Гастон Леру
Призрак оперы

Моему дорогому брату Жо,

который, ничем не напоминая Призрака,

поразительно похож на Эрика,

Ангела музыки.

С любовью,

Гастон Леру

Серия «Время для желаний»

Перевод с французского Веры Гордиенко

© Гордиенко В.С., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Предисловие,
в котором автор этого необычайного произведения рассказывает читателю о том, как он пришёл к убеждению, что Призрак Оперы существует на самом деле

Призрак Оперы действительно существовал. Он не был, как считали долгие годы, порождён фантазиями оперных певцов, суеверием режиссёров, разгорячёнными мечтами танцовщиц кордебалета, их матерей, билетёров, гардеробщиков и консьержек.

Да, он существовал, и во плоти, хотя и стремился казаться Призраком, иначе говоря, тенью.

Едва я начал просматривать архивы Национальной музыкальной академии, меня поразило удивительное совпадение явлений, которые приписывали Призраку, с загадочной, фантастической трагедией, и вскоре я пришёл к мысли, что между ними, возможно, есть связь. События, о которых идёт речь, произошли всего лишь тридцать лет назад, и в наши дни в Опере нетрудно отыскать почтенных зрителей, чья честность не подлежит сомнению, и помнящих, словно это случилось вчера, все таинственные и трагические обстоятельства, сопровождавшие похищение Кристины Даэ, исчезновение виконта де Шаньи и смерть его старшего брата графа Филиппа, тело которого было найдено на берегу озера, раскинувшегося под Оперой, со стороны улицы Скриб. Но до сих пор никто из свидетелей не верил, что к этим ужасным перипетиям имеет какое-то отношение легендарный Призрак Оперы.

Свет истины медленно заполнял мой разум, растревоженный расследованием, в котором я каждую минуту наталкивался на события, совершенно невероятные на первый взгляд. Не раз я был близок к тому, чтобы бросить дело, которое стало казаться изнурительной погоней за непостижимым. Наконец я получил доказательство того, что предчувствия меня не обманули, и был вознаграждён за все усилия в тот день, когда убедился, что Призрак Оперы был не просто тенью.

В тот день я провёл долгие часы за чтением «Мемуаров импресарио», легкомысленного произведения чересчур скептически настроенного Моншармена, который, хоть и служил в Опере, так ничего и не понял о Призраке и хохотал в тот самый миг, когда стал первой жертвой занятной финансовой аферы, названной впоследствии «Волшебный конверт».

Помню, как в унынии я вышел в тот вечер из библиотеки и вдруг увидел очаровательного администратора нашей Национальной академии. Он как раз беседовал на лестничной площадке с элегантным и обаятельным седовласым мсье, которому с радостью меня представил. Администратору было известно о моих изысканиях, и он знал, с каким нетерпением я пытался выяснить местонахождение судьи Фора, который расследовал знаменитое дело Шаньи. Никто не знал, что стало с судьёй, жив он или мёртв; и вот теперь, вернувшись из Канады, где он, оказывается, провёл пятнадцать лет, бывший судья решил занять почётное место в секретариате Парижской Оперы. Да-да, этот элегантный старик и был мсье Фор.

Мы провели вместе почти весь вечер, и он многое поведал мне о деле Шаньи, как он понимал его в прошлом. За неимением доказательств судье в своё время пришлось прийти к выводу, что виконт страдал душевным недугом, а старший брат его погиб случайно. Однако мсье Фор до сего дня пребывал в убеждении, что ужасная драма разыгралась между братьями из-за Кристины Даэ. Что стало с Кристиной или с виконтом, он не знал. Выслушав мой рассказ о Призраке, старый судья лишь рассмеялся. Конечно, он тоже слышал о странных явлениях, которые, указывали на то, что в одном из самых таинственных уголков Парижской Оперы поселилось необычное существо, и слышал историю о «конверте». Но во всём этом мсье Фор не увидел ничего достойного внимания магистрата, занимавшегося расследованием дела Шаньи, и едва прислушался к показаниям свидетеля, который уверенно заявил, что ему довелось встретиться с Призраком. Этим свидетелем был не кто иной, как хорошо известный всем парижанам и зрителям Оперы Перс. Судья принял его за сумасшедшего.

Полагаю, вы без труда представите себе, как заинтересовала меня история с Персом, я хотел найти, если ещё возможно, этого драгоценного и неповторимого свидетеля. Удача снова улыбнулась мне, и я застал таинственного мсье в тесной квартирке на улице Риволи, которую он не покидал и где ему предстояло проститься с жизнью спустя пять месяцев после моего визита.

Сначала я отнёсся к Персу с подозрением, но, когда он с детской искренностью рассказал мне всё, что знал о Призраке, и привёл доказательства его существования, а главное – показал странную переписку Кристины Даэ, пролившую ослепительно-яркий свет на её страшную судьбу, все мои сомнения рассеялись! О нет! Призрак не был мифом!

Разумеется, позже меня уверяли, что письма эти вряд ли подлинные и наверняка были подделаны тем, чьё воображение питалось самыми обольстительными сказками, но, к счастью, мне удалось найти образцы почерка Кристины, сравнить их, и все мои колебания испарились.

Я также разузнал всё что мог о Персе и решил, что он человек честный и не способен придумать заговор, чтобы сбить правосудие с пути.

Такого же мнения придерживались и весьма порядочные люди, знакомые с делом Шаньи, близкие и далёкие друзья семьи, которым я представил собранные документы и раскрыл мои выводы. Они горячо меня поддержали, и здесь я позволю себе процитировать несколько строк, адресованных мне генералом Д.:

«Многоуважаемый мсье,

Я настоятельно прошу вас опубликовать результаты вашего расследования. Прекрасно помню, что за несколько недель до исчезновения великой певицы Кристины Даэ и трагедии, после которой всё предместье Сен-Жермен погрузилось в траур, в фойе танцевального зала постоянно рассуждали о Призраке. Перестали же о нём говорить лишь после того, как все умы захватили размышления о печальных событиях, однако теперь, выслушав вас, я понимаю, что в той трагедии, возможно, и в самом деле виновен Призрак. Так расскажите нам о нём снова. Каким бы загадочным ни казалось это странное событие, в вашей интерпретации оно выглядит куда правдоподобнее, чем мрачная история ссоры братьев, всю жизнь обожавших друг друга, которым злые языки пытались приписать смертельную вражду…

Примите мои… и прочее…»

Наконец, с доказательствами на руках я ещё раз исследовал обширные владения Призрака, величественное здание Оперы, которое он превратил в свою империю, и всё, что видели мои глаза, что обнаруживал мой разум, лишь подтверждало записи Перса. Наконец мои изыскания увенчались необыкновенной находкой.

Полагаю, вы помните, что недавно, когда в подвале Оперы копали землю, чтобы символически захоронить голоса певцов, записанные на фонографе, рабочие обнаружили человеческие останки. И я сразу же понял, что это истлевший труп Призрака Оперы! Я потребовал, чтобы сам управляющий коснулся этого доказательства рукой, и теперь мне безразличны рассуждения газет, что мы, мол, нашли жертву Парижской Коммуны.

Несчастные, убитые в подвалах Оперы во времена Коммуны, похоронены с другой стороны; я даже могу показать, где покоятся их тела, вдали от этого огромного склепа, где во время осады хранились запасы провизии. Я нашёл их кости, разыскивая останки Призрака Оперы, которых не обнаружил бы, если бы не редчайший случай захоронения живых голосов!

Однако мы ещё поговорим и об этом трупе, и о том, что с ним делать, а сейчас мне бы очень хотелось закончить весьма важное и нужное предисловие, выразив благодарность моим скромным помощникам: комиссару полиции мсье Мифруа, которого вызвали после исчезновения Кристины Даэ, чтобы провести предварительное расследование, мсье Реми, бывшему секретарю, мсье Мерсье, бывшему администратору, мсье Габриэлю, бывшему дирижёру, и особенно мадам баронессе де Кастело-Барбезак, которая когда-то была «малышкой Мег» (чего ничуть не стесняется), самой очаровательной звездой нашего восхитительного кордебалета и старшей дочерью почтенной мадам Жири – покойной бывшей капельдинерши в ложе Призрака. Все они оказали мне неоценимую помощь, и благодаря им я смогу вместе с читателями снова пережить в мельчайших подробностях часы чистой любви и ужаса[1].

Часть первая
Эрик

Глава I
Это призрак?

В тот вечер мсье Дебьенн и мсье Полиньи, отставные директора Оперы, давали последний гала-вечер в честь своего ухода. Внезапно в гримёрную мадемуазель Сорелли, одной из ведущих балерин театра, ворвались полдюжины юных дам из кордебалета, которые возвращались со сцены после заключительного танца из «Полиэкта». Они были в необычайном смятении, некоторые смеялись чрезмерно громко и неестественно, другие кричали от ужаса.

Ла Сорелли хотела побыть в одиночестве, чтобы ещё раз отрепетировать прощальную речь, которую ей предстояло произнести позже в фойе мсье Дебьенну и мсье Полиньи, недовольно обернулась к толпе ошеломлённых танцовщиц и поинтересовалась, отчего вдруг такой переполох. Ответила ей малютка Жамме, с прелестным точёным носиком, будто у восковых фигур в музее Гревена, с глазами как незабудки, щеками будто розы и лилейной шейкой, – девушка произнесла дрожащим голосом всего три слова, задыхаясь от страха:

– Призрак! Там Призрак!

И тут же заперла дверь на ключ. Гримёрная Сорелли была обставлена весьма элегантно, хоть и банально – большое напольное зеркало на ножках, диван, туалетный столик и вместительные платяные шкафы. На стенах висело несколько гравюр – сувениры, доставшиеся от матери, которая знавала славные дни старого оперного театра на улице Ле Пелетье. Были здесь и портреты Вестрис, Гарделя, Дюпона и Биготтини. Девушкам из кордебалета эта гримёрная казалась дворцом, ведь они жили в общих комнатах, где проводили время, напевая, споря, поколачивая парикмахеров и костюмеров и покупая себе маленькие стаканчики с черносмородиновым ликёром, пивом или даже ромом, пока режиссёр не призывал их звонком колокольчика на сцену.

Сорелли была очень суеверной. Услышав, как малютка Жамме поминает Призрака, балерина вздрогнула и воскликнула:

– Ах ты, маленькая глупышка!

Но поскольку она давно верила в Призраков вообще и в обитающих в Опере в частности, то сразу же пожелала узнать подробности.

– Вы его видели? – спросила она.

– Так же ясно, как видим вас! – ответила малышка Жамме, со стоном обессиленно опустившись на стул.

А малютка Жири – смуглая худышка с тёмными глазами и чёрными локонами – добавила:

– Какой же он урод!

– О да! – хором подтвердили танцовщицы и заговорили, перебивая друг друга.

Призрак явился им в образе джентльмена в чёрном костюме. Он внезапно возник перед ними в коридоре, непонятно откуда взявшись. Будто вырос из-под земли.

– Ну да! – сказала одна из девушек, более или менее сохранившая присутствие духа. – Просто некоторым везде мерещатся Призраки.

И в самом деле, вот уже несколько месяцев в Опере только и разговоров было, что о Призраке в чёрном костюме, который бродил, будто тень, по всему зданию, ни с кем не разговаривал, и никто не смел заговорить с ним, и исчезал, едва его замечали, совершенно непонятным образом. Как и подобает настоящему Призраку, он двигался совершенно бесшумно. Сначала над рассказами о привидении в старомодном сюртуке, похожем на гробовщика, смеялись и шутили, но вскоре легенда о Призраке всецело подчинила себе умы танцовщиц. Каждая утверждала, что так или иначе встречалась с этим сверхъестественным существом и становилась жертвой его злых чар. И те, кто смеялся громче всех, сильнее всех тревожились. Если Призрак не появлялся, то объявлял о своём присутствии или уходе забавными или страшными событиями, вину за которые неизменно возлагали на него. Какие бы неприятности ни случались, играл ли кто злые шутки с девушками из кордебалета, пропадали ли пуховки с рисовой пудрой – во всём винили Призрака, Призрака Оперы!

Но в самом деле, видел ли его кто-нибудь? В Парижской Опере и без Призрака довольно мужчин в чёрных фраках. Но этот выделялся одной особенностью: под его чёрным фраком скрывался скелет.

По крайней мере, так уверяли танцовщицы.

И, конечно же, вместо головы у него был череп.

Неужели всё это всерьёз? Впрочем, стоит признать, что первым скелет во фраке описал главный рабочий сцены Жозеф Бюке, который действительно его видел. Жозеф столкнулся с загадочной фигурой – можно было бы сказать «нос к носу», будь у Призрака нос – у перил маленькой лестницы, ведущей с рампы прямиком в подвалы. Смотрел он на Призрака всего мгновение, поскольку тот буквально растаял в воздухе, но встреча навсегда осталась в памяти.

Вот что говорил о Призраке Жозеф Бюке всякому, кто соглашался его выслушать:

– Он невероятно худой – под чёрным фраком настоящий скелет. Глаза его посажены так глубоко, что едва их заметишь. Видны лишь две большие чёрные дыры, как глазницы на черепах мертвецов. Кожа туго обтягивает кости, будто на барабане, и она не белая, а безобразно-жёлтая. Нос так мал, что его почти не видно, и оттого зрелище просто ужасное. На лоб падают редкие тёмные пряди, такие же торчат за ушами.

Жозеф Бюке тщетно преследовал странное существо. Оно исчезло мгновенно, будто по волшебству, не оставив и следа.

Главный рабочий сцены был человеком серьёзным, опрятным, бурным воображением никогда не отличался и к тому же не пил. Его выслушали с удивлением и интересом, и многие тут же принялись рассказывать, как тоже видели в театре мужчину в чёрном фраке и с черепом вместо головы.

Люди здравомыслящие, услышав эту историю, сначала решили, что над Жозефом Бюке подшутил кто-то из подчинённых. Однако затем один за другим стали происходить случаи настолько курьёзные и необъяснимые, что даже самые хладнокровные забеспокоились.

Взять, к примеру, лейтенанта пожарной охраны – храбрец! Ничего не боится, особенно огня!

Так вот, лейтенант пожарной охраны, о котором идёт речь[2], отлучился как-то осмотреть подвалы и зашёл чуть дальше обычного. Внезапно он появился на сцене, бледный, испуганный, дрожащий с головы до ног, с выпученными глазами, и едва не лишился чувств, повиснув на руках у благородной матери малютки Жамме. И почему же? Потому что увидел, как прямо на него несётся огненная голова – без тела! А это, напомню я вам, лейтенант пожарной охраны, которому неведом ужас перед пламенем.

Лейтенанта пожарной охраны театра звали Папен.

Кордебалет пришёл в ужас. Огненная голова совершенно не вязалась с описанием Призрака, которое дал Жозеф Бюке. Пожарного тщательно расспросили, потом снова опросили главного рабочего сцены, после чего дамы убедились, что у Призрака несколько голов, которые он меняет по своему усмотрению. Естественно, они тут же вообразили, что находятся в величайшей опасности. Если лейтенант пожарной команды без колебаний падал в обморок, то и солисты и ученицы-танцовщицы без труда придумали множество оправданий ужасу, который заставлял их бежать со всех ног, когда они проходили мимо какого-нибудь непонятного отверстия в плохо освещённом коридоре.

И ужас этот был столь велик, что сама Сорелли решила защитить великое здание, опутанное страшным колдовстовм. На следующий день после истории с пожарным Сорелли в сопровождении всего кордебалета и даже младших учениц балетных классов в трико явилась в вестибюль консьержа со стороны двора администрации и положила на стол подкову, которой должен был коснуться каждый входящий в Оперу, кроме зрителей. Тот, кто не коснётся подковы, прежде чем подняться по лестнице, рисковал стать жертвой тёмных сил, захвативших здание от подвала до чердака!

Подкова, как и всё остальное в этой истории, вовсе не выдумка, нет! Её и сегодня можно увидеть на столике в вестибюле, перед конторкой консьержа, когда входишь в Оперу через двор администрации.

Эта картина ярко живописует душевное состояние танцовщиц, которые в тот вечер ворвались в гримёрную Сорелли.

– Это Призрак! – как мы помним, воскликнула малютка Жамме.

В комнате воцарилась зловещая тишина. Слышалось лишь тяжёлое дыхание. Наконец перепуганная Жамме бросилась в самый дальний угол гримёрной, прижалась к стене и прошептала одно-единственное слово:

– Слышите?!

И в самом деле, всем вдруг показалось, что за дверью послышался шорох. Не шаги. Будто шёлковый наряд скользнул по полу. А потом – тишина. Ла Сорелли, стремясь не выказывать страха, как остальные, шагнула к двери и бесстрастно спросила:

– Кто там?

Никто не ответил.

Чувствуя, что все взгляды устремлены на неё и собравшиеся следят за каждым её движением, балерина набралась храбрости и громко поинтересовалась:

– Есть тут кто-нибудь?

– О да, есть! Да! Конечно, за дверью кто-то есть! – воскликнула худенькая и смуглая, как сушёный чернослив, Мег Жири, ухватив Сорелли за марлевую юбку. – Не открывайте, ни за что не открывайте! Боже мой!

Однако Сорелли, сжимая в руке стилет, с которым никогда не расставалась, осмелилась повернуть ключ в замке и открыть дверь. Танцовщицы забились в туалетную комнату, а Мег Жири даже выдохнула:

– Мама! Мамочка!

Ла Сорелли смело выглянула в коридор. Там было пусто; огненный мотылёк пламени в стеклянной тюрьме отбрасывал красные зыбкие тени в окружающую темноту, не в силах её рассеять. Балерина с тяжёлым вздохом захлопнула дверь.

– Никого нет! – сказала она.

– И всё же мы его видели! – пролепетала Жамме, мелкими, боязливыми шажками подбираясь к Сорелли и останавливаясь с ней рядом. – Должно быть, он бродит где-то поблизости. Я ни за что не пойду переодеваться одна. Давайте все вместе спустимся в фойе прямо сейчас, послушаем прощальную речь и вместе поднимемся обратно.

Девушка коснулась маленького продолговатого кусочка коралла – амулета, который должен был отгонять от неё несчастья. А Сорелли незаметно нарисовала розовым кончиком ногтя большого пальца правой руки крест Святого Андрея на деревянном кольце, надетом на безымянный палец её левой руки.

«Ла Сорелли, – писал знаменитый журналист, – прекрасная балерина с лицом чувственным и одновременно строгим, с талией тонкой и упругой, как ветка ивы. Её обычно называют «прелестным созданием». Её матовый лоб венчают светлые локоны, а глаза сияют как изумруды. Голова её гордо венчает изящную шею, длинную, будто перо цапли в высокой причёске. Сорелли танцует – и движения бёдер придают всему телу дрожь невыразимого томления. Когда эта восхитительная женщина поднимает руки и наклоняется, чтобы начать пируэт, подчёркивая линии бюста и чуть выставляя бедро, у мужчин буквально плавится мозг, и они сходят с ума».

Впрочем, что касается самой Сорелли, ума у неё было не так уж много. И никто её в этом не винил. Балерина обернулась к юным танцовщицам и заговорила:

– Милые девочки, возьмите себя в руки! Что это за Призрак? Пожалуй, его никто никогда не видел!

– Мы видели! Мы его видели!.. Только что! – перебивая друг друга, закричали девушки. – Скелет в чёрном фраке, а вместо головы – череп, как в тот вечер, когда он явился Жозефу Бюке!

– И Габриэль тоже его видел! – добавила Жамме. – Только вчера! Вчера днём… средь бела дня.

– Габриэль, учитель пения?

– Что? А вы не знали?

– И он был в своём фраке средь бела дня?

– Кто? Габриэль?

– Конечно нет! Призрак!

– О да, он был во фраке! – подтвердила Жамме. – Габриэль сам мне сказал… Он так его и узнал, по фраку. Вот как всё случилось. Габриэль сидел в кабинете режиссёра. Вдруг дверь открылась, и вошёл Перс. Вы знаете, какой у него дурной глаз?

– О да! – хором ответили танцовщицы, которые, едва представив себе Перса, сложили пальцы в рога Судьбы, вытянув указательный и мизинец, а средний и безымянный сложив под ладонью, прижатые большим пальцем.

– Ну так вот, а Габриэль ужасно суеверный, – продолжала Жамме, – но всегда вежлив и при виде Перса всего лишь поглаживает у себя в кармане ключи… И как только дверь распахнулась, Габриэль одним прыжком сорвался с кресла, на котором сидел, и перелетел к шкафу, чтобы потрогать торчавший из замочной скважины железный ключ! При этом он зацепился за гвоздь и разорвал сюртук. Торопясь выйти, Габриэль ударился лбом о косяк и посадил себе огромную шишку; затем, резко отшатнувшись, оцарапал руку о ширму, стоявшую рядом с роялем; тогда он попытался опереться на рояль, но вышло неудачно – крышка упала ему на руку и больно попала по пальцам. Наконец он выскочил из кабинета как ненормальный и так неудачно поскользнулся на лестнице, что пересчитал спиной все ступеньки до самого низа. Мы с мамой как раз проходили мимо и бросились его поднимать. Габриэль был весь в синяках и в крови – мы ужасно испугались. Но он сразу заулыбался и воскликнул: «Спасибо, Господи, что я легко отделался!» Мы спросили его, о чём речь, и учитель рассказал, чего так испугался. Оказывается, он увидел за спиной Перса Призрака, того самого, с головой мертвеца, как описывал его Жозеф Бюке.

Окончание истории слушатели встретили испуганным ропотом. Жамме говорила так быстро, что даже запыхалась, как будто сама убегала от Призрака. Снова наступило молчание, которое нарушила малютка Жири, пока взволнованная до глубины души Сорелли нервно полировала ногти.

– Уж лучше бы Жозеф Бюке держал язык за зубами, – сказала смуглая танцовщица.

– С какой стати ему молчать?

– Так считает мама… – ответила Мег, на этот раз очень-очень тихо и оглядываясь по сторонам, словно боялась, что её услышит кто-то, кроме присутствующих.

– И почему твоя мама так считает?

– Тише! Тише! Мама говорит, что Призрак не любит, когда ему докучают!

– А почему твоя мама так говорит?

– Потому что… Потому что… неважно…

Однако молчание лишь разожгло любопытство юных танцовщиц, и они окружили малютку Жири, умоляя её всё объяснить. Девушки стояли, локоть к локтю в едином порыве мольбы и страха. Они передавали друг другу свой ужас, получая от него острое удовольствие, от которого их бросало в дрожь.

– Я поклялась, что ничего не скажу, – тяжело вздохнула Мег.

Но подруги не давали ей покоя и обещали молчать, и Мег, сгорая от желания поделиться историей, заговорила, не отрывая глаз от двери:

– Это всё… из-за ложи…

– Из-за какой ложи?

– Из-за ложи Призрака!

– У Призрака есть ложа?

При мысли о том, что у Призрака есть своя ложа, танцовщицы не смогли сдержать возбуждённого изумления. Негромко охая, они наперебой забормотали:

– О Боже! Рассказывай… скорее рассказывай…

– Тише! – приказала Мег. – Это ложа номер пять. Ну, вы знаете, первая от авансцены с левой стороны.

– Не может быть!

– Вот я и говорю… Моя мама капельдинерша… Но вы должны поклясться, что никому не скажете!

– Никому! Рассказывай!..

– Так вот, это ложа Призрака… Уже больше месяца туда никто не заходил, кроме Призрака, конечно, и билеты в неё запретили продавать…

– А Призрак туда приходит? На самом деле?

– Да…

– И там ещё кто-то бывает?

– Нет!.. Призрак приходит в ложу, и больше там никого нет.

Юные танцовщицы переглянулись. Если Призрак приходит в ложу, они должны были его видеть, ведь он одевался в чёрное, а череп у него – белый. Девушки так и сказали Мег, но она ответила:

– В том-то и дело! Призрака никто не может увидеть! У него нет ни фрака, ни головы!.. Все истории про его череп и кости – ерунда! У него ничего нет… Его только слышно. Мама никогда его не видела, но слышала. Она точно знает, потому что всегда подаёт ему программу!

Сорелли решила, что пришло время вмешаться:

– Жири, да ты нас разыгрываешь!

Малютка Жири расплакалась.

– Зря я вам рассказала… если мама узнает!.. А Жозефу Бюке всё равно не следовало бы лезть в дела, которые его не касаются… только горе накличет… Мама так и сказала вот только вчера вечером…

В коридоре послышались громкие торопливые шаги, и кто-то запыхавшимся голосом позвал:

– Сесиль! Сесиль! Ты здесь?

– Это мама, – отозвалась Жамме. – Что-то случилось?

И она распахнула дверь. В гардеробную вбежала почтенная дама, стриженная, как померанский гренадер, и со стоном опустилась в кресло. Глаза её дико горели на кирпично-красном лице.

– Какое несчастье! – простонала она. – Ах, какое несчастье!

– Что случилось? Что?

– Жозеф Бюке…

– Ну, что с Жозефом Бюке…

– Жозеф Бюке умер!

В гримёрной зазвучали громкие восклицания, изумлённые протесты и требования объяснений…

– Да… его только что нашли в подвале третьего яруса. Он повесился. Но самое ужасное, – продолжала, едва переводя дух, бедная женщина, – самое ужасное, что рабочие сцены, которые нашли тело, уверяют, что слышали заупокойное пение!

– Это Призрак! – пролепетала малютка Жири, как будто невольно, но тут же опомнилась, зажав рот кулачками: – Нет!.. нет!.. Я ничего не говорила!.. Ничего не говорила!

Однако окружившие её перепуганные подруги тихо подхватили:

– Да! Это Призрак!

Сорелли побледнела.

– Теперь у меня точно не хватит сил произнести прощальную речь, – сказала она.

Мать Жамме, осушив рюмочку ликёра, которую кто-то оставил на столе, высказала своё мнение:

– Должно быть, Призрак в этом поучаствовал…

Дело в том, что мы так и не узнали, как именно умер Жозеф Бюке. Краткое расследование не дало никаких результатов – пришли к выводу, что это «естественное самоубийство». В «Мемуарах импресарио» мсье Моншармен, который стал одним из двух директоров, сменивших мсье Дебьенна и Полиньи, рассказывает об инциденте с повешением следующим образом:

«Небольшую вечеринку, которую мсье Дебьенн и Полиньи устраивали по случаю своего ухода, омрачил досадный инцидент. Я находился в кабинете импресарио, когда вдруг вошёл Мерсье – администратор. Он был в панике и сообщил, что в третьем ярусе подвала, между задником и декорациями «Короля Лахора», нашли повешенным рабочего сцены. Я закричал: «Так пойдёмте и снимем его!» К тому времени, когда мы спустились по лестнице и добрались до третьего подвала под сценой, повешенный уже оказался без верёвки!»

Итак, изложим ход событий, который мсье Моншармен считает естественным. Повешенный висит на верёвке, его собираются снять, но верёвка исчезает. Мсье Моншармен придумал очень простое объяснение. Только послушайте: на сцене как раз выступал кордебалет, и танцовщики – и опытные, и ученики – моментально забрали верёвку и поделили на амулеты от сглаза. Вот и всё. Только представьте, как танцоры кордебалета спускаются по лестнице, снимают верёвку с шеи повешенного и делят её на части быстрее, чем требуется, чтобы написать эти строки. Бессмыслица. С другой стороны, когда я думаю о том, где именно было найдено тело – в подвале третьего яруса под сценой, – мне кажется, что некто был заинтересован в том, чтобы верёвка, сделав своё дело, исчезла. Скоро мы узнаем, прав я или нет.

Мрачная весть быстро облетела Оперу, где Жозефа Бюке очень любили. Гримёрные опустели, и маленькие танцовщицы, окружив Сорелли, как пугливые овечки пастуха, направились по коридорам и тускло освещённым лестницам в фойе со всей поспешностью, на какую были способны их маленькие розовые ножки.

Глава II
Новая Маргарита

На первой же лестничной площадке Сорелли столкнулась с поднимавшимся графом де Шаньи. Граф, обычно невозмутимый, был явно взволнован.

– Я шёл к вам, – сказал граф, приветствуя молодую даму самым галантным образом. – Ах, Сорелли, что за чудесный вечер! И Кристина Даэ: какой триумф!

– Не может быть! – недоверчиво воскликнула Мег Жири. – Ещё полгода назад она пела, как будто скрипели ржавые петли! Но пропустите нас, милый граф, – шаловливо приседая в реверансе, добавила девушка, – мы спешим узнать новости о бедняге, которого нашли повешенным.

Проходивший мимо администратор остановился как вкопанный, услышав, о чём идёт речь.

– Вы уже знаете? Так вот, не надо об этом говорить… и в особенности не сообщайте мсье Дебьенну и мсье Полиньи! Какая неприятность в их последний рабочий день!

Все направились в танцевальное фойе, которое уже было переполнено.

Граф де Шаньи был прав: гала-представление вышло великолепным, а те, кому повезло его посетить, до сих пор с восторгом рассказывают о нём детям и внукам. Только представьте: Гуно, Рейер, Сен-Санс, Массне, Гиро и Делиб по очереди вставали за пульт и дирижировали своими произведениями. Среди исполнителей блистали Форе и Краусс, и именно в этот вечер светский Париж с восхищением открыл для себя великолепную Кристину Даэ, о загадочной судьбе которой я хочу рассказать вам в этой книге.

Гуно дирижировал «Похоронным маршем марионетки»; Рейер – прекрасной увертюрой к своей опере «Сигурд»; Сен-Санс представил «Пляску смерти» и «Восточную грёзу»; Массне – прежде не исполнявшийся «Венгерский марш»; Гиро – «Карнавал»; Делиб – «Медленный вальс» из балета «Сильвия» и «Пиццикато» из «Коппелии». Пели неподражаемые мадемуазель Краусс и мадемуазель Дениз Блок: первая исполнила болеро из «Сицилийской вечерни», вторая – бриндизи из оперы «Лукреция Борджиа».

Но самый большой триумф достался Кристине Даэ, которая заявила о себе, спев арии из «Ромео и Джульетты». Молодая артистка впервые исполнила это произведение Гуно, которое, кстати, ещё не ставили в Опере и совсем недавно возобновили на сцене Опера-Комик после того, как мадам Карвальо впервые исполнила его в старом Театр-Лирик. О, как мы сочувствуем тем, кто не слышал Кристину Даэ в роли Джульетты, не ощутил её наивного очарования, не задрожал от звуков её ангельского голоса, кто не почувствовал, как их души воспаряют вместе с её душой над могилами веронских влюблённых:

– Господи! Господи! Прости нас!

Но всё это было ничто в сравнении с блистательным исполнением сцены в тюрьме и финального трио из «Фауста», которые она спела вместо заболевшей Карлотты. Мы никогда не слышали и не видели ничего подобного!

Кристина открыла «новую Маргариту», невообразимо великолепную и сияющую.

Восторженная публика встретила вышедшую на поклон Кристину громовыми овациями. Певица разрыдалась и лишилась чувств, упав на руки подруг. Её отнесли в гримёрную. Казалось, что душа её на время отлетела. Великий критик П. де Сент-В. запечатлел незабываемые воспоминания об этом чудесном вечере в статье, которую метко назвал «Новая Маргарита». Великолепный знаток музыки, он почувствовал, что это прекрасное и нежное дитя принесло в тот вечер на сцену Оперы намного больше, чем своё искусство, – она открыла своё сердце. Никто в Опере не сомневался, что сердце Кристины осталось таким же чистым, каким было и в пятнадцать лет, а П. де Сент-В. заявил, что, «пытаясь осознать произошедшее, остаётся представить, что сердце мадемуазель Даэ впервые открылось любви! Быть может, я и нескромен, – добавил он, – но только любовь способна совершить такое чудо, такое молниеносное преображение. Два года назад мы слышали Кристину Даэ на конкурсе в консерватории, и она подарила нам очаровательную надежду. Где же истоки сегодняшнего возвышенного исполнения? Если такой талант не спустился с небес на крыльях любви, то я вынужден предположить, что это искусство поднялось из ада и что Кристина, подобно легендарному певцу Офтердингену, заключила договор с дьяволом! Тот, кто не слышал, как Кристина поёт последнее трио из «Фауста», не знает «Фауста»: экзальтация голоса и священное опьянение чистой души не в силах воспарить выше!»

Однако некоторые завсегдатаи Оперы выразили недовольство. Как можно было так долго скрывать от них такое сокровище? До тех пор Кристина Даэ сносно исполняла партию Зибеля при роскошной Маргарите, которую играла Карлотта. И лишь необъяснимое отсутствие Карлотты на гала-представлении позволило малышке Даэ показать себя совершенно в ином свете, захватив репертуар, предназначенный для испанской дивы! И наконец, по какой причине мсье Дебьенн и Полиньи обратились в этот вечер именно к Даэ? Знали ли они о её скрытом таланте? А если знали, то почему скрывали? И почему скрывала его она? Как ни странно, преподавателя у неё не было. Кристина не раз говорила, что занимается самостоятельно. Всё это было очень непонятно.

Граф де Шаньи, стоя у себя в ложе, наблюдал за творившимся безумием, аплодировал и восклицал вместе со всеми.

Графу Филиппу-Жоржу-Мари де Шаньи исполнился сорок один год. Это был красивый мужчина, настоящий аристократ. Выше среднего роста, с приятным лицом, которому придавали некоторую суровость высокий лоб и холодный взгляд. Он был всегда любезен с дамами и чуть надменен с мужчинами, поскольку те часто завидовали его успехам. У графа было золотое сердце и чистая совесть. После смерти старого графа Филибера де Шаньи стал главой одного из самых прославленных и древних семейств Франции – сей благородный род восходил к Людовику Сварливому. Семья обладала значительным состоянием, и когда старый граф, оставшийся вдовцом, умер, Филиппу пришлось нелегко, ведь нужно было управлять огромным поместьем. Две его сестры и брат Рауль не желали слушать разговоров о разделе состояния, они во всём полагались на Филиппа, признавая за ним право первородства. Когда обе сестры вышли замуж – что случилось в один и тот же день, – они забрали свои доли, но не как собственность, а как приданое.

Графиня де Шаньи – урождённая де Мерожи де ла Мартинье – умерла при родах Рауля, который появился на свет через двадцать лет после старшего брата. Когда старый граф отошёл в мир иной, Раулю было двенадцать лет, и Филипп усердно занялся воспитанием мальчика. В этом ему помогали сначала сёстры, а затем старая тётушка, вдова моряка, которая жила в Бресте[3] и привила юному Раулю вкус к морским путешествиям. Молодой человек поступил в морское училище, окончил его одним из лучших и успешно совершил кругосветное путешествие. Благодаря влиятельным покровителям он только что получил назначение на «Акулу», корабль, отправлявшийся искать в полярных льдах выживших участников экспедиции д´Артуа, о которой уже три года не поступало никаких известий. А пока юноша наслаждался длительным отпуском, который должен был закончиться только через полгода. Вдовствующие дамы из предместий, едва увидев этого милого молодого человека, такого хрупкого на вид, тяжко вздыхали, воображая предстоящие ему испытания.

Сей юный моряк и в самом деле был застенчив, я даже склонен назвать его поразительно наивным. Казалось, его совсем недавно выпустили из детской. Изнеженный сёстрами и тётушкой, он приобрёл простодушные, очаровательные манеры, которых ничто не могло искоренить. В то время Раулю было чуть больше двадцати одного года, а выглядел он на восемнадцать. У него были небольшие светлые усики, красивые голубые глаза и нежный цвет лица.

Филипп баловал Рауля и гордился им. Он предвкушал славную карьеру младшего брата на флоте, ведь один из предков их рода, знаменитый Шаньи де Ла Рош, носил звание адмирала. Филипп, пользуясь отпуском молодого человека, решил показать ему Париж, о котором тот почти ничего не знал, не представляя роскошных наслаждений и артистических удовольствий, какие может предложить столица.

Граф считал, что в годы Рауля придерживаться благоразумия – вовсе не благоразумно. Сам Филипп был уравновешенным человеком, уделявшим время как делу, так и удовольствиям, всегда вёл себя безупречно и просто был не способен подать брату плохой пример. Филипп повсюду возил Рауля с собой. И потому привёл его в танцевальное фойе. Я знаю, что говорили, будто бы граф состоял в «весьма близких» отношениях с Сорелли. И что такого?! Разве преступление для состоятельного холостяка, у которого достаточно времени, а сёстры остепенились, провести после ужина час-другой в обществе юной танцовщицы, пусть она и не очень умна, зато во всём остальном – само совершенство? К тому же истинный парижанин, аристократ с титулом графа де Шаньи, просто обязан вести светскую жизнь, а в те времена фойе Оперы считалось одним из роскошных мест для рандеву.

Впрочем, возможно, Филипп не повёл бы брата за кулисы, если бы тот не просил его об этом, не раз и с мягкой настойчивостью, как позже вспоминал граф.

Филипп, бурно аплодировавший в тот вечер Кристине Даэ, наконец повернулся к Раулю и с испугом увидел, что брат необычно бледен.

– Разве ты не видишь, – сказал Рауль, – ей очень плохо.

И в самом деле, на сцене подруги поддерживали готовую упасть в обморок певицу.

– Да ты сам сейчас рухнешь без чувств, – сказал граф, наклоняясь к Раулю. – В чём дело?

Но Рауль уже был на ногах.

– Пойдём, – сказал он дрожащим голосом.

– Куда, Рауль? – изумлённо спросил граф, всё больше удивляясь волнению, в которое пришёл его младший брат.

– Пойдём и всё выясним! Она никогда так не пела!

Граф с любопытством взглянул на брата, и в уголках его губ заиграла лёгкая улыбка.

– Вот оно что! – отметил он и тут же добавил: – Конечно! Идём!

Они спустились в проход, где уже собралась толпа. Ожидая возможности подняться на сцену, Рауль нетерпеливо теребил перчатки. Филипп по доброте душевной не стал смеяться над младшим братом, однако ему многое стало ясно. Теперь он понял, почему Рауль стал временами таким рассеянным и с огромным удовольствием сводил все разговоры к Опере.

Наконец они попали на сцену. Толпы одетых в чёрное зрителей спешили в танцевальное фойе или в ложи артистов. Переговаривались рабочие сцены, на них то и дело покрикивали администраторы. Расходились, толкаясь, статистки из последней сцены, вот проехал с тележкой разносчик, с вешалки спустили задник и закрепляли его, вбивая гвозди, – театральная суматоха, такая привычная в антракте, от которой звенит в ушах и рябит в глазах. Всего этого было достаточно, чтобы ошеломить новичка в мире театра, например, такого, как молодой человек с маленькими светлыми усиками, голубыми глазами и девичьим цветом лица, который, стараясь не замедлять шаг, протискивался сквозь толпу. Он пересёк сцену, где только что торжествовала Кристина Даэ и под которой совсем недавно простился с жизнью Жозеф Бюке.

В тот вечер неразбериха закрутилась особенно бурно, однако и Рауль никогда не действовал более решительно. Он расчищал себе путь, не обращая внимания на то, что говорили вокруг, не пытаясь расслышать испуганные возгласы рабочих сцены. Его влекло единственное желание – увидеть женщину, чей волшебный голос разрывал ему сердце. Да, он чувствовал, что его бедное сердце больше ему не принадлежит. Он пытался одеть его в броню с того самого дня, как Кристина, которую он знал ещё ребёнком, снова появилась перед ним. Рауля охватили нежные чувства, которые он хотел прогнать силой мысли, потому что давно поклялся из уважения к своей семье любить только ту женщину, которая станет его женой, и не мог вообразить женитьбы на певице. Но теперь на смену легкому сладостному волнению пришло болезненное ощущение. Что он чувствовал? Он ощущал изменения и физические, и душевные. Грудь пылала, как будто из неё вырезали сердце и эту ужасающую пустоту можно было заполнить лишь сердцем другого человека. Приметы этого недуга без труда узнают те, кто испытал странный удар любви, который в просторечии называют «любовью с первого взгляда».

Граф Филипп едва поспевал за братом. Улыбка не сходила с его лица.

Очутившись в задней части сцены, Рауль миновал двойные двери, что скрывали ступени, ведущие в фойе, и ряд дверей в ложи бенуара по левой стороне. Здесь ему пришлось остановиться перед толпой юных танцовщиц, только что спустившихся с чердака и загородивших коридор, в который он хотел войти. С тонких накрашенных губок сорвались шутливые слова в его адрес, но Рауль ничего не ответил. Наконец он смог протиснуться и вступил в полумрак коридора, наполненного восклицаниями восторженных поклонников. Громче всего звучало одно имя: «Даэ! Даэ!» Граф, стоявший позади Рауля, с удивлением подумал, что брат явно знает дорогу. «Интересно откуда?» – заинтересовался он. Филипп никогда не брал Рауля с собой к Кристине. Должно быть, Рауль сам наносил ей визиты, пока граф болтал в фойе с Ла Сорелли, которая часто просила его побыть рядом с ней до выхода на сцену и иногда со свойственным ей эгоизмом отдавала ему на хранение маленькие гетры, в которых она спускалась из гримёрной и которые защищали от пыли её атласные туфельки и трико телесного цвета. У Сорелли было оправдание: она потеряла мать.

Граф, отложив на несколько минут визит к Сорелли, пошёл по галерее, ведущей к гримёрке Даэ, и обнаружил, что в этом коридоре никогда прежде не царило такое оживление, как в этот вечер, когда весь театр восхищался успехом артистки и обсуждал её обморок. Прелестная девушка была по-прежнему без сознания, и пришлось послать за доктором. Он уже пробирался к гримёрной, расталкивая окружающих локтями, а за ним по пятам следовал Рауль.

Доктор и влюблённый оказались рядом с Кристиной одновременно. Врач оказал ей первую помощь, и девушка открыла глаза. Граф, как и многие другие, остался на пороге. За его спиной маячили воздыхатели.

– Не кажется ли вам, доктор, что этим господам стоит покинуть гримёрную? – спросил Рауль с невероятной для него дерзостью. – Здесь невозможно дышать.

– Вы совершенно правы, – согласился доктор и выгнал всех, кроме Рауля и горничной, которая смотрела на молодого человека, недоумённо округлив глаза, поскольку видела его впервые.

Однако спросить его она ни о чём не осмелилась.

Доктор же подумал, что если молодой человек так уверенно распоряжается, то, очевидно, у него есть на это право. Вот так виконт остался в гримёрной, не сводя глаз с оживающей Даэ, а двум директорам, мсье Дебьенну и Полиньи, пришедшим выразить восхищение певице, пришлось ретироваться обратно в коридор. Граф де Шаньи, стоя в коридоре вместе с остальными отвергнутыми, громко рассмеялся.

– Вот хитрец! Негодный мальчишка!

И добавил про себя: «Вот и доверяй после этого тихоням!»

Впрочем, просияв, Филипп заключил: «Настоящий де Шаньи!» – и направился к гримёрной Сорелли. Как уже было сказано, он встретил её на лестнице, когда балерина спускалась в фойе в окружении дрожащих от страха юных танцовщиц.

Тем временем у себя в гримёрной Кристина Даэ испустила глубокий вздох, сменившийся стоном. Она повернула голову и вздрогнула, увидев Рауля. Потом снова посмотрела на доктора, улыбнулась ему, бросила взгляд на горничную и снова взглянула на Рауля.

– Мсье! – спросила она его слабым, едва слышным голосом. – Кто вы?

– Мадемуазель, – ответил молодой человек, опустившись на одно колено и горячо поцеловав руку дивы, – мадемуазель, я тот самый малыш, который достал из моря ваш шарф, унесённый ветром.

Кристина снова взглянула на доктора и горничную, и все трое рассмеялись. Рауль встал, сильно покраснев.

– Мадемуазель, раз уж вам угодно не узнавать меня, я хотел бы сказать вам кое-что очень важное.

– Когда мне станет лучше, мсье, мы обязательно поговорим, если вы не против?.. – Её голос дрогнул. – С вашей стороны это очень любезно, но…

– Но вам пора… – добавил эскулап со своей самой доброй улыбкой. – Позвольте мне присмотреть за мадемуазель.

– Я не больна, – вдруг совершенно твёрдо и уверенно произнесла Кристина, и её слова прозвучали столь же странно, сколь и неожиданно.

Она встала и быстро потёрла глаза.

– Спасибо, доктор! Я хочу побыть одна… Пожалуйста, уйдите, все… оставьте меня… Мне сейчас не по себе.

Врач хотел было запротестовать, но, понимая, в каком взбудораженном состоянии находится молодая женщина, решил, что лучше её не расстраивать, и вышел вместе с Раулем. В коридоре он остановился и взглянул на опечаленного юношу.

– Не узнаю её сегодня… – вздохнул доктор. – Она обычно такая милая…

И ушёл.

Рауль остался один. Коридор и гримёрные опустели. Церемония прощания должна была состояться в танцевальном фойе. Рауль подумал, что Кристина, возможно, захочет туда пойти, и остался ждать её в тишине и одиночестве. Он даже скрылся в сумраке дверного проёма. Сердце его по-прежнему болело. Именно об этом он хотел поговорить с Даэ не откладывая. Вдруг дверь в гримёрную открылась, и Рауль увидел горничную, которая вышла, сжимая в руках какие-то свёртки. Он остановил девушку и спросил о хозяйке. Та со смехом ответила, что Кристина в полном порядке, но желает, чтобы её оставили в покое. С этими словами горничная удалилась. Рауль вдруг подумал, что Кристина ждёт его! Ведь он признался, что хотел бы поговорить с ней наедине, вот она и потребовала, чтобы все ушли, не так ли? Едва дыша, он приблизился к заветной гримёрной, прислонился к двери, чтобы услышать ответ, и приготовился постучать. Но его рука бессильно повисла. В гримёрной раздался мужской голос, который произнёс с необычайно властной интонацией:

– Кристина, любите меня, вы должны!

В ответ послышался печальный голос Кристины, в котором звенели слёзы:

– Как вы можете так говорить со мной? Я пою только для вас!

Рауль привалился к стене, с трудом сдерживаясь, чтобы не застонать от боли. Сердце, которое, как он был уверен, покинуло его грудь навсегда, вернулось и мучительно, гулко забилось. Эхо заполнило коридор, и Раулю казалось, что у него заложило уши. Конечно, если его сердце и дальше будет так стучать, его услышат, откроют дверь и с позором прогонят. Разве он ведёт себя достойно де Шаньи?! Подслушивает под дверью! Рауль прижал обе руки к груди, пытаясь заглушить удары. Но сердце – это не собачья пасть. Хотя, даже если зажать пасть лающей собаки руками, всё равно будет слышно, как она рычит.

Мужской голос продолжил:

– Вы, наверное, очень устали?

– О, сегодня я отдала вам всю душу, я еле жива.

– Ваша душа прекрасна, дитя моё, – произнёс глубокий мужской голос, – и я вам бесконечно благодарен. Ни один император не получал такого дара! Ангелы плакали на небесах.

Больше виконт ничего не слышал.

Однако он не ушёл, а, опасаясь быть застигнутым врасплох, скрылся в той же тёмной нише, решив дождаться, когда гость выйдет из гримёрной Кристины. Он только что узнал, что такое любовь и ненависть. Он знал, кого любит. Осталось узнать, кого он ненавидит. К его изумлению, дверь открылась, и показалась закутанная в меха Кристина Даэ. Она шла одна, спрятав лицо под кружевной накидкой. Кристина закрыла дверь, но не заперла её на ключ. Когда Кристина прошла мимо него, Рауль даже не проводил её взглядом, потому что смотрел лишь на вожделенную дверь. Коридор снова опустел, и юноша вышел из своего убежища. Он открыл дверь в комнату Кристины и тут же закрыл за собой. Внутри царила непроглядная тьма. Газ был выключен.

– Кто здесь?! – громко произнёс Рауль. – К чему эта игра в прятки?

Задавая эти вопросы, он не двигался с места, стоял, прижавшись спиной к закрытой двери.

Было очень темно и тихо. Рауль слышал только шелест собственного дыхания. Он определённо не осознавал, что его поведение вышло за все мыслимые рамки.

– Вы не выйдете отсюда, пока я этого не позволю, – прорычал молодой человек. – Отвечайте, если вы не трус! Я всё равно разоблачу вас!

Он чиркнул спичкой. Пламя осветило гримёрку. В комнате никого не было! Позаботившись о том, чтобы запереть дверь на ключ, Рауль зажёг все светильники и лампы. Он заглянул в туалетную комнату, открыл шкафы, обшарил стены влажными руками. Ничего!

– Чёрт возьми, – сказал он вслух, – неужели я схожу с ума?

Он простоял так минут десять, слушая, как посвистывает газ в тишине пустой гримёрной. Влюблённый юноша даже не подумал о том, чтобы украсть ленту, сохранившую аромат любимой женщины. Рауль вышел, уже не понимая, что делает и куда идёт. Внезапно, посреди бессмысленного блуждания по коридорам, в лицо ему ударил поток ледяного воздуха. Он оказался у подножия узкой лестницы, по которой за ним спускалась процессия рабочих, склонившихся над чем-то наподобие носилок, укрытых белой тканью.

– Скажите, где выход? – обратился он к одному из мужчин.

– Прямо перед вами, – ответил тот. – Дверь открыта. Только пропустите сначала нас.

– Что это? – машинально спросил Рауль, указывая на носилки.

Рабочий ответил:

– Это Жозеф Бюке, которого нашли повешенным в третьем подвале, между задником и декорациями к «Королю Лахора».

Рауль отступил, пропуская процессию, склонил голову в знак уважения и вышел.

Глава III,
в которой мсье Дебьенн и Полиньи впервые тайно рассказали новым директорам Оперы мсье Арману Моншармену и Фирмену Ришару об истинной причине своего ухода

Между тем началась церемония прощания. Я уже упомянул, что этот великолепный праздник был устроен по случаю ухода из Оперы мсье Дебьенном и Полиньи, которые хотели проститься, как мы сегодня говорим, «на высокой ноте».

В проведении этого прекрасного и грустного вечера им помогли все, кто имел хоть какой-нибудь вес в парижском свете и в искусстве.

Общество собралось в фойе танцевального зала, где Сорелли, с бокалом шампанского в руке и подготовленной речью, готовой сорваться с её языка, ждала директоров, уходящих в отставку. Позади неё толпились молодые и старшие подруги из балетной труппы. Одни тихо обсуждали последние события, другие издали переглядывались с друзьями, уже смешавшимися с шумной толпой у буфета, который был установлен между декорациями Буленже, изображавшими «Танец воинов» и «Сельский танец».

Некоторые танцовщицы переоделись в свои городские наряды; большинство же всё ещё были в лёгких газовых юбках, но все они приняли серьёзные и соответствующие случаю выражения лиц. Только малютка Жамме, которая в свои беззаботные пятнадцать лет, казалось, забыла и о Призраке, и о смерти Жозефа Бюке, без остановки щебетала, прыгала, шалила и проказничала. А потому, когда мсье Дебьенн и Полиньи появились на ступенях танцевального фойе, Сорелли нетерпеливо и строго одёрнула её, призвав к порядку.

Все сразу заметили, что уходящие в отставку директора были в прекрасном расположении духа, что в провинции никому бы не показалось естественным, но в Париже считалось проявлением хорошего вкуса. Тому, кто не научился скрывать свои горести под маской радости и прятать радость за маской скуки или равнодушия, никогда не стать парижанином. Вы знаете, что ваш друг в беде? Не пытайтесь его утешить: он скажет, что уже утешен. Если же у него случилось что-то хорошее, ни в коем случае не поздравляйте: он сочтёт это настолько естественным, что удивится, почему вы вообще об этом упоминаете. В Париже всегда бал-маскарад, и, конечно, в танцевальном фойе Оперы такие «опытные персонажи», как мсье Дебьенн и Полиньи, не стали бы открыто выказывать свою грусть. Они лучезарно улыбнулись Сорелли, которая начала произносить прощальную речь. Однако испуганный крик Жамме стёр с их лиц улыбки, обнажив истинные чувства – растерянность и страх.

– Призрак Оперы! – с невыразимым ужасом воскликнула Жамме, указывая на толпу в чёрных фраках, в которой белело мрачное и уродливое лицо, жуткое и безобразное, с глубокими чёрными провалами под бровями, весьма напоминавшее череп.

– Призрак Оперы! Призрак Оперы!

И все, смеясь и толкая друг друга, вдруг вознамерились предложить Призраку Оперы выпить, но он исчез! Неизвестный смешался с толпой, и найти его не удалось. Двое пожилых мужчин попытались успокоить Жамме, а маленькая Жири оглашала зал криками, похожими на вопли павлина.

Ла Сорелли была в ярости: она не успела закончить речь. Мсье Дебьенн и мсье Полиньи обняли её, поблагодарили и исчезли с той же стремительностью, что и Призрак. Никто этому не удивился, ведь директоров ожидали на такую же церемонию этажом выше, в фойе вокала. А затем – на ужин с близкими друзьями в большом вестибюле перед директорским кабинетом.

Именно там мы и встретим их вновь. Застав на этот раз в компании новых директоров Оперы – мсье Армана Моншармена и Фирмена Ришара. Первые едва знали вторых, но обменялись пышными заверениями в дружбе, на что последние ответили столь же щедрыми комплиментами. Слушая эти диалоги, те из гостей, кто опасался, что вечер предстоит скучный, заметно оживились. Ужин прошёл почти весело, и благодаря нескольким тостам, среди которых особенно отличился представитель правительства, ловко соединявший славу прошлого с успехами будущего, за столом воцарилась самая сердечная атмосфера. Передача полномочий от старого руководства новому произошла накануне, и все вопросы, оставшиеся нерешёнными, были благополучно урегулированы в присутствии члена правительства. Желание согласия с обеих сторон было столь явным, что, по правде говоря, неудивительно было в этот памятный вечер видеть на лицах четырёх директоров улыбки.

Мсье Дебьенн и мсье Полиньи уже передали мсье Арману Моншармену и мсье Фирмену Ришару два крошечных ключика, которые открывали все двери Национальной академии музыки… Несколько тысяч дверей! И эти маленькие ключи, предмет всеобщего любопытства, передавались из рук в руки, как вдруг некоторые гости обнаружили нечто необычное: в конце стола сидела та самая странная, бледная, фантастическая фигура с пустыми глазницами, которая уже появлялась в танцевальном фойе и при виде которой малютка Жамме закричала «Призрак Оперы!».

Он сидел там, как самый обычный гость, только не ел и не пил.

Те, кто сперва глядел на него с улыбкой, вскоре отвернулись: этот образ наводил на мрачные мысли. Никто не решился повторить даже в шутку слова, прозвучавшие в фойе: «Смотрите, Призрак Оперы!»

Он не произнёс ни слова. А его соседи по столу не помнили, когда он появился. Но всем стало ясно: если мёртвые действительно иногда возвращаются, чтобы сесть за стол с живыми, то они не могут явить более жуткое лицо. Друзья мсье Ришара и Моншармена сочли, что этот истощённый гость – близкий друг мсье Дебьенна и Полиньи, а друзья мсье Дебьенна и Полиньи полагали, что он пришёл по приглашению Ришара и Моншармена. Поэтому никто не задал вопроса, не сделал неприятного замечания и не позволил себе оскорбительной шутки, чтобы не обидеть гостя из потустороннего мира. Некоторые из гостей, знавшие легенду о Призраке и помнившие, как описал его главный рабочий сцены (о смерти Жозефа Бюке они осведомлены пока не были), подумали, что человек в конце стола вполне мог сойти за живое воплощение персонажа, созданного слишком богатым полётом фантазии служащих Оперы. Моншармен в своих «Мемуарах» утверждает, что нос гостя был прозрачным. «Его нос, – пишет он, – был длинным, тонким и прозрачным», а я бы добавил, что это мог быть фальшивый нос, накладной. Ведь мсье Моншармен мог принять блестящую поверхность за прозрачность. Всем известно, что наука делает восхитительные фальшивые носы для тех, кто был лишён их от природы или в результате какой-либо операции. Однако неужели Призрак явился без приглашения на прощальный ужин с директорами? Да и был ли тот странный гость Призраком Оперы? Если я упоминаю этот случай здесь, то вовсе не для того, чтобы убедить читателя или хотя бы попытаться убедить его в том, что Призрак был способен на столь дерзкий поступок, но лишь потому, что считаю этот случай вполне правдоподобным.

Основания для того у меня имеются. Мсье Арман Моншармен в своих «Мемуарах» пишет буквально следующее: «Глава XI: Когда я вспоминаю тот первый вечер, я не могу отделить конфиденциальную беседу с господами Дебьенном и Полиньи в их кабинете от присутствия на ужине этого фантастического персонажа, которого никто из нас не знал».

Вот как это произошло.

Мсье Дебьенн и мсье Полиньи, сидевшие в середине стола, ещё не успели разглядеть истощённого гостя с черепом вместо головы, как он вдруг заговорил.

– Малютки-танцовщицы правы, – произнёс он. – Смерть бедняги Бюке, может статься, наступила не по таким уж естественным мотивам, как мы считаем.

Мсье Дебьенн и Полиньи охнули в унисон.

– Бюке мёртв? – воскликнули они.

– Да, – спокойно ответил человек или тень человека. – Его нашли повешенным сегодня вечером в третьем подвале, между задником и домом короля Лахора.

Два директора, вернее, бывших директора, вскочили и безмолвно уставились на собеседника. Они переглянулись и побледнели. Наконец мсье Дебьенн подозвал к себе мсье Ришара и Моншармена. Полиньи принёс извинения гостям, и импресарио вчетвером удалились в кабинет. Передаю слово мсье Моншармену.

«Мсье Дебьенн и Полиньи выглядели чрезвычайно взволнованными, – пишет он в своих мемуарах, – и нам показалось, что они хотят нам что-то сообщить, что-то не очень приятное.

Прежде всего они спросили, знаем ли мы человека, сидящего в конце стола, который рассказал о смерти Жозефа Бюке, а когда мы ответили, что не знаем, окончательно смутились. Потом взяли у нас мастер-ключи, некоторое время смотрели на них, качали головами и наконец посоветовали в строжайшей тайне заменить замки в тех комнатах и на тех предметах, которые мы хотели бы надёжно закрыть. Вид у них при этом был такой забавный, что мы рассмеялись и поинтересовались, давно ли в Опере завелись воры? Они ответили, что завёлся кое-кто похуже – настоящий Призрак. Мы снова рассмеялись, будучи уверены, что это всего лишь шутка, венчающая небольшой дружеский ужин. Но затем, по их просьбе, мы приняли «серьёзный» вид, чтобы доставить им удовольствие, и решили сыграть вместе с ними в эту игру. Они признались, что никогда бы не заговорили с нами о Призраке, если бы не получили от него самого строгий приказ – быть с ним любезными и удовлетворять все его требования. Однако, радуясь возможности избавиться от тирании этой мрачной тени, они колебались до последнего момента, прежде чем поделиться с нами столь удивительной историей, к которой наши скептические умы, конечно, не были подготовлены. Однако известие о смерти Жозефа Бюке встряхнуло их, сурово напомнив, что всякий раз, когда они смели ослушаться Призрака, какое-нибудь странное или трагическое событие быстро напоминало им о том, в чьих руках власть.

Слушая этот рассказ, звучавший с такой уверенностью и поданный торжественным и доверительным тоном, я не спускал глаз с Ришара. В студенческие годы у Ришара была репутация проказника. Он знал тысячу и один способ подшутить над друзьями, и консьержи на бульваре Сен-Мишель не раз становились мишенями его шалостей. Поэтому он, казалось, наслаждался тем, чем его потчевали, несмотря на мрачную приправу в виде смерти Бюке. Ришар печально качал головой, и выражение его лица становилось всё более скорбным, словно он горько сожалел о том, что ввязался в это предприятие с Оперой, по которой бродит Призрак. Мне ничего не оставалось, кроме как копировать его понурый вид. Однако, несмотря на все усилия, в конце концов мы не смогли удержаться и разразились смехом прямо в лицо мсье Дебьенну и Полиньи. Увидев, как мы неожиданно перешли от трагичности к дерзкой весёлости, покидающие пост директора, по-видимому, решили, что мы сошли с ума.

Наконец, осознав, что фарс затягивается, Ришар спросил, с полуулыбкой и некоторым раздражением:

– Но в конце концов, чего хочет этот ваш Призрак?

Мсье Полиньи направился к своему столу и вскоре вернулся с копией контракта.

Контракт начинался словами: «Дирекция Оперы обязуется обеспечивать постановкам Национальной академии музыки высокий уровень, подобающий главной лирической сцене Франции». И завершался статьёй 98, которая гласила: «Настоящие привилегии могут быть отозваны: 1. Если директор нарушит условия, изложенные в контракте».

Далее следовал перечень этих условий.

Эта копия была выполнена чёрными чернилами и полностью соответствовала той, что находилась в нашем распоряжении.

Однако мы заметили, что контракт, представленный нам мсье Полиньи, в конце содержал дополнение, написанное красными чернилами. Почерк был странный и нервный, словно текст выцарапывали обожжёнными спичками; он напоминал каракули ребёнка, который ещё не научился связывать буквы. И это дополнение, которое странным образом расширяло статью 98, гласило буквально следующее: «5. Если директор задержит выплату ежемесячного вознаграждения Призраку Оперы более чем на пятнадцать дней. Размер вознаграждения на данный момент составляет 20 000 франков – 240 000 франков в год».

Мсье Полиньи указал нам на этот неожиданный пункт, который стал для нас полным сюрпризом.

– Это всё? Больше ему ничего не нужно? – спросил Ришар с невозмутимым видом.

– Нужно, – ответил Полиньи.

Он снова пролистал контракт и зачитал:

– «Статья 63. Большая ложа номер 1 на авансцене предоставляется на все представления в распоряжение главы государства.

Ложа бенуара номер 20 – по понедельникам, а ложа первого яруса номер 30 – по средам и пятницам предоставляются в распоряжение Министра.

Ложа второго яруса номер 27 ежедневно поступает в полное распоряжение префектов Сены и полиции».

А затем, в конце этой статьи, он показал нам ещё одну строчку, написанную красными чернилами: «Ложа первого яруса номер 5 предоставляется на все представления в распоряжение Призраку Парижской Оперы».

Прочитав это, нам оставалось только встать и горячо пожать руки нашим предшественникам, поздравляя их с очаровательной шуткой, которая в сотый раз доказала неистощимость французского остроумия. Ришар даже счёл нужным добавить, что теперь он понимает, почему мсье Дебьенн и Полиньи оставляют руководство Национальной музыкальной академией. Работать с таким требовательным Призраком воистину невозможно.

– Вполне очевидно, – невозмутимо ответил мсье Полиньи, – что 240 000 франков на земле не валяются. А вы подсчитали, сколько мы теряем из-за того, что не можем сдавать в аренду первую ложу номер пять, которая зарезервирована для Призрака на всех представлениях? Не говоря уже о том, что мы были вынуждены вернуть абонементы. Это ужасно! Мы работаем не для того, чтобы содержать Призраков!.. А потому нам лучше уйти!

– О да, – подтвердил мсье Дебьенн, – нам пора! Идём, Полиньи!

И он встал.

– Но, в конце концов, мне кажется, вы слишком добры к этому Призраку. Если бы у меня был такой неудобный Призрак, я бы, не колеблясь, приказал его арестовать, – заметил Ришар.

– Но где? Как? – воскликнули они хором. – Мы никогда его не видели!

– А когда он приходит в свою ложу?

– Мы никогда не видели его в ложе.

– Тогда продавайте её.

– Продать ложу Призрака Оперы! Ну что ж, мсье, дерзайте!

С этими словами мы вчетвером покинули кабинет. Ришар и я ещё долго не могли без смеха вспомнить этот разговор».

Глава IV
Ложа номер пять

Арман Моншармен написал такие пространные мемуары, что, особенно когда речь идёт о довольно продолжительном периоде его содиректорства, возникает вопрос, находил ли он вообще время заниматься Оперой или только рассказывал о том, что там происходило. Мсье Моншармен не знал ни одной ноты, но был на дружеской ноге с министром народного просвещения и изящных искусств, немного занимался бульварной журналистикой и обладал довольно крупным состоянием. Короче говоря, это был добрый малый, не лишённый ума, раз, решив финансировать Оперу, сумел выбрать достойного директора, сразу же обратившись к Фирмену Ришару.

Фирмен Ришар был выдающимся музыкантом и галантным человеком. Вот как описывает его портрет журнал «Ревю театров» в момент вступления нового директора в должность:

«М. Фирмен Ришар – мужчина лет пятидесяти, высокого роста, с крепкой шеей, но без излишней полноты. Он обладает осанкой и изяществом, ярким румянцем, густыми короткими волосами, подстриженными ёжиком, бородой в тон волосам. Лицо его порой кажется печальным, но прямой и искренний взгляд, а также очаровательная улыбка подкупают окружающих.

Мсье Фирмен Ришар – чрезвычайно талантливый музыкант. Знаток контрапункта, его композициям присуща гармония и грандиозность. Его камерную музыку высоко ценят любители, он пишет и фортепианные произведения, сонаты, короткие пьесы, полные оригинальности, а также романсы. Его творение «Смерть Геркулеса», прозвучавшее на концертах Консерватории, наполнено эпическим духом, как у Глюка – одного из композиторов, особо почитаемых маэстро Ришаром. Однако, обожая Глюка, он не меньше ценит Пиччини. Да, мсье Ришар наслаждается музыкой везде, где её находит! Он восхищается Пиччини, преклоняется перед Мейербером и Чимарозой, и никто лучше него не постиг гениальность Вебера. Наконец, что касается Вагнера, мсье Ришар утверждает, что он первый во Франции и, возможно, единственный, кто понял этого композитора».

На этом я закончу цитату, из которой мне кажется совершенно очевидным, что если мсье Фирмен Ришар любил практически всю музыку и всех музыкантов, то долг всех музыкантов – любить мсье Фирмена Ришара. В заключение этого краткого портрета скажем, что мсье Ришар был из тех, кого принято называть «авторитарными», то есть человеком с весьма сложным характером.

Первые несколько дней, проведённые Мошарменом и Ришаром в Опере, были наполнены радостью от ощущения, что они хозяева такого огромного и прекрасного пространства. Новые директора успели забыть любопытную и загадочную историю с Призраком, когда произошёл инцидент, доказавший им, что если это и фарс, то до его финала ещё далеко.

В то утро Фирмен Ришар прибыл в свой кабинет в одиннадцать часов. Его секретарь, мсье Реми, принёс полдюжины писем, которые директор не стал вскрывать, потому что на них стояла пометка «личное». Впрочем, одно из писем сразу привлекло внимание Ришара, не только из-за того, что адрес на конверте был написан красными чернилами, но и потому, что почерк показался ему знакомым. Долго искать ответ не пришлось: это были те самые почерк и чернила, которыми столь странно были дополнены условия договора. Он узнал угловатые, детские каракули. Ришар вскрыл конверт и прочёл:

«Мой дорогой директор,

Прошу прощения за то, что тревожу вас в те драгоценные минуты, когда вы решаете судьбы лучших артистов Оперы, обновляете важные контракты и заключаете новые; и всё это с такой прозорливостью, с таким пониманием театра, знанием публики и её вкусов, так уверенно и авторитетно, что даже мне с моим многолетним опытом остаётся только умолкнуть в восхищении. Я осведомлён о том, что вы сделали для Карлотты, Сорелли и малютки Жамме, а также для других, чьи выдающиеся качества, талант или гений вы сумели распознать. (Вы, конечно, понимаете, кого я имею в виду, когда пишу эти строки; очевидно, что не Карлотту, которая визжит, как мартовская кошка, и никогда не должна была покидать сцену ресторана «Амбассадор» и кафе «Жакен»; не Сорелли, чьи успехи в основном ограничиваются внешними данными; и не малютку Жамме, которая танцует, как телёнок на лугу. И уж точно не Кристину Даэ, чей гений неоспорим, но которую вы старательно не подпускаете к значимым ролям.) Впрочем, это всё ваше дело, и вы вправе распоряжаться, как считаете нужным, не так ли?

Тем не менее я хотел бы воспользоваться тем, что вы пока не выставили Кристину Даэ за дверь, чтобы услышать её сегодня вечером в роли Зибеля, поскольку роль Маргариты, несмотря на её недавний триумф, для неё теперь закрыта. И прошу вас не распоряжаться моей ложей сегодня или в другие дни, так как я не могу завершить это письмо, не выразив своего крайнего неудовольствия тем, что в последние дни, придя в Оперу, я с удивлением узнавал, что моя ложа была продана, согласно вашему распоряжению, данному театральной кассе.

Я не стал возмущаться, во-первых, потому что я противник скандалов, а во-вторых, потому что я предполагал, что ваши предшественники, мсье Дебьенн и Полиньи, которые всегда были так любезны ко мне, забыли упомянуть вам о моих небольших причудах. Однако недавно я получил от них ответ на мой запрос, из которого ясно следует, что вы знакомы с моим уставом и, следовательно, намеренно насмехаетесь надо мной. Если вы хотите, чтобы между нами был мир, не начинайте с того, чтобы лишить меня ложи!

Принимая во внимание эти небольшие замечания, остаюсь, мой дорогой директор, вашим покорным и преданным слугой.

Призрак Оперы».

К письму прилагалась вырезка из раздела объявлений «Театрального ревю», которая гласила: «П. О.: Р. и М. поступили непростительно. Мы их предупредили и оставили им ваши инструкции. С уважением!»

Едва Фирмен Ришар дочитал письмо, как дверь его кабинета распахнулась, и порог переступил мсье Моншармен, держа в руках точно такое же письмо, как то, которое получил его коллега. Они посмотрели друг на друга и разразились хохотом.

– Комедия продолжается, – сказал мсье Ришар, – но это не смешно!

– Что это значит? – спросил мсье Моншармен. – Неужели они думают, что, раз были директорами Оперы, то получат бесплатную ложу на вечные времена?

Для обоих не было никаких сомнений в том, что эти два письма – плод остроумного розыгрыша их предшественников.

– У меня нет настроения долго терпеть такие выходки! – заявил Фирмен Ришар.

– Розыгрыш безобидный, – заметил Арман Моншармен.

– Так что им нужно? Ложа на сегодняшний вечер?

Мсье Фирмен Ришар распорядился выяснить, не занята ли ложа первого яруса номер пять, и предоставить её на вечер мсье Дебьенну и мсье Полиньи.

Ложа и в самом деле оказалась свободна, и билеты были отправлены бывшим директорам. Мсье Дебьенн жил на углу улицы Скриб и бульвара Капуцинок, а мсье Полиньи – на улице Обер. Оба письма от Призрака Оперы были сданы в почтовое отделение на бульваре Капуцинок. Моншармен обратил на это внимание, рассматривая конверты.

– Вот видишь! – сказал Ришар.

Они пожали плечами и посетовали, что люди их возраста всё ещё развлекаются такой чепухой.

– Могли бы быть и повежливее! – отметил Моншармен. – Ты заметил, какие гадости они написали о Карлотте, Сорелли и малютке Жамме?

– Зависть, милый друг, обыкновенная зависть… Подумать только, что они пошли на то, чтобы оплатить переписку в «Театральном ревю»… Неужели им больше нечем заняться?

– Кстати! – снова заговорил Моншармен. – кажется, их очень интересует милашка Кристина Даэ…

– Ты не хуже меня знаешь, что она порядочная девушка, – ответил Ришар.

– А ещё я знаю, как зарабатывают репутацию, – ответил Моншармен. – Вот я, к примеру, не знаю, чем отличается скрипичный ключ от басового, а считаюсь хорошим музыкантом.

– Не тревожься, никто тебя им не считает, – сказал Ришар и приказал швейцару впустить артистов, которые уже два часа прогуливались по коридору, ожидая, когда откроются директорские двери, за которыми их ждали слава и деньги… или увольнение.

Весь день прошёл в обсуждениях, переговорах, подписании и разрыве контрактов – так что уверяю вас, что в тот вечер – 25 января – наши директора, утомлённые бесконечными интригами, спорами, угрозами, признаниями в любви или ненависти, рано легли спать, даже не соизволив заглянуть в ложу номер пять, чтобы узнать, по вкусу ли мсье Дебьенну и Полиньи вечерний спектакль. Со дня ухода прежнего руководства Опера не простаивала, и мсье Ришар успел провести несколько необходимых работ, не прерывая хода представлений.

На следующее утро мсье Ришар и мсье Моншармен нашли в своей почте благодарственную открытку от Призрака, на которой было написано следующее:

«Мой дорогой директор,

Спасибо, что уделили время. Прекрасный вечер. Даэ восхитительна. Уделите внимание хору. Карлотта – великолепный, но банальный инструмент. Напишу вам скоро насчёт 240 000 франков – точнее, 233 424 франков 70 сантимов; мсье Дебьенн и Полиньи уже передали мне 6575 франков 30 сантимов, что составляет мои первые десять дней пенсии в этом году, – их последний рабочий день состоялся 10-го числа.

Ваш покорный слуга, П. О.».

А ещё обнаружилось письмо от мсье Дебьенна и Полиньи.

«Мсье,

Благодарим вас за любезность, но вы без труда поймёте, что перспектива вновь услышать «Фауста», как бы это ни было сладостно для бывших директоров Оперы, не заставит нас забыть, что мы не имеем права занимать ложу первого яруса номер пять, которая принадлежит исключительно тому, о ком мы имели случай поговорить с вами, перечитывая в последний раз устав – заключительный абзац статьи номер 63.

Примите и проч.».

– Они начинают меня раздражать! – яростно заявил Фирмен Ришар, выхватывая письмо из рук читавшего его Моншармена.

В тот же вечер ложа первого яруса номер пять была сдана.

На следующее утро мсье Ришар и мсье Моншармен обнаружили на своём столе отчёт инспектора большого зала о событиях, произошедших накануне вечером в ложе № 5. Основная часть отчёта была короткой.

«Сегодня, – пишет инспектор (он составил отчёт в тот же вечер), – мне пришлось дважды, в начале и в середине второго акта, вызывать полицейского, чтобы эвакуировать из первой ложи номер пять её обитателей. Они прибыли к началу второго акта и возмутили публику громкими смешками и нелепыми комментариями. Со всех сторон доносились призывы к тишине и протесты, и тогда капельдинерша обратилась ко мне за помощью. Я вошёл в ложу и сделал необходимые замечания, однако занимавшие ложу, судя по всему, были не в своём уме и несли чепуху. Я предупредил их, что, если подобное повторится, мне придётся вывести их из зала. Однако как только я ушёл, их смех и протесты зала возобновились. Я вернулся с полицейским, который вывел нарушителей, требующих (со смехом!) вернуть им деньги. Наконец они успокоились, и я позволил им вернуться в ложу. Однако вскоре снова послышался смех, и на этот раз я был вынужден окончательно вывести их из зрительного зала».

– Пошлите за инспектором! – крикнул Ришар своему секретарю, который прочитал отчёт первым и уже сделал в нём пометки синим карандашом.

Секретарь, мсье Реми, двадцати четырёх лет, с аккуратными усиками, элегантный, утончённый, всегда безупречно одетый (даже днём в обязательном сюртуке), умный, но робевший перед директором, получал жалованье в 2400 франков в год. Он следил за прессой, отвечал на письма, распределял ложи и бесплатные билеты, назначал встречи, разговаривал с теми, кто ожидал в приёмной, бегал к больным артистам, искал дублёров, вёл переписку с руководителями отделов. Но прежде всего он был «замком» на кабинете директора. Тем не менее его могли в любой момент уволить без компенсации, ведь он не был официально признан администрацией, а нанимал его лично директор.

Мсье Реми, который уже послал за инспектором, отдал приказ впустить его.

Инспектор вошёл, слегка обеспокоенный.

– Расскажите нам, что произошло, – резко сказал Ришар.

Инспектор сразу начал сбивчиво пересказывать события и сослался на составленный отчёт.

– Ну, а эти люди, почему они смеялись? – спросил Моншармен.

– Мсье директор, они, должно быть, хорошо поужинали и больше настроились на шутки, чем на хорошую музыку. Когда они заявились, то сначала сразу же вышли из ложи и позвали капельдинершу, спросив её: «Посмотрите, в ложе ведь никого нет?» – «Нет», – ответила она. «Ну вот, – сказали они, – а когда мы вошли, то услышали голос, который сказал, что там кто-то есть».

Мсье Моншармен не мог не улыбнуться мсье Ришару, но тот остался серьёзен. Ришар, имея богатый опыт подобных выходок, мгновенно распознал во всём этом злую шутку, которая сначала кажется смешной, но вскоре начинает сильно раздражать.

Инспектор, желая угодить улыбающемуся Моншармену, сам тоже улыбнулся. Увы, эта улыбка оказалась роковой! Взгляд Ришара пронзил инспектора, и тот тут же сделал чрезвычайно скорбное лицо.

– Когда эти люди пришли, – строго спросил кипящий от гнева Ришар, – в ложе никого не было?

– Никого, мсье директор! Никого! Ни в ложе справа, ни в ложе слева – никого, клянусь вам!

– А что сказала капельдинерша?

– О, капельдинерша всё объяснила очень просто: она сказала, что это был Призрак Оперы. Вот так!

Инспектор хихикнул. Но тут он понял, что допустил ошибку, так как, едва произнёс эти слова – «Призрак Оперы», – лицо мсье Ришара из мрачного превратилось в свирепое.

– Немедленно приведите мне эту капельдинершу! – распорядился он. – Сейчас же!

Инспектор хотел возразить, но Ришар закрыл ему рот грозным «Заткнитесь!». Затем, когда казалось, что губы несчастного подчинённого сомкнулись навсегда, директор приказал раскрыть их снова.

– Что это ещё за «Призрак Оперы»? – рыкнул он.

Но инспектор оказался не в состоянии произнести ни слова. Его отчаянная мимика красноречиво выражала либо полное неведение, либо категорическое нежелание что-либо знать.

– Вы его видели, этого Призрака Оперы? – спросил директор.

Энергичным отрицательным движением головы инспектор дал понять, что никогда его не видел.

– Тем хуже! – холодно заметил Ришар.

Глаза инспектора расширились до невероятных размеров, казалось, они вот-вот выпадут из орбит, вопрошая, почему директор произнёс это зловещее «Тем хуже!».

– Потому что я велю разобраться со всеми, кто его не видел! – объяснил директор. – Раз уж он повсюду, не может быть, чтобы его никто не видел. Я требую, чтобы каждый как следует исполнял свои обязанности!

Глава V
Продолжение Главы «Ложа номер пять»

Сказав это, мсье Ришар перестал обращать внимание на инспектора и занялся делами с вошедшим администратором. Инспектор решил, что можно уйти, и медленно, очень тихо, словно крадучись, попятился к двери. Но мсье Ришар, заметив этот манёвр, пригвоздил его к месту воплем: «Стоять!»

Мсье Реми послал за капельдинершей, которая жила на улице Прованс, всего в двух шагах от Оперы. Вскоре она вошла в кабинет.

– Как вас зовут?

– Мадам Жири. Ну вы же меня знаете, мсье директор, я матушка малютки Жири, ну, той самой, Мег!

Эти слова были произнесены грубым и торжественным тоном, который на мгновение обескуражил мсье Ришара. Он посмотрел на Мадам Жири́: выцветшая шаль, стоптанные туфли, старая тафтяная юбка, шляпа цвета копоти. По всему было видно, что мсье директор совершенно её не знал или не помнил, как и её дочь, «а уж тем более Мег»! Но мадам Жири была о себе иного мнения, эта знаменитая капельдинерша (вполне возможно, что от её имени произошло словечко из театрального жаргона – «жири́»; «Это всё жири́» – так скажет актриса, упрекая коллегу в сплетнях и болтовне), – так вот, эта капельдинерша, повторимся, считала, что её знают все.

– Нет, не знаю! – рявкнул мсье директор. – Но, мадам Жири, мне всё же хотелось бы понять, что произошло вчера вечером, отчего вы с мсье инспектором были вынуждены вызвать полицейского?!

– Я как раз хотела вам об этом рассказать, мсье директор, чтобы с вами не случились такие же неприятности, как с мсье Дебьенном и Полиньи… Они, впрочем, тоже поначалу не хотели меня слушать.

– Я не об этом вас спрашиваю. Я хочу знать, что случилось вчера вечером!

Мадам Жири покраснела от негодования. Никогда с ней не разговаривали в таком тоне. Она встала, как будто собиралась уйти, собрав складки своей юбки и с достоинством потрясая перьями своей шляпы цвета копоти. Но, передумав, снова села и гордо ответила:

– Да вот, снова приставали к Призраку!

Тут, когда мсье Ришар уже готов был взорваться, вмешался мсье Моншармен и взял расспросы в свои руки. Выяснилось: для мадам Жири было совершенно естественно, что голос отвечает, будто в ложе кто-то есть, хотя на самом деле она пуста. Она не могла объяснить этот вовсе не новый для себя феномен ничем иным, кроме как вмешательством Призрака. Этого Призрака никто не видел в ложе, но все его слышали. Она сама слышала его много раз. А ей-то можно верить, потому как она никогда не лжёт! Да хоть спросите мсье Дебьенна и Полиньи, а заодно и всех её знакомых. И ещё мсье Изидора Саака, которому Призрак сломал ногу!

– Вот как? – перебил Моншармен. – Призрак сломал ногу этому бедняге Изидору Сааку?

Мадам Жири округлила глаза, в которых читалось удивление, вызванное столь вопиющим невежеством. Наконец она согласилась просветить несчастных незнаек. Неприятности случились ещё при мсье Дебьенне и Полиньи, опять же в ложе номер пять, и тоже когда давали «Фауста».

Мадам Жири откашлялась, прочищая горло, будто собиралась пропеть всю партитуру Гуно. И поведала следующее:

– Вот какое дело, мсье. В тот вечер на первом ряду сидели мсье Маньера и его супруга, владельцы мастерской на улице Могадор, а за мадам Маньера их близкий друг, мсье Изидор Саак. Мефистофель пел… – Мадам Жири запела:

Сон твой детский, безмятежный
отгони от глаз…

И вот, мсье Маньера слышит в правом ухе, а жена его сидела слева, голос, который говорит ему: «Ах, ах! Это не Жюли так безмятежно спит!» А жену его как раз зовут Жюли. Мсье Маньера поворачивается направо, чтобы посмотреть, кто ему это сказал. Никого! Он потёр ухо и думает: «Неужели у меня бред?» И тут Мефистофель продолжает арию… Но я, может быть, утомила мсье директоров?

– Нет, нет! Продолжайте…

– Мсье директоры слишком добры! – Мадам Жири кокетливо улыбнулась. – Итак, Мефистофель продолжал свою песню.

Мадам Жири запела:

Слышен сердца стон,
поцелуев твоих жгучих
страстно молит он!

И тут же мсье Маньера снова слышит в правом ухе голос, который говорит ему: «Ах! ах! А Жюли бы не отказала Изидору в поцелуе!» Тут он поворачивается, но на этот раз к своей даме и Изидору, и что же видит? Изидор взял его жену за руку и осыпает её поцелуями прямо в вырез на перчатке… вот так, добрые мсье. – Мадам Жири осыпала поцелуями тот уголок кожи, который выглядывает из-под её перчатки. – Ну, вы понимаете, что там началось! Щёлк! Хлоп! Мсье Маньера, такой высокий и крепкий, как вы, мсье Ришар, отвесил пару пощёчин мсье Изидору Сааку, худому и слабому, как мсье Моншармен, при всём моём уважении… Вот уж был скандал. В зале кричали: «Хватит! Прекратите!.. Он его убьёт!..» Наконец, мсье Изидор Саак сбежал…

– Значит, Призрак не сломал ему ногу? – спросил мсье Моншармен, немного раздосадованный тем, что его внешность произвела на мадам Жири столь незавидное впечатление.

– Сломал, мсье, – высокомерно ответила мадам Жири (которая поняла обидный намёк). – Он сломал её ему напрочь на большой лестнице, по которой тот слишком быстро спускался, мсье! И настолько, честное слово, что бедняга вряд ли скоро встанет на неё обратно!

– Сам Призрак рассказал вам о тех словах, которые он прошептал в правое ухо мсье Маньера? – Продолжал, сохраняя комически серьёзный тон, «судья-следователь» Моншармен.

– Нет, мсье, это мсье Маньера рассказал. Так что…

– А вы, вы сами говорили с Призраком, моя дорогая мадам?

– Как я говорю с вами, мой дорогой мсье!

– А когда Призрак говорит с вами, что вы слышите?

– Ну, он говорит мне принести ему маленькую скамеечку!

При этих словах, произнесённых с полной торжественностью, лицо мадам Жири стало подобно мрамору сарранколин – жёлтому, с красноватыми прожилками, как у колонн, поддерживающих большую лестницу.

На этот раз Ришар разразился смехом, присоединившись к Моншармену и секретарю Реми; но инспектор, наученный горьким опытом, уже не смеялся. Прислонившись к стене, он нервно вертел ключи в кармане, ломая голову над тем, чем же закончится эта история. И чем более строгий и надменный тон принимала мадам Жири, тем сильнее инспектор боялся нового всплеска гнева мсье директора! И вот теперь, видя веселье руководства, мадам Жири осмелела и решила прибегнуть к угрозам! Да, она решила пригрозить директорам!

– Вместо того чтобы смеяться над Призраком, – воскликнула она с возмущением, – лучше бы вы поступили, как мсье Полиньи, который сам убедился…

– Убедился в чём? – перебил её Моншармен, которому ещё никогда в жизни не было так весело.

– В существовании Призрака!.. Я же вам говорю… Послушайте! – Она внезапно успокоилась, потому что сочла момент слишком серьёзным. – Послушайте!.. Я помню всё так, словно это было вчера. Ставили «Иудейку». Мсье Полиньи захотел лично, в одиночестве, присутствовать на спектакле в ложе Призрака. Госпожа Краусс имела невероятный успех. Она только что исполнила… вы же знаете, арию из второго акта… – Мадам Жири запела вполголоса:

С тобою жить и умереть…

– Хорошо, хорошо, я понял… – с чуть насмешливой улыбкой произнёс мсье Моншармен.

Но мадам Жири продолжала петь басом, обмахиваясь пером своей шляпы цвета сажи:

Бежим, бежим же навсегда…

– Да, да! Мы поняли! – нетерпеливо повторил Ришар. – И что дальше? Дальше?

– И тогда Леопольд восклицает: «Бежим!» Не так ли? А Элеазар останавливает их и спрашивает: «Куда вы мчитесь?» Так вот, ровно в этот момент мсье Полиньи, которого я наблюдала из соседней ложи, что оставалась невыкупленной… Мсье Полиньи встал, как статуя, и отправился прочь, прямой как палка. И я едва успела спросить его, как Элеазар: «Куда вы?» Но он мне не ответил и был белее мела! Я смотрела, как он спускается по лестнице, но он не сломал себе ногу… Однако он шёл как во сне, как в дурном сне, и, кажется, даже потерял дорогу… хотя уж кто-кто, а он должен знать Оперу как свои пять пальцев!

Так говорила мадам Жири, замолкая время от времени, чтобы оценить произведённый эффект. История о Полиньи заставила Моншармена задумчиво покачать головой.

– Да, но как же Призрак Оперы попросил у вас скамеечку? – поинтересовался он, пристально глядя на мадам Жири, словно играя в гляделки.

– Ну, это началось с того самого вечера… Потому что после того вечера нашего Призрака оставили в покое… никто больше не пытался оспаривать у него ложу. Мсье Дебьенн и Полиньи распорядились, чтобы она всегда была в его распоряжении. И с тех пор, как он приходил, он всегда просил у меня скамеечку…

– Э-э-э! Призрак, который просит скамеечку? Значит, ваш Призрак – женщина? – поинтересовался Моншармен.

– Нет, Призрак – мужчина.

– Откуда вы это знаете?

– У него мужской голос, ох, такой мягкий мужской голос! Вот как это было: когда он приходит в Оперу, обычно это происходит к середине первого акта, он трижды коротко стучит в дверь ложи номер пять. В первый раз, когда я услышала эти три стука, зная, что в ложе никого нет, можете представить, как я была заинтригована! Я открываю дверь, слушаю, смотрю: никого! И вдруг слышу: «Мадам Жюль (так звали моего покойного мужа), скамеечку, пожалуйста!» Клянусь, мсье директор, я прямо застыла как столб… Но голос продолжил: «Не бойтесь, мадам Жюль, это я, Призрак Оперы!» Я посмотрела в сторону, откуда доносился голос, такой добрый и «приятный», что мне уже почти не было страшно. Голос, мсье директор, доносился из первого кресла в первом ряду справа. Хотя я никого там не увидела, но могу поклясться, что там кто-то сидел и говорил. Кто-то очень вежливый, надо сказать.

– А что ложа справа от номера пять, – спросил Моншармен, – она была занята?

– Нет. Ложа семь и ложа три слева ещё не были заняты. Спектакль только начался.

– И что вы сделали?

– Ну, принесла маленькую скамеечку. Конечно, он просил скамейку не для себя, а для своей дамы! Но её я никогда не слышала и не видела…

Что? Как? У Призрака есть дама?! Взгляды Моншармена и Ришара, отведённые от мадам Жири, обратились к инспектору, который за спиной капельдинерши отчаянно размахивал руками, пытаясь привлечь внимание директоров. Он стучал себя пальцем по лбу, намекая, что мамаша Жири сошла с ума, чем окончательно убедил мсье Ришара избавиться от инспектора, держащего в штате ненормальных «служащих». Между тем мадам Жири, поглощённая рассказом, продолжала нахваливать щедрость Призрака:

– В конце представления он всегда оставляет мне сорок су, иногда сто, а то и десять франков, если его не было несколько дней. Только вот с тех пор, как его снова начали беспокоить, он больше ничего не оставляет…

– Простите, любезная… – (Перья на её шляпе вновь возмущённо затрепетали от такой фамильярности.) – Простите! Но как же Призрак передаёт вам эти сорок су? – спросил Моншармен.

– Ох, он оставляет их на полочке в ложе. Я нахожу там деньги вместе с программой, которую я ему приношу. Иногда нахожу даже цветы, розу, что упала, наверное, с корсажа его дамы… потому что, конечно, иногда он приходит с дамой, раз однажды они забыли веер.

– Ах, веер? Призрак забыл веер?

– И что вы с ним сделали?

– Ну, я вернула его на следующий раз.

Тут вмешался инспектор:

– Вы нарушили правила, мадам Жири, я вынужден наложить на вас штраф.

– Замолчите, идиот! – пророкотал мсье Фирмен Ришар.

– Вы вернули веер! И что потом?

– А потом они его забрали, мсье директор; после спектакля он пропал, зато на его месте лежала коробка английских конфет, которые я так люблю, мсье директор. Это так мило со стороны Призрака…

– Ладно, мадам Жири… Вы можете быть свободны.

Когда мадам Жири покинула кабинет, мсье директора приказали инспектору уволить старую фантазёрку. Когда заявляющий о своей преданности делу инспектор ушёл, мсье директора поручили администратору уладить формальности с увольнением и этого служащего. Сами же Моншармен и Ришар решили немедленно прогуляться к ложе номер пять.

И мы скоро последуем за ними.

Глава VI
Заколдованная скрипка

Кристина Даэ, став жертвой интриг, к которым мы вернёмся позже, не смогла сразу повторить свой триумф того памятного концерта в Опере. Однако вскоре ей представилась возможность выступить в частной обстановке, у герцогини Цюрихской, где она исполнила лучшие арии из своего репертуара.

Вот как отозвался о ней один из гостей, выдающийся критик X. Y. Z.:

«Когда слышишь её в «Гамлете», невольно задумываешься: неужели сам Шекспир спустился на Елисейские Поля, чтобы наставить её в роли Офелии? А когда она надевает звёздную диадему Царицы ночи, кажется, что и Моцарт должен покинуть обитель вечности, чтобы услышать этот голос. Но нет, ему вовсе не нужно покидать райские кущи, потому что её звенящий, искрящийся голос, как у магической исполнительницы его «Волшебной флейты», достигает небесных высот, взмывая с такой лёгкостью, с какой она сама когда-то шагнула из деревенской хижины в Скётелёфе во дворец из золота и мрамора, созданный мсье Гарнье[4]».

Однако после вечера у герцогини Цюрихской Кристина перестала выступать на светских мероприятиях. Она отклоняла приглашения и отказывалась от гонораров. Без каких-либо правдоподобных объяснений она не стала участвовать в благотворительном вечере, хотя сначала дала своё согласие. Казалось, она больше не владеет своей судьбой или боится нового триумфа.

Когда Кристина узнала, что граф де Шаньи, желая угодить своему брату, настойчиво ходатайствовал за неё перед мсье Ришаром, она написала ему письмо с благодарностью и просьбой больше не упоминать её перед директорами. Что могло скрываться за столь странным поведением? Одни утверждали, что в певице говорит гордыня, другие склонялись к божественной скромности. Но на сцене скромных не бывает. Честно говоря, я бы скорее назвал это иначе: ужас. Да, я убеждён, что Кристина Даэ испугалась того, что случилось. Не потрясена успехом – вовсе нет! У меня есть письмо Кристины (из коллекции Перса), написанное в те дни. Перечитав его, я убеждён: она не была ошеломлена или смущена своим успехом. Нет. Она была в ужасе. Да, именно в ужасе! «Я не узнаю себя, когда пою!» – писала она.

Бедная, чистая, нежная девушка! Она нигде не появлялась, а виконт де Шаньи тщетно пытался с ней встретиться. Он написал ей письмо, умоляя о разрешении её навестить, и уже почти потерял надежду на ответ, как однажды утром получил вот такую записку:

«Сударь!

Я не забыла маленького мальчика, который однажды достал из морских волн мой шарф. Мне отчаянно захотелось написать вам об этом сегодня, в день отъезда в Перро. Меня зовёт туда священный долг. Завтра – годовщина смерти моего бедного отца, которого вы знали и который так вас любил. Он похоронен со своей скрипкой на кладбище у маленькой церкви, у подножия холма, где мы столько играли детьми, рядом с дорогой, и где, чуть повзрослев, мы попрощались в последний раз».

Получив это письмо от Кристины Даэ, виконт де Шаньи схватил справочник с расписанием поездов, быстро оделся, оставил несколько строк брату и поспешил на вокзал Монпарнас. Но прибыл туда слишком поздно, чтобы успеть на утренний поезд, как рассчитывал.

Рауль провёл день в томительном ожидании и только к вечеру, уже сидя в вагоне, ощутил прилив радости. Всю дорогу он перечитывал письмо Кристины, наслаждаясь его ароматом. Перед его глазами вставал нежный образ из прошлого. В ту ночь в поезде он видел во сне лишь её – Кристину Даэ.

На рассвете Рауль сошёл на станции Ланьони и поспешил сесть в дилижанс, направлявшийся в Перро-Гирек. Он оказался единственным пассажиром. Расспросив кучера, узнал, что накануне вечером молодая женщина, похожая на парижанку, добралась до Перро и остановилась в гостинице «Закат Солнца». Это могла быть только Кристина. Она приехала одна. Рауль глубоко вздохнул. Он сможет поговорить с Кристиной наедине. Он любил её до безумия, любовь душила его! Этот юноша, объехавший весь мир, был чист, как невинная девушка, никогда не покидавшая отчий дом. И чем ближе он был к Кристине, тем отчётливее вспоминал подробности её жизни. Многие её детали до сих пор неизвестны широкой публике…

Жил когда-то в маленькой деревушке неподалёку от Упсалы[5] крестьянин, который в будни пахал землю, а по воскресным дням пел в церковном хоре. У него была малютка-дочь, и он научил её нотам прежде, чем она научилась читать. Отец Даэ, возможно сам того не осознавая, был выдающимся музыкантом. Он играл на скрипке и считался лучшим менестрелем во всей Скандинавии. Его слава распространилась далеко за пределы родной деревни, и его часто приглашали играть на праздниках. Мать Кристины умерла, когда девочке было всего шесть лет. Тогда отец, который любил только дочь и музыку, продал свой небольшой участок земли и отправился искать славу в Упсалу. Но там его ждала лишь нищета.

Он оставил город, стал ходить по ярмаркам, играя на скрипке и напевая скандинавские мелодии, а дочь, не покидавшая его ни на минуту, с восторгом слушала или пела в унисон. Однажды на ярмарке в Лимби их услышал профессор Валериус и пригласил в Гётеборг. Он утверждал, что отец был величайшим скрипачом в мире, а его дочь обладала всеми данными для того, чтобы стать великой артисткой. Благодаря профессору у девочки появилась возможность получить образование. Она неизменно восхищала окружающих своей красотой, грацией и стремлением к совершенству. За короткое время Кристина сделала поразительные успехи. Профессор Валериус и его жена вскоре были вынуждены переехать во Францию. Отца и дочь Даэ они взяли с собой. Мадам Валериус относилась к Кристине как к родному ребёнку.

На чужбине старик-скрипач начал чахнуть, тоскуя по родине. В Париже он почти не выходил из дома, жил в своём мире, который создавал, играя на скрипке. Он подолгу просиживал у себя в комнате с дочерью и тихо наигрывал знакомые с детства мелодии. Мадам Валериус иногда подкрадывалась к двери, тяжело вздыхала, смахивала слезу и на цыпочках уходила. Она тоже тосковала по скандинавскому небу.

Отец Даэ обретал силы только летом, когда вся семья отправлялась отдыхать в Перро-Гирек, в уголок Бретани, тогда ещё почти неизвестный парижанам. Ему нравилось местное море, в котором он видел, как он говорил, синеву родных волн. Он часто играл на пляже свои самые печальные мелодии и утверждал, что море, прислушиваясь, замолкает. После долгих уговоров мадам Валериус смирилась и с другой прихотью старого менестреля.

В сезон «пардонов», деревенских праздников, танцев и пиршеств, он снова, как в прежние времена, отправился в путь со своей скрипкой и взял с собой дочь на целых восемь дней. В слушателях никогда не бывало недостатка. Старик и девочка пели в маленьких деревеньках, ночевали в сараях, не балуя себя гостиницами, спали на соломе, прижавшись друг к другу, как когда-то в Швеции, когда у них не было ни гроша. Теперь они носили добротную одежду, отказывались от монет, которые им предлагали, и ничего не просили. Никто не мог понять, почему этот скрипач, бродивший по дорогам с прекрасной девочкой, которая пела ангельским голосом, отказывался от денег. Их провожали от деревни к деревне.

Однажды мальчик из города, который приехал на море со своей гувернанткой, долго-долго шёл за Кристиной, потому что был не в силах с ней расстаться. Её милый, чистый голос словно приковал его. Они подошли к бухте Трестрау. В те дни там не было ничего, кроме неба, моря и золотистого берега. А ещё там дул сильный ветер, который унёс шарф Кристины в море. Она вскрикнула, вскинула руки, но шарф унесло уже далеко.

– Не беспокойтесь, мадемуазель, – послышался чей-то голос, – я принесу ваш шарф!

И она увидела мальчика, который бросился к воде, несмотря на крики и протесты дамы, одетой в чёрное. Мальчик, не раздеваясь, вошёл в море и выловил шарф. И юный храбрец, и шарф промокли до нитки! Дама в чёрном никак не желала успокоиться, а Кристина от души смеялась и целовала мальчика. Это был виконт Рауль де Шаньи. На лето он приезжал к тётушке в Ланьони. С Кристиной отныне они виделись почти каждый день и вместе играли. По просьбе тётушки Рауля отец Даэ согласился давать маленькому виконту уроки игры на скрипке. Так Рауль полюбил те же мелодии, что и Кристина.

Оба были мечтательными и безмятежными созданиями. Они любили старинные истории и бретонские легенды и порой бродили от дома к дому, будто побирушки, и просили: «Мадам или добрый мсье, расскажите нам какую-нибудь историю!» Детям редко кто отказывал. Какая же бретонская бабушка хотя бы раз в жизни не видела, как корриганы[6] танцуют на вересковых пустошах в лунном свете?

Но больше всего они любили, когда в сумерках отец Даэ садился рядом с ними на обочине дороги. Солнце опускалось за море, и старый скрипач негромко, словно боясь спугнуть Призраков, рассказывал красивые, чарующие или мрачные легенды северной страны. Иногда они были прекрасны, как сказки Андерсена, иногда печальны, как песни великого поэта Рунеберга. Когда он умолкал, дети нетерпеливо просили: «Ещё!»

Одна история начиналась так:

«Король сидел в маленькой лодке посреди спокойных и глубоких вод, которые открываются, как блестящий глаз, средь норвежских гор…»

А другая – вот так:

«Маленькая Лотта думала обо всём и ни о чём. Подобно летней птице, она парила в золотых лучах солнца, а на её светлых кудрях покоился весенний венок. Её душа была такой же чистой, как её взгляд. Она нежно любила мать, всегда помнила о кукле, заботилась о своём платье, красных туфельках и скрипке, но больше всего Лотта любила засыпать под пение Ангела музыки».

Слушая рассказ старика, Рауль смотрел в голубые глаза и на золотистые волосы Кристины. А Кристина думала, как же счастлива была маленькая Лотта, засыпая под пение Ангела музыки. Почти в каждой истории отца появлялся этот Ангел, и дети без конца расспрашивали о нём. Отец Даэ утверждал, что все великие музыканты, все великие художники хотя бы раз в жизни встречались с Ангелом музыки. Он иногда склоняется над их колыбелью, как вышло с маленькой Лоттой, и потому случаются чудеса – шестилетние дети играют на скрипке лучше, чем пятидесятилетние мужчины, что, согласитесь, весьма необычно. Иногда Ангел приходит намного позже, потому что дети не слушаются, не учат ноты и ленятся запоминать гаммы. А иногда Ангел не приходит вовсе, если человек не чист душой и у него неспокойная совесть. Ангела никто не видит, но его голос слышат избранные души. И случаются такие встречи, когда меньше всего этого ждёшь: в моменты грусти и отчаяния. Вдруг возникнет небесная мелодия, запоёт божественный голос, и эти воспоминания остаются со счастливчиком на всю жизнь. Те, кто встретился с Ангелом, будто загораются изнутри. Их охватывает дрожь, которой не ощущают простые смертные. А стоит им прикоснуться к музыкальному инструменту или запеть, как воздух наполняют мелодии дивной красоты.

Люди, которые не знают, что избранных посетил Ангел, называют их гениями.

Маленькая Кристина спрашивала отца, слышал ли он когда-нибудь Ангела. Но отец Даэ грустно качал головой, взгляд, устремлённый на дочь, вспыхивал, и он говорил:

– Девочка моя, однажды ты его услышишь! Когда я буду на небесах, то пошлю его к тебе, обещаю!

А потом отец Даэ начал кашлять. Пришла осень, и Рауль с Кристиной расстались.

Через три года, повзрослев, они встретились. Это произошло снова в Перро, и воспоминания о той встрече Рауль сохранил на всю жизнь. Профессор Валериус к тому времени умер, но мадам Валериус осталась во Франции, где её удерживали дела. А вместе с ней и отец Даэ с дочерью, решившие не покидать свою покровительницу. Они пели и играли для неё на скрипке, ведь музыка стала её единственным утешением.

Молодой человек попал в Перро с оказией и, конечно, навестил дом, где когда-то жила его подруга. Первым, кого он увидел, был старик Даэ, который поднялся со своего места со слезами радости на глазах и обнял его. Он сказал, что не проходило и дня, чтобы Кристина не вспоминала его. Старик ещё говорил, когда дверь открылась и вошла очаровательная девушка, которая несла на подносе дымящийся чай. Она узнала Рауля, и её очаровательное лицо вспыхнуло нежным румянцем. Кристина в замешательстве молчала. Рауль подошёл к ней и поцеловал. Она не отшатнулась. Кристина задала несколько вопросов, любезно подала чай, забрала поднос и вышла из комнаты. Пытаясь справиться с волнением, она ушла в сад и села на скамейку. Юное сердце мадемуазель впервые затрепетало. Рауль её отыскал, и они проболтали до вечера, напрасно пытаясь отогнать навязчивое смущение. Оба изменились и не узнавали друг друга, а потому обменивались намёками, как дипломаты, и говорили о посторонних вещах, никак не связанных с зарождающимися чувствами. Когда они расстались на обочине дороги, Рауль поцеловал дрожащую руку Кристины и сказал: «Мадемуазель, я никогда вас не забуду!» Не сделав и нескольких шагов, он уже пожалел об этих смелых словах, ибо прекрасно понимал, что Кристина Даэ не может быть женой виконта Шаньи.

Что до Кристины, она вернулась к отцу и сказала:

– Ты не находишь, что Рауль уже не так мил, как прежде? Я его больше не люблю!

Чтобы не думать о виконте, она погрузилась в искусство. Её успехи оказались поразительными. Все, кто слышал её пение, прочили Кристине блестящее будущее. А потом умер отец, и она как будто потеряла вместе с ним голос, душу и талант. Её данных хватило, чтобы поступить в Консерваторию, хоть и с большим трудом. Она ничем не выделялась, машинально ходила на занятия и получила в выпускном классе награду лишь для того, чтобы порадовать старую мадам Валериус, с которой продолжала жить.

Когда Рауль увидел Кристину в Опере, его очаровала её красота и нахлынувшие воспоминания о прошлом, однако в то же время он с изумлением заметил равнодушие девушки к искусству. Прежнее вдохновение пропало. Однако он приходил слушать её снова и снова. Следовал за кулисы. Ждал у двери гримёрной. Пытался привлечь внимание. Не раз провожал её от сцены до порога гримёрной, но она его не замечала. Впрочем, Кристина вообще никого не замечала. Словно это была не молодая женщина, а воплощённое безразличие. Слишком застенчивый, чтобы признаться даже себе, что влюблён, Рауль страдал молча. И вот грянул гром торжественного вечера: небеса разверзлись, на земле раздался голос Ангела, приводя всех, слышавших его, в восторг и переполняя сердце Рауля…

А потом, потом эти ужасные слова, сказанные мужским голосом: «Вы должны меня любить!» – и пустота в гримёрной…

Почему она рассмеялась, когда он сказал ей, едва открывшей глаза: «Я тот самый мальчик, который достал ваш шарф из моря»? Почему она его не узнала? И почему потом написала ему?

О, этот путь такой долгий… долгий… Вот крест у перекрёстка трёх дорог… Вот пустошь, оледеневший вереск, застывший пейзаж под белым небом. Стёкла в окнах дилижанса дрожат, звенят, будто разбиваются в его ушах… Как грохочет дилижанс и как медленно он едет! Он узнаёт хижины… ограды, откосы, деревья вдоль дороги… Вот последний поворот, после которого начнётся спуск, и откроется море… большая бухта Перро…

Значит, она остановилась в гостинице «Закатное Солнце». Ну конечно, другой-то здесь нет. И в ней очень уютно. Он помнит, как в прежние времена там рассказывали удивительные истории!

Как сильно бьётся сердце! Что она скажет, увидев его?

Первой, кого Рауль увидел, войдя в прокуренный зал трактира, была мамаша Трикар. Она узнала виконта и рассыпалась в комплиментах. Потом спросила, зачем он приехал. Рауль покраснел. Сказал, что по делам и решил «заглянуть поздороваться». Трактирщица хотела было подать завтрак, но Рауль вежливо ответил: «Чуть позже». Казалось, он весь превратился в ожидание. Но вот открылась дверь. Рауль встал. Это она! Виконт хотел было заговорить, но лишь отступил на шаг. Кристина стояла молча, улыбаясь, ничуть не удивлённая. Её лицо было свежим и розовым, как спелая клубника в тени. Утренняя прогулка пошла ей на пользу. Девичья грудь, пристанище искреннего сердца, мягко вздымалась. Её глаза, ясные зеркала бледной лазури, будто неподвижные северные озёра, глядели спокойно и безмятежно – в них отражалась кристально чистая душа. Меховая накидка полураспахнута на гибком стане, окутывая линии изящного молодого тела. Рауль и Кристина долго смотрели друг на друга. Мамаша Трикар улыбнулась и незаметно вышла. Наконец Кристина заговорила:

– Вы приехали, и я ничуть не удивлена. У меня было предчувствие, что, вернувшись с мессы, я найду вас здесь, в этой гостинице. Кое-кто сообщил мне о вашем приезде.

– Кто сообщил? – спросил Рауль, взяв в свои руки маленькую руку Кристины, которую она не отняла.

– Мой бедный умерший отец.

Повисло молчание.

– А сказал ли ваш отец, что я люблю вас, Кристина, и что я не могу без вас жить? – спросил Рауль.

Кристина густо покраснела и отвернулась.

– Вы сошли с ума, мой друг, – ответила она дрожащим голосом и рассмеялась, чтобы придать себе уверенности.

– Не смейтесь, Кристина, это очень серьёзно.

– Я хотела, чтобы вы приехали, но вовсе не для того, чтобы говорить мне такие вещи, – серьёзно ответила Кристина.

– Да, вы позвали меня, Кристина. Вы же понимали, что ваше письмо не оставит меня равнодушным и я поспешу в Перро. Разве можно отрицать, что вы знали о моей любви?

– Я думала, что вы вспомните наши детские игры и моего отца. На самом деле не знаю, о чём я думала… Возможно, я поступила неправильно, написав вам… В тот вечер, когда вы так внезапно оказались в моей гримёрной, я будто вновь оказалась далеко-далеко, в прошлом, и написала вам…. Как написала бы маленькая девочка, которой я тогда была. Она была бы счастлива увидеть в миг печали и одиночества друга детства…

Снова тишина. Что-то в Кристине казалось Раулю странным и неестественным, но он не мог понять, что именно. В её словах и голосе не звучало враждебности, о нет… напротив, её глаза полны скорбной нежности. Но почему в этой нежности столько печали?.. Возможно, именно это он хочет узнать и уже начинает злиться…

– Тогда, в гримёрной, вы увидели меня в первый раз, Кристина?

Она не умеет врать.

– Нет! Я уже видела вас несколько раз в ложе вашего брата. А ещё на сцене.

– Я так и думал! – воскликнул Рауль, прикусив губу. – Но почему же тогда, увидев меня в гримёрной, у своих ног, когда я напомнил вам, как принёс ваш шарф из моря, вы ответили мне как незнакомому и даже рассмеялись?

Эти вопросы прозвучали так резко, что Кристина изумлённо посмотрела на Рауля и ничего не ответила. Молодой человек и сам был ошеломлён этой внезапной ссорой, которую осмелился затеять в тот самый миг, когда решился произнести слова нежности, любви и покорности. Так мог бы говорить муж, любовник, имеющий все права, обращаясь к обидевшей его жене или возлюбленной. Сознавая свою ошибку, Рауль не нашёл ничего лучшего, чем вести себя ещё несноснее и нелепее.

– Вы мне не отвечаете! – воскликнул он с яростью и горечью. – Что ж, я отвечу за вас! В комнате был кто-то ещё, кто вас смущал, Кристина! И ему вы не хотели показывать, что можете интересоваться кем-то ещё, кроме него!

– Если кто-то меня смущал, мой друг, – перебила Кристина ледяным тоном, – если кто-то меня смущал в тот вечер, то это были вы, ведь это вас я выставила за дверь!

– Да! Чтобы остаться с другим!

– Что вы сказали, мсье? – воскликнула девушка, тяжело переведя дух. – И о каком другом идёт речь?

– О том, кому вы сказали: «Я пою только для вас! Сегодня вечером я отдала вам свою душу и еле жива!»

Кристина схватила Рауля за руку и сжала её с силой, которой никто бы не заподозрил в её хрупкой фигуре.

– Так вы подслушивали за дверью?

– Да! Потому что я вас люблю… И я всё слышал.

– Что вы слышали? – И девушка, став вдруг странно спокойной, отпустила руку Рауля.

– Он сказал: «Любите меня, вы должны!»

При этих словах лицо Кристины покрылось смертельной бледностью, глаза потемнели… Она пошатнулась, готовая упасть. Рауль бросился к ней, протянул руки, но Кристина уже преодолела эту мимолётную слабость и едва слышно прошептала:

– Говорите! Говорите ещё! Расскажите всё, что вы слышали!

Рауль смотрел на неё в замешательстве, не понимая, что происходит.

– Но говорите же! Вы видите, что я почти умираю!..

– Я слышал, что он ответил, когда вы сказали, будто отдали ему свою душу: «Ваша душа прекрасна, и я вам бесконечно благодарен. Ни один император не получал такого дара! Сегодня ангелы плакали на небесах».

Кристина приложила руку к сердцу. Её взгляд, устремлённый в одну точку, наполнился ужасом, как у безумной женщины. Рауль потрясённо молчал. Но вот глаза Кристины ожили, и по её щекам цвета слоновой кости скатились две жемчужные слезы.

– Кристина!

– Рауль!

Молодой человек попытался обнять её, но она выскользнула из его рук и убежала.

Кристина заперлась в своей комнате, и Рауль тысячу раз осыпал себя упрёками, но в то же время ревность разгоралась в его жилах с неистовой силой. Уж если девушка так разволновалась, узнав, что её секрет раскрыт, значит, секрет этот крайне важен! Конечно, несмотря на услышанное, Рауль не усомнился в чистоте Кристины. Он знал, что она славится своей добродетелью, и понимал, что артистке иногда приходится слышать любовные признания.

Она ответила на них достойно, заявив, что отдала свою душу, но, очевидно, всё это касалось лишь музыки и пения. Очевидно? Тогда почему она так разволновалась? Боже, как мучительно сжалось сердце Рауля! Если бы только встретить того, кто говорил с Кристиной, уж он добился бы от него объяснений.

Почему Кристина сбежала? Почему заперлась?

Рауль отказался от завтрака. Он был совершенно подавлен и с болью ощущал, как текут драгоценные часы вдали от юной шведки. Почему она не хочет прогуляться по дорогим сердцу местам, с которыми их связывало столько воспоминаний? И почему, раз уж ей здесь больше нечего делать, она не возвращается в Париж? Он узнал, что утром она заказала мессу за упокой души отца Даэ и провела долгие часы в молитве в маленькой церкви и у могилы менестреля.

Грустный Рауль направился на кладбище. Он распахнул ворота и в одиночестве бродил среди могил, читая надписи. Его взгляд остановился на ярких цветах, рассыпанных по гранитной плите и обильно покрывавших белую от снега землю. Цветы наполняли холодный уголок бретонской зимы нежным ароматом. Это были удивительные красные розы, словно только что расцветшие на утренней заре в снегу. Жизнь среди мёртвых – ведь смерть была здесь повсюду. Она рвалась из земли, переполненной телами. У стены церкви были сложены сотни черепов и скелетов, и удерживала их лишь тонкая проволочная сеть. Черепа, выложенные, словно кирпичи, и укреплённые в промежутках тщательно очищенными костями, казались фундаментом, на котором стоят стены ризницы. Её дверь располагалась посреди костницы, как это часто бывает в старинных бретонских церквях.

Рауль помолился за Даэ. С жалостью посмотрев на вечные улыбки черепов, виконт покинул кладбище, поднялся на холм и сел на краю пустоши, глядя на море. Ветер злобно мчался вдоль берега, воя на ускользающий дневной свет. Вот свет отступил, побеждённый, и превратился в бледную полоску на горизонте. Тогда ветер стих. Наступил вечер. Рауля окутали ледяные тени, но он не чувствовал холода. Его мысли блуждали по вересковым пустошам, воспоминания поднимались из глубины души одно за другим. Именно сюда, на это место, он часто приходил в сумерках с маленькой Кристиной, чтобы посмотреть, как пляшут корриганы в лунном свете. Он так и не увидел ни одного духа, а ведь на глаза никогда не жаловался. Кристина же, которая неважно видела вдали, утверждала, что наблюдала не один танец. Рауль улыбнулся этой мысли и вдруг вздрогнул. Рядом с ним стояла знакомая фигура, будто появившись из сумеречного безмолвия.

– Как вы думаете, придут сегодня корриганы?

Это была Кристина. Он хотел заговорить. Она закрыла ему рот рукой в перчатке.

– Послушайте, Рауль, – сказала она. – Я твёрдо решила рассказать вам кое-что важное, очень важное!

Её голос дрожал. Рауль не издал ни звука. Он ждал. Она подавленно продолжила.

– Вы помните, Рауль, легенду об Ангеле музыки?

– Помню ли я? Конечно! Я уверен, что именно здесь ваш отец впервые рассказал нам её.

– Здесь же он сказал мне: «Когда я буду на небесах, дитя моё, я пошлю его к тебе». Что ж, Рауль, мой отец на небесах, а меня посетил Ангел музыки.

– Я в этом не сомневаюсь, – серьёзно ответил молодой человек, полагая, что его подруга связывала память об отце с блеском её недавнего триумфа.

Кристина казалась слегка удивлённой хладнокровием, с которым виконт де Шаньи воспринял известие о визите Ангела.

– Что вы имеете в виду, Рауль? – спросила она, наклонившись к нему так близко, будто собиралась поцеловать. Но она лишь хотела вглядеться в сгущающихся сумерках в его глаза.

– Я имею в виду, – ответил он, – что человек не может петь так, как вы пели в тот вечер, если не вмешается чудо. На земле нет учителя, который смог бы научить вас таким звукам. Вы действительно слышали Ангела музыки, Кристина.

– Да, – торжественно сказала она, – в моей гримёрной. Он приходит туда, чтобы давать ежедневные уроки.

Тон, которым она это произнесла, был настолько проникновенным, что Рауль с тревогой посмотрел на девушку, как смотрят на уверовавшего в нечто безумное. Но она отступила на шаг и теперь была не более чем тенью в ночи.

– В вашей гримёрной? – повторил он, как глупое эхо.

– Да, именно там я его услышала, и я была не единственной…

– Кто же ещё его слышал, Кристина?

– Вы, мой друг.

– Я? Я слышал Ангела музыки?

– Да, в тот вечер, когда вы подслушивали за моей дверью. Это он сказал: «Любите меня». Но я думала, что его голос слышен только мне. А потому представьте себе моё удивление, когда узнала сегодня утром, что вы тоже внимали ему…

Рауль разразился хохотом. В тот же миг тьма рассеялась, и лунный свет окутал их фигуры. Кристина резко повернулась к Раулю. Её глаза, обычно такие нежные, метали молнии.

– Почему вы смеётесь? Вы, наверное, думаете, что слышали человеческий голос?

– Конечно! – ответил молодой человек, сбитый с толку решительным тоном Кристины.

– Это вы, Рауль! Вы говорите мне такое! Мой давний товарищ! Друг моего отца! Я вас больше не узнаю. Что на вас нашло? Я порядочная девушка, мсье виконт де Шаньи, и я не запираюсь в гримёрной с мужчинами. Если бы вы открыли дверь, убедились бы, что там никого нет!

– Это правда! Когда вы ушли, я открыл ту дверь и никого не обнаружил…

– Вот видите! И что же?

Виконт призвал на помощь всё своё мужество.

– Кристина, я полагаю, что над вами кто-то жестоко посмеялся!

Она вскрикнула и кинулась прочь. Он ринулся следом, но девушка в ярости бросила: «Оставьте меня! Оставьте меня!»

И исчезла.

Рауль вернулся в гостиницу, очень усталый, разочарованный и печальный.

Он узнал, что Кристина поднялась к себе и объявила, что не спустится на ужин. Молодой человек спросил, не больна ли она. Добродушная хозяйка гостиницы с двусмысленной улыбкой ответила, что если девушка и больна, то недомогание не очень серьёзное. Полагая, что влюблённые поссорились, хозяйка ушла, пожав плечами: как жаль, что молодые тратят на пустые ссоры драгоценные часы, что Господь отмерил им на этой земле. Рауль ужинал один у камина, мрачный и несчастный. Потом поднялся к себе, взялся за книгу, попытался уснуть. Из соседнего номера не доносилось ни звука. Что делала Кристина? Спала? А если не спала, о чём думала? А он? О чём думал он? Мысли его путались. Странный разговор совершенно сбил его с толку! Рауль размышлял не столько о Кристине, сколько обо всём, что её окружает, и это «окружение» казалось таким размытым, туманным, неуловимым, что вызывало в нём мучительное беспокойство.

Часы тянулись медленно. Было, вероятно, около половины двенадцатого ночи, когда он отчётливо услышал в соседней комнате шаги. Кто-то ступал легко, крадучись. Значит, Кристина ещё не ложилась? Сам не понимая, что делает, молодой человек поспешно оделся, стараясь не издавать ни звука. И стал ждать, готовый ко всему.

Дверь Кристины медленно, с тихим скрипом отворилась, и сердце его подпрыгнуло. Куда она шла в такой час, когда весь Перро погрузился в сон? Рауль осторожно приоткрыл дверь и увидел в лунном свете белую фигуру Кристины, которая скользила по коридору. Вот она дошла до лестницы, спустилась по ступенькам, а он, оставаясь наверху, склонился над перилами. Внезапно снизу донеслись два голоса. «Не потеряйте ключ», – услышал Рауль. Это был голос хозяйки гостиницы. Внизу открыли дверь, ведущую на набережную. И снова закрыли. Всё стихло. Рауль немедленно вернулся в свою комнату, подошёл к окну и открыл его. На пустынном причале белела фигура Кристины.

Второй этаж гостиницы «Закатное Солнце» был совсем не высок, и Рауль спустился вниз, ухватившись за ветви дерева, будто тянувшегося к нетерпеливым рукам Рауля. Хозяйка ничего не заметила. Каково же было её удивление, когда на следующее утро в гостиницу привели молодого человека, замёрзшего, полуживого. Прохожие нашли его распростёртым на ступенях главного алтаря маленькой церкви Перро. Добрая женщина поспешила позвать Кристину, которая тут же спустилась из своей комнаты и помогла хозяйке привести молодого человека в чувство. Рауль вскоре открыл глаза и, увидев склонённое над собой очаровательное личико подруги, окончательно пришёл в себя.

Что же произошло? Несколько недель спустя, когда трагические события в Опере привлекли внимание властей, комиссар Мифруа допросил виконта де Шаньи о событиях ночи в Перро. Вот как был записан этот разговор в протоколе расследования (№ 150):

ВОПРОС. Мадемуазель Даэ видела, как вы спустились из своей комнаты таким необычным способом?

ОТВЕТ. Нет, мсье, нет, нет. Тем не менее я подошёл к ней сзади, ничуть не таясь. Я хотел лишь одного – чтобы она обернулась, увидела меня и узнала. Ведь я понял, что преследовать её было совершенно неподобающе, а незаметно следить за кем-то и вовсе недостойно моего имени. Но Кристина меня не слышала. Она вела себя так, будто меня там не было. Вскоре она не спеша покинула причал, а потом внезапно ускорила шаги, направляясь по дороге в гору. Часы на церкви пробили без четверти полночь, и Кристина заторопилась, почти побежала. Так она дошла до ворот кладбища.

ВОПРОС. Были ли ворота кладбища открыты?

ОТВЕТ. Да, мсье, и это поразило меня, но ничуть не удивило мадемуазель Даэ.

ВОПРОС. На кладбище никого не было?

ОТВЕТ. Я никого не видел. Будь там кто-нибудь, я бы заметил. Луна светила очень ярко, отражаясь от снега, припорошившего землю, отчего становилось ещё светлее.

ВОПРОС. Может быть, кто-то спрятался за надгробиями?

ОТВЕТ. Нет, мсье. Могилы там низкие, скрылись под снегом, виднелись только выстроившиеся рядами кресты. Тени отбрасывали лишь они да мы с Кристиной. Церковь была залита лунным светом. Я никогда не видел подобного ночного сияния. Было очень красиво, светло и холодно. Я никогда не посещал кладбище ночью и не знал, что бывает такой свет, призрачный, невесомый.

ВОПРОС. Вы суеверны?

ОТВЕТ. Нет, мсье, я верующий.

ВОПРОС. В каком состоянии духа вы находились?

ОТВЕТ. Я был совершенно спокоен и отдавал себе отчёт в происходящем, честное слово. Конечно, ночная прогулка мадемуазель Даэ сначала глубоко меня взволновала; но, увидев, что она вошла на кладбище, я понял: Кристина пришла выполнить какое-то обещание у могилы своего отца, и это показалось мне настолько естественным, что я совершенно успокоился. Мне лишь казалось странным, что она не слышала моих шагов, ведь снег громко хрустел под ногами. Но, вероятно, она глубоко задумалась. Я решил не тревожить её, и, когда она добралась до могилы отца, я остановился в нескольких шагах позади неё. Она преклонила колени на снегу, перекрестилась и начала молиться. Пробило полночь. Двенадцатый удар всё ещё звучал в моих ушах, когда Кристина подняла голову. Её взгляд устремился в небеса, руки потянулись к луне; она словно впала в экстаз, и я было подумал, что привело её в такой внезапный восторг, но потом и сам поднял голову, осмотрелся, и меня будто сковала невидимая сила – я услышал музыку. И что это была за музыка! Мы уже слышали её раньше! В детстве, вместе с Кристиной. Но никогда прежде скрипка отца Даэ не звучала с таким божественным искусством. В те мгновения я не мог не вспомнить слова Кристины об Ангеле музыки и не знал, что думать об этих незабываемых звуках, которые если и не спустились с небес, то уж ничем не выказывали своего земного происхождения. Я не видел ни скрипки, ни руки, державшей смычок. О да, я вспомнил восхитительную мелодию. Это было «Воскрешение Лазаря», которое отец Даэ играл для нас в часы печали. Если бы Ангел, о котором говорила Кристина, существовал, даже он не смог бы сыграть лучше на скрипке покойного менестреля. Музыка была божественна, и, клянусь, я не удивился бы, сдвинься камень на могиле отца Кристины! А ещё я вдруг вспомнил, что Даэ похоронили вместе со скрипкой. По правде говоря, трудно объяснить, о чём ещё я думал и как разыгралось моё воображение в глубине залитого лунным светом маленького провинциального кладбища, рядом с черепами, которые будто смеялись над нами, раззявив неподвижные челюсти. Но вот музыка прекратилась, и я пришёл в себя. Мне показалось, что от той стены, где были сложены черепа, доносится какой-то шум.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

 Я был бы неблагодарным, если бы на пороге этой жуткой и правдивой истории не выразил свою признательность нынешнему руководству Оперы, которое столь любезно содействовало моим исследованиям, и в особенности мсье Мессажеру, а также чрезвычайно дружелюбному администратору мсье Габиону и доброжелательному архитектору, ответственному за сохранение здания. Он не колеблясь предоставил мне работы Шарля Гарнье, хотя был почти уверен, что я их ему не верну.

Наконец, мне остаётся публично признать щедрость моего друга и бывшего коллеги мсье Ж.-Л. Крозе, который позволил мне воспользоваться своей удивительной театральной библиотекой и одолжил мне уникальные издания, которые были ему очень дороги. – Г. Л.

Вернуться

2

 Этот очень достоверный анекдот я узнал от самого мсье Педро Гайяра, бывшего директора Оперы. (Прим. авт.)

Вернуться

3

 Брест – город на западе Франции, на побережье Атлантического океана. (Прим. ред.)

Вернуться

4

 Шарль Гарнье́ – архитектор, создавший здание Парижской Оперы. (Прим. ред.)

Вернуться

5

 У́псала – город в Швеции. (Прим. ред.)

Вернуться

6

 Корриганы – духи, гномы в бретонской мифологии. (Прим. ред.)

Вернуться