сапогах, белой рубахе в вышивкой и какой-то свитке.

– Григорий Андреевич, вечер добрый, – сдержанно поклонился он Рыгору.

– Здравствуй, Василько. Мы с другом посидим у тебя, – спросил-предупредил он, судя по всему, хозяина заведения. Я только сейчас понял, что зверски устал. Потому что на слова «с другом» даже не удивился.

– О чём разговор, мы гостям всегда рады. Тем более таким, как господин Волков, – спокойно ответил владелец корчмы. И смог-таки победить мою усталость. Удивиться не получилось, но зато прищуриться на него удалось почти по-головински.

– Давай так, Василь: сперва поснедать и выпить нам. Пан Волков, оказывается, про трыс дзивинирыс знает, да, вот беда, ни разу попробовать не довелось. Надо помочь хорошему человеку, – казалось, отпускало и комитетчика, в словах всё чаще проявлялся тот свойский колобок, что встретил меня в аэропорту.

– Добро, – кивнул усатый.

– И поставь музыку свою негромко, пожалуйста. День был долгий, а с песней отдыхать легче, – добавил Болтовский.

Мы едва успели прикурить, как стол начал заполняться тарелками, горшочками и прочими ёмкостями с едой. Я с детства знал, что белорусы – очень гостеприимный народ, но не подозревал, что настолько. Хотя в книгах того же Короткевича читал об этом. Василь лично принес литровую бутыль старинного вида, без каких-либо опознавательных знаков, с чем-то, напоминавшим по цвету граппу, внутри. На стол ставил с торжественным и каким-то даже благоговейным выражением лица.

Мы в молчании смолотили по паре колдунов, каждый с ладонь размером, и Рыгор взялся за бутылку. В стандартные гранёные стаканы налил по половине, объяснив, что больше с устатку опасно, а меньше – смысла нет и неуважение по отношению к легендарному напитку. Я не спорил.

Это было сильно. Перцовки, зубровки и всё прочее, что довелось пробовать раньше, не шли ни в какое сравнение. Казалось, это был чистый огонь, только жидкий, и пах он не гарью или бензином, а каким-то невероятным сочетанием лесных и луговых трав, напоённых жарким солнцем в безветренный день. Аж пот прошиб. А потом Болтовский начал свой рассказ.

Глава 9. Сын за отцом. Новый поворот

Никогда даже представить не мог себе ничего подобного. В зале, в интерьере, вполне похожем на средневековый, за столом сидели трое. Под негромкое пение «Песняров», «Сябров», «Верасов» и «Мрои» в полумраке, разгоняемом пламенем свечей, что принес в двух старинных подсвечниках Василь, открывались старые городские тайны. Реалист слушал внимательно, с нарастающим интересом. Скептик охрип оравши, что он на такое не подпишется никогда. Эту фразу он повторил раз триста за вечер. Фаталист умолял не прекращать работать челюстями на вход, а не на выход, в смысле – есть, а не беседовать.

История выходила – ни в сказке сказать, ни в суде оправдаться. Старый Витольд, муж пани Дагмары, оказалось, был в меньшей степени бизнесменом, торговцем и грузоперевозчиком. Основные его интересы были значительно шире и крайне порицались уголовным законодательством. Но отличие его от коллег было в том, что он в самую последнюю очередь думал о личном прибытке.

Фраза «Могилёвский Робин Гуд» звучала по-детски и по-дурацки, но подходила идеально. Витольд построил в области больше больниц и детских площадок, отремонтировал больше дорог и общественных зданий, чем сама область. Он был последней надеждой для любого обездоленного, и надеждой яркой, живой, настоящей. А главное – всегда результативной. Доходило до курьезов, вроде последней бабкиной козы, которую сбил какой-то ухарь, с шиком и ветерком пролетая через деревеньку. Потом он же, уже без шика, но с нарядным бланшем под глазом, вежливо извинялся и вручал бабушке двух коз, а к ним впридачу воз сена в новый свежепостроенный бабушкин сарай. Под внимательными взглядами ребят в форме с вороном на шевроне.

Рыгор показывал фото и сканы газетных статей. Записи каких-то местных передач с логотипами каналов, которые я не знал. На них был крепкий мужик с короткими курчавыми волосами, чёрными, с проседью на висках. Чем-то похожий на артиста Николая Ерёменко, младшего, и многим – на моего отца.

На одном из видео он выслушивал мольбу какой-то женщины, сына которой избили так, что требовалось серьёзное лечение. Она поднимала его одна, в беспокойную и тревожную пору, отказывая себе во всём. А теперь её единственная надежда, опора и свет в окошке лежал в коме, без каких-либо благоприятных прогнозов. По глубокой двойной складке между бровей, гуляющим по скулам желвакам и цепко сжатым зубам Витольда, сквозь которые сперва еле выбрались отрывистые команды куда-то за кадр, а потом, совершенно другим тоном, слова утешения несчастной матери, я понял – этот просто не мог по-другому. И он наверняка помог пареньку. И нашёл тех, кто его искалечил. Нашли ли их потом – очень сомневаюсь. Но, глядя на эти записи, появилось и окрепло чувство, что старый Ворон Витольд был правильный мужик, наш, настоящий.

Ясно, что при таком подходе он был неудобен почти всем, а для многих попросту опасен. Хоть и жил просто, без особняков с батальонами охраны – в той самой панельной девятиэтажке, берёзы возле которой в ту пору были пониже. Растил с любимой женой сына, гулял на его свадьбе, вместе со всем, кажется, городом. А потом навсегда застыл со спокойной улыбкой с лёгким прищуром на черном диком камне. Не было ни статуи, ни крестов, ни вычурной ограды, цветочницы размером с бассейн и скамейки с сидящим на ней безутешным ангелом. Ничего такого. Просто кусок скалы, отполированный с одной стороны. Фото, имя, даты жизни. И ворон с кольцом в клюве внизу, в уголке. С родовым девизом на латыни о том, что верность непоколебима вечно. Я вспомнил свои слова в ответ на вопрос дочери о шляхте. Служба, честная служба своей земле и своим людям в моём понимании выглядела именно так. На том фото на памятнике сидел нахохлившийся большой ворон, глядя прямо в объектив злым желтым глазом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.