Эвелин Бризу-Пеллен
Особняк
Тайна Карты вечности

Évelyne Brisou-Pellen

Le Manoir. Liam et la carte d'éternité – Tome 1

© Bayard Jeunesse, 2013.

© Кожевникова М., перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Глава 1

Такси наконец-то остановилось. Я сначала обрадовался, а потом опять загрустил. Мрачное небо со странными, чёрными, как сажа, тучами низко нависало прямо над головой и давило свинцовой тяжестью.

И остановились мы непонятно где: на какой-то площадке, посыпанной гравием, с высокими деревьями по краям. Ничего похожего на санаторий, каким я его себе представлял. Ни одной машины на парковке (да и парковки тоже не видно), нет выздоравливающих в халатах на лавочках вокруг лужайки, никаких больших окон в доме, глядящих на них. «Особняк» – вот первое слово, какое пришло мне в голову, когда я упёрся взглядом в здание, придавленное низким небом.

Не желая поддаваться тоске (а мне стало ещё тоскливее), я стал рассматривать здание и решил, что это особняк XV века, а лестницу к нему пристроили, конечно, позже. Я с такой уверенностью определил его возраст, потому что мама у меня историк, и она меня с самого раннего детства постоянно таскала по разным старинным церквям, полуразрушенным замкам и чьим-то особнякам.

У этого были башенки по углам и черепичная, потемневшая от времени крыша. Камень, деревья, земля… Я догадался: мама выбрала для меня этот санаторий. Но, если честно, замшелыми домишками я предпочёл бы любоваться в кино.

И, конечно, мне было бы гораздо приятнее, если бы вместе со мной сюда приехала мама. Или отец. Чтобы мне не в одиночку начинать своё выздоровление. Но я понимаю: они потратили очень много сил во время моей болезни. Одни только нескончаемые дежурства в больнице чего стоят. Днём и ночью кто-то из них сидел со мной рядом, боясь, как бы чего со мной не случилось. Теперь болезнь позади, бояться нечего, и на них навалилась усталость. Они столько пережили, что теперь немного расслабились.

Шофёр, широкоплечий рыжий парень, открыл багажник и протянул мне мой чемодан.

– Пока! Удачи!

Ну, да… Он тоже не предложил меня проводить. Покосился на дом любопытным взглядом и махнул рукой, показав на лестницу.

Я пересёк двор, и сопровождал меня только скрип гравия под моими кроссовками. Невесело. Тучи быстро двигались у меня над головой и, похоже, готовились дать залп. Поглядев на них, я заторопился, поднялся по ступенькам на крыльцо и остановился перед массивной кованой дверью.

Поискал звонок и не нашёл. Шофёр уже сел в машину, но продолжал наблюдать за мной. Я беспомощно развёл руками, показывая ему, что, быть может, раз нет звонка, мне имеет смысл уехать отсюда. Он показал мне жестом: постучи, мол, и погромче.

Я сразу обратил внимание на чугунную львиную лапу, но принял её за украшение, а это был дверной молоток, как это водилось в старину. Без большой уверенности я взялся за лапу и постучал.

Бум, бум! Дверь громко загудела. Я испугался, оробел, готов был убежать со всех ног, но уговорил себя, урезонил.

Шофёр такси счёл, что его дела со мной закончены, развернулся и исчез за поворотом аллеи. Таксист ездил на Порше – мне никогда ещё не приходилось ездить на таких автомобилях, я очень удивился, когда сел в него. Такси люкс, высшего класса.

Но это ничего не меняло. Почему родители не отвезли меня сюда сами? Может, случилось что-то очень серьёзное и они не захотели мне говорить? Но заразиться от меня они точно не могли, рак – не скарлатина, он не заразный!

Дверь открылась. Но за ней стояла не медсестра, как я ожидал, а какой-то старик, затянутый в ливрею XIX века. Строгий, с прямой спиной, похожий на Нестора из «Тинтина». Будто старинный персонаж, из тех, что не знают значения слова «улыбка». Без большой уверенности, что смогу выдавить из себя хоть какой-то звук, я всё же открыл рот и представился:

– Лиам Андерсон.

Мажордом (да, мне пришло в голову именно такое определение) поклонился.

– Добро пожаловать, месье.

Впервые в жизни ко мне обратились «месье». Мажордом был явно предупреждён о моём приезде, потому что сразу сказал:

– Надеюсь, что вам здесь понравится, месье.

Входная дверь медленно, со скрипом закрылась позади меня – ну точь-в-точь как в ночных кошмарах. И я оказался в большом холле с красным плиточным полом и горящими старинными фонарями по стенам. Жуть, по-другому не скажешь.

Передо мной была лестница – белая мраморная – с закруглениями справа и слева. Шествие 14 июля¹ вполне могло пройти по этой лестнице.

Перила заканчивались головами драконов – раскрыв зубастые пасти, они пристально смотрели на меня. Возможно, из-за драконов у меня возникло неприятное ощущение, что за мной следят. Я почувствовал, что меня начинает колотить, и испугался: а вдруг со стороны это может быть заметно?

– Если месье пожелает последовать за мной…

А у меня, что, есть выбор?

Мы свернули влево по коридору, и мажордом взялся за ручку двери. Он обернулся ко мне и продолжил нелепое представление.

– Если месье пожелает войти, доктор Граф примет его.

Доктор Граф, уж не владыка ли он этого очень странного царства?

Комната, куда я вошёл, была безликой, белой с серым. Главный врач сидел за столом, заваленным бумагами, и был ей под стать серо-серебристой щетиной вокруг небольшой лысины и серебристой бородкой. Он удивлённо посмотрел на меня, словно не ожидал меня здесь увидеть, хотя наверняка был предупреждён о моём приезде. Продолжая смотреть на меня, он поднялся, обогнул стол и сделал шаг мне навстречу. Но всё же не подошёл.

Мне всё казалось здесь очень странным, и я подумал: откуда они такие взялись, эти двое? Обоим давно пора на пенсию. Но молодые, конечно, предпочитают посвящать себя более значительной миссии, они хотят спасать больных, вот как доктор Баглон, который спас меня.

Не знаю, какое решение принял главный врач, но он повернулся и снова сел за стол, даже не осмотрев меня. Покопался в деревянной коробке, стоявшей на столе, достал оттуда карточку и прочитал вслух:

– Лиам. Пятнадцать лет.

Информация тут у них работает на пять с плюсом, ничего не скажешь.

Доктор Граф посмотрел на меня, как родной дедушка, и спросил:

– Ну, и что ты думаешь о своём самочувствии?

Я немного подрастерялся.

– Я-а?.. Ну, мне надо отдохнуть, так говорит мама. Расправить крылья, так говорит папа.

– А ты что говоришь?

– А я хочу поскорее обратно к друзьям, гулять, ходить в школу.

Он слегка улыбнулся, но только одной половинкой лица. Больше он ничего не сказал, и тогда я попытался прощупать почву.

– А я к вам сюда надолго? Доктор Баглон, наверное, написал вам?

– Так, так… Доктор… – Он стал рыться в своих бумагах и вытащил листок из кучи других. – Да, вот оно. М-м-м-м-мд-д-д.

Он читал, а я пытался понять по этим «м-м-м-мд-д-д», что мне грозит: долгие месяцы заточения в странном доме или я скоро увижусь со своими ребятами?

За спиной доктора находилось окно, на листок, который он держал перед глазами, падал свет, так что для меня он немного просвечивал. Но я никак не мог разобрать, что же я там вижу. Потому что я там не видел ничего. Да, на этом листке ничего не было. Это был совершенно пустой листок!

Доктор Граф положил его в кучу других и спросил:

– И как ты себя чувствуешь?

– Вообще-то… очень хорошо.

Я сказал правду. Я точно это почувствовал, как только сказал. На меня нагонял тоску вид этого особняка, но меня не тошнило, и дышал я тоже нормально.

– Прекрасно, прекрасно, – сказал доктор.

И принялся перебирать бумаги, наверняка отыскивая настоящее письмо моего доктора. Честно говоря, я немного волновался.

– Мои лекарства… Процедуры…

– Они тебе больше не понадобятся.

В мои лёгкие поступила дополнительная порция кислорода. Неужели без процедур? Я уже привык, что мне никогда не говорят настоящей правды, и поэтому уточнил:

– Никаких? Совсем?

Мне уже были известны все врачебные утайки и отговорки: «совсем ненадолго», «для пользы дела чуть-чуть». Граф кивнул со всей определённостью:

– Совсем.

У меня даже дыхание перехватило. Я не мог поверить тому, что услышал. Я даже подумал: а что, если я попал в какую-нибудь удивительную секту, где избавляют от опухолей революционными методами лечения, например мажут ноги мёдом в полнолуние?!

Нет, мои родители не отправили бы меня в такое заведение! Но вопреки всякой логике главным было чувство величайшего облегчения. Я избавился от всех этих гадостей, меня больше не будет выворачивать наизнанку!

– Но будь очень осторожен, – предупредил меня врач. – Избегай любых тактильных контактов с другими пансионерами. Ты меня понял? Для твоей безопасности и для их тоже.

Ладно. Я же тут ненадолго, так что никаких проблем. Тем более, зная своё состояние здоровья, я точно не хочу рисковать.

Глава 2

Я вылетел из кабинета как на крыльях. Исполнялись мои самые неисполнимые мечты. Мне отменили процедуры! Если кто-то представляет себе, каких мучений я натерпелся во время своего лечения, тот поймёт моё счастье. И одним-единственным условием было не соприкасаться с другими пациентами!

Мажордом дожидался меня в холле и тут же низко поклонился, согнувшись чуть ли не вдвое.

– Если месье пожелает последовать за мной, я покажу ему его комнату.

Конечно! Я продолжал лететь на крыльях. Мы направились к лестнице, и драконы-охранители показались мне вполне доброжелательными.

Хотя, когда я наступил на первую ступеньку лестницы, где-то внизу мне послышался глухой шум, но я не обратил на него особого внимания.

Внутри особняк оказался гораздо больше, чем казался снаружи. На втором этаже мы пошли по коридору без окон, и, казалось, он всё удлинялся по мере того, как мы по нему идём, и слева, и справа возникали всё новые двери, тёмные, из настоящего дерева, и все совершенно одинаковые. Старинный паркет, блестящий, как зеркало, отражал свет настенных светильников.

В коридоре ни души. Мёртвая тишина. Я невольно вздрогнул, внезапно увидев перед собой воина устрашающего вида. Недоброе выражение лица, чёрные волосы по плечам, в красной тунике без рукавов и в подобии юбки из кожаных полос. Он прижимал к себе локтем римский шлем с гребнем в виде полукруглой щётки. У них тут, что, костюмированный вечер?

Заметив меня, воин вопросительно посмотрел в мою сторону. Я не понял что, но ему, тоже молча, что-то ответил мажордом. Ряженый отправился дальше и, проходя мимо меня, взглянул как на муху, которую, возможно, стоит раздавить.

Но давить не стал и продолжил свой путь по коридору совершенно бесшумно – его кожаные сандалии не стучали и не шаркали. С пояса у него свисало что-то вроде двойной дубинки на цепочке, и она была в кожаном чехле. Воинственный тип меня, прямо скажем, потряс, и я спросил:

– Это кто?

– Пансионер, месье.

Исчерпывающее объяснение, ничего не скажешь! Мажордом взялся за ручку двери, естественно, тёмной деревянной.

– Ваша комната, месье. – Он показал мне на гвоздь на уровне глаз. – Советую вам повесить табличку со своим именем. Поначалу новички часто ошибаются дверями.

Надо же! И никто здесь не подумал, как помочь несчастным новичкам! Я огляделся вокруг не без тревоги.

– И что, я один на этаже с этим… пансионером?

– Разумеется, нет, месье, но сейчас у нас тихий час.

Сообщение о «тихом часе» меня не порадовало. Но оно хотя бы свидетельствовало, что какая-то жизнь в этом санатории есть. Я спросил:

– А как вас зовут?

– Рауль, месье.

Ладно. Я же не ждал, что он мне ещё что-то скажет. «Автомат» открыл дверь и снова низко поклонился, предлагая мне войти. Поклоны у него, несомненно, как тик. Не может старик в шестьдесят лет сгибаться вдвое перед пятнадцатилетним подростком, если только этот подросток не принц. А я не принц, это точно.

– Я оставляю вас, месье.

Мажордом закрыл за сбой дверь.

Комнату освещали два больших окна, и это единственное, что могло в ней порадовать, остальное – жесть, по-другому не скажешь. Во-первых, нет телика, значит, придётся ходить смотреть в общий салон, а я этого терпеть не могу. Даже выбрать канал по своему усмотрению не получится.

Обстановка ну точно допотопная: камин из мрамора, комод, деревянная кровать с резным изголовьем, бюро и стул на гнутых ножках. Шкаф для одежды огромный, точно для платьев с кринолинами, с их помощью когда-то парней не подпускали к девчонкам, держали на расстоянии метров трёх, не меньше.

Не хватало только портретов предков на стене. Ну, ничего, сейчас я развешу наши семейные фотографии с мамой, папой и младшим братишкой Томом. И хотя бы чуть-чуть почувствую себя дома.

Я положил чемодан на бюро – смотрится он среди всей этой старины классно: старенький, потёртый, из варёного картона, таких давно не делают, и я его очень люблю – в нём мой прадедушка носил листовки, когда был в Сопротивлении во время войны².

Я открыл его. И не поверил своим глазам. Внутри пусто! Совсем! Вообще ничего. А ведь этот чемодан ездил со мной повсюду, с самой первой моей госпитализации, верный спутник всех моих несчастливых странствий.

Шофёр такси, что ли, свистнул у меня все вещички? Вот гад! Надо срочно сообщить родителям!

И тут я понял, что мобильного у меня тоже нет. Он лежал в чемодане! Как и мой ноут! Сосущее тоскливое чувство, которое на меня здесь навалилось, сменилось гневом. Я буквально задохнулся от ярости и выскочил в коридор. Рауль, оказывается, никуда ещё не ушёл – он был рядом, следил, наверное.

– Где тут у вас телефон? – заорал я.

– Телефон, месье?

Его ненормальная вежливость действовала мне на нервы.

– Да, телефон! Мне нужно немедленно позвонить родителям!

– Господи Боже мой! Да у нас здесь нет никаких телефонов!

Гром среди ясного неба! Я застыл как оглушённый. Как это нет телефона? Прошло не меньше минуты, прежде чем я опомнился.

– Тогда я пойду позвоню из телефона-автомата. Мне надо сказать родителям… что я благополучно добрался. Где у вас автомат?

Рауль постоял, подумал секунду и сказал всё с тем же дурацким поклоном:

– Вашим родителям об всём сообщили. Вам не о чем беспокоиться, месье.

– Обо всём? Я бы очень удивился, узнав, что они в курсе, что у меня спёрли все мои вещи.

– У вас… спёрли?..

– Спёрли, стырили, увели! Да! У меня нет мобильного, нет компа. Мне нужно хотя бы шмотки купить!

– Шмотки…

Ух, он нереально бесил меня!

Но я постарался взять себя в руки. Кричи не кричи, толку от стариков не добьёшься. И я постарался объяснить как можно спокойнее:

– Родители должны перевести мне деньги. Мне нужно будет смотаться в город.

– В город…

– Ну, или в деревню. Есть же у вас рядом какая-нибудь деревенька?

Мажордом был скорее озадачен, чем рассержен. В конце концов он согнулся пополам, как это у него водится, и сказал:

– Всё образуется, месье.

«Всё образуется, месье»? Дурь какая-то, честное слово! Он, что, собирается кого-то послать вместо меня за покупками? Никто не покупает джинсы без примерки, тем более такой старый хрен. Мне нужно связаться с родителями! Любой ценой! Они ведь, стоит мне не ответить на звонок в ту же секунду, шлют мне отчаянные эсэмэски. И сейчас, наверное, просто умирают от беспокойства.

Что же делать?

Глава 3

«Вашим родителям обо всём сообщили», – сказал Рауль. Очевидно, это означало, что шофёр такси (вот же мерзавец!) доложил им обо всём (вовсе не обо всём!), и мои родители успокоились, зная, что в санатории мне ничего не грозит.

Ладно. Если со мной вдруг что случится – их предупредят. Вот только нет возможности поболтать с друзьями – ни тебе мобильного, ни мэйла. Гр-р-р!

Я улёгся на кровать и заложил руки за голову – так я привык приводить себя в порядок с тех пор, как заболел. Люстра тут была в виде обода с лампочками-свечами. И там, где она крепилась к потолку – косовато, прямо скажем, – серело пятно сырости, и оно было немного похоже на самолёт. Потом меня заинтересовала сама люстра. Дело в том, что свечи были… настоящие!

Я вглядывался в них, не сводя глаз, а потом вскочил, сел и внимательно оглядел комнату. Ни одной настольной лампочки, ни у кровати, ни на бюро. Только свечи! Я быстренько проверил все стены, заглянул даже за комод. Я не мог поверить – ни одной розетки, ни одного выключателя. Да нет, быть такого не может! Здесь, что, НЕТ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА?!

Мне стало жутко – я беспомощен. Загнан в угол. Замурован. Ждать завтрашнего дня не имело никакого смысла. Уезжаю немедленно. Я забрал свой чемодан и… Обнаружил на нём сбоку надпись: «иптивпв».

А на другом боку была еще одна: «Yadatdysr».

Кто это мог написать?! У меня дыхание перехватило, и я переводил глаза с одного слова на другое и обратно.

«Yadatdysr», «иптивпв».

Это что? Какой-то неведомый мне язык?

Мне стало нехорошо, и я положил чемодан обратно на бюро. Наверное, всё-таки мне всё это снится…

Мне хотелось хоть как-то прийти в себя, и я снова огляделся. Возле камина я обнаружил небольшую дверь, которую раньше не заметил. Я очень осторожно её приоткрыл.

Оказывается, ванная. Можно со смеху умереть. Было бы желание смеяться. Доисторический ватерклозет и довоенная ванна – неизвестно, правда, до какой именно из войн, – с одним медным краном. И такой же один медный кран над раковиной. Зеркала нет и в помине. Супер. А где прыщи разглядывать?

На полке зубная щётка времён отступления из России наполеоновских солдат с костяной ручкой и коричневой щетиной (из конского волоса?) и гребешок с огромными зубьями (думаю, для того же конского волоса!). Но моим волосам как раз подойдёт. Потому как что-что, а волосы у меня густые. И никакая химия их не взяла – я очень рад, что наотрез отказался стричься. Буду теперь завязывать их в хвост. Конский, разумеется. К тому же мама всегда говорила: блондинам идут длинные волосы, и ещё говорила, что блондина видно издалека (у нас в семье я единственный блондин). Хотя я-то считаю, что человек со светлыми волосами выглядит пошловато. Но родителям их дети обычно нравятся.

Гребешок был прозрачный, и на нём выгравировано «Лиам». Прямо что-то с чем-то! Я провёл им по волосам, и раздался звук си-бемоль. Гребешок, оказывается, хрустальный.

И тут грянул такой гром, что весь особняк дрогнул. Я же видел эти чёрные тучи, они копили грозу, копили и рванули разом, как скороварка. Я подбежал к окну. Обожаю грозы! Зигзаги молний чистят воздух электричеством, мне всегда становится легче дышать, и я очищаюсь от всякой дряни. Считайте это мнением больного-хроника.

Я стоял и любовался яростной иллюминацией – красной, жёлтой на чёрном фоне – под грохочущие раскаты. А потом понемногу гроза стала стихать, и тучи, что ополчились на особняк, понеслись воевать куда-то дальше.

Мне полегчало. Выйдет солнышко, и всё как-нибудь и правда уладится. Ну, сколько я пробуду в этом доме? Всего ничего. Так что нечего опять прессовать родителей своими проблемами. Они ерундовские.

Я решил заняться делом. Чемодан со всеми его приключениями отправил в шкаф и принялся осматривать ящики бюро. Нашёл пачку бумаги, такую делали в старину, немного рыхлую и зернистую (для рисования лучше не придумаешь). Потом очень мягкий ластик. Сразу видно, что родители позаботились и предупредили, они знают, как я люблю рисовать.

Что ж, раз есть бумага, сделаем табличку. Я написал «Лиам», потому что тут, вроде как, не в почёте фамилии, и окружил себя хороводом гномиков.

Болея, я понемногу стал шарить в рисовании. Когда лежишь месяцами в кровати, есть время кое-чему научиться.

Свечерело, а вокруг была всё та же мёртвая тишина. Чёрт бы его побрал, этот тихий час.

Наконец-то появился Рауль. И поставил мне на бюро поднос с ужином. Курица с жареной картошкой, которые были для меня давным-давно под запретом, пирожки с грибами, сыр камамбер и песочное пирожное с малиной. Всё, что я обожаю! Родители, наверное, оставили целый список блюд, которые я люблю. У меня потеплело на сердце от их заботы. Но всё равно от того, что я один, было грустно, и я спросил:

– А я разве не ужинаю со всеми вместе?

– Не сегодня, месье, сегодня вам нужно отдохнуть.

– Ну, не знаю. А вообще-то где они все?

– Увидите раньше, чем хотели бы.

– Что значит раньше, чем хотел бы?

– Кое-кто вам покажется немного… Сами увидите.

Вот тебе и подарочек.

Разговор мне не понравился совсем. Рауль вышел, а я уселся перед подносом, сам не зная, что мне и думать. Возле тарелки я увидел коробку спичек. И перевёл взгляд от коробки к ободу со свечами у меня над головой. Значит, если я хочу, чтобы было светло, мне нужно зажечь свечи? Так… Но, если бы родители, например, об этом узнали, они бы очень испугались пожара. Я сидел спокойно и вслушивался в тишину. И снова мне показалось, что я различаю вдалеке какой-то потаённый шум.

Я постарался встряхнуться, влез на стул и зажёг одну за другой все свечи. И ущипнул себя. Трудно было поверить, что я вижу всё это не во сне. Однако сон продолжался. Впервые я сидел в одиночестве в комнате при свечах. Никаких радостных рождественских предвкушений я не испытывал, скорее страх. И мне стало ещё неуютнее, когда я услышал, что в дверь постучали.

Стучался ряженый. Он оглядел меня и с инквизиторским видом спросил именно этими самыми словами:

– Ты знаешь, кто предал?

Фу-ух! Я помотал головой, давая понять, что не знаю. Уж не я, это точно, клянусь!

Он скривил губы и пробурчал:

– И тоже блондин. Удивительно.

И тут же удалился чётким солдатским шагом.

Так закончился мой первый день в санатории.

От всего вместе голова у меня была как арбуз, и я себя спрашивал, куда это меня угораздило попасть. Я уже забыл о хорошей новости относительно процедур. Снова пообщавшись с ряженым, я подумал совсем о другом: нет ли в этом санатории отделения для душевно больных? Я только что избавился от серьёзных проблем со здоровьем и не хотел бы возвращаться к нормальной жизни в обществе ненормальных.

Глава 4

На следующее утро я проснулся от того, что сразу же определил как кошмар, по-другому не назовёшь. У меня кровь застывала в жилах от оглушительных воплей. Я не сразу понял, где нахожусь. Потом увидел обод со свечками, пятно сырости на потолке – и всё вспомнил. Но эти мои воспоминания ничуть меня не успокоили.

Из-за стены я услышал что-то вроде сопенья или придыхания. Встал и приложил ухо к обоям (надо же, немного отклеились). Очень странный звук. И действительно, слышится из соседней комнаты. Что-то вроде сопенья со стонами. Трудно определить. Посопит, постонет и замолчит.

Я не стал дожидаться, когда мне сведёт шею, оторвал ухо от отклеенных обоев и выглянул в окно. Гравий, трава, деревья. Слияние с природой. Гениально!.. Родители постарались.

Я поплёлся в ванную. Как только увидел саму ванну, сразу снова разозлился – вода-то наверняка только холодная!

А вот и нет, вода была тёплая. Медный кран из античности был смесителем. Мелочь, может, незначительная, но мне стало легче.

Я мылился мылом, похожим цветом на глину (думаю, его сварили на кухне), а потом вытирался шершавым полотенцем, но зато безупречной белизны. Несмотря на допотопность всей обстановки, за чистотой тут следили. Вообще-то можно даже сказать, что всё вокруг сияло чистотой. И в комнате тоже. Ладно. Беру свои слова обратно – особняк не замшелый.

Но в отношении всего остального я не был бы так уверен. И с подозрением покосился на платяной шкаф – я туда убрал свой чемодан. Сейчас открою, а там никакого чемодана.

Но нет, чемодан на месте. Я его вытащил и сосредоточился на загадочных словах. «YADATDYSR», «иптивпв».

Что, если прочитать их задом наперёд? «rsydtaday», «впвитпи». То же на то же.

Может, это анаграммы?.. Daydtarsy, тивпвит… Dtardaysy, пвитвит… В первом случае проглядывался Daddy. Daddy по-английски – «папа». Я так иногда называл своего, потому что он американец. Только нужно прибавить еще одно «d».

Если бы знать, кто их написал, может, это и навело бы меня на след. А что, если шофёр такси, чтобы посмеяться, когда забирал мой ноут?

Если только это не какой-то шифр…

Я услышал топот в коридоре и осторожно приоткрыл дверь.

Промелькнули две тени. И тут же исчезли. А передо мной стоял Рауль. Уф! Через одну руку у него были перекинуты чёрные брюки, а через другую – белая рубашка. Он проделал своё любимое упражнение и сообщил:

– Ваша одежда, месье, вы пожелали надеть чистую.

Прискорбная неожиданность. Не знаю, в каком сундуке он всё это выискал – накрахмаленная рубашка стоит колом, атласные брюки. Только цилиндра не хватает – моего любимого головного убора!

Я про себя поклялся, что буду сам стирать себе майку и джинсы, обойдусь без этой смехотворной нелепости.

Промчавшееся ранее торнадо унеслось в обратную сторону, вызвав на лице мажордома неодобрительную гримасу. Он предпочёл удалиться, высоко подняв голову, а передо мной с размаху затормозили два паренька.

– Хавчик принёс?

Ну-у-у, наконец, нормальные люди! На вид им лет десять-одиннадцать. Шорты, майки в полоску, вьетнамки – как будто только что с пляжа. Очень похожи друг на друга, наверное, братья. Глядя на их вытянутые мордашки все в веснушках, я почему-то подумал про кузнечиков – два кузнечика. Тот, что повыше, воскликнул:

– Смари-ка! Штанишки выделили!

– Да, выделили. Голову даю на отсечение, что Рауль нарыл их на барахолке.

– Не нарыл, их Фанни шьёт.

Мелкие с интересом уставились на моих гномов на двери. Тот, что повыше, прибавил:

– Вид у тебя тот ещё.

– Что значит «тот ещё»?

– Ну, так себе видок.

Так. Словарь богатый, понять, о чём речь, нет возможности.

Вмешался тот, что пониже:

– Скверно выглядишь, вот что.

Ну, спасибо вам за любезность. Хотя я больше привык к «О, мы сегодня молодцом, отлично выглядим», и обязательно вот так: мы – мы вместе, словно оставить меня одного невозможно, выйдет очень невежливо.

И, разумеется, всегда враньё. Может, и лучше напрямую, без вранья, как эти кузнечики. Главное, я рад, что тут, в санатории, есть и ребята тоже, и я объяснил:

– Проблемы были, едва выкарабкался. Меня Лиам зовут.

– Пол. С «о», – представился тот, что повыше.

– Жан-Шарль. Без «о», – назвался второй.

О-хО-хО! Понял, значит, вы у нас шутники.

– У вас случайно трубы нет? – спросил я.

– Чтобы вылететь? У нас и метлы нет.

Ну, точно, шутники. Я уточнил, немного нахмурившись, чтобы показать: я говорю серьёзно.

– Мобильного телефона.

Пол пожал плечами.

– Здесь вообще телефона нет.

– Это я уже заметил. А компьютеры? С ними как?

Они понятия не имели, и я занервничал.

– Ну а телик где можно посмотреть?

Пол проворчал:

– Мы бы и рады посмотреть, да тут электричества нет. Какой телевизор!

Жан-Шарль разом покончил со всеми моими огорчениями, сменив тему.

– Значит, это ты вчера к нам приехал?

– Да, я.

– А у нас был вовсе не тихий час, – хихикнул он.

Вдруг вспыхнул и замолчал, как будто ляпнул какую-то глупость.

– А что же тогда у вас было? – спросил я и прищурился, давая понять, что просто так от меня не отделаешься.

Старший посмотрел направо, налево, а потом сказал шёпотом:

– Спасайся кто может.

– Что значит «спасайся»?

Кузнечики обменялись испуганными взглядами.

– Когда приезжает новенький, надо прятаться, потому что, мало ли, бывают опасные. Доктор Граф их осматривает и потом решает, куда отправить. Ты не опасный, раз он тебя сюда поместил.

– А куда помещают тех, кто опасный?

Кузнечики снова обменялись испуганными взглядами.

– Мы не знаем.

Врут. Как пить дать. Но бли-и-н! В этом тихом уголке черти водятся!

Глава 5

Завтрак был под стать всей окружающей обстановочке – необычный! На круглых столах, покрытых вышитыми скатертями, чашки и тарелки были у всех разные. Только у кузнечиков одинаковые, но одна синяя, а другая красная. И в чашках горячий шоколад с пенкой. Они уселись и сразу стали мазать себе круассаны шоколадным маслом. Я понял, что меня посадили с ними за один стол, потому что увидел там свою кружку, я всегда из неё пил за завтраком. Я обрадовался, что кружка со мной приехала. У меня тоже был налит горячий шоколад, а ещё были тосты с мёдом. Всё как я люблю.

Ряженый сидел за соседним с нами столиком, всё в том же костюме, но без каски. Он вылавливал из плошки с вином плавающие в нём кусочки хлеба. А рядом стояла другая плошка с оливками и инжиром. Что ж, каждому своё.

Я шепнул кузнечикам:

– А это кто?

– Леонид. Не спрашивай его, почему он не пьёт шоколад, это его бесит.

– А бесить его нет никакого интереса, – прибавил брат.

Я тоже перешёл на шёпот:

– Никакого, согласен. Он качок, сразу видно. А меня он вчера спрашивал, кто его предал.

– Ну, у него там какие-то электоропилы свистнули, и он всё никак не успокоится.

Пилы свистнули? Чёрт! Я уверен, что это шофёр такси так промышляет. Если этот Леонид что-то там выпиливает, а инструмент у него тю-тю и он без него ни с места, то я его понимаю.

За другим столом по соседству сидела девчонка. Кажется, старше меня, но ненамного. Она ела… капустный суп! И поглядывала на меня исподтишка. Не иначе, моя красота сразила. А девчонка ничего, симпатичная, светленькая и одета феей: платье до полу с поясом и на голове острый геннин³. У них тут, как видно, нескончаемый бал-маскарад.

«Покажется немного. Сами увидите», – так, кажется, сказал Рауль. Да. Уже вижу!

За одним столом с феей завтракала молодая женщина в шляпке – натурально цветочный горшок вверх дном на блюдечке – и длинном платье, сверху в обтяжку, а сзади подушка.

Если честно, мне тут было не по себе. Я убедился, что отделение психиатрии здесь совсем не маленькое, а очень даже большое. Одна надежда, что доктор Граф в психах разбирается и разгуливать на свободе позволяет только безопасным. Интересно, с какой целью мои родители отправили меня сюда? Решили познакомить с образчиками разных слоёв общества? Папочка у меня психолог, с него станется.

Появился мужчина лет тридцати, брюнет, бледный до ужаса, как будто сто лет солнца не видел. Наверное, вроде меня, восстанавливается после тяжёлой болезни. Одет он был примерно так же, как собирались одеть меня: в белую рубашку и чёрные брюки. Когда он прошёл мимо нас, то спросил меня:

– Это ты новенький? Надеюсь, играешь в покер?

– М-м-м… очень жаль… не играю.

Он на секунду как будто огорчился, но всего на секунду, и плюхнулся за стол качка.

– Привет, Леонид!

– Приветствую тебя, Андре.

Андре взялся за свою чашку с чаем и за тосты с апельсиновым конфитюром.

Я с опаской отхлебнул шоколад. Вот это приятный сюрприз! Вкусный! И даже горячий ровно в меру.

Женщина в цветочном горшке ушла из столовой первая. Проходя мимо меня, она застенчиво спросила:

– На улице очень холодно?

Я ответил: когда приехал, было не очень, и она, похоже, успокоилась. Женщина скрылась за дверью, и я спросил кузнечиков:

– Она кто?

Кузнечики прыснули.

– Фанни. Та, что брюки…

Ладно. Поглядев, что у неё на голове наверчено, я уже никаким брюкам не удивлялся.

– Холода боится? Что замерзнёт, когда на улицу выйдет?

– Скажешь тоже! Она никогда на улицу не выходит. Она тебя спросила, потому что за свою дочку боится.

– Вот оно что, за дочку. А где её дочка?

– Кто её знает. Неизвестно.

Но, если что, Фанни была одета по-зимнему, а кузнечики в шортах и в майках.

Потом мы сидели молча, и я сделал кое-какие выводы: фея, Фанни, швея позапрошлого века, качок Леонид, Андре на поправке. У первых троих проблемы с психикой налицо. И опасным больше других мне показался, само собой, Леонид.

Паренёк, конечно, производит впечатление: осанка, взгляд. Мне захотелось с ним наладить хоть какой-то контакт, и я сказал:

– У вас, я слышал, тоже неприятности? Вы не думаете, что это шофёр такси?

Леонид посмотрел на меня таким странным взглядом, что мне стало ещё больше не по себе, и я уже сидел тихо и молча допивал свой шоколад. Кузнечики тоже. Но они были не из тех, кто может спокойно усидеть на месте. Их так и подмывало что-то сделать, и они поскакали к выходу, хлопая салфетками по столикам и что-то на ходу выкрикивая.

Выходя из столовой, я оказался в дверях вместе с качком. И это было не случайно, потому что он своим мощным торсом эту дверь передо мной загородил.

– Волосы у тебя длинные, но ты не спартанец! – заявил он. – Ты больной!

Парень решил, что у меня тоже с головой не всё в порядке? Но оказалось, он имеет в виду моё физическое состояние, потому что он прибавил:

– В Спарте не увидишь тщедушных хлюпиков вроде тебя.

Спасибо, очень мило. Я чуть не упирался носом в его грудную клетку – у него мышцы буграми выступали из-под туники. Мне пришлось поднапрячься, чтобы в голосе прозвучала насмешка.

– И в Спарте, я полагаю, никто не болеет.

– Никто. Слабых младенцев сразу после рождения сбрасывают со скалы. Остальных обливают холодной водой для проверки.

Супер! Я бы даже сказал, суперкласс.

– Там нет парней с прозрачной кожей, худых, как сухое дерево, – прибавил он.

Ещё одно «спасибо» и опять от меня.

– Значит, избавляетесь от слабых, чтобы пейзажа не портили? – осведомился я с иронией.

– Городу нужны сильные воины. Строй отважных мужчин – защита надёжнее каменной стены. Хилому недоноску не справиться с испытаниями инициации: чтобы подростка признали мужчиной, он должен год выживать в одиночку. Так что лучше покончить со слабаком сразу. Город не может позволить себе кормить нахлебников, неспособных его защищать.

Чем дальше, тем интереснее.

– Вот как? – всё так же насмешливо продолжал я. – Но если остаются только воины, кто будет пахать землю, чтобы их кормить?

– Рабы. Рабы пашут землю.

Поздравляю! Общество, состоящее из воинов и рабов, есть о чём помечтать! Возвращаемся в доисторические времена: если не умеешь драться, смерть грозит на каждом шагу. А в лесах – то саблезубые тигры, то обезумевшие мамонты. Цивилизация играющих мускулов, которой понадобилось сотни миллионов лет, чтобы открыть огонь, потому что некому было подумать головой. И я ему сообщил:

– Примите к сведению, что войны – давным-давно не состязание в физической силе, теперь выигрывает тот, кто делает бомбы.

Леонид молча смотрел на меня. Было очень трудно понять, о чём он думает. Я воспользовался его молчанием и вышел в холл. Умно, ничего не скажешь, что-то доказывать сумасшедшему.

Этот парень считает себя спартанцем. Помню, было когда-то в Греции государство Спарта. Мы однажды ездили в Грецию летом с родителями. А-а, так вот откуда его шлем – это шлем гоплитов, воинов античной Греции. Да и Леонид – это, кажется, имя одного из царей Спарты. В Лувре висит картина, и называется она «Леонид при Фермопилах».

Фермо… Термо…

Теперь я понял, что у Леонида за «электропилы»! Это кузнечики ему их «подарили». Неудивительно, что бедняга так разоделся. И повсюду ищет предателя! При Фермопилах произошло сражение, это я помню, но кто там сражался и с кем, извините…

И я вспомнил о занятиях и подумал, что пора бы мне опять учиться. Надо бы мне поговорить об этом с доктором Графом. Наверняка здесь предусмотрели возможность пройти школьную программу. В крайнем случае по переписке. Мама с папой не могли не подумать об этом для меня.

Все уже успели разойтись из столовой, и даже со столов уже всё убрали. Быстро и без суеты, отлично работают. Что ж, значит, мне нужно поговорить с главным врачом.

Я оглядел холл: там входная дверь, здесь – дверь в столовую, лестница, а рядом с ней коридор, где сидит администрация. Как раз напротив меня. Так сказать, Фермопилы.

Надо же, как странно. Оказывается, на лестничной площадке тоже есть дверь, а я её не заметил. Или предпочёл сделать вид, что не замечаю.

Глава 6

Всё же я молодец: в коридоре сразу узнал нужную мне дверь. Может, конечно, потому что на ней табличка «Доктор Граф»?

Постучался. Ответа нет.

Тихонько повернул ручку. Согласен, так нельзя, но, пока я болел, я перестал соблюдать всякие учтивости, если имел возможность хоть чем-то себя порадовать.

В кабинете никого.

Справа я заметил ещё одну дверь, а вчера я её не видел. Она была приоткрыта, и из неё шёл странный свет, как будто от включённого телевизора. Многих телевизоров, если судить по яркости света. Это что, наблюдательный пост? Как в метро, на перекрёстках или на больших площадках?..

Я решил туда заглянуть, повернулся, притворил за собой дверь и…

Ба-бах! Удар под дых! Доктор сидел за письменным столом и приглаживал свои седые волосёнки. Когда я стучался, он, наверное, был в той освещённой странным светом комнате. Мне стало ужасно стыдно, и поэтому я довольно нагло спросил:

– Вы меня вызывали?

А он такой:

– Гм, гм…

Я не понял, что он имеет в виду. И предпочёл двинуться дальше, хоть и не знал, поверил он мне или нет. С СОВЕРШЕННО НЕВИННЫМ ВИДОМ, какой умеет принимать каждый школьник, я сказал:

– Я как раз хотел поговорить об учёбе. Хочу начать снова заниматься.

– Гм, гм.

– Мои родители должны были с вами поговорить об этом. Я потерял много времени, и теперь, когда дело пошло на поправку, хотел бы всё наверстать.

– Гм, гм… В каком ты классе?

– Перешёл в девятый, занимался онлайн.

Да, когда болезнь выпускала меня ненадолго из своих лап. К сожалению, курс средней школы я не кончил и свидетельства не получил. Но я всё равно сказал:

– Я мог бы начать программу старших классов.

Скажу прямо, я хочу как можно скорее покончить со школой. Получить аттестат и заняться тем, что меня всерьёз интересует. Я хочу получить государственный диплом юриста, чтобы потом открыть частное детективное агентство. Да, я хочу быть частным детективом, как теперь говорят.

Начал я, конечно, не слишком удачно, и моё вторжение, скорее всего, закончится ничем. Но я был очень доволен, когда услышал ответ доктора Графа:

– Обязательно найду тебе преподавателя.

Тогда я снова пошёл в атаку.

– Для занятий мне нужен компьютер.

– Гм. Полагаю, это невозможно. Ты здесь для того, чтобы отдохнуть.

– Но компьютер же не нагрузка!

Доктор выразительно смотрел на меня, не говоря ни слова. Он прав, конечно. Прилипнешь к экрану и забудешь, что пора ложиться спать, что у тебя спортивные занятия, школа и даже встреча с другом. Но от этого молчание врача раздражало меня даже больше.

Потом он спросил меня, как я тут у них обживаюсь. Мне не захотелось выглядеть обиженным малышом, который на что-то жалуется, и я ответил: нормально. И о сумасшедшем царе Спарты тоже не стал ничего говорить – нужно выглядеть толерантным.

По дороге, пока поднимался к себе, я внимательно осматривался в поисках камер. Ни одной не заметил. Ладно. Нам втюхивают, что тут нет электричества, но я видел своими собственными глазами светящиеся экраны в подсобке в кабинете. А для нас тут нет телефона, нет телевизора, нет компьютеров, нет настольной лампы, чтобы почитать перед сном. И всё, конечно, только ради нашего отдыха! А как они, спрашивается, отапливают эту громадину зимой? Все отопительные системы, что на газе, что на горючем, включаются с помощью электричества.

У своих дверей я увидел целую толпу – в том числе Фанни и Андре. Все любовались моими гномами. Я их нарисовал средневековыми шутами, тогда их ещё называли или дурачками, или безумцами. В общем, я угадал.

Кузнечики удержались на месте не меньше минуты, для них, я думаю, это подвиг. А потом умчались вприпрыжку, как Зорро (или его лошадь, поди знай!). Андре тоже ушёл. А Фанни сказала мне ласково:

– Отлично у вас получилось.

– Спасибо, – ответил я. – Я люблю рисовать.

Фанни была даже хорошенькая, но красотой, какая вышла из моды и осталась на старинных портретах. На шляпке два пера, волосы убраны на затылке в затейливый шиньон.

– А могу я нарисовать ваш портрет? – спросил я.

Точно. Отличная идея! Буду зарисовывать всё, что вижу, раз у меня нет здесь фотоаппарата. Вернусь и подарю родителям альбом: рассказ в картинках о моём пребывании здесь.

– Конечно, – ответила Фанни растроганно. – А мне можно будет послать его моей дочери?

Я ответил, что можно, и подумал, что надо будет сделать для неё ксерокопию. В той подсобке наверняка стоит ксерокс, они в каждой канцелярии есть. Вот я как раз там и побываю.

Фанни открыла дверь своей комнаты, но задержалась на пороге и спросила.

– Костюм вам подошёл?

– М-м-м… – Я же его ещё не примерял! – Да, в самый раз!

Её комната была сразу за моей, но на мою была мало похожа. Стул стоял вовсе не рядом с бюро, а рядом с очень странным устройством. Вообще-то, это была антикварная ножная швейная машинка. Так вот кто «дышал» с присвистом за стеной моей комнаты! И мне пришла в голову очень смешная мысль: на древней швейной машинке можно шить только допотопные одёжки! Я не стал церемониться и спросил:

– А вы шьёте что-нибудь более… модное?

– Но это же самая последняя модель!

Всё. Понял. Я ответил, по-моему, очень вежливо:

– Извините, долго болел, не в курсе последних новинок.

Мне почему-то стало жаль Фанни – она стояла, прижав руки к груди, вся какая-то замороженная.

– Я приду вас рисовать, как только освобожусь, – сказал я. – Сейчас у меня уроки, я жду учителя.

– Конечно, конечно… – Она посмотрела на меня очень грустно. – А вы знаете, на какой адрес мне надо будет послать рисунок моей дочке?

До сих пор Фанни за исключением платья и шляпки производила на меня впечатление нормы…

– Мы обсудим это с главным врачом, – решил я.

Фанни вздрогнула, и я на этот раз тоже.

Я вошёл к себе, посмотрел на чемодан и снова завёлся.

«Yadatdysr», «иптивпв»… Может, это код? Может, каждая буква – это цифра, а всё вместе – номер телефона?

Я стал писать: А – 1, Б – 2 и так далее. Первое число у меня получилось 2514120421918, а второе – 101720103173…

Стук в дверь вернул меня из мира цифр на землю. Я осторожно приоткрыл дверь.

Какой-то мужчина, мне совсем незнакомый. В столовой за завтраком его не было. Стоит, руки в карманах, и говорит:

– Мне сказали, ты хочешь пройти программу девятого класса. Я учитель физики, но могу помочь тебе с математикой и с биологией.

Просто и ясно, я обрадовался. К счастью, совсем нормальный и совсем не старый. Я подумал, ему не больше сорока. Брюнет, волосы лохматые. Немного сутулится, наверное, забот много. С животиком – сразу видно, живёт не по режиму. В белой рубашке и чёрных брюках. Как я понял, здесь такая форма. На душе у меня полегчало, и я ответил:

– Очень рад. Но должен предупредить, со мной придётся повозиться.

Он слегка усмехнулся.

– Я привык. На то учителя и существуют. Иначе хватало бы книжек. Меня зовут Кристоф.

Фамилии он не назвал, и я сделал вывод, что могу называть его по имени. Думаю, когда в классе всего один ученик, дружеское общение дисциплине не помеха.

– Лиам, – представился я. – А ещё французский язык и история…

Кристоф поморщился.

– Тут я тебе не помощник, не в курсе. Придётся тебе разбираться самому по книжкам из библиотеки. Но не рассчитывай на издания первой свежести. Начало ХХ века – самое современное из того, что тут есть. Но о Викторе Гюго, Бальзаке это то, что надо.

Ну и ну. Хорошая новость одна: есть библиотека. По крайней мере, смогу брать какие-нибудь книжки, раз нет других развлечений. Гюго или Бальзака, ага…

– А интернет?

Кристоф развеял последнюю надежду:

– Нет интернета. А теперь, если готов, пошли.

И мы вышли с ним в коридор. Кристоф шёл, засунув руки глубоко в карманы (потому он и выглядел сутулым). Мы повернули за угол. Потом стали подниматься вверх по лестнице. По дороге я с ним поделился:

– Я думал, учить меня будет какой-нибудь пенсионер. А вы здесь тоже здоровье поправляете?

– Ну, да. Вроде того.

Думаю, никто не удивится, если я скажу, что ответ показался мне уклончивым. На вид одно, а там кто знает? Может, он тоже из отделения психиатрии?

Глава 7

Библиотека, где мы должны были заниматься, – комната чуть побольше моей и, конечно, в стиле нашего санатория: XIX век. Дерево и кожа. Дерево – книжные полки от пола до потолка, кожа – книжные переплёты. И ещё большой письменный стол (дерево). Мы уселись в старинные кресла (дерево и кожа) напротив друг друга у торцов стола (кожа).

Никаких тебе учебников по физике или математике. Последние новинки вышли незадолго до войны 1914 года. Даже тетради, которые предложил мне Кристоф, были с пожелтевшими листочками. На первой – обложка с картинкой: солдаты приготовились к бою, и подпись «Война в Трансваале». А вторая, в клетку – солдаты в колониальных шлемах, красных мундирах и синих штанах уже воюют.

И другого не дано.

А вот по части письменных принадлежностей есть выбор: могу писать карандашом или ручкой с пёрышком времён бабушек и дедушек. Из осторожности я остановился на карандаше.

Не знаю, как там у Кристофа с душевным здоровьем, но с головой всё в порядке: хороший учитель. За несколько дней повторили главное за восьмой. Ну, повторили – сильно сказано, я там вообще ничего не понимал, а тут понял. И я оценил индивидуальные занятия: никаких тебе отвлечений, мечтаний, болтовни с соседом, движешься вперёд – и точка. И остаётся много свободного времени на развлечения.

Правда, развлечения тут проблема. На первом месте, конечно, чтение, но выбирать приходится из классики, один, так сказать, классик или другой. Комиксов нет и в помине. Но, как ни странно, оказалось, классики не такие скучные, как я думал. Я даже их язык оценил – очень красочный. Хотя, когда описания попадались слишком длинные, я, конечно, их пропускал.

Но другая проблема пока оставалась – многих предметов ещё не хватало. Начиная с французского и истории с географией. С английским куда ни шло, папа у меня американец. С испанским я разберусь, а вот латынь…

Я спросил Кристофа, не может ли он мне помочь с латынью, он ответил с насмешливой улыбкой:

– Мне пришлось уйти из гимназии после восьмого. Учитель написал мне в тетради: «Говори римляне на такой латыни, никогда бы им не завоевать галлов и не передать им свой язык». – И засмеялся. – Но я тебе найду кого-нибудь.

После урока Кристоф уходил, а я оставался в библиотеке и делал домашние задания. Мне стало немного легче. Всё же и в этом странном заведении были симпатичные люди.

Но порядков этого санатория я так и не понял. Почему-то очень мало народу ходило есть в столовую. И я спросил Кристофа: он, что, предпочитает есть у себя в комнате? Он сначала как будто задумался, а потом сказал «да».

Историю и географию я стал изучать по библиотечным книгам. История заканчивалась на пороге ХХ века, и подавали её очень своеобразно: на первом месте были войны, и вели их «добрые» (французы) и «злые» (все остальные). У моего школьного историка волосы на голове встали бы дыбом.

По части географии говорилось о «Кохинхине», «Тонкине» и сообщалось, что Алжир, Сенегал и Берег Слоновой кости – французские колонии. Ладно, придётся мне учить историю и географию, когда я выйду отсюда. Уж я не говорю о том, чему учили эти учебники. «Негритянские племена, будучи, судя по всему, неспособны в первую очередь к самоуправлению, и приверженны жестоким нелепостям фетишизма или находясь под влиянием корыстного и тоже жестокого исламизма, заинтересованы в том, чтобы оказаться в подчинении у христианских народов, которые по крайней мере улучшат их судьбу».

Что тут скажешь?.. Если такому учили тогдашнюю молодёжь, то по вопросам расизма мы продвигаемся вверх из очень из серьёзных глубин.

Интересно вот что: в энциклопедиях излагается такая же точка зрения? И я обвёл взглядом полки. Мы расставляем книги на полках по цветам, по размерам – тут ничего подобного, потому что на вид они все примерно одинаковые со своими кожаными корешками. Мне пришлось ориентироваться на толщину, чтобы отыскать то, что мне нужно.

Как только я положил энциклопедию на стол, она самостоятельно раскрылась на странице… «Леонид»! Похоже, многие интересовались именно этой страницей. И держу пари, из-за одного больного товарища, который называет себя этим именем.

«Леонид I, царь Спарты. В 480 г. до Р. Х. во время вторжения персов, понимая невозможность сражаться с ними на равнине из-за их численного превосходства, занял позицию в ущелье Фермопилы…»

И тут открылась дверь.

– Фермопилы можно перевести как «тёплые ворота».

Леонид! Только его тут не хватало. И сразу увидел, какую статью в энциклопедии я читаю. Он продолжал как ни в чём ни бывало:

– Потому что Геракл, возвращаясь из Лерны, где он убил Гидру, отмывал руки от её яда в тамошнем источнике, и с тех пор все источники, которые бьют там из скалы, стали горячими.

Он говорил с таким видом, как будто сам во всё это верил! Я даже подумал было: может, особняк тоже отапливается какими-нибудь горячими источниками? Воду взяли в трубы, тёплые трубы проходят под полом и к кранам тоже подведены.

– Итак, ты желаешь изучать латынь… – продолжал тем временем Леонид.

Теперь я понял, почему он тут оказался.

– М-м… А вы учитель?

Он, похоже, немного смутился.

– Я принимаю на себя обязанности наставника, ибо нет иной компетентной персоны.

– А я думал, спартанцы умеют только воевать.

– Спартанец умеет читать, петь и играть на флейте, чтобы вести полки в бой. Ему необходимо понимать языки варваров, если он хочет победить врагов, – ответил он с чувством превосходства.

Слово «варвары» Леонид использовал в том смысле, в каком его использовали греки – они так называли всех, кто не говорил на их языке.

– Не предпочтёшь ли ты изучать греческий? – спросил Леонид.

– М-м… А вы, что, говорите на латыни и на греческом тоже?

Он посмотрел на меня так, как будто я с Луны свалился.

– Я Леонид, царь Спарты.

– Ну да, ну да… Извините меня, пожалуйста.

И что меня постоянно подзуживает всё время его подкалывать? Если человек до такой степени поверил в то, что он спартанский царь, и из-за этого выучил латынь и греческий, честь ему и хвала. Но я этому не сильно обрадовался и спросил:

– И вы согласны обучать такого «хлюпика», как я?

Он вперился в меня инквизиторским взглядом:

– Ты светловолос, как другие варвары, и крайне тощ. – По этому поводу он явно испытывал сожаление. – При этом у тебя есть здравые суждения: не всё можно решить силой.

Леонид был способен рассуждать – отрадно. И я был с ним совершенно согласен.

– Сила – это немного примитивно. В случае конфликта самое лучшее – переговоры.

Леонид сдвинул брови.

– Когда враг вторгся в твою страну, не до переговоров.

– Подумай, будь в стране больше философов и меньше воинов, не тратилось бы много денег на покупку оружия, их использовали бы разумнее, и люди жили бы лучше. Разве идеал, к которому мы стремимся, не счастье каждого человека?

– Нет. Ты говоришь что-то несуразное. Сам по себе человек ничто, важен только ПОЛИС.

Он опять стал меня раздражать, этот Леонид! И я возразил:

– Но полис, город – это же люди, значит, каждый человек. А чем значительнее человек, тем он индивидуальнее. По какому праву можно отнять жизнь у одного человека ради другого? И кто будет это решать? Честь, страна, город – это предлоги, чтобы люди соглашались идти на смерть. Если бы спартанцы не внушали своим детям, что война – единственная ценность, они стали бы счастливее.

Леонид смерил меня взглядом.

– За кого ты себя принимаешь, жалкий червяк?

Прямо на глазах он вырос сантиметров на десять, грудь у него увеличилась в объёме вдвое. Я испугался. И сообразил, что рядом со мной нет доктора-психиатра, нет родителей, а спартанское воспитание точно не предполагает диалога, и тем более снисхождения. Одной оплеухой Леонид свернёт мне голову и размажет по стенке, и что-то мне подсказывало: при этом у него даже мысли не возникнет, что он сделал что-то не так. И я, собрав всё своё мужество… выскочил из библиотеки.

Удалось! Я от него сбежал!

Дверь за мной захлопнулась, и только тогда я понял, что уже несколько минут не набирал воздуха в лёгкие. У меня дрожали коленки. На меня навалилось чувство безнадёжности. Я не хочу здесь оставаться! Не хочу быть игрушкой в руках психопатов.

Уверен, что маме с папой в голову не приходит, что тут творится. Я как можно скорее вернусь домой, и мне найдут какой-нибудь другой санаторий.

Глава 8

Я не пошёл в столовую, опасаясь встречи с Леонидом, и никто мне даже замечания не сделал. И отлично, что всем тут на всё наплевать. Дома родители меня бы сто раз спросили, что со мной случилось.

Я строил планы побега и ждал ночи. Если входная дверь будет на запоре, я вылезу через окно в столовой. Главная беда была в том, что я понятия не имел, где, собственно, находится этот особняк – у меня даже адреса санатория не было.

Самое лучшее, наверное, поехать автостопом, а там видно будет…

Я бодрился, но вообще-то привычка справляться самостоятельно у меня испарилась. Долгие месяцы болезни продержали меня в изоляции. В больнице меня навещали ребята, и ещё я играл в компьютерные игры, так что я отвык даже от самой обычной жизни. Теперь надо будет встраиваться обратно.

Не стоит напоминать, что у меня не было ничего электрического – даже фонарика. И термопилы тоже (Ха! Ха! Ха!). Так что я вооружился коробком спичек и свечкой – зажгу её, когда отойду подальше.

Наступила ночь, и я потихоньку вышел из комнаты.

Вышел и застыл на месте. Потому что издалека донёсся приглушённый вой. Жуткий. Тот самый, от которого я проснулся в первое утро, я уверен. Где-то тут заперты опасные сумасшедшие?

Я сразу напрягся и никак не мог отойти от двери. Огоньки в коридоре мигали, тускнели, потом вспыхивали. Как будто переговаривались между собой. Но в фонарях горели не лампочки, как я подумал сначала, – под колпаками горели настоящие свечи. И это в санатории, где полно душевнобольных, – предусмотрительно, ничего не скажешь! Это было последней каплей. Решимость ко мне вернулась. Бежать! И как можно скорее!

С кроссовками в руке я крался по стеночке, стараясь, чтобы не скрипнула ни одна половица. Я весь обратился в слух. Снова вопль! Не спится по ночам сумасшедшим. А что, если они и разгуливают на свободе?

Невозможно понять, откуда доносились эти вопли. Зато я отчётливо понимал, куда я иду – я не просто иду, я бегу как можно дальше отсюда. На цыпочках я спустился по лестнице и поспешно пересёк холл. Я боялся только одного: что не сумею открыть дверь и застряну в холле.

Но дверь оказалась незапертой.

Ночь тоже не такая уж тёмная, луна во всю светит. В самый раз для побега. Оказавшись снаружи, я успокоился и даже посмеялся. Дверь не удосужились запереть на ночь – вот умники! Нет, этот санаторий, правда, что-то!

Я не слышал ни звука, ничего тревожного. И вообще, даже если меня поймают, не убьют же меня за то, что я решил от них сбежать!

Под ногами у меня был гравий, но я не надевал кроссовки, хотя босиком по гравию – то ещё удовольствие, надо признаться. И я то и дело оглядывался, опасаясь увидеть позади Рауля, который тут у них в качестве сторожа.

Но вот, наконец, я свернул – меня никто не увидел, и я обулся. Какое невероятное облегчение! И я чуть ли не бегом помчался по аллее.

Через метров сто увидел: впереди что-то темнеет. Ворота, наверное. Моя задача каким-то образом сквозь них пробраться.

Я положил руку на створку и понял, что под рукой камень. Неужели стена? Но я точно помню, что на такси я въехал именно в эту аллею.

Я немного встревожился и двинулся вправо – здесь должны были быть ворота. Нет, никаких ворот. Тогда я пошёл влево. Шёл долго. Даже очень. В конце концов зажёг свечу.

Стена была высокой. Из серого камня. А не из красноватого, как мне показалось в день приезда. Я явно пошёл не в ту сторону. Но решил не возвращаться, а сделать круг – вряд ли парк так уж велик.

Мне казалось, что я прошёл километры, а стена всё не кончалась. Я устал, разнервничался, чувствовал, что ноги меня уже не держат. На востоке край неба начал светлеть. В просвете между деревьями увидел тёмный грузный силуэт с башенками. Особняк! Как это? Я ничего не понял и огляделся. К площадке перед особняком вела одна-единственная дорога. Что случилось? Как это может быть?

Но на сегодня уже всё равно хватит. Больше ничего не сделать. И я хотел только одного: как можно скорее лечь.

Я вернулся, соблюдая предельную осторожность. Не хотел, чтобы кто-то узнал, что я выходил. Не хотел, чтобы за мной начали следить. Я собирался сделать новую попытку.

На цыпочках я зашёл к себе в комнату и рухнул на кровать.

Не знаю, сколько времени я проспал. Когда я открыл дверь в коридор, к себе возвращалась портниха и как всегда зябко поёживалась. Она мне улыбнулась.

– Я не видела вас за завтраком и за обедом тоже. Что вы решили? Вы будете рисовать мой портрет?

– Ах… ну да! Если хотите, могу начать прямо сейчас.

Рисование меня отвлечёт, развлечёт, а я в этом очень нуждался. Я пригласил её к себе в комнату и усадил около окна. Я не хотел идти к ней, боялся попасть в ловушку. Теперь я боялся вообще всего.

Я выложил на стол пастельные карандаши, ластик-клячку, листочки бумаги, на которых пробую и смешиваю цвета. Желая прервать затянувшееся молчание, я спросил:

– Вы нашли адрес дочери?

Фанни грустно покачала головой.

– Они не хотят мне говорить, где она. С тех пор, как я приехала в лечебницу, у меня от неё никаких новостей.

– В лечебницу?

– Да, сюда, в лечебницу.

Я удивился.

– А что с вами такое? Неужели туберкулёз?

Она тоже удивилась:

– А у вас разве не туберкулёз?

– Да нет, я же не кашляю.

– Тут никто не кашляет. Здесь очень хороший воздух.

Хороший воздух? Понятно. Да, думаю, в нём всё дело. Мама с папой не случайно выбрали это место. Но мне было бы спокойнее, если бы они мне объяснили своё довольно оригинальное решение. Я взялся за пастель и задал ещё один вопрос:

– А вы спрашивали о своей дочери у директора?

– Он сказал, не стоит волноваться, всё к лучшему. Но я очень волнуюсь, ей же всего семь лет!

– Но вы же знаете, что она на попечении социальной службы, и наверняка её поместили на время в приёмную семью.

– Да, возможно. Но я боюсь, как бы эта семья не заставила её работать.

– В семь лет? О чём вы говорите!

– В шахтах и на прядильных фабриках работают дети с семи лет.

– Но не во Франции же! – возразил я. – Потом приёмные семьи постоянно проверяют, они не могут себе позволить не пойми что!

По крайней мере, так говорят по телевизору. И я прибавил:

– И потом, ни одно предприятие не возьмёт на работу ребёнка.

Фанни вздохнула:

– Да, на работу можно брать только с двенадцати лет, и детям запрещено работать больше двенадцати часов в день, но надо быть очень простодушным человеком, чтобы верить, что кто-то соблюдает этот закон. Я сама работала в социальной службе и знаю, о чём говорю. Когда ребёнка отправляют в деревню, там на возраст вообще никто не смотрит. А на производстве и ещё того хуже, особенно на прядильных фабриках, там очень нужны детишки маленького роста и тонкие детские пальчики.

Я не решился ей возражать. Помял ластик и сменил тему.

– А вы здесь сколько уже времени?

– С декабря семьдесят девятого.

За это время её дочка, должно быть, здорово подросла. Я хотел ей это сказать, но вовремя спохватился. Если Фанни так долго находится тут, то уж точно не из-за туберкулёза. У неё явно не всё в порядке с головой. Она перепутала время, потеряла связь с реальностью. Ей сказали «лечебница», чтобы не угнетать её психику настоящим названием «психиатрическая больница».

Я не собирался больше вести бесполезные разговоры, попросил её сидеть неподвижно и сосредоточился на портрете. Смягчая ластиком тени, я предупредил:

– Не получится отправить ваш портрет по почте, у меня нет фиксатора, пастель испортится. Но я постараюсь сделать ксерокопию.

– Что это такое? – при этих словах Фанни вся сжалась, и мне снова стало её очень жалко. – Я такая невежественная.

Мда, пожалуй, в 1979 году ксерокопий, вполне возможно, и не было. Я объяснил, что это способ воспроизводить самые различные документы, и она ушла от меня вполне довольная.

А самое главное, ей очень понравился портрет.

Фанни ушла, я взял рисунок и решительным шагом отправился в кабинет к доктору Графу, я должен был попасть в подсобку с техническим оборудованием.

Глава 9

Кабинет главного врача был закрыт. Я немного растерялся. Я встречался с доктором Графом только у него в кабинете. Другие двери в коридоре тоже были закрыты. А что, спрашивается, за ними?

Мне нужно хорошенько ознакомиться со странным санаторием. Внимательно изучить окрестности. Для меня это может оказаться вопросом жизни и смерти. Первое, что делает папа, входя в кинозал, – определяет, где запасной выход.

А что, если делать зарисовки? Когда рисуешь, взгляд обостряется, внимание привлекают мелочи, какие иначе просто не замечаешь. Так и поступлю. И надеюсь, обойдусь без встреч с Леонидом.

Я вернулся к себе в комнату и взял карандаш и бумагу. В коридоре стоял Рауль, но я сделал вид, как будто его не замечаю. Он, что, шпионить за мной, что ли, вздумал?

Вполне возможно, потому что он явно проследил за мной взглядом. Я не решился снова спуститься в отсек администрации. Пошёл в другую сторону и свернул за угол. И оказался в другом коридоре, таком же длинном и с таким же множеством дверей. Надеюсь, что не в отделении для «особо опасных пациентов».

Но понятно, что со всеми здешними пансионерами я познакомиться ещё не успел. Например, внизу лестницы я столкнулся с весьма пожилой дамой – в тёплой шали поверх ночной рубашки и в стоптанных шлёпанцах. Тоже из категории «старорежимных». Она меня окликнула:

– Вы парк ищете?

Парк? Отличная мысль! Я тут же ответил: да.

Но мысль показалась мне не такой уж удачной, когда дама сказала, что пойдёт меня проводить. Ей было лет сто, не меньше – в крайнем случае, пусть я даже не в лучшей форме, смогу от неё убежать. С другой стороны, при старушке Леонид не станет на меня нападать. И какого чёрта я ввязался с ним в спор? Просвещать спартанцев – это что, главная моя задача?!

Я пошёл следом за старенькой дамой к двери, дверь открылась и… Вот он, парк, прямо позади особняка.

Тут я ещё не был. В отличие от фасада здесь не было никаких ступенек. Выходишь – и сразу в парк. Значит, особняк стоит на склоне холма. Вид отсюда был потрясающий: тропинка петляет по цветущему лугу, речка, холмы, небольшая горка, а за ней море и вдалеке высокие горы с заснеженными вершинами.

На одном из холмов возвышается особняк с четырьмя башнями – наверное, только что отреставрированный, отлично выглядит. А пониже него дремучий лес. Бр-р! Когда я был маленьким, больше всего боялся потеряться, как мальчик-с-пальчик, в таком вот тёмном лесу. В общем, я понял, в какую сторону не пойду.

Наш особняк был в форме буквы U, так что увидеть пейзаж целиком было невозможно, но когда я пошёл вперёд, я увидел… Море! Оказывается, дом стоял на берегу моря, в очень красивой небольшой бухточке. На воде плавали надувные круги и плотики. А вдали, на горизонте, виднелся островок с пальмами и горой.

Мы шли вдоль берега и остановились возле небольшого домика. Я с удивлением прочитал на нём вывеску «Школа для девочек».

– Здесь я преподавала! – сказала вдруг старая дама из-за моей спины, а я-то уже успел забыть о ней.

– Значит, вы учительница?

– Да. Преподавала в школе до тех пор, пока не вернулись мужчины.

– Откуда вернулись мужчины?

– С войны. – Старушка смотрела на меня очень внимательно. – Извини. Конечно, ты слишком молод, чтобы помнить войну… – Она тяжело вздохнула. – Пока мужчины были на фронте, женщины их заменяли – всюду: на заводах, в поле, в больницах. А я вот работала в школе. Но когда солдаты пришли с войны, министр Луи Лушер⁴ попросил, к сожалению, нас, женщин, опять вернуться к домашним очагам. Мне пришлось оставить работу, вернуться к отцу и снова стать у нас в доме служанкой.

Старая дама вытерла слёзы. Я не мог ей не посочувствовать.

– А я любила учить, любила детишек, – снова заговорила она.

– Но зачем вам надо было возвращаться к отцу?

– Он потребовал. Нельзя идти против отцовской воли.

Её слова меня очень удивили.

– Почему нельзя? Можно.

Старая дама покачала головой.

– Но не женщине. Женщина ни на что не имеет права. Мужчины всё себе присвоили, приспособили для своей пользы и выгоды.

Понятно! Старушка, как и Фанни, отстала на целый век, она не заметила, что всё вокруг изменилось, что взгляды у людей давным-давно тоже изменились. Что ж, в остальном она вполне безобидная. В общем, мне показалось, что у людей в этом заведении проблемы со временем, они все живут непонятно в каком веке.

– А вы бы замуж вышли, – посоветовал я.

– За кого? Так много молодых на войне погибло… И потом, замужем свободнее не станешь. Чтобы работать, надо получить от мужа разрешение, а многие мужья не хотят его давать. Боятся дурной славы, что не могут прокормить семью.

Понял, проехали.

– Но в любом случае вам повезло: вы приехали подлечиться и оказались поблизости от вашей школы, – попытался я утешить.

– Да, конечно, – согласилась она с таким видом, что я усомнился, рада ли она этому. Я взглянул на её печальное лицо, и меня осенило.

– А вы случайно не знаете латынь? Я бы брал уроки.

– Я знаю только молитвы. Моя специальность – службы по усопшим, молитвы на панихидах и отпевании. Что ты думаешь о смерти?

– М-м-м… Думаю, что мне о ней думать ещё рановато.

– Да, ты прав, – извинилась она. – В твоём возрасте совсем другое на уме. Если хочешь, я могла бы заняться с тобой правописанием.

Я не был уверен, что вообще хочу с ней заниматься, но правописание – дело нужное, не хотелось бы в выпускном сочинении насажать кучу ошибок.

– А когда вам удобно заниматься? – на всякий случай спросил я.

– В час, когда солнце переходит в западную часть дома.

И тут-то я сообразил, что у меня нет часов, и я вообще не видел часов в особняке.

Я назначил ей встречу на завтра сразу после полудня и отправился к речке – она сбегала с холма, делила пляж надвое и впадала в море. Через неё можно было перейти по большим чёрным камням. Я уселся на один из камней и стал рисовать всё, что у меня было перед глазами: холмы, снег на далёких вершинах, остров, особняк. Я бежал к ним широкими мазками пастели, подправлял их пальцами. И на время забыл обо всём на свете.

Потом мой взгляд привлекла какая-то странность в бухте. Гряда, вдававшаяся в море, мне здорово что-то напоминала. Ну да, точно, напоминала мне давние каникулы! И если я не заметил её раньше, то только потому, что вода стояла высоко и её не было видно.

Я отправился на гряду и с удовольствием вдохнул пряный запах водорослей. Заметил лужицу в большом камне. Да, именно в такой же я когда-то ловил креветок!

Я уселся рядышком и стал смотреть, как креветки усиками ощупывают камень. Неужели мы сюда приезжали на каникулы, когда я был маленьким? Да неважно! Мне тут точно было хорошо.

И я подумал, что, возможно, мне стоит дождаться приезда родителей и уехать с ними. Ночной побег – это слишком большой риск. Не говоря уж об опасностях автостопа.

Я услышал, что кто-то бежит по песку, и в следующую минуту был весь забрызган водой. В воду плюхнулись, подобрав под себя ноги, кузнечики. Мои единственные джинсы были все в солёной воде. Я расстроился, но постарался не показывать вида.

– Видно, не избежать мне чёрных брюк!

– Ещё чего! Обойдёшься!

– Между прочим, у меня нет второй пары. Всё мое барахло из чемодана спёрли.

– У нас тот же случай. Мы вообще без чемоданов остались. Прибыли в таком виде, – сказал старший.

И они показали на свои шорты, надо сказать, довольно нелепые, слишком широкие в бёдрах. Я здорово удивился.

– И как вы стираете свою одёжку?

– Ты чего? Тут всё самоочищается и ничего не пачкается. Воздух такой.

Я пожал плечами и наклонился посмотреть на мои мокрые пятна на брюках.

Но пятен уже не было. Даже следов соли не осталось.

«Воздух». Я вспомнил слова портнихи Фанни о хорошем воздухе. Наверное, поэтому здесь никакие процедуры и лекарства не нужны. Теперь я стал лучше понимать, почему меня сюда отправили родители.

Я засмеялся, опустил руку в воду – и как брызнул на кузнечиков! Они взвизгнули и тут же обрушили целый фонтан на меня. Ну мы и устроили морскую битву! Может, конечно, детское развлечение, но меня повеселило.

А через минуту мы были снова сухие и чистые. Красота! И всё же кое-что я всё-таки не понял.

– А если тут ничего не пачкается, с какой радости игрок в покер и учитель физики носят чёрно-белые наряды от Фанни?

Жан-Шарль усмехнулся.

– Андре и Кристоф? Думаю, им нравится такие носить.

Оба прыснули, и Пол добавил:

– Они же сами старые. Им по тридцать, а то и больше.

Ну, что тут скажешь?.. Моим родителям ближе к сороковнику, но они так не одеваются.

Я махнул рукой в сторону домишка с вывеской.

– В эту школу ходите на занятия?

– Вообще ни в какую не ходим. Неохота.

– Вы серьёзно? Тут, что, такой пофигизм?

– Что хотим, то и делаем.

Я не был уверен, что это правильное решение, но, посмотрев на летние костюмы кузнечиков, решил, что они уж точно тут ненадолго.

– Вы здесь на реабилитации после чего-то?

– После ничего, – ответил Пол.

– Не может быть! А зачем вы тогда вообще сюда приехали?

– Это же колония! Исправительная.

– Наши предки давно нам грозили за всякие наши шалости, – объяснил Жан-Шарль.

– Да, за шалости… – подхватил старший брат.

– Глупости, – уточнил младший.

– Точно. И выйдем отсюда сразу же, как только прекратим делать га… ой, глупости и станем приличными детьми.

Жан-Шарль насмешливо скривил губы.

– При-лич-ными?!

И он уже скакал на одной ноге и кричал во всё горло:

– А мы неприличные, а мы уличные! Уличные! Уличные!

Пол к нему присоединился, и они умчались, как всегда, с громкими криками.

Так-так. Заведение-то многофункциональное: санаторий, психиатрическая лечебница, исправительная колония для трудных подростков.

Глава 10

На обратной дороге я заблудился в переходах и не мог понять, где нахожусь. Я очень обрадовался, когда вдруг увидел Рауля, стал его спрашивать, где лестница, и тут увидел лестницу прямо перед собой.

С папкой под мышкой я побежал вниз и постучался в дверь доктора Графа.

– Войдите!

Письменный стол главврача был, как обычно, завален бумагами. Ничего удивительного, что он потерял письмо моего онколога. Но надеюсь, с тех пор он всё-таки его нашёл, потому что так и не посчитал нужным меня осмотреть.

Дверь в соседнее помещение была приоткрыта, и оттуда шёл всё тот же странный свет. Я старался не смотреть в ту сторону, показал рисунки и объяснил:

– Мне бы хотелось сделать ксерокопию портрета Фанни, чтобы отправить её дочери.

Одним ударом двух зайцев – может, я узнаю что-то и о девочке.

– Ксерокопию? У нас нет ксерокса.

Неужели? Я бы сказал, что это слишком! Я показал на подсобку.

– У вас же там техническое оборудование, разве нет? Экраны, компьютер…

– Ничего похожего.

Врёт! Зачем он врёт?

Но я постарался держать себя в руках.

– А почта? – спросил я. – Я до сих пор не получил ни одного письма. Вы же не будете говорить, что письма сюда доставляет электричество?

Главный врач пожал плечами.

– Писем не было. Был бы рад, но я их не пишу.

Он ещё притворяется заботливым. Ладно. Я спросил уже с раздражением:

– А когда ко мне приедут родители повидаться?

Доктор Граф ответил с небольшой заминкой:

– Мы не разрешаем визитов в период реабилитации.

– Что?!

Он поднял руку, останавливая мои дальнейшие вопросы.

– Это новая методика, она приносит отличные результаты.

– И мои родители согласились?

– Да, они согласились участвовать в эксперименте.

А меня почему никто не спросил?!

Про себя я жуть до чего разозлился. Но показаться сопляком, который жить не может без папочки и мамочки? Только этого не хватало! В общем, я переменил тему.

– Ну, что ж, нет так нет. Я отправлю портрет Фанни по почте. Дайте мне лист кальки, она сохранит пастель. Это, я думаю, возможно?! – последние слова я произнёс, повысив голос.

Доктор взглянул на меня, побарабанил пальцами по письменному столу, выигрывая время, потом спросил:

– Могу я говорить с тобой откровенно?

Моя злость сразу куда-то улетучилась.

– Дело в том, – сказал он очень мягко, по-человечески, – что дочка Фанни умерла.

Что?! Я спросил шёпотом, так меня это ушибло:

– А Фанни ничего не знает?

– Фанни не выдержит такого известия. Нет необходимости прибавлять ещё и это к её несчастьям, мы же ничего не можем тут поделать.

– А от чего? Что с ней случилось?

Он опять помолчал, вздохнул и ответил:

– Я не знаю.

Но сначала он хотел сказать что-то другое, я точно это почувствовал. Да этот доктор врал не хуже зубных врачей. А потом прибавил:

– Я ведь могу на тебя положиться? Ты же ничего ей не скажешь?

Я невольно передёрнул плечами. После того, как он поделился со мной своим секретом, я должен делить и его малодушие, или, если хотите, милосердие: да, конечно, я буду молчать.

Я собрался уходить, но вспомнил ещё одну вещь.

– Старенькая учительница будет заниматься со мной правописанием. Я хочу поскорее нагнать, что пропустил.

– Ах, Кристина? Она умная, знающая.

Я вспомнил, что мне говорила Кристина, и спросил ради интереса:

– А вы случайно не знаете, кто такой Луи Лушер?

– М-м-м… Он, кажется был министром во время Первой мировой войны А почему ты вдруг им заинтересовался?

Меня опять заклинило.

– Это что же… Неужто этой учительнице больше ста лет?

– У нас здесь очень хороший воздух, – пояснил мне главный врач с улыбкой.

Я уже слышал, что здесь хороший воздух, но до такой степени?!

На следующий день я решил кое-что выспросить у Кристофа во время урока математики.

– Я вижу, вас одела Фанни. А с вашей одеждой что случилось? – начал я совершенно невинно.

Он насмешливо потянул носом.

– У меня не было никакой одежды.

– Но вы же не голышом сюда приехали?

– Почти. Меня вытащили из воды, и этим всё сказано.

– А потом? Вы, что, не имели времени одеться?

– Всё произошло в одно мгновение. Я шёл по мосту, внизу бурная речка, и увидел ребятишек, они возились на краю обрыва, не понимая, как это опасно. Я им крикнул, но был слишком далеко, и вода сильно шумела. Я почувствовал, что до беды недалеко, и разделся. И точно, один паренёк свалился в воду. Его уносило потоком, и я прыгнул.

– Вы его спасли?

– Не вышло. – Он невесело усмехнулся. – Прыгнул, но я ЕГО НЕ СПАС! Меня тоже закрутило потоком.

– И вас потом отправили восстанавливаться. После шока.

Он покачал головой с безнадёжным видом. Я постарался его успокоить.

– Раз на раз не приходится, вы сделали всё, что могли. А я вот очень рад, что вы здесь, мне очень нужны ваши уроки.

Он грустно улыбнулся.

– Не беспокойся, мы с тобой ещё позанимаемся.

– Кстати насчёт занятий, – продолжил я. – У меня проблемы с учителем латыни. Он меня чуть не поколотил.

– У Леонида трудный характер. Его не надо раздражать.

– Но я же ничего не делал. Я просто с ним не согласился.

– Не согласился! – Кристоф усмехнулся. – Ты не понимаешь. Сейчас молодёжь пользуется большой свободой, может спорить со взрослыми людьми. А в старые времена такого не было. Леонид воспитывался в старые времена, когда дети имели право открывать рот, только когда их спрашивали. И не имели права возражать.

– Леонид опасен!

– Если он находится среди нас, значит, нет.

– Ладно. Поверю вам на слово. Но если что, то это будет не первый случай, когда эксперты-психиатры ошибаются. – Я сделал небольшую паузу. – А где находятся опасные?

– Никто ничего не знает об опасных. По крайней мере, достоверно. Но, как мне кажется, что-то знает Леонид.

– Леонид? Наверное, потому что сбежал оттуда!

– Не выдумывайте. Если бы сбежал, доктор Граф был бы в курсе и не оставил бы его здесь.

И тут меня прорвало.

– А могу я в конце концов узнать, что это за учреждение такое? Психиатрическая лечебница? Или реабилитационный центр?

Кристоф предостерегающе поднял руку.

– Послушай, Лиам, чем меньше знаешь, тем для тебя лучше.

– Неужто такая страшная тайна?

– Можно сказать и так. Она тебе откроется, когда ты будешь готов… уйти.

– Да я сейчас готов! Ещё как!

Кристоф снисходительно покачал головой и улыбнулся:

– Нет, Лиам, нет. Тебе до выхода ещё далеко.

Я не успел ему ответить, потому что послышались глухие удары, как будто кто-то колотил в дверь, а потом зазвонил колокол. Пожар, что ли, начался? Кристоф подскочил, как мячик.

– Бежим быстрее. Нельзя терять ни минуты!

Глава 11

Мы бегом помчались по лестнице, потом по коридору, потом по другому коридору. Кристоф толкнул тяжёлую дверь с медными накладками, прибитыми гвоздями с большими шляпками. На другой стороне двери были такие же – я обратил внимание, когда мы закрыли дверь.

Мы оказались в длинном зале, освещённом мерцающими светильниками. Ни одного окна. Не повезёт тому, кто страдает клаустрофобией. В зале стояло много небольших столиков со стульями вокруг. По стенам развешаны щиты и разное старинное оружие: мечи, сабли, копья, луки, стрелы, старые ружья и пистолеты.

Остальные «пациенты» были уже тут.

– Есть опасность? – спросил я шёпотом у кузнечиков.

– Не здесь, трусло. Дверь бронированная.

Ладно, успокоил.

– Не такое уж трусло, как вы думаете. Меня Кристоф сюда притащил, – всё же возразил я.

Да, именно так. Потому что я понятия не имел, что надо делать, когда звонит колокол.

– А где Фанни? – встревожился я. – Я её не вижу.

– Она никогда сюда не ходит. И Леонид тоже.

Ну, за Леонида я не беспокоюсь. Зато я заметил здесь ещё одного оригинала, которого до этого не видел. Мужчина средних лет, щетина на костистом лице, по виду настоящий бродяга, одет… пиратом XVIII века. Уж я-то в пиратах знаю толк, в десять лет рисовал пиратские комиксы, правда, дальше третьей страницы дело не шло. Длинные волосы, шляпа с широкими полями, штаны чуть ниже колен, зелёные чулки, белая рубашка с жабо и жилет. Он играл в карты с Андре, тем самым, который спрашивал меня про покер.

Громко хлопнула дверь, и я невольно вздрогнул.

– Вот увидите, буря разыграется, – сказала учительница, подбирая шпильками в шиньон растрепавшиеся седые волосы.

И тут вдруг я сообразил, что тут мне ни разу не попадалось на глаза зеркало. Больные, что, не должны видеть, в каком они виде ходят?

– Вот в бурю-то меня и смыло, – сообщил пират.

Кузнечики тут же насмешливо застрекотали:

– Прямо в открытый океан, утро только-только забрезжило…

– Оба крикуна сейчас получат по хорошему пинку, – грозно пообещал пират.

– Оставьте их в покое, – вмешался Кристоф. – Они куда несчастливее вас.

Вот уж чего я никогда бы не сказал о кузнечиках, они какие угодно, но не несчастливые!

– Моя взяла! – заорал пират, бросая карты. При этом он так тряхнул головой, что стало видно золотое кольцо у него в ухе.

– Что значит «ваша»? – запротестовал Андре. – У вас восьмёрка, а у меня девятка, капитан!

И он забрал себе обе карты.

У капитана задёргался нос, и вид стал очень недовольный. Кузнечики зашептали мне, что у капитана тик, он его заработал, когда стоял на вахте и провёл целую ночь на мостике, а волны его окатывали одна за другой. И что он кричит «моя взяла!» всегда, когда хочет переменить разговор, он терпеть не может слов «несчастливый, несчастье, неудача, катастрофа, не везёт»… И как ни странно, «везёт» не любит тоже. В общем, кузнечики много чего знали о капитане.

Все вокруг громко разговаривали, наверняка чтобы не думать о том, что происходит в особняке, из-за чего мы все тут сидим взаперти за бронированной дверью.

Девушка в костюме феи – кузнечики называли её Эмеранс – впервые подошла прямо ко мне. Я ждал, что она заговорит со мной, но она протянула мне листок бумаги. Нет, кусочек пергамента! На нём был нарисован герб: на жёлтом фоне какой-то чёрный зверь, что-то вроде леопарда – стоит на задних лапах и царапает воздух красными когтями. Внизу надпись «Шевалье Гильем д’Арбур, сопровождаемый…». Она таким образом задавала мне вопрос? Да и смотрела на меня тоже вопросительно. Она, что, немая?

– Нет, я его не знаю. Извините, – ответил я. Я бы очень удивился, если бы среди знакомых ребят был паренёк с таким именем.

В глазах Эмеранс промелькнуло отчаяние. И она молча спрятала пергамент за вырез своего платья. А я оценил качество её наряда: лиф и длинная голубая юбка до пола были из набивного шёлка, а к геннину, оставлявшему на виду только узенькую полоску волос надо лбом, была прикреплена тончайшая вуаль с вышивкой, и она тоже доходила до самого пола. Костюм не был из доморощенной театральной мастерской. Я мысленно зачеркнул «костюм феи» и вписал «средневековый наряд».

Но, как оказалось, Эмеранс вовсе не была немой, потому что в следующую же минуту она взволнованно прошептала:

– Возможно, вы слышали о рыцаре, погибшем на турнире?

Уф! Что на это ответишь?

– Какого рыцаря вы имеете в виду? – спросил я. – Шевалье Гильема?

Она тревожно встряхнула головой.

– Н-н-нет.

И взглянула на меня с грустной покорностью. Она задавала свой вопрос шёпотом, потому что наверняка уже сто раз спрашивала всех вокруг о том же самом и получала тот же самый ответ. Я понятия не имел, кто мог быть этим «Шевалье», но Эмеранс попала сюда явно из-за любовной истории.

Или, возможно, она разыскивала своего отца. Или ещё какого-нибудь родственника. Рыцарь ведь не обязательно прекрасный молодой человек, в которого влюбляются юные девушки в сказках. В первую очередь это воин, а воины бывают и старыми, и некрасивыми.

Дверь открылась, и вошёл… Леонид! Я сразу отступил в тень. Он не обратил на меня никакого внимания, а все остальные сразу к нему повернулись и спросили в один голос, как античный хор:

– Ну что?

– Одна.

– Как по-вашему, она останется на нашем этаже? – спросил Андре.

– Возможно.

– А возраст?

– Молодая.

Капитан вмешался в разговор:

– Что делает?

– Плачет.

Вот что называется лаконичными ответами. Стоило мне так подумать, как я сразу вспомнил, что слово «лаконичный» происходит от названия греческой области. И находится эта область… в Спарте. В общем, Леонид был в образе, ничего не скажешь.

– И к лучшему. Когда кто-то пребывает в ярости, он нарушает наш покой, – заметил капитан-пират.

– Рано или поздно все успокаиваются: и гневные, и плачущие, – сказал Кристоф.

– Но остаётся боль, – заметила учительница.

– Кш-ш-ш… – зашипел капитан и замахал руками, словно отгонял от себя опасное слово (оно тоже было из запретных!). – Могли бы принять во внимание…

– Простите, – извинилась учительница, – я забыла, что вам не по душе «горе», «страдания», «мучения», «тоска», «печаль»…

– … Верёвка и портнихи, – прибавил Андре.

Я с трудом удержался от смеха.

– А вы всё равно говорите их мне назло! – закричал капитан. – Назло! Назло!

– Думаю, что Фанни перестала сюда приходить из-за ваших суеверий и воплей.

– Она не приходит, потому что не боится! – снова вскипел капитан.

И, очевидно, так оно и было, потому что никто ему не возразил.

В отместку за насмешки учительница продолжала донимать капитана.

– А в каком настроении были вы, капитан, когда сюда приехали? – задала она ему вопрос.

– Я же говорю вам, бушевал!

Кузнечики прыснули. Само собой, если приезжаешь в бурю, бушуешь.

– А если в грозу – гремишь? – насмешливо спросил Пол.

– А если в дождь – плачешь? – добавил Жан-Шарль.

– А если в жару – жаришь, – внёс и я свою лепту в разговор.

И сообразил, что я впервые после того, как попал в это заведение, засмеялся. Здешний народ не казался мне больше опасным, а скорее любопытным из-за всяких своих особенностей. И сейчас, когда среди нас появился новенький, а точнее новенькая, я почувствовал себя тут уже как дома. Появился новенький, и я стал стареньким.

Ну да! Точно! Я тоже участвую в игре «спасайся кто может», о которой мне говорили кузнечики в тот день, когда я сам сюда приехал.

Новенькая тоже, конечно, подумала, что попала в настоящую пустыню, как показалось мне в первый день. Мне захотелось, чтобы она была не слишком старая и сдвиг, как говорил дедушка, был не слишком большой, потому что мне здесь не хватало компании. Моей ровесницей здесь была только девочка в геннине, но она «жила» в Средневековье и горевала о пропавшем рыцаре.

Поймав на себе грозный взгляд Леонида, я почувствовал у себя в животе какую-то неловкость и всерьёз пожалел, что нажил себе врага.

Мы сидели здесь до вечера. И вот что я узнал: кое-кто из приезжающих – как я понял, как раз из самых опасных – лучше всех ухитрялся обойти все вопросы и мог разыграть такую комедию, что на их удочку попадался даже сам главный врач. Но, по словам учительницы, прозорливый доктор Граф в самом скором времени раскрывал любую мистификацию.

Это должно было бы меня успокоить. Но я не слишком доверял Леониду. Что, если он не сказал нам настоящей правды?

Андре опять предложил мне сыграть с ним партию в покер. Но я даже не успел ответить – вмешался капитан и заявил, что игра на деньги на борту запрещена строго-настрого. Можно подумать, что он по-прежнему главный на своём пиратском корабле.

Мы покинули наше убежище уже ночью и, не говоря ни слова, разошлись по своим комнатам. Там нас ждал ужин. Даже в столовую нельзя было пойти?

Когда всё вокруг проникнуто подспудной угрозой, выход в ночную тьму не кажется спасением, и расплываются все планы бегства. Небольшое утешение – эта отсрочка даст мне возможность увидеть новую пациентку. Может, она и вправду окажется «с нашего этажа».

Глава 12

Учительница не ошиблась: поднялась буря. Ветки деревьев заплясали, как сумасшедшие. Меня же каждый порыв ветра переполнял восторгом. Я всегда любил бури и грозы. Если подумать, я всегда любил испытания.

И я занялся ещё одним испытанием: надписями на чемодане. «Yadatdysr», «иптивпв». А если латынь написать по-нормальному? Получится «иадатдиср» и «иптивпв». Написал все буквы на отдельных бумажках и стал их складывать в разном порядке.

Но ничего толкового у меня не получилось. Я сколько угодно мог их перекладывать, но даже намёка на слова, из которых могла бы сложиться разумная фраза, не возникло. Тогда я решил «иптивпв» написать латинскими буквами. Получилось – «iptivpv». Думал, какие слова получатся из двух загадочных слов. И у меня получилось: «Ptit sir» – единственное, что удалось выжать из латыни. «Королёк, его маленькое величество». А что, если это имеет какое-то отношение к особняку?

Я должен, должен был понять, зачем эти странные слова были написаны! Потому что сам «санаторий» был очень странный и загадочный, и я чувствовал, что в этих словах прячется ключ к загадке.

Ночью я снова слышал отчаянные вопли, но где-то вдалеке, и поэтому не слишком громкие. Опасные больные находились, очевидно, на верхнем этаже.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Имеется в виду День взятия Бастилии – основной государственный праздник Франции. – Здесь и далее прим. ред.

Вернуться

2

Французское сопротивление – освободительное движение, выступавшее против нацистской оккупации и коллаборационистского режима Виши во Франции в годы Второй мировой войны.

Вернуться

3

Геннин или атур – женский головной убор XV века из китового уса, металла, накрахмаленного полотна или твёрдой бумаги в виде конуса, усечённого конуса или трубы. Считался головным убором знати тех времён.

Вернуться

4

Луи Лушер (1872–1931) – французский промышленник и политик, министр «освобождённых территорий», а позднее министр торговли и промышленности и министр финансов в 1920-х гг., после Первой мировой войны.

Вернуться