Мари Милас
Огненное сердце

Дорогой читатель, «Огненное сердце» – вторая книга в цикле «Пылающий город». История может являться одиночной, но я рекомендую начать знакомство с первой книги.

«Холодное пламя»

«Огненное сердце»

Больше о книгах, героях и эстетике, а также других новостях можно узнать в телеграм канале автора: Mari Milas – https://t.me/mari_milas

Плейлист

How Do I Say Goodbye – Dean Lewis

Better Me For You (Brown Eyes) – Max McNown

Ordinary – Alex Warren

Can't Fight The Moonlight – LeAnn Rimes

This Is The Life – Amy Macdonald

Nights & Days – Citycreed

Red Silverado – Citycreed

A Lot More Free – Max McNown

Safe With Me – Ike Dweck

Turned Into Missing You – Max McNown

Посвящается

Моему дедушке. Человеку, который уже никогда не прочтет эту книгу, но который видел во мне творческую душу с того дня, как я впервые устроила концерт в гостиной под песни Кати Лель.

Я очень скучаю по тебе и твоей вере в меня.

Пролог
Томас

Моя сумасшедшая семья – живой пример фразы: «Я не кричу, я так разговариваю».

– Люк, если я узнаю, что ты трогал задницы девушек, то у тебя больше не будет рук! – выкрикивает мама со второго этажа. Не удивлюсь, если ее услышал весь Флэйминг.

– Элла, не кричи, я не слышу телевизор! – ругается папа.

Мама спускается до середины лестницы и упирает руки в бока, гневно сдувая прядь волос со лба.

– Во-первых, Рид, я не кричу! – кричит она, противоречив своим же словам. – А, во-вторых, выключи свой проклятый футбол, они уже точно не выиграют сегодня. И не кричи на меня!

– Люк! – визжит Мия, включая режим ультразвука, и несется по лестнице, чуть ли не перепрыгивая нашу мать, как барьер на конных скачках. – Ты, чудовище, вылил весь мой шампунь на свою тупую голову?

– Ну что сказать? – Люк ухмыляется. – Женщины любят, когда от меня сладко пахнет. Они всегда хотят меня съесть. – Он проводит рукой по копне темно-каштановых локонов на своей «тупой голове». Эти волосы – визитная карточка всех Саммерсов. У кого-то из нас они вьются сильнее, у кого-то чуть меньше, у кого-то оттенок темнее, а у кого-то светлее. Но факт остается фактом – мы все очень волосатые.

– Люк Саммерс! – папа и мама теперь кричат дуэтом.

Мия швыряет в него пустую бутылку шампуня с такой силой, будто они играют в бейсбол.

– Иисус Христос, по нам плачет дурдом, – бормочет Марк, потирая виски и вставая с кресла в гостиной.

Наши младшие брат и сестра всегда были карманными дьяволами, которые вечно что-то выясняли, втягивая в свои разборки половину семейства Саммерс. На самом деле, они давно выросли, но для нас с Марком навсегда останутся малышами.

Иерархия в семье Саммерс проста, особенно если руководствоваться пособием Мии.

Марк – самый старший и менее дурацкий брат.

Я – дурацкий младший старший брат.

Люк – приемыш или исчадье ада. Младший и самый дурацкий брат.

Между мной и Люком затесалась Мия, наша королева драмы и бешенство на ножках.

– Так, вы двое, на выход, – указывает Марк на меня и Люка. – А вы перестаньте, черт возьми, орать. Лили спит, и если вы ее разбудите, то я от вас отрекусь.

Он хватает с вешалки в прихожей свою куртку и фетровую ковбойскую шляпу, а затем, хлопнув дверью, как психбольной, выходит на улицу. Полагаю, это землетрясение абсолютно точно не разбудит его беременную жену.

Люк показывает Мие средний палец, и в этот момент я решаю, что даже мое терпение на исходе, поэтому, схватив за шкирку, выталкиваю его на улицу. Искрящийся снег в лучах закатного солнца скрипит под моими сапогами с тупым носом из темно-коричневой кожи. Холод пронизывает до костей, и даже джинсы Wrangler мгновенно замерзают и превращаются в твердые куски ткани, царапающие задницу.

– Ты можешь хоть секунду не выводить ее из себя? – задаю риторический вопрос и даю ему подзатыльник. – Тебе девятнадцать, Люк, пора прийти в себя.

– Мы просто очень любим друг друга, дорогой брат.

Я покачиваю головой с легкой улыбкой, поправляю бейсболку и забираюсь в Chevrolet Марка. Люк следом запрыгивает на заднее сиденье.

– Итак, скажите, что это правда стриптиз-клуб, как предполагает мама? – Он наклоняется и просовывает голову между мной и Марком, когда мы трогаемся с места.

– Нет, – отвечаем мы с братом в унисон.

Марк откашливается и продолжает:

– Нил сказал, что это какой-то кантри-бар с живой музыкой.

Люк стонет.

– И во что я ввязался? Здесь уже пахнет старостью.

Я опираюсь локтем на дверь и говорю:

– Мы всегда можем выбросить твою болтливую задницу отсюда. Только скажи.

Марк весело хмыкает и включает поворотник, чтобы выехать на трассу Флэйминг-Миссула.

На самом деле, я был бы не против выкинуть и свою задницу отсюда, но мальчишник старшего брата, на которого я равнялся с того момента, как научился ходить, – не то событие, которое можно пропустить, сославшись на плохое настроение. А оно у меня плохое вот уже девяносто дней.

Заснеженные верхушки гор приковывают взгляд, и я откидываюсь на спинку сиденья с тяжелым вздохом. Эта зима в Монтане была суровой. Во всех смыслах. Я лишь надеюсь, что весна не задержится и пробудит… все.

Природу. Людей. Меня. И моего лучшего друга.

Обычно зима мне нравится намного больше, чем жаркое лето Флэйминга, но в этот раз все иначе. В этот раз мороз пробрался глубоко внутрь меня.

Спустя несколько часов пути паркуемся около бара, где нас уже ожидает патрульный Ford Нила, лучшего друга Марка. Как только мы выходим из машины, до нас доносятся слова:

– Привет, я Нил, шериф райского угол…

Марк привлекает внимание этого Казановы свистом. Он отвлекается от девушки, с которой флиртовал, и поворачивается к нам.

– Ты в курсе, что в Миссуле ты не шериф? – спрашиваю я, когда мы приветствуем друг друга рукопожатием и тяжелыми похлопываниями по спине, от которого у любого нормального человека сломался бы позвоночник.

Мы все крепко сложены. Даже Люк. Все мы с детства подрабатывали на нашем местном ранчо «Дыхание», которым владеет семья Нила – Локвуды. На нас с Марком еще так сказалась служба в пожарной части.

Поэтому, когда мы вчетвером встаем перед входом в бар, половина очереди испаряется, словно мы какие-то гребаные мафиози.

– Он думает, что его блестящий значок дает ему право повелевать всем миром, – хмыкает Марк.

– Неправда, – Нил складывает руки на груди, когда мы продвигаемся в очереди. – Но дамам нравится это дерьмо. Может, они представляют меня в какой-то ролевой игре, где я арестовываю их, или черт его знает.

Люк хрипит от смеха.

– Ты настолько стар, что не можешь кого-нибудь подцепить, не используя свои шерифские штучки? Учись, пенсия. – Он разворачивается к девушкам позади нас и сверкает коронной улыбкой Саммерсов. – Твои родители случайно не боги? – обращается к одной из них.

Девушка смотрит на него, как на больного.

Я скрываю смех, потирая заросший щетиной подбородок. Мне не мешало бы подровнять бороду и подстричься. Вьющиеся кончики волос уже давно выглядывают из бейсболки и прикрывают уши.

– Ну же? – Люк все еще улыбается, и стоит сказать, что эти ямочки, даже несмотря на его идиотские реплики, реально работают. Уголок губ блондинки перед ним дергается.

– Нет, – тихо отвечает она, выдыхая белое облако пара из-за крепкого мороза.

Люк наклоняется к ней. Ее щеки заливает краска, когда он шепчет:

– Это хорошо, ведь твоя красота наводит на грешные мысли.

Нил держится за бок, сдерживая хохот. А Марк дергает нашего брата-идиота к себе и бормочет:

– Не обращайте на него внимания, его часто роняли в детстве.

Люк смеется и толкает Марка.

– Ты такой зануда.

Мы проходим в бар, залитый приглушенным теплым светом. Небольшие столы из грубо обработанного темно-коричневого дерева хаотично расставлены по всему пространству. Мой взгляд падает на небольшую сцену в дальней части помещения. На нее направлены тонкие лучи софитов. Их цвет меняется от белого к нежно-голубому, а затем к темно-синему. Барная стойка в виде большого среза дерева тянется по левой стороне, рядом с ней стоит ряд стульев, обтянутых гладкой коричневой кожей, с ножками в виде оленьих рогов.

Нас провожают к нашему столику, и я спрашиваю у Нила:

– Что это за место? Я знаю все бары в Миссуле, но тут впервые.

– Он открылся в начале осени, ты… – Он закашливается и переключает внимание на меню, чтобы выбрать себе пиво.

Да, я знал все бары Миссулы, потому что давно не связывался с девушками Флэйминга, предпочитая случайные связи в городе. Мы с моим лучшим другом Гарри выбирались куда-то каждую неделю и знали все заведения как свои пять пальцев. Это было до того, как мой мир перевернулся с ног на голову, а его и вовсе замер.

– Так и почему мы не могли пойти в «Пей или уходи». – Марк еще сильнее хмурит свое итак вечно хмурое лицо.

– Возможно, потому что Мередит не одобрила бы стриптизерш? – усмехается Люк, крутя в руках подставку под пиво.

– У нас и здесь не будет стриптизерш, угомонись уже. – Марк пинает его под столом.

– Да, иначе Лили накажет Марка и запрет его в загоне с Пушинкой.

Как только слова вырываются из моего рта, у меня скручивает живот. Боже, Пушинка всего лишь коза. Просто коза, которая чуть не оборвала две жизни.

Я скрываю жжение и пульсирующую боль в голове за яркой улыбкой, адресованной Марку.

Его хмурый лоб разглаживается, а тень улыбки смягчает черты лица, как и всегда бывает, когда он думает о своей будущей жене, являющейся огромным счастливым розовым шаром.

– Да, она определенно это сделает.

– Мы не могли пойти в «Пей или уходи», потому что это единственный бар Флэйминга, и Мередит с нашего детства работает там официанткой.

Правда, эта женщина приносила нам молочные коктейли, когда родители брали нас с собой, а теперь наливает пиво.

– И что? – все еще не понимает Марк.

Мой брат ненавидит перемены. Он любит, чтобы все было понятно, практично и удобно. И желательно, чтобы так было на протяжении столетий.

– Если ты хочешь праздновать свой мальчишник по соседству с юбилеем нашей учительницы из начальной школы, то вперед, мы можем вернуться.

– Сколько лет исполнилось миссис Абрамс?

Нил потирает висок.

– Сто пять?

Марк пропускает смешок и взмахивает рукой.

– Ладно, ладно, я понял.

– Ну а если серьезно, то здесь обещают какую-то классную шоу-программу. Должно быть интересно.

– Я просто надеюсь, что это не какой-нибудь вечер монополии для пенсионеров, – вздыхает Люк, зевая.

К нам подходит официантка, и мы делаем заказ. Люк чуть ли не до посинения спорит с Марком, что ему уже можно пиво.

– Вы с Томасом напивались, когда вам было меньше лет, чем мне! – злится он. – Я помню, как вы в пьяном угаре катались на коровах, а потом папа бегал за вами с ремнем.

Марк пригвождает его взглядом к месту.

– Это другое.

Я пытаюсь держать максимально серьезное лицо, хотя меня пробирает смех от воспоминаний об этом случае. Гарри тогда тоже был с нами и выступал в роли судьи. Я победил.

– Это были не коровы, а мулы. Поэтому да, это совсем другое.

В конце концов они договариваются на один бокал. Потом этот маленький засранец проворачивает то же самое со мной, и в итоге спустя пятнадцать минут перед ним стоят две пинты пива.

– Он обвел вас вокруг пальца, – улыбается Нил.

– Наша сестра обводит тебя вокруг пальца каждый день, но мы об этом молчим, – говорим мы с братьями в унисон, а затем понимающе ухмыляемся друг другу.

У нас может быть разница в годы, но в нас одна кровь. Мы настолько разные по характеру, что нашей маме нужно поставить памятник при жизни, но, в то же время, между нами есть связь, которую я чувствую каждой своей костью.

Для меня нет ничего важнее семьи. Я бы закрыл грудью каждого с фамилией Саммерс.

Мерцание света на сцене привлекает мой взгляд.

Софиты скользят по всему помещению, ослепляя, и окрашивают все в синий цвет. На мгновение зал погружается в темноту, а затем с резкой вспышкой вновь заливается светом. Самый яркий белый луч направлен на середину сцены, где теперь появилась девушка. Она сидит на высоком барном стуле спиной к зрителю.

Ее иссиня-черные длинные волосы легкими волнами разбросаны по спине. Мои глаза рассматривают ее тело, отмечая хрупкое телосложение. Кончики волос, словно занавес, скрывающий ее ото всех, достигают оголенной поясницы и небольшой спинки стула, прячущей изгиб ягодиц.

Свет меняется на темно-синий, и девушка начинает петь. Она протягивает слово глубоким голосом, пробирающим до мурашек.

Я выпрямляюсь.

У меня такое ощущение, что с помощью одной ноты она ухватилась за мое сердце.

Она продолжает петь и брать аккорды на гитаре, очертания которой видны все сильнее, потому что стул начинает вращаться, открывая взору зрителя все больше деталей.

Меланхоличная мелодия сливается в странном томном танце с ее невероятным голосом, отдающим хрипотцой. Тоска и грубое отчаяние пропитывают каждую строчку, слетающую с губ. Эти эмоции бьют меня в грудь с такой силой, что вызывают онемение, но в то же время – жар, который растапливает орган, переставший нормально биться еще осенью. Вместо льда сердце покрывается инеем.

Когда девушка поворачивается к нам лицом, вдох застревает у меня в груди.

Она обнаженная.

Ее прикрывает лишь гитара, струны которой она перебирает с такой нежностью, словно прикасается к хрусталю. Свет играет на гладкой коже плеч, изгибе груди и длинных ногах, закинутых одна на другую.

– Вот черт, – вырывается из Нила. Он первый приходит в себя.

Люк довольно усмехается.

– Ура, я знал, что в итоге этот вечер придется мне по душе.

– Нил, выбирай, когда я тебя придушу: прямо сейчас или дождемся конца этого «классного» шоу? – чуть ли не рычит Марк.

А я все еще не могу вспомнить, как говорить, потому что во мне проигрывается каждая нота, каждое слово, которое дарит зрителю эта незнакомка. Моя ладонь накрывает сердце, ведь еще немного – и оно пробьет грудь так же сильно, как она бьет по струнам во время эмоционального припева.

Я встаю со своего места и двигаюсь к сцене, ведомый каким-то притяжением или заклинанием.

Кто она? Сирена?

Если так, то я не виню глупых моряков, которые попадали в сети таких женщин. Ведь я сам готов пасть.

Больше всего на свете мне хочется увидеть ее лицо, скрытое маской в виде узора снежинки. Когда я оказываюсь напротив сцены, она распахивает глаза, будто почувствовав, что за ней слишком пристально наблюдают.

Я стою недостаточно близко, но даже отсюда могу увидеть, как под изгибом гитары грудная клетка девушки начинает вздыматься быстрее. Ее слегка смуглая кожа отливает золотом под софитом. Она прекрасна.

Прекрасна, как драгоценный камень, сияющий в лучах солнца.

Ее глаза, похожие на темные омуты, встречаются с моим взглядом.

И, клянусь, мои колени почти не подкашиваются.

Она путается в словах и берет неверный аккорд, продолжая непрерывно смотреть на меня. Почему теперь она не кажется мне незнакомкой? Это глупо, я бы запомнил этот голос, если бы хоть раз услышал его. Я бы запомнил эту девушку, так ведь?

Когда выступление заканчивается, она вновь разворачивается спиной к зрителю. Ее плечи опускаются и поднимаются в быстром темпе, будто она пытается отдышаться. Свет начинает медленно затухать, а я снова скольжу глазами по изящному телу, останавливаясь на обнаженной спине.

Когда бар погружается в темноту, давая ей время покинуть сцену, я закрываю глаза и запечатлеваю в памяти родинку в виде сердца на левой стороне ее поясницы.

Пока мое собственное сердце объято огнем.

Глава 1
Томас

Я смотрю в кроссворд под названием «Уморительное ранчо» вот уже больше часа. И мы с Гарри все еще не можем разгадать слово по вертикали из шести букв.

– Здесь написано, что это уровень для детей шести лет. Мы что, настолько тупые?

Он ничего не отвечает – как всегда. Поэтому я продолжаю ломать голову над этим проклятым словом.

– «Самый медленный на ранчо…», – Я постукиваю карандашом по губам. – Тут еще после драматичного многоточия сказано: «И это не трактор». Какой идиот это придумал? Начнем с того, что трактор не такой уж и медленный. А закончим тем, что…

Пикающий звук на кардиомониторе становится быстрее, а затем снова приходит в норму.

– Хорошо, понял, тебе тоже надоело это «уморительное ранчо». Ни черта оно не уморительное.

Я отбрасываю кроссворд на стол и откидываюсь на спинку кресла, вытягивая затекшие ноги.

– Может, мне стоит принести сюда матрац? Или что-то вроде раскладушки? – Я бросаю задумчивый взгляд на Гарри, словно он может увидеть меня.

Но нет. Его глаза по-прежнему закрыты. Он по-прежнему не шевелится. Его лицо такое бледное, что темно-рыжие волосы, отливающие медью, кажутся слишком яркими.

– Ты бы мог хотя бы дернуть носом.

Я щелкаю его по большому пальцу на исхудавшей руке. Гарри – крупный мужчина, но месяцы комы словно высосали из него все силы, сделали слишком хрупким. Врач сказал, что его организм начал использовать мышечную массу в качестве источника энергии.

– Знаешь, наверное, стоит поблагодарить Марка за его изнуряющие тренировки и миллиард берпи. Твои мышцы сейчас оказывают тебе большую услугу.

Как скоро я сойду с ума, если продолжу разговаривать с человеком, который не хочет открывать свои чертовы глаза и отвечать мне?

Идет сотый день. Круглая дата, выходит. Но кто считает? Я.

Я считаю. Потому что ненавижу каждый день, который мой лучший друг проводит в коме, в то время как я имею возможность нормально проживать каждый из них.

Вероятно, это мое наказание.

Наказание за то, что я подвел свою команду, не смог правильно отдавать приказы, и поэтому Гарри решил спасти гребаную козу.

В сентябре я остался за капитана нашей пожарной части, потому что Марк был вынужден вернуть домой свою девушку, решившую телепортироваться обратно в Англию.

Именно в тот день, именно в тот час на местном ранчо «Дыхание» случился пожар. Он не был катастрофическим – мы с ребятами справлялись и с куда более сложными задачами. Но, видимо, я не осилил управление командой, и все развалилось к чертям.

А, если быть точнее, развалился амбар. И он придавил нас с Гарри.

Я тяжело сглатываю, когда воспоминания обжигают сознание.

Мы успели спасти весь скот, все почти закончилось. Я как раз выводил Жемчужину, любимую лошадь Мии, и вдруг понял, что в крайнем загоне кто-то остался.

Гарри… и коза.

Упрямая коза, которую мы все странным образом и обожали, и ненавидели.

Пушинка была исчадием ада. На моем бедре до сих пор красуются следы ее зубов – лет десять назад она вцепилась в меня в каком-то безумном припадке, когда я стоял к ней спиной.

И все же… Гарри не захотел ее бросать.

А я не захотел бросать его.

Так мы и оказались под обрушившимся амбаром после того, как выгнали оттуда козу. Только вот я отделался парой ожогов и пробитым легким, а он… так и не открыл глаза.

Я провожу взглядом по его зарубцевавшемуся ожогу, тянущемуся от затылка до поясницы. Когда он лежит на спине, все выглядит не так плохо и видны лишь розовые линии, опускающиеся от шеи к плечам. Ему потребовалась пересадка кожи. Несколько месяцев он провел в центральной больнице Миссулы, а потом его перевели обратно. Но ожоги – это полбеды. Черепно-мозговая травма и отравление угарным газом слишком сильно ударили по его организму.

Все врачи в один голос твердят, что он стабилен.

Но как может быть стабилен человек, который выглядит призраком? Хотя нет – даже призраки не прикованы к больничной койке.

– Томас?

Я поднимаю взгляд на дверной проем и встречаю хмурый взгляд доктора Моргана.

– Я же просил ничего не надевать на него.

Я встаю, вытаскиваю из вялой руки Гарри ручку в форме морковки и снимаю с его лица игрушечные очки.

– Мы играли.

Я где-то прочитал, что важно создавать атмосферу полного присутствия, чтобы мозг пациента захотел проснуться. Мне показалось, что ручка-морковь и очки отлично подходят для кроссвордов.

– Можно тебя на минутку? – Доктор Морган похлопывает больничными картами по бедру и выходит из палаты.

– Скоро вернусь. Никуда не уходи, – бросаю Гарри на прощание.

Я слышу, как доктор Морган закашливается от этого черного юмора. Но мой лучший друг точно оценил бы его.

Мы спускаемся на первый этаж и выходим в небольшой сквер, примыкающий к больнице. На дворе проклятый февраль – неужели нельзя поговорить там, где нет риска обморожения?

– Разве вы не должны выступать за здоровье и все такое? – спрашиваю я, нервно проводя рукой по волосам и осознавая, что забыл бейсболку в палате.

Мне нравится, когда голова чем-то прикрыта. Бейсболка, шляпа, пожарный шлем, мусорный пакет – плевать. Я просто привык закрывать голову, потому что моя работа требует этого. Требует оставаться живым, чтобы продолжать спасать людей.

Доктор Морган скрещивает руки на груди, выдыхает облако пара и медленно идет по дорожке между высокими, густыми деревьями.

– Закаливание никто не отменял.

Снег хрустит под нашими ногами, пока мы прогуливаемся в темпе черепахи, что, в целом, соответствует ауре доктора Моргана. Я всматриваюсь в черты его лица и понимаю, что он действительно похож на мастера Угвэя из «Кунг-фу Панды».

– Томас, я понимаю, что Гарри твой близкий человек, и мы пошли на все уступки, учитывая, что у него нет родных, которые могли бы поддержать его на пути к выздоровлению.

Родители Гарри умерли пару лет назад, он был поздним и единственным ребенком. Поэтому, когда у него не осталось родных, он, можно сказать, стал Саммерсом, даже если не хотел этого. Иногда, или довольно часто, Саммерсы перегибают с заботой.

– Но… – Мастер Угвэй задумчиво смотрит вдаль, туда, где за низкими облаками едва проглядывают зазубренные силуэты гор. – Но ты больше не можешь здесь ночевать. Как и не можешь проводить целые дни напролет. Я против этого. Этот запрет действует с сегодняшнего дня.

Я стискиваю челюсти, готовый возмутиться, но он продолжает:

– Дело даже не в том, что ты надоел всем медсестрам и другому персоналу.

– Вчера я помог уборщице вымыть коридор, никакой благодарности, – цокаю я, засовывая руки в карманы замерших джинс.

– Дело в том, что тебе нужно продолжать жить своей жизнью, – продолжает Угвэй, не обращая на меня внимания. – Пойми меня. Я видел разные случаи. Иногда человек так и не выходит из комы, а его близкие не могут вернуться к нормальной жизни. Просто потому, что все это время они были прикованы к больничной койке. Они превращали больницу в дом и забывали, что за ее пределами жизнь все еще…

– Я не могу просто уйти и строить свою жизнь, пока он здесь из-за меня! – выпаливаю я и пинаю камень.

Доктор Морган смотрит на меня усталым взглядом и потирает затылок, на котором еще сохранился островок былой шевелюры. Если быть честным, на его подбородке больше волос, чем на голове.

– Но я думаю, он бы не хотел, чтобы ты приходил к нему в образе йети, – указывает он на мою взъерошенную копну волос и небритую щетину.

О, так мы оба оцениваем нашу растительность.

– И он бы точно не желал, чтобы ты надевал на него чертовы розовые очки.

Это спорное утверждение.

Однако я молчу и продолжаю слушать.

– Гарри не хотел бы, чтобы ты застревал здесь, в больнице, в палате, пропахшей спиртом, а этот запах совсем не сулит ничего приятного. Я думаю, он был бы не против, чтобы ты жил за двоих. Пока он не может пошевелиться – ты можешь покорить Эверест. Подумай об этом.

Угвэй разворачивается и направляется обратно в здание, крикнув напоследок:

– И да, я предупредил Марту о новом порядке твоих посещений. Даже не думай подкупать ее своей улыбкой и маффинами от миссис Саммерс. Стойка регистрации теперь под моим контролем.

– Это жестоко! – выплевываю я, догоняя его.

Перед входом в здание он серьезно смотрит на меня:

– Это правильно.

Я со всей силы бью кулаком по бетонной стене. Боль в замерзшей руке почти невыносима – но лучше уж так, чем ослепляющий гнев.

Подняв голову к небу, пытаюсь восстановить дыхание, выпуская клубы пара из разгоряченного тела. С таким же успехом я мог бы быть чайником, выставленным на мороз.

Я возвращаюсь в палату и стараюсь не думать о том, что впервые за все это время мне придется остаться дома после работы. Может, Марк разрешит взять дополнительные дежурства?

Нет, не разрешит. Он тоже уже проел мне весь мозг по поводу того, что я не вылезаю из пожарной части. Я либо на работе, либо здесь. Дома бываю редко. Там я один, и в голове без конца прокручивается единственное слово – «кома».

Даже здесь, рядом с Гарри, оно не так сильно давит. Потому что я могу видеть, как он дышит. Как кривая красная линия все еще бежит по монитору.

Я резко обрываю поток мыслей, когда взгляд падает на кроссворд, брошенный на стол.

Слово из шести букв.

В клетках появилось:

«у л и т к а :)»

– Я узнал, кто самый медленный на ранчо, – удивленно усмехаюсь я, бросая взгляд на Гарри. – Это улитка, дружище.

А вот кто дал мне эту разгадку – большой вопрос.

Глава 2
Джемма

Если вы хотите узнать все последние сплетни и срочные новости Флэйминга, то мой салон красоты – идеальное место. Не проходит и дня, чтобы какая-нибудь дама не изложила мне всю свою биографию во время стрижки или не выложила тайные, но, разумеется, абсолютно точные подробности о сыне своей соседки во время сложного окрашивания.

Хотя, если подумать, наша центральная площадь в обеденный час может переплюнуть салон и сойти за некое шоу или даже цирк, где все выясняют, кто кому изменил, а потом вдруг оказывается, что жена – вовсе и не жена, их дети приемные, а тетка по материнской линии вообще владела наркокартелем.

Во Флэйминге всегда весело.

И нет, насколько нам известно, здесь нет тетки-владелицы наркокартеля. Но зато есть сплетни, которые распространяются быстрее, чем Нил Локвуд появляется на месте преступления.

– Ты знала, что Гарри собираются отключить от аппаратов? – спрашивает моя клиентка Луиза, с которой мы вместе учились в старшей школе. Она дергает головой, чтобы посмотреть на меня в зеркале.

Я случайно (а может, и нет) слишком сильно оттягиваю ее светлые волосы брашингом, потому что она несет полную чушь.

– Его не собираются отключать. Кто тебе это сказал?

– Ох, я уже и не припомню.

– Тогда не болтай, если не уверена. Сплетни о семейных передрягах – это одно, а вот жизнь человека – совсем другое. Мы закончили.

Я выключаю фен и начинаю складывать инструменты в тележку.

– Ты не будешь пшикать меня лаком?

Я могу напшикать тебя своим ядом, ведь ты меня злишь.

– Секунду. – Я хватаю флакон, который давно собиралась выбросить: у этой фирмы отвратительный, едкий запах.

Луиза кашляет в тумане лака. Может, хоть теперь немного помолчит.

Я подхожу к своему администратору, Каре, сообщаю сумму к оплате и иду в подсобку.

Наверное, мне стоило бы быть приветливее. Такими темпами у меня скоро не останется ни одного клиента. Но подумаю об этом в другой день…

Я люблю этот городок, но иногда наши солнечные жители обжигают сильнее, чем здешнее лето – своими мнениями, суждениями и разговорами. Когда-то это больно ударило по мне. А теперь, когда моя жизнь в еще больших руинах, чем когда меня бросили у алтаря, как какую-то дворнягу, я намерена защищать себя и свою семью из двух человек так, как лев оберегает свой прайд.

Телефон не перестает вибрировать в кармане. Я достаю его и плюхаюсь в темно-синее бархатное кресло в подсобке. Моя спина ноет после десятичасовой смены.

На экране вспыхивает шквал уведомлений из чата «Дурка», куда меня любезно добавила Лили – уже местная городская девушка, с которой я, черт возьми, не собиралась сближаться. Но, боже, эта женщина как ураган. Но, похоже, стать моей подругой – теперь ее новая миссия. Я совершила большую ошибку, когда прошлой осенью позволила себе проявить каплю доброты, которую от меня почти никто не видит. Лили ухватилась за этот лучик, как за спасательный круг, и до сих пор не отпускает.

Скажу честно, она действительно классная. Хотя поначалу я невзлюбила ее. Мы пересеклись в один из худших дней моей жизни, и вся моя злость вылилась наружу раньше, чем я успела заглушить ее текилой или сексом. Хотя последний вариант не сработал бы в любом случае: мой партнер по злостному сексу без обязательств оказался по уши влюблен в Лили.

Вот такая у нас Санта-Барбара. Но мы во Флэйминге, так что не удивляемся.

На протяжении нескольких лет мы с Саммерсом разделяли общую боль и ненависть ко всему живому. Но как только я увидела, как Марк смотрит на Лили, то сразу поняла, что наше рандеву окончено.

Я не из тех, кто борется за внимание мужчины, когда его глаза смотрят лишь на одну девушку. И уж точно не из тех, кто влюбляется из-за секса «для здоровья».

Поэтому я сказала ему не тупить и сделать эту женщину своей. Это Марк и сделал. А я убедилась, что городская девушка не разобьет его сердце.

Несмотря на то, что я предпочитаю одиночество, у меня все же есть люди, за которых я беспокоюсь. И я всегда готова оторвать голову любому, кто обижает моих близких.

Телефон снова вибрирует, и, сделав глубокий вдох, я врываюсь в «Дурку», где Лили, Мия и Лола ведут бурные обсуждения девичника, который я собираюсь проигнорировать.

Лили: Может быть, мы отменим девичник, у меня лодыжки размером с воздушный шар, не говоря уже о том, что я в целом ощущаю себя ОГРОМНЫМ, МАТЬ ЕГО, ВОЗДУШНЫМ ШАРОМ. 

Мия: Не истери. Девичник не отменяем, нам и так пришлось уже несколько раз перенести его, потому что ты рыдала из-за того, что не можешь влезть в свои розовые платья. Так что это не обсуждается. Мы уже купили леденцы-члены. Нам надо их пососать.

Лола: Настроение — сосать карамельный член, потому что реальный невозможно найти.

Мия: Согласна.

Лили: Значит ли это, что я могу пропустить девичник и карамельные члены, если у меня есть реальный…….

Лола: НЕТ!

Мия: Ты сейчас серьезно решила заставить мой мозг воспроизводить картину, где ты сосешь член моего брата? 

Лили: Я вообще даже не говорила об этом. Ты сама додумала.

Мия: У меня всегда было богатое воображение.

Лили: Джемма, я вижу, что ты прочла сообщения. Ты так и не ответила: придешь ли сегодня вечером? Вообще-т, я тебя и не спрашивала, потому что ты бы сказала «нет» своим сучьим тоном, но я типа вежливая, поэтому считаю важным уточнить. 

Лили: И да, ты все еще не можешь сказать «нет».

Лили: У нас, как мы уже выяснили, будут карамельные члены. 

Мия: Джемма, я знаю, что ты тоже предпочитала член моего брата, но сегодня только карамельные.

Вот же маленькая сучка. Я беззвучно хохочу над ее отвратительным выпадом.

Лили: МИЯ! Ты опять что ли выпила озверин?

Лола: Ощущаю неловкость.

Я тоже, Лола, я тоже.

Джемма: Мия, думаю, что карамельные члены для тебя тоже станут спасением, ведь шериф все еще не арестовал тебя. 

Лола: Неплохо. Жму руку.

Мия: Мы друзья, он может арестовывать всех, кого хочет. Я не планирую надевать наручники.

Лола: А если они будут пушистыми?

Мия: Тогда можно подумать.

Лили: Сконцентрируемся, дамы. Вернемся к теме, раз уж девичник отменить невозможно. Как и эту свадьбу, где я должна натянуть на свое пузо платье, в котором буду выглядеть, как снеговик, то жду вас всех сегодня у себя дома. 

Я ничего не отвечаю, но Лили не сдается и пишет мне лично.

Лили: Джемма, если ты не придешь, то я расскажу всем, что ты умеешь плакать. 

Джемма: Ненавижу тебя.

Лили: Я тебя тоже. Целую.

Мне никак не отделаться от этого, не так ли?

Энергия Лили Маршалл заразительна, и, возможно, это именно то, что нужно после ужасной рабочей недели. Недели, когда я пахала, как проклятая, на трех работах.

– Джемма, возьмешь еще одного? – Кара заглядывает в подсобку и смотрит на меня своими умоляющими серыми глазами. Должно быть, пришел кто-то, кому она не может отказать.

Скорее всего, кто-то с красивой задницей.

Нет. Я устала. У меня болят ноги и спина. Сегодня было больше десяти клиентов. Осталось пять минут до закрытия. Я хочу ванную и теплую кровать.

– Конечно.

Потому что мне нужны деньги.

Я встаю, убираю телефон и иду вслед за Карой, которая поправляет свои русые волосы и на ходу наносит блеск для губ.

– Стрижка? – уточняю я.

– Стрижка и борода.

Черт возьми.

Еще и долбаная борода.

Я морщусь от боли во всех мышцах, когда думаю о том, что мне придется наклоняться, чтобы подстричь бороду тому, кто вынудил Кару делать себе экспресс-макияж.

Я выхожу в наш залитый теплым светом зал. Мне нравится, как несколько лет назад мы с мамой все здесь оформили. У нее всегда был вкус намного лучше моего, поэтому она помогала мне на каждом шагу – начиная с выбора полов из светлого дерева, обработанного под старину, и заканчивая светильниками в виде стилизованных обычных лампочек.

У меня в салоне множество растений, которые создают уют и ощущение, словно вы попали в какую-то оранжерею прошлого века. Все цветы тоже выбирала мама. А еще однажды она привезла с кантри фестиваля ретро-фотографии, отлично вписавшиеся в интерьер.

Что я буду делать, когда мне потребуется ремонт, а…

Я потираю грудь и запрещаю себе думать о том, что мама не доживет до ближайшего ремонта. Или ближайшего чего бы то ни было.

Я бросаю взгляд в зону ожидания и вижу широкоплечего мужчину, который своими большими руками листает журнал с модными окрашиваниями этого года.

– Что-то приглянулось?

Томас отрывает взгляд от страницы и приветствует меня легкой улыбкой, при которой Кара не может сдержать мечтательный вздох.

– Думаю над балдаяжем.

– Балаяжем, – безэмоционально произношу я и взмахом руки приглашаю Томаса к креслу и раковине, чтобы вымыть его шевелюру.

Он встает во весь свой гигантский рост, расправляя плечи, и развязной походкой идет рядом со мной. Кара роняет ручку.

Я бросаю на нее грозный взгляд, чтобы она уже, черт возьми, взяла себя в руки.

Томас Саммерс является воплощением ярких улыбок, ослепительных подмигиваний и обладателем игривого вечно-позитивного настроения. Этот мужчина может очаровать даже самую вредную старушку Флэйминга, героически переведя ее через дорогу и бросив ей комплимент, свидетельствующий о ее молодости.

Мы с Томасом знаем друг друга, наверное, всю жизнь. Я ходила в один детский сад и школу с его сестрой, поэтому до сих пор помню, как однажды Мия лет в тринадцать в красках рассказывала, что Томас занимался сексом на своем письменном столе со Стеллой Маккартни.

Даже моя мама всегда таяла от Томаса, говоря мне, что у мужчин Саммерс есть особая энергетика, заставляющая женщин забывать свое имя.

Я воспринимаю его хорошим знакомым, который всегда на виду и приветствует меня взмахом руки, как и любой житель города. Или же я так думала, пока в один «прекрасный» день его глаза не прожгли во мне дыры.

– Ты запустил себя, Саммерс, – ворчу на него, когда он устраивается в кресле.

Я распределяю шампунь по волосам, делаю массаж головы и намыливаю густые пряди шоколадного цвета. Пальцы пробегают от висков к теменной части, затем – ото лба к затылку.

Глаза Томаса с бесстыдно длинными черными ресницами закрываются, и он стонет. Хрипло и с такой глубиной, что по моим рукам на мгновение пробегают мурашки. От этого стона может сдаться без боя половина женского населения Флэйминга, так что я не буду винить себя за эту мимолетную слабость.

– Джемма, я сейчас скончаюсь от наслаждения прямо в этом кресле.

Еще один стон.

– Тихо ты, – я шикаю, – а то люди нас не поймут.

А Кара потеряет свои трусы прямо за стойкой администратора.

Томас распахивает свои глаза насыщенного зеленного цвета и смотрит на меня снизу вверх. Этот взгляд не невинный. Нет… Он наполнен лукавством и бесстыдным флиртом с разрушительными флюидами Саммерса.

– Можно тебя нанять как личную помывчицу головы? – Томас игриво вздергивает одну бровь.

Мы смотрим друг на друга пару секунд, которые резко начинают тянуться чересчур долго. Взгляд Томаса становится слишком напряженным, слишком пристальным, поэтому я переключаю внимание на его волосы и откашливаюсь:

– Не думаю, что существует такая должность.

Я вытираю ему голову, а он непринужденно пожимает плечами, словно у нас только что не было непонятной битвы взглядами.

– Ну, я только что ее придумал. Значит, есть.

Мы перемещаемся в парикмахерское кресло из гладкой кожи приятного карамельного оттенка, и я приступаю к работе.

Томас время от времени закрывает глаза, словно борется со сном, а потом решает завести светскую беседу. Хотя я бы предпочла молчать. А еще я бы не отказалась сесть в соседнее кресло и проспать несколько суток.

– Ты уже слышала, что старушка Роуз забросала снегом машину Бена?

Боже, эти двое не могут поделить свою общую подъездную дорожку на протяжении полувека.

– Стоит отметить творческий подход Роуз. Она вылепила из снега огромный член на капоте. У Нила есть фото, ведь Бен вызвал полицию ради такого ужасающего преступления.

Я сдерживаю смех.

– Нил арестовал Роуз?

– Конечно, нет. Провел с ней очередную беседу и сбил огромным снежком член с капота.

Я заканчиваю со стрижкой, превращая Томаса из дровосека в мужчину с эффектом ветра в волосах. Длина не слишком короткая, но и не достигает мочек ушей.

Я встаю перед ним и приступаю к бороде. Наши с Томасом взгляды снова встречаются, когда мне приходится наклониться. Он тяжело сглатывает, слишком долго пытаясь найти что-то в моих глазах.

Я поворачиваюсь к зеркалу и проверяю свой внешний вид. Все в порядке. Темные волосы аккуратно убраны в высокий конский хвост, черные стрелки все еще не потекли и создают эффект кошачьих глаз. Что не так?

Я хмурюсь, разворачиваюсь к нему и продолжаю работу.

– Как дела у Гарри? – теперь моя очередь заводить беседу, чтобы отделаться от этого тревожного ощущения внутри.

– Стабильно. Максимально ровно. – Он ладонью демонстрирует горизонтальное положение. – Во всех смыслах.

Он старается шутить, но в его глазах вспыхивает такая печаль вперемешку с отчаянием, что эти эмоции слишком сильно похожи на мои.

– Он справится, Томас, – говорю я сквозь ком в горле.

Наверное, я не должна такое утверждать, но по собственному опыту знаю, что если не верить в выздоровление близкого, то можно не подняться на следующее утро с кровати.

Он откашливается.

– Да, он сделает это.

Пару мгновений Томас находится где-то в своих мыслях, а потом вдруг спрашивает:

– Ты случайно не знаешь, что делает трава, когда ты на нее не смотришь?

Я моргаю пару раз, удивленная этим вопросом, и заканчиваю подстригать бороду, оставляя совсем немного длины.

– Мы с Гарри так и не смогли сегодня разгадать это слово в кроссворде, – поясняет он. – Хотя я уверен, что он знал, просто не стал мне говорить. В слове шесть букв.

Я наклоняюсь чуть ниже, чтобы побрить места на шее и челюсти. Неожиданно Томас резко дергается, и я отскакиваю, крепко сжимая т-образную опасную бритву в одной руке, а другую прикладывая к сердцу.

– Боже, Томас! – выкрикиваю я. – Я могла поранить тебя.

Он медленно переводит взгляд с зеркала на мое наверняка испуганное лицо. Я оглядываюсь через плечо, пытаясь понять, что он там увидел, но ничего не нахожу. Поправляю задравшуюся футболку, оголившую поясницу, и возвращаю убийственный взгляд мужчине, который ведет себя очень странно.

– Прости, – тихо говорит он.

Я хмурюсь, ничего не отвечаю и заканчиваю работу с бешено колотящимся сердцем.

– Готово, теперь ты можешь пойти и сразить Кару наповал, если она еще не залила слюнями кассу, – шепчу я, чтобы разрядить обстановку.

Он криво ухмыляется и встает с кресла.

– Не в моем вкусе. Но если что, я помогу тебе помыть пол.

Клянусь, подмигивание, которое он мне дарит, обладает каким-то спецэффектом. Ну знаете, «дзинь», как в мультиках, или типа того.

– Ну и кто в твоем вкусе, Саммерс? Лола?

Я убираю рабочее место, пока он стоит рядом.

– Нет, – Томас почесывает высок, но отвечает уверенно.

– Мне казалось, что она питает к тебе нежные чувства. – Я заканчиваю с уборкой и поправляю кресла, разворачивая их ровно напротив зеркал.

– Однако я никогда не давал поводов думать, что испытываю то же самое к ней.

Я ничего не отвечаю, потому что, если задуматься, это действительно так. Томас дружит с Лолой, но почему-то все решили, что он не замечает или подавляет в себе симпатию к ней, однако ни разу никто не подумал, что может быть, он просто… добр, вежлив? Не хочет ее обижать?

Это логично, ведь Саммерсы, Локвуды и Эвансы дружат поколениями. Их предки основали наш город. Лола Эванс, дочь мэра, – милая девушка с нежно-розовыми волосами, и я могу понять, почему она влюбилась в такого мужчину, как Томас. От него на несколько миль веет безопасностью.

В общем, это не мое дело. Если бы не Лили, я бы вообще не имела никакого отношения к их компании.

– Ты на машине? – спрашивает Томас, когда подходит к стойке администратора, чтобы расплатиться.

– Нет.

Ведь в нынешних реалиях мой бюджет настолько ограничен, что я не могу позволить себе даже лишнюю поездку на машине, чтобы не тратить бензин зря. Мне нужно как-то добираться до Миссулы раз в неделю, поэтому приходится ходить по Флэймингу на своих двоих.

– Тебя подвезти? У меня смена, но я слышал, что у вас сегодня девичник. Я бы мог доехать до Марка и как раз захватить его на работу, чтобы он оставил свою машину вам, девочкам, если вечеринка дома станет слишком скучной, – он ухмыляется, сверкая ямочками на щеках, скрытыми за теперь уже аккуратной щетиной.

– Не думаю, что Лили изъявит желание куда-то пойти, – пожимаю плечами я. – По плану у нас просмотр фильмов, детское шампанское и карамельные чл…

Я чуть ли не рукой захлопываю себе рот. Чертовы члены.

– Карамельные… что?

– Леденцы, – отмахиваюсь я.

– Там было слово на «ч». Я стал хорош в кроссвордах. Сколько букв? – Он игриво постукивает пальцами по стойке. Кара пялится на его мускулистые руки.

– Я больше ничего не скажу, Саммерс, и перестань сверкать улыбкой, которой ты сражаешь весь город. Она на меня не действует.

Он поджимает губы, сдерживая смех, а потом молча расплачивается.

Когда я выхожу из подсобки после того, как переоделась и взяла сумку, Томас все еще здесь.

– Я не просила тебя ждать. Мне не мешало бы прогуляться.

Ложь.

Я бы отдала все на свете, чтобы меня телепортировали из салона на диван, но находиться в одной машине с этим мужчиной, который смотрит на меня то подозрительно, то игриво, – слишком опасно.

– Если хочешь отморозить себе задницу – вперед, – он надевает куртку и бейсболку, направляясь к выходу такой уверенной походкой, словно знает, что я все равно последую за ним.

– Ты прав, мне слишком дорога моя классная задница.

И я действительно иду за ним. Бесплатные поездки в мороз на дороге не валяются.

– Вот это задница, – еле слышно выдыхает позади нас Кара.

Чью именно пятую точку она оценила – неизвестно. Но могу предположить, что явно не мою, потому что у Адониса передо мной задница на сто из десяти.

– Не забудь включить сигнализацию, Кара, – я пригвождаю ее взглядом к стойке администратора и выхожу за дверь.

Мы подходим к темно-синему пикапу с открытым кузовом и забираемся внутрь. От холода я дрожу так сильно, что стучат зубы.

– Сейчас станет теплее, – говорит Томас, направляя все воздуховоды в мою сторону.

– Все в порядке. Мне не холодно.

В ответ доносится раскатистый смех.

– Именно поэтому ты села на свои ладони.

Я достаю руки из-под ягодиц и кладу их на колени.

Томас качает головой и поворачивает руль, выезжая на дорогу. Почти весь путь мы храним молчание, чему я безумно рада. Никогда не думала, что этот человек так мастерски может сбивать с толку одним своим пристальным взглядом и этой проклятой улыбкой. Он всегда казался милым. Относительно. Точно намного милее Марка. Но, может, я недооценила его…

Я знаю, почему нервничаю рядом с ним, и нужно как можно скорее перестать это делать, чтобы не приковывать к себе еще больше «пристальных взглядов».

Мой телефон вибрирует, и я, задумавшись и не глядя на экран, отвечаю на звонок. Вежливая девушка, которая на самом деле не такая уж и вежливая, оповещает меня радостным голосом:

– Напоминаем, что через два дня вы должны внести ежемесячную сумму по медицинскому кредиту размером…

Я сбрасываю звонок, потому что кто, черт возьми, не помнит свою сумму по кредиту? Все ее помнят. Просто игнорируют, чтобы не падать в обморок.

Я пишу гневное сообщение на одну из своих работ.

Джемма: Где мои деньги, придурок?

Рон-Иуда: Скоро. Следи за языком.

Джемма: Ты должен мне.

Рон-Иуда: Джемма, детка, это ты должна мне.

Я сжимаю телефон так сильно, что корпус до боли вдавливается в ладонь. Я уже ничего не должна этому мудаку. Однако он – моя единственная возможность заработать нужную сумму.

Джемма: Я давно не твоя «детка». Как и давно ничего тебе не должна. Жду деньги до вечера, иначе на следующей неделе не жди меня.

Рон-Иуда: Какие пустые угрозы. Мы оба знаем, что ты все равно выйдешь на работу. Деньги будут завтра утром.

Приходя в бешенство, я ударяюсь головой о сиденье.

– Кто он?

Я чуть ли не подскакиваю на месте. Боже, я так затерялась в усталости, мыслях и гневе, что совсем забыла о Томасе.

– Кто?

– Человек, который тебя так расстроил и разозлил. – Томас сжимает руль чуть крепче. Кожа скрипит под его ладонями.

– Я не расстроенная и не злая, – огрызаюсь, явно злясь, и поджимаю губы.

– Ты всегда злая, просто сейчас больше среднего показателя. – Он постукивает указательным пальцем по рулю.

Я фыркаю, поворачиваясь к окну.

– О, так ты замерял мои показатели злости?

Когда мы уже приедем?

– По десятибалльной шкале ты чаще всего находишься на пятерке. Сейчас твердая десятка.

– Заткнись, Томас.

В ответ он пропускает смешок.

Мы наконец-то добираемся до дома Лили и Марка, и я уже собираюсь пулей вылететь из этой медленной машины, но Томас обхватывает мое запястье своей горячей ладонью. Я прерываю побег, оглядываясь на него. Перевожу взгляд на наши руки и возвращаю взгляд к его лицу, вздернув одну бровь в немом вопросе: «Какого черта?».

– Ты же знаешь, что, если у тебя проблемы, ты можешь обратиться к своим друзьям?

– У меня нет друзей, Саммерс. – Вырываю свою руку и выхожу из машины.

Я знаю, что Томас не заслуживает такой грубости. Чаще всего ее никто не заслуживает. Но так легче оградить себя от всех людей, на которых я не хочу надеяться, рассчитывать и возлагать ожидания, которые потом разобьются вдребезги.

Я глубоко вдыхаю холодный воздух, затем разворачиваюсь и стучу в окно машины. Оно опускается, и этот мужчина снова одаривает меня своей мегаваттной улыбкой. Его вообще хоть что-то может обидеть?

– Что-то забыла?

– Свое десятибалльное злое настроение, сейчас заберу и пойду портить его остальным, но есть кое-что еще… – Я опираюсь на дверь. – Растет.

Томас хмурится и поправляет бейсболку. Почему он вообще в ней в конце зимы?

Не твое дело, Джемма.

– Что?

– Что делает трава, когда ты не смотришь? Растет. Шесть букв.

Он потирает подбородок, скрывая вновь рвущуюся на свободу улыбку. Я не отвечаю ему такой же радостью и просто направляюсь к дому. Он кричит мне в спину:

– Члены.

Я резко торможу и оборачиваюсь на дикого человека, решившего прокричать такое в городе, где у каждого человека сверхчувствительный слух.

– Карамельные члены. Слово на букву «ч». Пять букв.

Я качаю головой и глубоко вдыхаю, сохраняя маску равнодушия.

В этот момент из дома выходит Марк и переводит хмурый взгляд с меня на своего брата.

– Не могли бы вы не орать на всю Монтану слово «член»?

Сколько раз за сегодня прозвучало и еще прозвучит слово на букву «ч»?

Глава 3
Джемма

Свадьба Лили и Марка, должно быть, станет самым обсуждаемым событием за последний год. Как минимум потому, что мужчина, который последние годы ходил с лицом камня, рыдал как мальчишка, когда увидел свою женщину в платье цвета топленого молока и нежно-розовых ковбойских сапогах. Лили вел к алтарю ее отец. То, как крепко и надежно он держал дочь, о которой не знал годами, растрогало даже меня.

Сейчас, сидя за столом из светлого дерева в амбаре с массивными балками под потолком, украшенными множеством гирлянд с теплым светом, я нервно царапаю пальцем по бедру. Еще чуть-чуть – и на атласном темно-синем платье останутся затяжки. Подходит время поздравлений, и я понятия не имею, что сказать, хотя вроде как всю ночь составляла какую-то речь в своей голове.

Мой взгляд скользит по помещению, наполненному светом, сухими колосьями и цветами хлопка. Свадьба в Монтане – это не про богатство и роскошь. Это про дом и большую семью. Это про воздух с ароматом сена и свободы, про простор, где горизонт уходит за холмы, а каждый гость знает имена соседей.

Могла бы быть такая же атмосфера на моей свадьбе? Плакал бы жених, если бы все-таки увидел меня под венцом, а не сбежал, как трус?

Воспоминания о том, как я с горящими глазами вошла в двери часовни и встретила пустоту, все еще свежи, даже если эта рана давно вроде как не болит. Я подумала, что мой жених просто… опаздывает?

Черт его знает.

Я перебирала в голове все возможные варианты. Даже на секунду предположила, что он умер – потому что это избавило бы меня от убийства на почве неимоверной обиды. Я ждала, ждала, ждала.

Все гости, которые смотрели на меня как на самое жалкое создание на этой планете, начинали расходиться. Моя мама умоляла меня пойти домой, съесть самую вкусную пиццу и навести порчу или сделать куклу вуду, но я продолжала сидеть на ступенях часовни.

Появится ли в моей жизни когда-нибудь еще мужчина, за которого я захочу выйти замуж? И, что самое главное – не побоюсь этого сделать?

Сможет ли мама прийти еще раз на мою свадьбу?

Боже, я знала, что сегодняшний вечер трудно мне дастся. Все-таки не нужно было идти. Хотя, в таком случае Лили Маршалл взяла бы мой дом штурмом.

Томас поднимается из-за круглого стола, за которым сидят Мия, Лола, Люк и Нил. Я должна была сидеть там же, но в какой-то момент взгляд нашел одинокий стул рядом с ворчливым Джиммом из магазина электроники. Мы с ним отлично поладили и разделили пару рюмок текилы.

Томас откашливается и снимает черную шляпу, из-под которой выбиваются непослушные волосы. На нем белая рубашка и темные джинсы, подчеркивающие крепкие ноги. Миссис Линк уже успела погладить его бедро и сказать: «Отличный вид, мальчик».

Болтовня в амбаре стихает, и все взгляды устремляются к мужчине, который явно очень нервничает, поглаживая широкие плоские поля шляпы.

– Дорогие Лили и Марк… – начинает он. – Нет, не так. В общем… Вы можете смотреть на них, а не на меня? – обращается ко всем присутствующим, обводя взглядом амбар. – Особенно вы, миссис Линк. Моя задница в огне от вашего взгляда, – ухмыляется он, и я пропускаю смешок, скрывая его в кулаке.

Элла Саммерс наглядно показывает сыну, как перерезает большим пальцем горло. В каком бы возрасте ни были ее дети, она все еще может поставить их на место.

Томас кивает ей и продолжает:

– Несмотря на то, что именно я, в рыцарской манере, внес Лили в пожарную машину, спасая ее от снега в июле… – Томас подмигивает Лили, и она отправляет ему воздушный поцелуй. – Именно ты, брат, стал тем, кто заметил ее, пока она шла по обочине, словно дефилировала по подиуму. Не знаю, почему твое ледяное сердце оттаяло… может, все дело в розовом цвете, который Лили разбрасывает, куда бы ни шла, а может ты просто не смог проигнорировать упрямую женщину, на каждом шагу бросающую вызов природе. В любом случае, я считаю, что эта судьбоносная встреча сделала счастливым не только тебя, Марк, но и всех нас… – Томас смотрит на Лили, которая прижимается к плечу Марка и вытирает слезы. – Лили Саммерс, наше личное лето, добро пожаловать в семью. – Его взгляд переходит на Марка. – Для меня нет ничего ценнее, чем видеть тебя счастливым, брат. Береги Лили и меньше хмурься.

Весь зал хихикает в перерывах между слезливыми всхлипами. Все уже думают, что Томас закончил, но он все еще не садится. Его взгляд на мгновение опускается в пол, а затем снова возвращается к Лили и Марку.

– И еще кое-что. Гарри немного задерживается, как обычно проспал, но он просил передать, что именно он первый познакомился с Лили. Так что, если Марк будет плохо себя вести – она всегда может рассчитывать на него. И да, он очень рад за вас, ребята.

Я с трудом сглатываю ком в горле, грустно улыбаюсь и смотрю в одну точку на столе. Тоска Томаса по его лучшему другу настолько ощутима, настолько зеркалит мои эмоции, что сковывает грудь. Однако меня восхищает, как он не падает духом, шутит и всегда создает ощущение присутствия Гарри. Возможно, это немного неправильно и странно… но никто еще не придумал верный способ борьбы с горем.

Спустя еще пару поздравительных речей мотив какой-то кантри-баллады заполняет амбар. Многие, если не все, выходят на импровизированный танцпол.

Мия и Лола маршируют ко мне, и у меня даже не остается времени для побега.

Я никогда не была с ними в близких отношениях, да даже в просто дружеских тоже не состояла. Мы с Мией были одноклассницами, а Лола всегда находилась где-то неподалеку. Однако Лили, кажется, решила заставить дружить со мной весь чертов город. Не знаю, какие именно чувства ко мне испытывают Мия и Лола, но они… безобидные, хоть и временами дикие.

– Джемма Найт, подними свою задницу с этого стула на отшибе, – командует Мия, сложив руки на груди и приподняв свое декольте в платье оливкового цвета. Ее каштановые, непослушные, сильно вьющиеся волосы уложены на одно плечо.

– Я бы на самом деле тоже не отказалась присесть, – стонет Лола со страдальческим лицом, переминаясь с ноги на ногу. – Ты зря заставила меня надеть эти туфли. Почему Лили можно было надеть сапоги, а мне нет?

– Потому что внутри тебя не растет ребенок с генами викинга.

Лола закатывает глаза. Ее нежно-розовые волосы собраны в пучок, а шифоновое платье желтого цвета доходит до щиколоток. Идеальное воплощение лесной феи.

– Но Джемма тоже в сапогах, – Лола указывает на мои черные сапоги с серебряными звездами и металлическим носом.

Мия вздыхает и хмурится:

– Ну, Джемма – это Джемма. Она и карамельный член позавчера отказалась сосать. И что теперь?

– Эй, вообще-то я попробовала! Он просто был невкусный, – протестую я.

– Уж точно вкуснее настоящего.

Лола прикрывает пылающее лицо руками и сквозь щелочки между пальцами оглядывается по сторонам.

– Ты не могла бы говорить тише, Мия? – бормочет она.

– Не смущайся, Лола. Ты читаешь книги, где говорят и не такое, – потираю висок я. – И все об этом знают, потому что еще в старшей школе суперобложка с именем Достоевского не особо помогала тебе скрывать «Пятьдесят оттенков серого».

Мия фыркает от смеха, а потом хватает меня за руку.

В итоге эти двое все-таки тащат меня к себе за стол силой, пока я упираюсь в пол небольшими каблуками на сапогах.

Мой сосед по столу, Джимм, возвращается с танцпола и ворчит:

– Эй, негодяйки, не забирайте мою Джемму. Мы еще не допили текилу.

– Джимм, найдите миссис Трент, она сказала, что очень скучает по вам! – радостно сообщает ему Мия с азартным блеском в глазах.

Лола тянет меня за руку и сквозь зубы шипит:

– Она не говорила этого. Сейчас Грег начнет ревновать.

– Так ей и надо. Она сказала, что мое платье полнит меня. Вредная старуха.

Мия и миссис Трент ведут холодную войну с того времени, как кот Саммерсов любезно оплодотворил ее кошку.

С тяжелым вздохом я сажусь за стол, где со мной постоянно кто-то хочет поговорить. Как только Лили видит, что я сменила местоположение, она поднимает большие пальцы вверх. Боже, откуда в ней столько позитива? Разве у нее не должно быть всех этих ужасных беременных штучек, которые выводят из себя?

Отлично, Джемма, ты сидишь на свадьбе и удивляешься, почему эта женщина счастлива, когда выходит замуж за мужчину, который может спасти ее от огня.

Я продолжаю водить пальцем по бедру, затем по ободку рюмки, раздумывая над поздравительной речью. Не то чтобы у меня была боязнь сцены, просто…

– Ты тоже перебираешь в уме всевозможные способы побега, чтобы не говорить речь?

Я отрываю взгляд от одной точки на столе, встречая Томаса, расположившегося напротив. Он единственный из нашего окружения, кто не пошел танцевать.

Я не хочу заводить с ним разговор, поэтому устремляю взгляд на Нила и Мию.

Они исполняют какой-то дурацкий танец, в котором поочередно делают вид, что шлепают друг друга по заднице. В какой-то момент Мия начинает смеяться так громко, что Нилу приходится закрыть ей рот ладонью.

Боже, настанет ли день, когда эти двое поймут, что созданы друг для друга?

– Я планировал побег раз пять, прежде чем собрал слова в предложения.

Проклятье.

Этот человек не собирается оставлять меня в покое. Я возвращаю незаинтересованный взгляд на глупую улыбку Томаса. Ладно, она не глупая, а вполне себе очаровательная.

– Это была хорошая речь.

Молодец, Джемма. Придерживайся односложных ответов.

Томас продолжает смотреть на меня, одним взглядом вытягивая из моего рта больше слов.

– Поделишься вариантами? – Я подпираю кулаком подбородок. – Побега.

Что случилось с односложными ответами, и почему мы перешли к вопросам?

Томас усмехается, опирается предплечьями на стол и подается вперед. Мы вступаем в какую-то абсолютно нелепую зрительную прелюдию, во время которой я ощущаю, как ускоряется пульс. Его кадык дергается, когда он тяжело сглатывает и прослеживает взглядом черты моего лица.

Он знает. Он точно, черт возьми, знает.

– Ну так что? – мой голос кажется чужим. Я прочищаю горло и повторяю: – Ну так что?

Томас откидывается на спинку стула, увеличивая расстояние между нашими носами.

– Ты могла бы подарить им песню.

Вот поэтому мне и нужно было молчать.

Я не дышу пару ударов сердца. А, возможно, и больше. Возможно, не дышу так долго, что скоро Томасу придется делать мне искусственный массаж сердца.

Готова поспорить, он бы справился. Он же пожарный, парамедик и вообще совсем чуть-чуть уступает Супермену.

– Это не похоже на побег. Не говоря уже о том, что я не пою, – в конце концов начинаю дышать и непринужденно взмахиваю рукой.

– Ты была в церковном хоре, – его глаза слегка сужаются. – Хоть в это и с трудом верится. Ну знаешь, вся эта темная аура вокруг тебя, дьявол на плече и все такое.

Теперь моя очередь подозрительно сузить глаза.

– Ты чересчур болтлив, Саммерс. Найди себе другую жертву. Где-то скучает миссис Трент, – я киваю в сторону ее стола.

Он переводит взгляд на миссис Трент – женщину преклонного возраста с трендовым фиолетовым оттенком волос, по мнению всех старушек Флэйминга. Джимм и ее сосед Грег стоят рядом с ней и чуть ли не на «камень, ножницы, бумага» выясняют, кто первым пригласит ее на танец.

– Думаю, ей не приходится скучать с такими ухажерами, – хмыкает Томас и возвращает взгляд ко мне.

Я ничего ему не отвечаю. Слизываю с руки соль и запиваю этот свадебный вечер очередной порцией текилы. Томас делает то же самое, не сводя с меня глаз. Жар ползет по моей шее, когда его язык скользит по руке.

Да черт бы его побрал.

Или меня.

Текила уже ударила мне в голову? Почему вдруг стало жарко? Или все дело в этой дурацкой шляпе, из-под полей которой этот мужчина смотрит на меня глазами, в которых флирт заложен на каком-то генетическом уровне.

Как давно у меня был секс, если мне вдруг стало жарко от Томаса Саммерса? Но он и не лизал раньше свою руку у меня на глазах. Это кардинально меняет дело, не так ли? Или я просто рехнулась.

Томас снова опирается на стол и наклоняется в мою сторону.

– Если ты споешь, то я помогу тебе сбежать. Что-то мне подсказывает, ты не фанатка свадеб.

Я боялась говорить речь, потому что это достаточно интимно Мне пришлось бы быть искренней. Но песня… это куда более сокровенно.

– Пожалуй, я продолжу обдумывать речь.

Томас молчит пару минут, а потом говорит:

– Трусиха.

Я закатываю глаза.

– Неправда.

– Тогда докажи. А то знаешь… – Томас вращает указательным пальцем, как бы обводя амбар. – У нас быстро распространяются слухи. Представь, как люди удивятся, когда узнают, что наша злая по десятибалльной шкале Джемма на самом деле… трусиха. – Он лениво пожимает плечами.

– Ты смешон, – нервно фыркаю я. Он встречает мой убийственный взгляд своей вечной улыбкой. – Дурак.

Он улыбается еще шире. Еще ярче.

Еще чуть-чуть – и я плесну ему в лицо новую стопку текилы, которую сжимаю мертвой хваткой.

– Тебе кто-нибудь говорил, что от постоянных улыбок появляются глубокие мимические морщины?

– У меня есть ожоги, так что с морщинами как-нибудь справлюсь.

Я втягиваю воздух. Томас тоже пострадал при пожаре на ранчо. Не так сильно, как Гарри, но это оставило на нем след – не только душевный, но и физический.

Наш разговор снова сходит на нет, потому что я больше не собираюсь вступать в бессмысленные препирания, окутанные его улыбкой, которая слишком странно действует на мой организм, пропитанный текилой.

– Есть ли у нас гитара?! – встает и выпаливает сумасшедший мужчина, перекрикивая музыку. – У нас есть человек, который хотел бы спеть!

Мое сердце бьется где-то в горле, а возможно, вообще уже выскочило из тела и оказалось на столе. Все гости смотрят на двух людей, пытающихся убить друг друга взглядами. Если бы я могла, то выстрелила бы ему прямо в лоб. Но куча свидетелей все портит.

Кто-то из гостей свистит, привлекая внимание Томаса. Его глаза чуть ли не блестят от азарта, когда он возвращает взгляд ко мне.

– Гляди-ка, гитара нашлась. Судьба, получается.

Конечно же, у нас есть гитара.

В этом городе можно было бы попросить отыскать иголку в стоге сена – и ее бы нашли всеобщими усилиями.

Томас склоняется над столом и шепчет:

– Человек, который избегает трудностей. Четыре буквы. Уверен, ты знаешь ответ.

«Трус».

Только я не такая.

Я выпиваю текилу, запрокинув голову, и с громким стуком ставлю стопку на стол.

Вздернув подбородок, встречаю взгляд Томаса и встаю из-за стола. Я задеваю его плечом, когда иду на центр танцпола.

– Ты не с той решил играть, милый мальчик Флэйминга.

Я стою посреди амбара и мне протягивают гитару. Волнение запускает дрожь по телу. Не обращая внимание на панику внутри, перекидываю ремень через плечо и быстро пробегаю по аккордам, проверяя, настроен ли инструмент.

К сожалению, он идеален.

Я прочищаю горло и нахожу глазами Лили и Марка. Они стоят неподалеку: Лили прислонилась спиной к груди Марка, а его руки лежат на ее животе.

– Лили и Марк… не знаю, как такие совершенно разные люди, как вы, смогли стать такой гармоничной парой, но… – Мой голос слегка дрожит. – Продолжайте быть друг для друга домом, из которого не хочется уходить. Даже если Лили перекрашивает все стены в розовый. Мне кажется, эта песня идеально вам подходит.

Я беру первый аккорд Carry You Home – Alex Warren и закрываю глаза.

Мои пальцы вслепую бегают по гитаре, а грудная клетка тяжело вздымается. Когда я пою, мир будто бы замирает.

Нет разочарований.

Нет проблем.

Нет бесконечных медицинских счетов.

Когда я пою, моя мама здорова. Ведь за закрытыми глазами у меня проносятся воспоминания, как она учила меня играть на рояле в нашей гостиной, залитой утренним солнцем.

Она всегда пела себе под нос, даже когда просто готовила завтрак. У нее был легкий, высокий голос – не сильный, но искренний, и именно он впервые заставил меня почувствовать музыку.

– Главное – не идеальные ноты, милая. Главное – чувствовать, – говорила она и нажимала на клавиши, будто доверяя им что-то тайное.

Мама уже почти год не поет. Иногда, когда я скучаю по ее жизненной энергии особенно сильно, мне кажется, что этот звук до сих пор проигрывается где-то в доме. Застрял между стен, прячется в щелях паркета, звучит в тишине, если прислушаться.

Приятное тепло разливается по венам – и это намного лучше, чем алкоголь, согревающий кровь. Я подавляю рвущуюся улыбку, сохраняя ее внутри себя. Сохраняя ее там, в воспоминаниях, где я счастлива.

Мурашки скользят по всему телу, заставляя меня резко распахнуть глаза. Как и в прошлый раз.

И как и в прошлый раз – на меня смотрит мужчина, обладающий каким-то даром. Дар смотреть внутрь меня, пока песня слетает с моих губ.

Когда я беру последний аккорд и заканчиваю, мы с Томасом делаем синхронный вдох.

Я знаю, что он знает.

Он знает, что я знаю.

И этого «знаю» так много, что мы предпочитаем молчать. И делать вид, что не знаем.

Глава 4
Томас

Я всегда не понимал, почему Леди Баг и Супер-Кот настолько глупы, что не могут узнать друг друга в реальной жизни. Я имею в виду… они же просто надевают маски, прикрывающие глаза. Маринетт вечно кричит о любви к Адриану, но не может узнать его в проклятом костюме кота?

Мы не будем выяснять, откуда я все это знаю.

Сосредоточимся на главном.

А главное заключается в том, что предчувствие не обмануло меня.

Что-то внутри подсказывало, что таинственная незнакомка в лучах синего света тем вечером – совсем не незнакомка. Это чувство было мимолетным. Но где-то на подсознательном уровне я понимал, что встречал ее раньше.

А ведь я даже никогда не был влюблен в Джемму, как Леди Баг в Супер-кота.

Мы просто всю жизнь провели, можно сказать, бок о бок. Ее лицо всегда было в поле моего зрения. Возможно, если бы я не подошел ближе к сцене, или ее голос не пробрал бы меня до костей, незнакомка так и осталась бы незнакомкой. Просто обнаженной поющей девушкой в баре, на которую, например, Нил, Марк и Люк лишь мельком обратили внимание.

Я гонял ее образ в голове несколько недель.

Это то чувство, когда вы лишь на секунду заметили в толпе знакомое лицо, а потом часами думаете, где же встречали его раньше.

И вот однажды, когда Джемма заглянула мне в глаза во время стрижки, а я увидел в зеркале родинку на ее пояснице, что-то в моей голове щелкнуло. Щелкнуло так громко, что я дернулся, а Джемма чуть не зарезала меня бритвой.

Это было похоже на ярко загоревшуюся лампочку, сигнализирующую о верном ответе. На разгаданное слово в кроссворде.

Незнакомка с голосом сирены. Шесть букв.

Джемма. Сирена.

Я вспомнил, что еще ребенком она пела в церковном хоре, а ее мама преподавала музыку у нас в школе. Эти два факта только подтвердили мои подозрения.

Я провел часы, раздумывая и гадая, почему никто – и я действительно имею в виду никто – никогда не слышал, как поет Джемма. И сегодня мне пришлось бросить ей вызов.

Вызов, перед которым, я был уверен, она не отступит.

Потому что скорее ад замерзнет, чем Джемма Найт покажет себя трусихой.

Даже если она ей и является.

Дело в том, что под всеми слоями макияжа, злости и ненависти к миру эта женщина, оказывается, скрывает что-то… нежное? Хрупкое? Настолько разбитое горем, что это даже трудно разглядеть.

Я не знаю, как объяснить, но это видно только тогда, когда она поет.

Мне нужно было еще раз услышать ее голос. Прочувствовать те же эмоции, отдающиеся вибрацией во всем теле, как и в тот вечер.

Мне нужно было убедиться, что, кажется, Джемма Найт не та, за кого себя выдает.

И когда она запела перед половиной нашего города, который в шоке наблюдал за невероятно талантливой певицей, я понял, почему ее с трудом узнал бы хоть кто-то, если бы увидел в том баре.

Потому что никто никогда по-настоящему не смотрел и не слышал Джемму.

– Что, черт побери, ты творишь, Саммерс?!

Я бегу с Джеммой на плече, пока она яростно шипит и извивается. Неужели нельзя хоть на секунду перестать ерзать и вилять своими бедрами перед моим лицом?

– Я сейчас ударю тебя по твоей пятой точке! – пыхтит она и, видимо, думает о том же, что и я.

– Ты пялишься на мою задницу, Джемма Найт?

– А у меня есть выбор, придурок? Мое лицо почти что напротив нее.

Я выношу разъяренную женщину из амбара, где не без моей помощи выключили свет, и все погрузилось во тьму. Как только Джемма закончила петь, а Лили бросилась ее обнимать, я подговорил Нила помочь мне с побегом. Свет погас, а я перекинул Сирену через плечо и умчался.

– И для справки: я не пялюсь. Потому что ничего не видно, – добавляет она с недовольным фырканьем, которое можно даже счесть за разочарование.

Я поворачиваю за угол амбара, ставлю Джемму на ноги и успеваю закрыть ей рот ладонью до того, как она начнет на меня орать.

– Помолчи, – шепчу, приближаясь и соприкасаясь с ней телом. Мы не успели схватить куртки, поэтому нам нужно сохранять тепло. – Я обещал тебе побег.

Ее глаза сначала расширяются, а потом угрожающе сужаются.

Мы поворачиваемся к открытому окну амбара, когда там загорается свет.

Нил хлопает в ладоши, привлекая к себе внимание.

– Тише-тише, мои любимые жители, ваш великолепный, непревзойденный и просто…

– Человек с эго размером с континент.

Нил закатывает глаза на Мию и продолжает:

– И просто незаменимый шериф снова вас спас. Буквально даровал огонь, как Прометей.

Джемма кусает меня за руку, и я шиплю.

– У тебя поставлены прививки от бешенства?

Она цокает, поправляя волосы.

– Нет.

– Печально.

Я хватаю ее за руку и веду к соседнему, заново отстроенному после пожара, амбару на ранчо, где, как я знаю, должно быть тепло. А еще там точно есть куртки Нила и Мии, которые они носят, когда ухаживают за лошадьми.

– Хватит. Меня. Хватать.

Джемма выдергивает руку и складывает руки на груди.

– Куда мы вообще идем? Почему мы не могли просто тихо выйти, а не устраивать побег в стиле ограбления банка?

Я хмыкаю.

– Получается, я действительно вор. Украл тебя.

– Ну, я не слиток золота и не миллион долларов, так что не стоило.

Джемма останавливается и не двигается с места. Я поворачиваюсь к ней, встречая ее гневно раздувающиеся ноздри. Не думаю, что кто-то еще умеет так сексуально раздувать ноздри, как эта женщина.

Ну вот, мы подошли к слову «сексуально», которое я ни разу не употреблял в отношении Джеммы. Насколько все плохо?

– Куда ты меня ведешь, Саммерс? Если уж ты и украл меня, то будь добр – отведи домой. – Она упрямо вздергивает подбородок. – Хотя нет, знаешь, я дойду сама.

Джемма разворачивается, но я говорю:

– Удачи дойти пешком по холоду.

Она останавливается и разворачивается так резко, что длинные волосы хлещут ее по лицу.

– Если бы не ты, – ее палец утыкается мне в грудь, – у меня была бы куртка. И вообще, мне не холодно. Знаешь, даже жарко.

Я улыбаюсь.

– Рядом со мной всем жарко, Найт.

Она закатывает глаза и одергивает руку. Пару минут мы прожигаем друг друга взглядами. Ее – убийственный. Мой – искренний интерес и веселье.

В конце концов по Джемме пробегает дрожь, и она обходит меня, ворча:

– Пошли уже, у меня замерзли даже ресницы.

– От жары, полагаю, – лениво шагаю за ней, хотя она даже не знает, куда идти.

– Заткнись.

Я обгоняю ее и веду нас в амбар с лошадьми. Тишина вокруг такая густая, словно туман, спустившийся с гор. Ветер свистит, гуляя по просторам ранчо, а остатки февральского снега поблескивают в свете луны. Солнце наконец-то становится весенним. Думаю, скоро зима и вовсе уйдет.

Когда мы заходим внутрь, нас окутывает тепло и мягкий свет, исходящий от нескольких лампочек под потолком. Это почти полумрак, но все равно можно разглядеть стойла, лошадей и пол, усеянный сеном. Тепло ощущается иначе, чем в доме. Оно исходит от тел животных, ламп и толстых слоев соломы.

Лошади фыркают, переминаются с ноги на ногу и перемещаются в стойлах, как только чувствуют присутствие посторонних. Первой нас встречает Жемчужина, она высовывает голову и радостно трется о мою протянутую ладонь прохладным, влажным носом.

– Хочешь погладить ее? – Поворачиваюсь к застывшей на месте Джемме. – Это лошадь Мии. Она очень хорошая девочка. – Я указываю на стойло напротив, откуда выглядывает темно-коричневый конь. – Там Янтарь. Он такой же невозмутимый, как и Марк.

Джемма ничего не отвечает, но проходит дальше, рассматривая стойла. Она останавливается почти в конце амбара и протягивает руку. Я медленно приближаюсь и наблюдаю, как черная лошадь нежно прижимается к ее ладони.

– Это Индиго.

– Мне кажется, я помню ее еще с того времени, как мы были детьми. В детском саду нас водили на ранчо Локвудов знакомиться с животными. – Джемма аккуратно поглаживает волосы цвета серебра вокруг глаз лошади. – Я давно здесь не была. Сколько лет Индиго?

– Думаю, двадцать пять или двадцать шесть. Она уже старушка.

Лошадь фыркает в ответ на мои слова и гордо вытягивает шею.

– Не слушай его, Индиго. Мне тоже двадцать шесть, и мы совсем не старушки. И вообще, девочка, ты очень хорошо сохранилась, – Джемма подмигивает ей, но не улыбается.

Неужели хоть капелька веселья убьет ее?

Я усмехаюсь и взмахиваю рукой:

– Пойдем, найдем нам куртки.

Мы проходим в заднюю часть амбара и берем вещи. Я придерживаю зеленую куртку Мии, чтобы помочь Джемме просунуть руки, но она смотрит на меня, как на идиота, и вздергивает свою темную бровь.

– Мы в каком веке?

– Эм… в двадцать первом? – тупо уточняю я.

Она вздыхает, берет куртку из моих рук и надевает ее сама.

Так вот в чем дело. Ей никто никогда не помогал надеть верхнюю одежду?

Папа придерживал маме пальто столько, сколько я себя помню. Мужчины Флэйминга, может, и не отличаются манерами бизнесменов с Уолл-стрит, но… мы уважаем женщин. По крайней мере, многие из нас. Придурки есть везде. И, видимо, на долю Джеммы выпала большая часть.

Это заставляет меня задуматься…

– Мой брат не помогал тебе одеться? – вдруг спрашиваю я.

И снова эта вздернутая бровь. У нее что-то вроде нервного тика?

– Я бы сказала, что он помогал мне раздеться, но мне не хочется об этом говорить, когда в соседнем амбаре у него свадьба с девушкой, которая вроде как усердно хочет быть моей подругой.

Я поджимаю губы и потираю заросший щетиной подбородок. Вот именно по этой причине мне приходилось искать девушек за пределами города. Потому что во Флэйминге все переплетены крепче, чем в сыре-косичке. Кто-то был чьей-то троюродной сестрой или же являлся дочерью директора школы.

Например, Стелла Маккартни, с которой я по глупости переспал в старшей школе, а потом ее отец мстил мне, оставляя после уроков до конца обучения.

– И все же, мне интересно. Марк может быть грубым, но даже у него есть манеры, – продолжаю я, когда мы выходим из амбара и бредем по ранчо.

Джемма долго молчит, засунув руки в карманы и глядя на свои сапоги со звездами, переливающимися в свете луны.

– У нас были не те отношения. Он не был ко мне груб. Но и вежлив тоже. Мы просто были. Существовали. И пытались почувствовать себя живыми после отношений, которые стали для нас огромным разочарованием. Но я никогда не была влюблена в него, как в мужчину. Так же как и он не испытывал ко мне теплых чувств, как к женщине.

Я киваю, и мы продолжаем идти в тишине.

Возможно, это была самая длинная речь Джеммы за все время, что я с ней знаком. Она всегда была немного замкнутой, но острой на язык. Однако, когда ее бывший исполнил трюк с магическим исчезновением, все стало куда хуже.

Нет, не хуже. Сложнее.

Ей пришлось столкнуться не только с разбитым сердцем, но и со сплетнями, которые разносились по городу быстрее, чем огонь по сухому полю. Многие были безобидны. Но некоторые… могли ранить.

Во Флэйминге, как и в любом городе, живут разные люди. Немногие из них являются полным дерьмом. Почему-то они считают, что раз мужчина сбежал, то проблема в женщине.

– Я забыл. – Моя рука тянется к заднему карману джинс, откуда торчит бутылка. – Я захватил нам то, что поможет согреться.

Джемма потирает переносицу, словно я ее утомляю.

– Ты забыл взять куртки, но захватил текилу? – теперь из нее вырывается едва различимый смешок.

Он такой крошечный и незаметный, словно она тут же его проглотила. Но я услышал. И по какой-то странной причине хочу еще.

– Понятия не имел, какая у тебя куртка. Вдруг я бы украл одежду миссис Линк? Она потом не отделалась бы от меня и моей задницы.

Джемма потирает грудь, словно старается сдержать хохот.

– Давай, Сирена, миллиграмм смеха не превратит тебя в розового единорога.

Она бросает на меня игривый взгляд, который быстро сменяется интересом:

– Сирена?

Мы выходим за пределы ранчо и медленно бредем вдоль дороги, ведущей в город. Высокие деревья перекрывают свет луны, освещающей нам путь ранее, поэтому я включаю фонарик на телефоне.

Нервно поправляя шляпу, я отвечаю:

– Твой голос. Он… прекрасен.

Я не хотел поднимать эту тему. Но прозвище прозвучало не только в моих мыслях, но и вслух. Мы оба понимаем, что я знаю секрет Джеммы, но почему-то она не считаем нужным это обсуждать. Возможно, потому что все это имеет смысл только тогда, когда она поет? Я не знаю. Конечно, мне бы хотелось понять, почему такая закрытая девушка, как Джемма, раздевается до гола и поет перед множеством людей в баре. Однако… вдруг это ей нравится? Кто я такой, чтобы ее судить?

Джемма ничего не отвечает, предпочитая забрать из моих рук бутылку и сделать щедрый глоток текилы.

– Странно, что я не заметила бутылку, когда ты нес меня на плече, как какой-то пещерный человек.

Могу поклясться, что даже в тусклом свете фонарика ее щеки становятся слегка алыми. И не из-за холода.

– О, так тебе это понравилось, Сирена? – Я толкаю ее плечом и забираю бутылку. – И ты только что подтвердила, что все-таки пялилась на мою задницу.

Джемма запрокидывает голову и стонет:

– Боже, ты невыносим. Когда мы уже придем?

Она ускоряет шаг, чтобы обогнать меня. Я медленно плетусь за ней, наслаждаясь видом того, как покачиваются ее бедра.

– Джемма?

Она не отвечает, продолжая упрямо и сердито топать по дороге.

– Сирена?

– Перестань меня так называть, – доносятся ее приглушенные ворчания.

Я делаю глоток текилы и пропеваю глубоким басом:

– Сир-е-е-ена.

Она топает ногой и останавливается.

– Да что?

– Если тебе станет легче, то я тоже только что пялился на твою задницу.

Она разворачивается и смотрит на меня абсолютно незаинтересованным взглядом. Я подмигиваю ей в ответ.

– Просто невероятно. Как столько глупости умещается в одном теле?

Я пропускаю смешок и показательно провожу рукой снизу вверх вдоль туловища, поправляя шляпу.

– Зато в каком теле.

Мы снова идем бок о бок, передавая друг другу текилу. Из другого кармана джинсов я достаю пачку мармеладок, которую украл сегодня с кухни Лили и Марка.

– У тебя что, в штанах что-то вроде мини-бара?

Я бросаю на нее лукавый взгляд и поигрываю бровями. Она встает на носочки и закрывает мне губы ладонью:

– Даже не смей продолжать мысль, которая уже норовит вылететь из твоего рта, Саммерс.

Она отступает, удостоверившись, что я точно промолчу.

– Знаешь, Сирена, я ничего и не собирался говорить. Это все твои грязные мысли. Я прямо отчетливо услышал, как они скандировали: «У него в штанах огромн…».

Она наступает каблуком мне на ногу.

– Иисусе, ты не можешь просто идти молча? Это просто. Смотри. – Джемма взмахивает рукой. – Закрываешь рот, смотришь себе под ноги и просто молчишь! – зло выкрикивает она.

Эхо ее слов разносится по пустынной дороге.

Меня забавляет, как усердно эта женщина сдерживает свое веселье, крепко скрещивая руки и поджимая губы.

– Да уж, сегодня у меня тяжелая публика, – бормочу я, все еще отказываясь молчать.

Джемма делает самый глубокий вдох в истории человечества.

– Давай поиграем? – подталкиваю ее плечом и передаю бутылку.

Она молчит.

– Ну давай же, – снова подталкиваю ее.

Она делает глоток текилы, закусывает ее мармеладом и говорит:

– Давай. Игра называется «молчанка». Кто первый заговорит, тот…

– Тот должен другому поцелуй.

Понятия не имею, как эта безумная мысль пришла мне в голову, а, что еще хуже, – нашла воплощение в словах.

Джемма неискренне смеется и качает головой:

– Ты спятил. Ни за что на свете.

Я ухмыляюсь, но про себя думаю: неужели поцелуй со мной кажется ей настолько отвратительной идеей, что ее аж передергивает?

– Ой, только не говори мне, что ты боишься какого-то маленького пьяного чмока. – Я непринужденно склоняю голову в ее сторону.

– Я не боюсь, – как всегда уверенно вздернув подбородок, отвечает она.

Я хлопаю в ладоши, чуть не роняя телефон:

– Ну тогда решено.

Полагаю, мы начинаем игру, как только эти слова покидают мой рот, потому что Джемма отказывается смотреть в мою сторону и молчит, словно откусила себе язык, чтобы избежать риска проигрыша.

Нам осталось идти минут пятнадцать. Я и не заметил, как мы прошли большую часть дороги, хотя путь от ранчо до города не такой уж близкий. Кажется, я затерялся в Джемме Найт, сам того не осознавая.

И что удивительно – за этот вечер я еще ни разу не прокрутил в голове слово «кома». До данного момента.

Что бы сказал Гарри, если бы я поделился с ним тем, что на меня наложила чары Сирена? Сначала он бы не поверил мне. Потом бы рассмеялся. А когда понял бы, что я предельно серьезен, то сказал: «А у нее есть хвост и крылья?».

Я улыбаюсь, представляя себе этот диалог с другом, по которому скучаю.

Мой ответ был бы примерно такой: «Нет, придурок. У нее есть иссиня-черные волосы и крапивница от любой моей фразы».

Я замечаю, что Джемма начинает прихрамывать, время от времени останавливаясь, чтобы поправить пятку в сапоге. Мы не можем разговаривать, но предполагаю, что она натерла ногу.

Я молча подхватываю Сирену за талию, срывая с ее губ удивленный писк. Наши взгляды встречаются – и в гнетущем молчании мы ведем зрительный диалог, в котором я приказываю ей обвить меня ногами и руками.

Она долго и упорно отказывается это делать, поэтому я щипаю ее за бок и угрожающе щурюсь.

Со страдальческим вздохом Джемма все-таки слушается. Ее руки обнимают мои плечи, а холодные ладони ложатся на разгоряченную кожу шеи. Я резко вдыхаю от такого контраста температуры и… чего-то еще. Чего-то, что заставляет мое сердце биться быстрее.

По всему позвоночнику пробегает рой мурашек, когда теплое дыхание с ароматом мармелада и текилы касается моей щеки. Я перемещаю руки на упругие бедра, чтобы было удобнее.

Наши глаза находят друг друга – между нами лишь крохотное расстояние, и мы делим один воздух на двоих. Веки Джеммы тяжелеют, а дыхание становится рваным, когда мои ладони сами собой крепче сжимают ее ягодицы.

Я чувствую, как вся горячая кровь, стремящаяся к смертельной температуре, устремляется в член. Мы подходим к развилке, которая ведет на наши разные улицы. Я останавливаюсь, но не выпускаю эту женщину из рук. А она и не пытается сбежать.

Язык проводит по пересохшим от мороза губам, и Джемма тяжело сглатывает, поглаживая мой затылок уже согревшимися пальцами.

Я смотрю в ее темные глаза, которые напоминают мне самую таинственную и загадочную ночь Монтаны, когда ты лежишь на вершине горы и вдыхаешь свежий воздух. Они напоминают мне, что, кажется, сегодня вечером я впервые за полгода действительно дышу полной грудью.

Наши лица становятся еще на дюйм ближе друг к другу. Мне приходится слегка наклонить голову, чтобы поля шляпы не упирались Джемме в лоб. Ее нос скользит по моему, а дыхание касается губ. Я притягиваю ее ближе и сжимаю бедра мертвой хваткой, от которой могут остаться синяки. Но ей, видимо, нравится, потому что хриплый вздох на грани стона просит меня сделать это еще раз.

– Я проиграл, Сирена.

Мой рот накрывает ее губы в поцелуе, который лишает дыхания. По нашим телам пробегает дрожь, сливаясь в какой-то неимоверный взрыв, находящий выход в сплетении языков и покусывании губ.

Я целую ее так отчаянно и глубоко, словно впервые в жизни пробую самый вкусный фрукт, или пью нектар, способный исцелить душу и тело. Я теряюсь в ней снова и снова, а потом несу к себе домой. Потому что последнее, что я сделаю сегодня, – это отпущу Джемму Найт с родинкой в виде сердца на пояснице, на которую буду смотреть всю ночь.

Глава 5
Джемма

В голове что-то жужжит и жужжит.

Такое ощущение, что в черепной коробке образовался рой пчел, которые впились своими жалами в мой мозг. Как больно.

Я медленно открываю глаза – кажется, если сделать это быстро, можно умереть.

Солнечный свет нещадно слепит меня, и я шиплю, снова закрывая веки.

В воздухе витает аромат чего-то… пряного, немного сладковатого, но такого мужественного, что можно различить нотки гвоздики, черного перца и табака. Запах вызывает ассоциации с вечерним городом, когда ты одет в кожаную куртку, в которую кутаешься при пронзительном ветре.

Стоп. Отмотаем.

В моей комнате не пахнет, черт возьми, кожаной курткой.

Теперь я распахиваю глаза так резко, что в голове начинается перезвон колоколов, как в каком-нибудь монастыре. И, судя по всему, мне очень далеко до монашки, потому что, повернув голову, я встречаю полубога, подпирающего рукой голову и смотрящего на меня с убийственной ухмылкой.

– Вот дьявол.

– Так меня еще не называли в постели, – Томас дьявольски ухмыляется.

Я подскакиваю, пока в моей голове продолжает играть целый симфонический оркестр. Одеяло тут же спадает до талии, оголяя грудь.

– Какой кошмар, – шепчу я, когда вижу, что на мне ни клочка одежды.

– Ну что ты, шикарное тело.

Я судорожно натягиваю одеяло и быстро ретируюсь из кровати, которая абсолютно точно не является моей. Запутавшись, падаю, пытаюсь подняться и снова спотыкаюсь.

Да что за гребаная полоса препятствий?

– Черт, ты в порядке?

Я слышу, как Томас шевелится, чтобы приблизиться ко мне.

– Не шевелись! Я в норме. Отлично. Супер.

Еще больше синонимов, Джемма, а то он не понял.

Глубокий вдох. Медленный выдох. Соберись.

Спокойствие, главное спокойствие.

Только я вот совсем, мать его, не спокойна!

Я медленно разворачиваюсь, скользя ступнями по пушистому ковру, и встречаюсь с зелеными глазами, смотрящими на меня в замешательстве. Мой взгляд путешествует по телу Томаса, замечая широкую грудь, рельефный пресс с этой глупой V, ведущей прямо к…

– О боже, ты голый!

– Вот это открытие. Ты тоже, – в голосе Томаса звучит веселье.

Я быстро возвращаю глаза к его лицу, отказываясь концентрироваться на его утренней эрекции, которая могла бы пробить потолок в этом доме.

Еще один глубокий вдох.

– Умоляю, скажи мне, что мы…

Огонь во взгляде Томаса лишь на секунду гаснет, словно ветер коснулся зажженной спички, а потом вновь обретает уверенность.

– Переспали? – Он задумчиво проводит большим пальцем по подбородку – Да, именно это мы и сделали.

Я закрываю лицо ладонями, прижимая локтями одеяло к груди.

Так, ладно. Это просто секс. Ядерная война не начнется от одной ночи с Томасом, верно? Значит, все в порядке. Боже, во всем виновата эта глупая шляпа. Почему за годы жизни в Монтане это на меня все еще пагубно влияет? Нужно запретить эти ковбойские штучки, чтобы женщины не теряли свою голову.

И текила. Чертова текила. Все беды всегда случаются из-за нее.

А еще… а еще сногсшибательная энергетика Саммерса. Порывшись в своих воспоминаниях, я понимаю, что этому мужчине не пришлось даже говорить, чтобы уложить меня к себе в кровать. Мы молчали. Мы молча набросились друг на друга прямо на улице.

Беда.

Нужно просто одеться и…

Черт, сколько времени? Мне нужно бежать к маме. Я собиралась прийти к ней с самого утра.

Еще немного – и я упаду в обморок. Или меня стошнит от круговорота всех этих мыслей.

Я еще раз приказываю себе собраться, и, сбросив одеяло, швыряю его в Томаса, чтобы прикрыть его Эмпайр-стейт-билдинг. Быстро оглядевшись по сторонам, замечаю свои платье и сапоги.

Скорость, с которой на мне оказывается одежда, может дать фору какому-нибудь пожарному. Ха! Очень иронично. Я снова оглядываюсь по сторонам и даже заглядываю под кровать.

– Это ищешь?

Я выпрямляюсь и смотрю на Томаса, крутящего на указательном пальце мои стринги.

– Отдай, – пыхчу я, закипая от злости.

Он ухмыляется, сверкая ямочками на щеках.

– Нет уж, теперь это мое. Все, что падает на пол в этой спальне…

Я запрокидываю голову и раздраженно стону.

– Пожалуйста, будь милым, ради бога!

То, как резко Томас ставит ноги на пол и встает, заставляет меня пошатнуться. Он направляется ко мне медленным, хищным шагом, расправляя плечи и, кажется, раздвигая воздух, как какой-нибудь Посейдон, управляющий бурей и раскалывающий сушу трезубцем.

Я прижимаюсь к стене, Томас упирается рукой над моей головой, глядя на меня потемневшими глазами снизу вверх. Волнистые пряди волос падают ему на лицо, а у меня чешутся руки поправить их. Его член упирается мне в живот, и приходится не дышать, чтобы лишний раз не создавать трения, от которого моя похотливая сущность, кажется, в восторге.

Джемма, у тебя явно зашкаливает либидо.

– Я скажу это один раз, и тебе лучше запомнить. – Томас впивается в меня серьезным взглядом. – Первый раз, когда ты назвала меня «милым мальчиком», я это проигнорировал. Второй раз – уже традиция, и это не хорошо.

Я с трудом сглатываю, потому что ни разу не видела Томаса таким сердитым.

– Ты не считала меня милым, когда каталась на моем лице, как на американских горках. – Он приближает губы к моему уху, царапая щетиной нежную кожу. Я подавляю предательскую дрожь и в сотый раз за это утро приказываю себе собраться, черт возьми. —Или когда выкрикивала мое имя так громко, что сейчас у тебя осипший голос. О, и могу сказать с уверенностью, что слово «милый» не было тем, что крутилось в твоей голове, когда ты два раза кончила на мой язык. Так что да, Джемма, я не милый. И не мальчик. – Его шепот скользит по мне, как сладкий грех, которым и является этот мужчина.

Крепкая рука ложится мне на талию, притягивая ближе. Возбужденный член сильнее вдавливается в меня, и я готова ударить себя за то, что крепко сжимаю бедра от растущего возбуждения.

– И вот это тоже не опишешь, как что-то «милое», не так ли, милая?

Я глубоко дышу и смотрю на него снизу вверх, желая сжечь и превратить в пепел. Нашу баталию взглядов прерывает пиликающий пейджер на тумбочке. Боже, храни 911 и их систему оповещения.

Томас резко отстраняется от меня и одевается куда быстрее меня.

– Где-то крупный пожар. Мне нужно на работу.

Мои ноги словно прирастают к полу этой проклятой спальни, пока я наблюдаю за уже абсолютно невозмутимым и сконцентрированным мужчиной.

Когда паника, наконец-то, чуть-чуть отступает, глаза осматривают комнату, отмечая порядок и сдержанный интерьер. Мебель из темно-коричневого состаренного дерева хорошо гармонирует со стенами теплого молочного оттенка, пол приятно глухо поскрипывает под ногами, создавая ощущение уюта.

Прежде чем уйти, Томас глубоко вздыхает и, оглянувшись через плечо, бросает на меня взгляд, полный… разочарования? Сложно определить. Но он смотрит на меня так пристально и глубоко, что по шее бегут мурашки.

– И да. Раз мысль о том, что мы занимались сексом, так раздражает и пугает тебя, что ты становишься белее снега, можешь расслабиться. Мой член ни разу тебя не коснулся, хотя ты была одержима тем, чтобы взять его в рот. Я – джентльмен, так что позволил даме кончить первой. Дама отключилась, утомленная оргазмом, и мы переспали. Разбираем по буквам и делаем вывод, что мы просто спали.

Он выходит за дверь, но, видимо, не может замолчать и кричит:

– Если бы я тебя трахнул, ты бы почувствовала это каждой мышцей, Сирена.

Затем слышится оглушительный, злой хлопок входной двери. Какое счастье, что от него дом не падает прямо на меня.

Я шумно выдыхаю весь воздух из легких – кажется, впервые с того момента, как Томас встал с кровати. Голова ударяется о стену.

– Черт, черт, черт! – выкрикиваю последнее слово от гнева и других разрушительных эмоций внутри. – Будь я проклята. Будь ты проклят, Томас. Будь проклята текила. И будь проклята эта дурацкая шляпа.

Глава 6
Томас

Я заставляю себя сосредоточиться на работе, но идиотское слово «милый» крутится в моей голове всю дорогу до пожарной части. Потом я чуть ли не разбираю его по слогам по пути на вызов.

Немногие знают, как меня раздражает это слово.

Черт, об этом не знает даже моя мать. Ведь она тоже все еще говорит: «Томас, милый, заедь к нам сегодня». Я – ее ребенок, и все вполне логично. Однако не могу не задаться вопросом, почему все вокруг считают двадцативосьмилетнего мужчину милым.

Милыми могут быть котята. Жеребята на ранчо тоже милые. Пушистый плед – милый.

Милый беззубый джек-рассел миссис Линк.

Что из вышеперечисленного можно сравнить со мной?

Возможно, я слишком сильно зацикливаюсь. Или, может, это какое-то проявление неуверенности в себе? Черт его знает.

Но я не могу прогнать из головы образ того, с каким испугом и неприятием происходящего посмотрела на меня Джемма, когда поняла, что провела ночь с «милым мальчиком Флэйминга». Ночь, которую я считаю одной из лучших в своей жизни.

И дело даже не в том, что запах Джеммы все еще ощущается на моем теле. Я думаю, это как-то связано с… родством душ? Иисусе, такое вообще существует? Звучит так, будто я сошел с ума. Я никогда не верил в это. Мне хочется закатить глаза от самого себя при мысли, что одна ночь с девушкой вдруг открыла мне глаза и указала пальцем на ту, кого якобы послала мне вселенная… или как там говорят.

Я даже не знаю, что это за чувство. Какая-то физическая тяга? Определенно. Джемма красива, и нужно быть слепым, чтобы не признать этот факт. Однако раньше ее внешность никогда не оказывала на меня сногсшибательного эффекта. Но я и не смотрел на нее так, как прожигаю взглядом сейчас…

Ну и если говорить начистоту – на моем лице она раньше тоже не сидела.

Однако есть что-то еще. Что-то более разрушительное и пленительное в этих темно-карих глазах. В голосе, затрагивающем каждый мой нерв. В чертовой родинке в виде сердца, зажигающей во мне искру.

Я точно не влюбился в нее с первого взгляда – еще тем вечером, когда она была «незнакомкой». Но в тот день произошла какая-то химическая реакция, перевернувшая вверх дном все мои чувства.

Ожидал ли я, что мы проведем сегодняшнюю ночь вместе? Нет. Это просто произошло. Был зов, которому, кажется, мы оба не могли противостоять. Были прикосновения губ, распаляющие сердце, как потоки воздуха, усиливающие горение. Был шепот и стоны, заставляющие каждый нерв в теле вибрировать.

И даже когда Джемма вырубилась, я смотрел на нее и ощущал эту странную струну, натянутую между нами. Я хотел ее не только в своей спальне, но и где-то глубоко в своей душе. Только вот если я ни о чем не сожалел, то Сирена, проснувшись утром, сыграла реквием на той самой струне.

Я не обидчивый. Однако, возможно – просто чисто теоретически – мое эго слегка дрогнуло, когда впервые после ночи со мной женщина посмотрела на меня так, словно рядом с ней лежала половая тряпка.

А я ведь даже не вонял и был чистым.

Потом, словно посчитав, что ее уничтожающего взгляда недостаточно, она назвала меня…

– Тебя хоть раз кто-нибудь называл «милым»? – спрашиваю я у Марка, когда мы подключаем пожарный рукав к технике.

Называла ли Джемма его «милым»? Вот как нужно было задать вопрос. Но я не хочу прощаться с жизнью.

Марк бросает на меня взгляд, полный непонимания.

– Ты решил это выяснить, когда за нашей спиной полыхает половина курорта?

Ладно. Согласен. Не лучшее время.

На западе от Флэйминга сегодня утром произошло возгорание курортного комплекса. Еще слишком рано для туризма, но, видимо, люди уже потихоньку начинают выбираться в горы. Пришлось задействовать пожарные части всех соседних городов, ведь площадь не маленькая.

Огонь быстро перепрыгивает с дома на дом, молниеносно распространяясь из-за ветра и сухой растительности, с которой недавно сошел снег.

Рация Марка издает шум, а потом слышится голос Чарли:

– Кэп, нужна помощь. Двое пострадавших говорят, что во втором доме остались дети.

– Понял, – коротко отвечает Марк. – Мы с Томасом идем.

Я уже надеваю маску и дыхательный аппарат, когда Марк переключается на 911.

– Это сто одиннадцатая, капитан Саммерс. Нам нужна еще одна или две реанимации. У нас, возможно, двое детей с ожогами и отравлением.

Схватив ломы, мы бежим к полыхающему курортному домику, который уже пытаются потушить наши ребята.

Марк командует мне, показывая пальцами рук, что он берет первый этаж, а я – второй.

– Да, кэп, – говорю я в маску, шумно дыша.

Здесь он для меня не брат, а капитан. Человек, который руководит целой командой, и которому мы должны подчиняться беспрекословно.

Потоки горячего воздуха касаются меня еще до того, как мы входим в дом. Лицо покрывается тонким слоем пота и копоти. Мы с Марком распределяемся, и я бегу на второй этаж. Дым заполняет почти все пространство, не позволяя разглядеть хоть что-то.

– Как их зовут? – нажимаю на рацию и спрашиваю у Чарли.

– Не знаю, родители без сознания.

Черт, это плохо.

Аккуратно, но быстро пробираюсь по лестнице, которую уже начинает поглощать огонь, я оказываюсь на небольшом островке, ведущем в две комнаты, расположенные друг напротив друга.

– У меня чисто. Они точно наверху, – сообщает по рации Марк.

– Принято.

Я прохожу в первую комнату, пробегаюсь по ней взглядом, а потом тщательно осматриваю места, куда могли спрятаться двое детей: шкафы, пространство под кроватью, углы.

– Правая сторона чиста. – Бегу в комнату напротив, на секунду задерживаясь около уже полностью объятой огнем лестницы. Вдруг я спотыкаюсь обо что-то мягкое, приседаю и вижу обгоревшую игрушку Супер-Кота. – Готовьтесь встречать нас со второго этажа. Мы не сможем спуститься.

Марк быстро и четко отвечает:

– Знаю. Я не смог к тебе подняться.

В его голосе звучит явная тревога, которую, наверное, способен различить только я.

Двое детей.

Мне придется открыть окно, чтобы их спасти. Поток воздуха вызовет вспышечный взрыв. Смогу ли я накрыть собой двоих? Какого они возраста? Если малыши, то мое тело сможет их прикрыть. Но если подростки…

Я дергаю за ручку второй двери, но она не поддается. Замахнувшись ломом, бью по замку, пытаясь прорваться, но понимаю, что дело вовсе не в нем. Потоки тепла и газа прижали дверь.

Приходится отойти на пару шагов и с разбега врезаться плечом. Едкий дым яростным вихрем набрасывается на меня, словно живое существо. Пара секунд уходит на то, чтобы сориентироваться в пространстве.

Так как эта комната ближе к лестнице, огонь уже охватил одну из стен и подбирается к кровати. У меня мало времени и нужен свободный доступ к окну.

– Дети, за вами пришел Супер-Кот! Кричите!

Боже, надеюсь, что это не звучит, будто к ним ворвался грабитель из фильма «Один дома».

В ответ тишина.

Только скрип и скрежет, режущие слух, когда горячее дерево стонет от разрушительной силы огня. Дым мешает быстро осмотреть комнату, но при вспышке искр я замечаю дверь.

Я замахиваюсь ломом и выбиваю ее с размаху. Двое детей лежат на дне ванной, обнявшись. Одна девочка – лет пяти, а другой около двенадцати.

– Ей трудно дышать! Ей трудно дышать! – шепчет та, что постарше, прижимая к носу и рту младшей мокрое полотенце.

Умная девочка.

– Все будет хорошо! – кричу я. – Сейчас мы поиграем в молчанку.

Видимо, теперь это моя фишка. Но детям нужно беречь свои легкие. Каждое слово убивает их, словно яд.

Кома. Кома. Кома. Кома.

Я слегка пошатываюсь, когда очередная неожиданная вспышка воспоминаний и вины ударяет меня наотмашь.

Я вижу, как верхняя балка амбара отрывается в тот момент, когда мы с Гарри выгоняем козу, и она несется к выходу.

– Гарри, сверху! – кричу я, бросаясь к нему.

Я успеваю сбить его с ног почти в последний момент, но недостаточно быстро. Нас прижимает к полу, усеянному сеном, которое воспламеняется за секунду. Огонь подбирается стремительно, обжигая даже сквозь слои защитной одежды.

Я пытаюсь встать, но чувствую острую боль в ребрах. Каждый вдох сопровождается свистом и бульканьем. Кажется, пробито легкое.

Я переворачиваюсь на спину и толкаю объятую огнем балку, придавившую Гарри. Она сдвигается. Прямо за моей головой обрушивается часть амбара, накрывая нас волной жара, копоти и дыма.

Ползком добравшись до Гарри, вижу, что с его лица слетела маска подачи кислорода.

Черт!

Я шарю рукой по его телу, пытаясь ее найти, но из-за дыма ничего не видно. Я должен ухватиться за трубку, идущую к баллону. Я точно должен ее нащупать.

Но ничего. Пусто.

Я чувствую лишь слишком медленно поднимающуюся грудь Гарри. Ему все труднее дышать. Отравление угарным газом происходит слишком быстро, чтобы ты мог с этим бороться.

Я глубоко вдыхаю кислород, переворачиваю Гарри на бок и, нащупав его рот, резко срываю с себя маску. Задержав дыхание, прижимаю ее к его лицу.

Дыши. Дыши. Дыши.

Я держусь до тех пор, пока не начинаю терять сознание от нехватки воздуха. Вернув себе маску, делаю еще один глубокий вдох. Не выдыхая, снова отдаю ее Гарри.

Зрение мутнеет, цвета расплываются. Черный, оранжевый и белый смешиваются в одно пятно, но по ярким акцентам сбоку я понимаю – огонь подбирается. Он лижет спину Гарри. С болезненным криком я резко дергаю его на себя, оставляя все силы.

Сколько я уже не дышал? В легких пульсирует адская боль. Она такая разрывающая, будто от меня отрезают кусок за куском.

С божьей помощью я отползаю с Гарри на пару метров подальше от огня. Я слышу, как наша команда начинает разбор завала и тушение, но думаю лишь об одном: грудная клетка моего лучшего друга больше не поднимается.

Шум в рации выдергивает меня из паники. Я ударяюсь плечом о горящий дверной косяк и прихожу в себя.

– Я нашел их. Готовьтесь, – говорю в рацию.

Под вой слова «кома, кома, кома» я вытаскиваю сначала одну девочку, а затем ту, что помладше – она слишком слаба, чтобы стоять.

Я беру ее на руки, придерживая за бедра, а затем поворачиваюсь к старшей.

– Запрыгивай, держись за меня руками и ногами и не дай сестре упасть.

Она забирается на меня, я обхватываю ее спину, а потом прижимаю обеих детей к себе, как мама-коала. Голова малышки утыкается мне в грудь. Руки и ноги старшей крепко обвивают меня, не давая ей соскользнуть и одновременно удерживая сестру.

– А теперь играем в «выше ноги от земли».

Я быстро бегу, перепрыгивая участки, где пламя пожирает все больше и больше площади дома. Достигнув окна, прислоняю к стеклу подошву ботинка, давая понять команде, что мы готовы спускаться. Сейчас мне не дотянуться до рации.

Я быстро отхожу от окна и бегу к шкафу в углу, чтобы отодвинуть его. Мое плечо ударяется о небольшой выступ, и, используя только свой бок и вес троих человек, приходится сдвигать шкаф миллиметр за миллиметром. Между стеной и шкафом образуется небольшое пространство, куда я могу протиснуться с девочками.

– Сейчас играем в Халка.

Я чувствую, как девочка крепче обхватывает мое тело, давая понять, что услышала меня.

Господи, благослови умных детей.

Я захожу в небольшое пространство, опираясь спиной на стену. Кислородный баллон впивается в позвоночник до боли. Мои ноги со всей силы бьют по шкафу, сдвигая его еще на полметра. Это уже хорошо.

Я снимаю детей с себя и зажимаю их в углу, прикрывая собой. Сделав глубокий вдох, снимаю кислородную маску и прислоняю ее к лицу маленькой девочки, похлопывая по щекам, чтобы она сделала вдох. Затем повторяю то же самое со старшей.

Сам все еще не дышу. Убедившись, что девочки смогут продержаться еще какое-то время, возвращаю маску себе. Если я задохнусь, то не выберется никто.

Отодвинув шкаф еще на метр, возвращаюсь к девочкам и снова закрываю их.

– Мы готовы, – сообщаю Марку, подключив рацию.

Через пару секунд звучит оглушительный взрыв, ударная волна чуть не сносит меня с места, где я прижимаю девочек к углу. Шкаф за моей спиной с грохотом падает и вспыхивает за секунду.

Как только все вокруг немного затихает, я подхватываю детей и бегу к уже открытому окну. Там меня встречают Марк и Чарли. Я поочередно передаю им детей, пока по лицу стекают ручьи пота, а сердце лихорадочно бьется в груди.

Они в безопасности. Они в безопасности. Я не никого не убил.

Огонь уже касается подошвы моих ботинок, но мне нельзя спускаться, пока они хотя бы не достигнут середины. Жар такой сильный, что в висках звенит от давления. Как только Марк достигает середины пути, я выбираюсь из этой печи.

Когда оказываюсь на твердой и, слава богу, холодной земле, срываю маску и пытаюсь отдышаться. Запрокинув голову, встречаю голубое небо, затянутое клубами черного дыма.

Интересно, так ли Марк планировал начать свой медовый месяц? Не думаю. Но, полагаю, сегодня действительно жарко, как на пляже.

Марк отходит от машины реанимации и похлопывает меня по плечу.

– Отличная работа, брат.

Он редко называет меня братом на вызовах, но, видимо, сегодня чувствует, что я нуждаюсь в поддержке.

– Поздравляю с первым брачным утром.

Он усмехается и убегает дальше руководить командой. Я глубоко вздыхаю и направляюсь к реанимации. Заглянув в машину, спрашиваю у врачей:

– Как они?

Старшая девочка подключена к кислороду через маску, а вот младшая – к ИВЛ.

– Отлично, поражение не сильное.

Старшая девочка протягивает ко мне руку. Я снимаю перчатку и беру ее ладонь.

– Спасибо, Супер-Кот. Ты милый, – тихо хрипит она.

Я усмехаюсь. Будь я проклят, если сейчас слово «милый» не кажется мне благословением.

***

Вечером я заглядываю к Гарри. Остается всего час до окончания времени посещений, но это хоть что-то. Я устало прохожу в его палату и бормочу:

– А ты все лежишь. – Плюхнувшись в свое кресло, откидываюсь на спинку и тяжело вздыхаю: – Сегодня был отвратительный день. Утром меня впервые отшила девушка. Потом я чуть не потерял сознание от странного приступа паники, где фигурировала твоя задница, и не превратился в хлеб из тостера. А затем мне нужно было вытащить из полыхающего дома двоих детей. Из хорошего: у меня была лучшая ночь в жизни, и я спас двух девочек, считающих меня Супер-Котом.

Я молчу пару минут, все еще отказываясь шевелиться. У меня болит каждая мышца. А на спине и плече разрастаются огромные гематомы. Мне бы не помешал какой-нибудь тайский массаж или типа того.

– Ты не поверишь, кто был в моей постели, – в конце концов говорю я, распахивая глаза и поворачиваясь к ничего не выражающему лицу Гарри. – И я тебе не скажу, потому что в таком случае она меня кастрирует, скорее всего.

Линия пульса на кардиомониторе немного подскакивает, а потом снова приходит в норму.

– Я знаю, что ты хотел бы знать все подробности… Но, эй, имей совесть – я и так твой единственный источник новостей и сплетен.

Я постукиваю пальцем по бедру, продолжая смотреть на Гарри, словно хочу найти в нем ответы или какой-то безмолвный совет.

– Ладно, смотри… черт, ну или не смотри. Короче, слушай. Я не буду называть тебе имя, но у меня есть для нее прозвище. Сирена. Прикольно, да? Мне тоже нравится. В общем… – Я потираю колючий подбородок, царапающий ладонь. – Я впервые встретил ее в начале февраля, но оказалось, что мы и раньше виделись. Скажу больше – мы виделись всю жизнь. Она пробралась внутрь меня, даже не стараясь, – я хмыкаю. – Говорю же, точно Сирена. Вчера на свадьбе мы… сблизились. Возможно, это были просто перебранки и подколы, но за каждым словом стояло что-то большее, понимаешь?

Я смотрю на него, пока в его кислородной маске образуются капельки конденсата.

– Настолько большее, что, когда мы и вовсе перестали говорить, я все еще чувствовал… ее. Я все еще хотел узнать ее не как Дж… Не как девушку, которую знает весь город. А как свою Сирену. Она другая. Я просто чувствую, что она слишком многогранная и сложная – и это вызывает интерес. Если бы эта девушка была словом в кроссворде, то в нем было бы миллион букв, и я бы часами гадал над ним.

Я опираюсь локтями о колени и, сняв бейсболку, погружаю руку в волосы.

– Если честно, то я понятия не имею, что делать дальше. Оставить ее в покое?

Пожалуйста, пикни хоть раз, если слышишь меня. Сбрось с глаза ресницу, в конце концов. Я хоть желание загадаю.

– Или идти напролом, как и положено нам, пожарным?

Хотя я не уверен, что Джемме нужен спасатель. Кажется, ей вообще никто не нужен.

– Я понял тебя, – выдыхаю я, когда его пульс остается неизменным. – Ты тоже не знаешь.

Мы начинаем, как обычно, разгадывать кроссворд, и от Гарри, как обычно, никакой помощи. Моему мозгу приходится трудиться за двоих. Запах антисептика раздражает дыхательные пути, и я чихаю раз сто, проклиная это заведение.

– «Что ты нервно ищешь, пока держишь это в руках?». Семь букв. О, ну это просто. Телефон. Помнишь, как ты вернулся в часть, решив, что забыл телефон, хотя разговаривал со мной по телефону?

Я усмехаюсь, вспоминая озадаченное выражение лица Гарри, когда он это осознал.

– «Диагноз, который каждый раз дает тебе гугл при любых симптомах?». Три буквы.

Я уже хочу снова начать возмущаться в ответ на глупые вопросы, но меня отвлекает звонок.

– Привет, – отвечаю я, встаю с кресла и решаю пройтись. – Я ожидал твоего звонка намного раньше.

Нил усмехается, и я слышу, как хлопает дверь машины.

– Сегодня у меня адский день. Как и у вас. Этот курорт поднял всех на уши. Слава богу, обошлось без жертв.

Я киваю, хоть он и не видит, и выхожу в коридор, медленно шагая к окну. Солнце опускается за холмы, окрашивая небо в ярко-алый. Дни становятся длиннее, природа начинает потихоньку просыпаться… Может быть, мой лучший друг, возомнивший себя спящей красавицей, тоже, черт возьми, очнется?

– Да, это чудо при таком масштабе.

– Могу ли я поинтересоваться, куда пропали наши с Мией куртки и когда они вернутся? – ворчит он.

– Я привезу их сегодня.

– Тебе лучше бы это сделать. Мия вынесла мне сегодня весь мозг по поводу своей куртки. Она утверждает, что это ее счастливая одежда для осмотра беременных.

Я смеюсь над уровнем драматизма своей сестры.

– Полагаю, сегодня молодые мамы не получили должного внимания от Мии?

– Конечно, получили, это же Мия. Она наверняка поговорила с каждым неродившимся жеребенком и теленком, а затем выслушала все жалобы беременных на их секретном животном языке, который понимает только она.

Да, Мия имеет особую связь с животными с самого рождения. Я помню, как наш кот лег рядом с ней, когда она была совсем малышкой, и не отходил до утра.

Именно поэтому моя сестра, наверное, и стала ветеринаром. Ведь того самого кота она и свела с кошкой миссис Трент. Мия была одержима тем, чтобы принять роды и вырастить «мини-котиков».

– Скажи ей, что куртка обязательно вернется на свое законное место, только не упоминай обо мне. Иначе она устроит мне допрос похуже ФБР.

Нил смеется, а когда его веселье стихает, говорит:

– Стоит ли мне тоже устроить тебе допрос? Учитывая, что я вроде как соучастник, а еще отлично владею дедукцией и знаю, что Джемма исчезла вместе с тобой.

– Сохрани все свои силы для работы. Пока.

Я сбрасываю вызов и возвращаюсь. Чей-то размытый силуэт, проносящийся темной вспышкой около палаты Гарри, привлекает мой взгляд. Пряди черных волос исчезают за углом, и я точно знаю, кому они принадлежат. Потому что этой ночью сжимал их в кулаке, пока целовал пухлые губы.

Я ускоряю шаг. По пути закрываю дверь в палату и двигаюсь следом за покачивающимися бедрами Джеммы. Черные джинсы обтягивают каждый изгиб длинных стройных ног. Мне хочется застонать от того, как это на меня влияет. Ее пятая точка должна быть удостоена какой-нибудь награды.

Моя цель спускается на второй этаж, а затем резко поворачивает. Я следую за ней, но вот только ее и след простыл…

По обе стороны от меня тянутся двери палат. Джемма вошла в одну из них? Что она вообще здесь забыла?

Я жду пару минут, надеясь, что она выйдет, но вдруг слышу… голос. Голос, который снова взывает ко мне. Может, конечно, и не именно ко мне. Но я опять чуть ли не забываю свое имя, когда слышу его.

Эта женщина явно какое-то мифическое существо. Удивительно, как я еще жив после ночи с ней, ведь сирены пожирали моряков… Стоит ли ждать подвоха?

Я иду на звук и останавливаюсь у слегка приоткрытой двери, слушая тихую и нежную песню под аккомпанемент фортепиано. Мелодия течет неспешно и ласково, как русло горной реки, просыпающееся после зимы и встречающее оттепель. Можно закрыть глаза и представить, как ты стоишь на берегу, вдыхаешь еще не до конца прогревшийся свежий воздух и слышишь эхо трели птиц, возвращающихся из теплых стран.

– Милая, если ты решила уложить меня спать этой песней, то ты на верном пути, – доносится слабый голос из палаты.

В ответ раздается мягкий смех. И он так похож на мелодию, которая играла прежде, что у меня перехватывает дыхание. Искренний, тихий, но одновременно с этим заполняющий все пространство своим объемным, красочным звуком.

Джемма. Это ее смех. Я уверен, что ее, даже если ни разу не слышал, как она смеется.

Если голоса Джеммы было недостаточно, чтобы мое сердце снова и снова кувыркалось в груди, словно у меня какая-то болезнь, то смех определенно справился с задачей.

Подобно секретному агенту, я быстро перебегаю к той стороне двери, откуда льется тонкая полоса света. Слегка наклонившись, подглядываю, как какой-то маньяк. Джемма сидит в кресле, на ее коленях лежит небольшой, почти игрушечный синтезатор, клавиши которого она ласково поглаживает. Мой взгляд скользит чуть в сторону – и меня будто обдает огнем.

Я отшатываюсь, пытаясь поверить в увиденное и прийти в себя.

Это мама Джеммы.

Только вот как будто бы другой человек… Это не та мисс Найт, которую я помню. Прошло слишком много времени с того дня, как мы последний раз виделись, но даже старость так не меняет людей. А только… болезнь.

Я решаю, что было бы свинством узнать об этом вот так – подглядывая. Поэтому, стерев с лица шок, тихо стучу по двери.

– Да-да, скоро уже ухожу, не надо напоминать, что мне можно посещать родную мать только в счастливые часы, – ворчит Джемма.

Я приоткрываю дверь как раз в тот момент, когда она поворачивается. Ее челюсть чуть ли не ударяется об пол, а руки замирают над синтезатором.

– Томас! – тихо, но радостно восклицает ее мама.

Я перевожу на нее взгляд и улыбаюсь, стараясь не подавать вида того, насколько меня сбивает с толку отсутствие былых черных густых волос, всегда румяных щек и вечно плещущейся жизненной энергии в ее карих глазах, которые теперь, кажется, стали слишком блеклыми.

Мама Джеммы всегда была женщиной с формами. Не полной, но и не худой. У нее был тот тип фигуры, когда вы понимаете, что каждый изгиб к месту и соответствует открытому, доброму характеру. Сейчас же она выглядит настолько маленькой и худой, что напоминает ребенка лет… двенадцати? Из нее словно высосали всю жизнь и силы, уменьшили в размере. Ее кожа такая тонкая и бледная, что отдает серостью и синевой из-за паутины выступающих вен.

– Мисс Найт, рад вас видеть, – говорю искренне, не имея ни малейшего понятия, что сказать дальше.

Солгать, что она прекрасно выглядит? Даже я не настолько бессовестен.

Сказать: «давно не виделись» – значит быть готовым спросить, как у нее дела. А мне и знать-то страшно. Потому что по ней видно – дела очень плохи.

– Я был у Гарри. Проходил мимо, – продолжаю, чтобы не утонуть в неловком молчании. – Он передает всем привет.

Мама Джеммы улыбается. Бледные губы потрескались, и, кажется, ей требуется нечеловеческое усилие, чтобы выдавить из себя хоть тень этого движения.

– Джемма рассказывала. Я верю, что он справится. Главное – верь в это.

– Верю, – выдыхаю я. Наверное, больше, чем сам Гарри.

– Так… – она переводит взгляд на Джемму, которая до сих пор молчит, сурово глядя на меня. – Может, я ошибаюсь… но этот засос у тебя на шее как-то связан с внезапным появлением Томаса в моей палате?

– Мама! – Джемма вскрикивает, как будто ее ударило током, и прикрывает шею ладонью.

Я не удерживаюсь от усмешки и скрещиваю руки на груди, ожидая ее оправданий.

Мисс Найт смеется тихо и устало, но в этом смехе еще теплится жизнь.

– Скажите мне, пожалуйста, что вы вместе. Хочу исполнить свое последнее предсмертное желание и отправиться на небеса с попкорном. А то тут, на земле, мне его нельзя.

Я не уверен, то ли мне смеяться, то ли распахнуть глаза от шока. Ее последнее желание – парень для Джеммы?

– О боже, мама, – стонет Джемма, прикрывая лицо руками. – Прекрати, пожалуйста, с этими своими предсмертными желаниями. Ты не умираешь. – Она пригвождает маму взглядом, полным уверенности и надежды.

Мисс Найт тяжело вздыхает и ничего не отвечает. Потому что она знает… Она знает, что умирает. Я засовываю руку, которую пробивает нервная дрожь, в карман. Мне тяжело смотреть на истощенную болезнью женщину, которая действительно любила эту жизнь, любила музыку и своих учеников. Любила и до безумия любит свою единственную дочь, которую вырастила сама. Вроде бы в их жизни не присутствовал отец Джеммы. Мне не известны подробности, но я точно знаю, что мисс Найт положила всю свою жизнь на то, чтобы вырастить Джемму, и лишь потом переехала в Миссулу, чтобы преподавать музыку в консерватории.

– Ну так что, можно маме узнать все подробности? Как давно вы встречаетесь? – Мама Джеммы складывает руки домиком на груди и поигрывает пальцами, будто ведет расследование. В ее взгляде столько радости, что даже впалые глаза становятся чуть шире. Надежда отражается на бледном лице так, будто это слово написали на нем огромными красными буквами.

И тут до меня доходит. Мисс Найт не желала, чтобы Джемма нашла себе парня. Она хотела, чтобы ее ребенок не остался один.

– Я заметила, что ты изменилась в последние дни, милая. Вся такая воодушевленная, а сегодня и вовсе выглядишь так, словно… О боже, вы уже дошли до третьей базы!

Вот теперь я не сдерживаюсь и смеюсь во весь голос. Джемма шикает на меня и встает со своего кресла.

– Мама, мы не…

– Вместе. Мы вместе, мисс Найт. – Я хочу откусить себе язык, как только эти слова вылетают из моего рта. Возможно, позже этого органа меня лишит Джемма. – Вы же знаете ее – вечно спорит. – Указываю на Джемму рукой. – Мы просто немного повздорили с утра. Ух и задала она мне жару. Посуда летала так, что я только и успевал ловить.

Я театрально размахиваю руками, словно ловлю воображаемый бейсбольный мяч.

Я не знаю почему, но что-то внутри меня призвало подтвердить нашу связь с Джеммой. Что-то, что хочет заверить больную женщину, что о ее ребенке позаботятся, даже если этот ребенок будет кусаться, драться и отталкивать от себя каждое живое существо.

Мисс Найт ахает.

– Джемма Найт, ты швырялась сервизом прабабушки Леи?

– Я не швырялась сервизом прабабушки Леи! – рявкает ее дочь, кипя от злости, как чан с зельем.

Я щелкаю пальцами.

– Точно! Это точно был он, но не переживайте, я поймал все до последней фарфоровой чашки.

Джемма шагает ко мне, хватает меня за сосок сквозь футболку и выкручивает его. Я терплю до последнего, хотя хочется заскулить.

Джемма шипит:

– Заткнись немедленно. Быстро за мной.

Она марширует к выходу, а я следую за ней, помахивая ее маме, как последний клоун, которым я, видимо, и являюсь.

– Увидимся, мисс Найт. – Прежде чем скользнуть за дверь, тихо говорю: – И мы дошли только до второй базы, но я усердно работаю.

Она показывает мне большой палец, хихикая:

– Зови меня просто Роза. – А потом кричит нам вслед: – И не ссорьтесь, дети, мне нужно успеть на вашу свадьбу!

Мы выходим из палаты, и, как только дверь закрывается, Джемма бросается на меня как разъяренная кобра. Она каким-то образом встает со мной нос к носу, хотя ниже меня на голову, а то и больше.

– Ты совсем ненормальный! – шепотом вопит она, ударяя меня в грудь. – В тебе нет, что ли, ничего святого, раз ты обманываешь больного человека?!

Я перехватываю ее руку и притягиваю ближе к себе.

– Дыши, – шепчу я, овевая своим дыханием ее раскрасневшиеся щеки. – Просто дыши.

Джемма замирает, делает глубокий вдох, а затем медленный выдох.

– Я идиот, признаю.

Папа всегда говорил: «Если хочешь, чтобы женщина успокоилась, просто признай, что ты болван, даже если ты не болван».

Джемма раздраженно фыркает, словно пытается откашлять комок шерсти, как кошка. Наверное, не лучший образ для женщины, которую я считаю слишком красивой для этого мира, однако даже это меня не отталкивает.

– Да, ты полный придурок, это факт.

– Однако ты не можешь не согласиться, что заметила, какой прилив энергии окатил маму, когда она поняла, что мы вместе. Сначала она сказала, что собирается на небеса с попкорном, а перед моим уходом уже готовилась идти на нашу свадьбу.

Джемма долго изучает меня своими темными глазами, ища что-то, что мне не удается понять. Может быть, уверенность? Может быть, ей нужен кто-то, кто будет верить вместе с ней, что ее родной человек поправится?

Она только сейчас вырывает свою руку из моей хватки, и мне хочется, чтобы она немедленно вернула ее на место. Джемма устало проводит рукой по лицу.

– Это неправильно. Мы не вместе и не будем вместе.

Я засовываю руки в карманы и опираюсь на стену.

– Но сегодня ночью мы были вместе.

– Это было ошибкой и больше никогда не повторится.

– Если только ты не выпьешь текилки? Видимо, я тебя привлекаю только под ее влиянием, – нерадостно усмехаюсь я.

– Я не это имела в виду… – Джемма шумно выдыхает. – Это никак не относится именно к тебе. Прости, если…

– Не извиняйся, Сирена, – подмигиваю я, хотя внутри закипаю от множества непонятных чувств. – Я переживу.

Джемма нервно облизывает губы и пытается подобрать слова, в которых я, на самом-то деле, и не нуждаюсь. Вне зависимости от того, что скажет эта девушка, я все равно не отступлю. Потому что мне точно известно, что сегодняшняя ночь не была ошибкой. Так же, как известно, что текила не полностью затмила разум Джеммы. Она хотела меня, даже если отказывается это признавать.

– В моей жизни сейчас нет места отношениям.

– А я и не веду тебя под венец. – Я смотрю ей прямо в глаза, надвигаясь на нее. – Пока что.

Джемма выбрасывает руку вперед, пытаясь держать между нами дистанцию.

– Боже, будь серьезен хоть секунду.

Мы отводим друг от друга глаза в тот момент, когда меня обхватывает ураган маленьких рук. Я перевожу взгляд на девочку-подростка, и когда она поднимает голову, улыбаюсь во весь рот.

– Супер-Кот, – хихикает она.

– Собственной персоной. Как дела? Вижу, ты в полном порядке.

– Все хорошо. Мама и сестра еще приходят в себя, а мы с папой оказались самыми крепкими. – В моей груди теплеет от того, что все идут на поправку. Девочка переводит взгляд на Джемму и спрашивает: – Твоя Леди Баг?

В точку.

– Отказывается ей быть, – сдерживаю смех я.

– Ну и глупая, – хмыкает девочка.

Джемма закатывает глаза, но я вижу проблеск веселья на ее лице.

– Ладно, я пойду, а то папа меня потеряет. Если тебе потребуется новая Леди Баг, то зови меня, я соглашусь.

Она убегает, хихикая.

Джемма бормочет рядом со мной:

– Ну конечно, он очаровал даже подростка.

– Я спас их с сестрой сегодня. На курортном ранчо был большой пожар.

Джемма сразу же становится серьезной и, виновато прикусив губу, бормочет:

– Да, я слышала. Мне жаль.

– Обошлось без жертв.

Она встречается со мной взглядом, а потом выдавливает из себя слова так, будто изо всех сил пытается их не говорить:

– Ты в порядке?

Я щурюсь, пытаясь разгадать эту женщину. Почему она так сопротивляется доброте, нежности и чувствам, которые пытаются прорваться через ее стены, увитые колючей проволокой под напряжением?

– Буду.

– Что ж, я… – Она замирает, словно хочет сказать что-то важное, но в конце концов отступает к палате. – Пойду. Скоро меня отсюда выгонят. Я хочу побыть с ней еще немного.

Я киваю, но не двигаюсь с места.

Джемма обхватывает ручку двери и оглядывается на меня.

– Томас, – она поджимает губы. – Ты не можешь никому об этом сказать. Пожалуйста.

Ей не нужно уточнять, о чем именно. Обо всем. О ее маме. О ней. О нас.

Я становлюсь личным тайником Джеммы Найт, но почему-то мне кажется, что до главного откровения мне еще далеко. Ведь только чудо поможет узнать, что творится в душе этой девушки.

– Тебе не нужно меня об этом просить.

Я киваю и отступаю. Джемма снова поворачивается к двери, но на этот раз ее окликаю я.

– Джемма?

Она оглядывается, и мы смотрим друг на друга, кажется, целую вечность. Воздух между нами рябит и нагревается, пока наши глаза ведут какое-то безмолвное общение.

Я тяжело сглатываю и шепчу:

– Мне жаль.

– Мне тоже. – Она опускает свои глаза в пол и исчезает за дверью.

Мне тоже не нужно уточнять, что имеется в виду. Я не стал спрашивать, что именно случилось с ее мамой. Но не нужно быть гением, чтобы догадаться. А так как я не собираюсь оставлять Сирену в покое, то она обязательно расскажет мне подробности потом. В конце концов, мисс Найт ждет свадьбу. Так что я дождусь всех откровений Джеммы.

Я возвращаюсь в палату Гарри в подавленном состоянии. Ощущение такое, что меня целый день безостановочно переезжал грузовик. Я плюхаюсь в свое кресло и смотрю на друга, который тоже выглядит изнеможденным. Надеюсь, в своей сонной голове он не составляет список предсмертных желаний.

Я перевожу взгляд на кроссворд и тут же хватаю его, чтобы прочитать слово, которое написано в клетках чужим почерком. Взгляд возвращается к Гарри.

– Сюрприз, оказывается, твоя тайная поклонница кроссвордов – моя тайная девушка, у которой на меня аллергия.

Я возвращаюсь к кроссворду и читаю:

«Диагноз, который каждый раз дает тебе гугл при любых симптомах?». Три буквы.

Р А К.

И Джемме, к сожалению, этот ответ известен как никому другому.

Глава 7
Джемма

Я захожу в палату и сразу же иду в уборную. Мне нужно пару минут, чтобы собраться с мыслями и решить, как разгрести все то, что Томас сказал маме.

Она ведь не поверила в этот бред? Или она действительно уже подбирает себе платье на свадьбу, на которую хочет успеть перед своим, по ее мнению, запланированным отбытием на небеса?

Боже, я скоро либо сойду с ума, либо вколю себе литр успокоительного.

Полтора года назад мама узнала, что у нее рак молочной железы. Поставить меня в известность она не посчитала нужным, и я поняла, что все не на своих местах, когда навестила ее прошлым летом в Миссуле. Все изменилось в одно мгновение, когда я увидела, что у женщины, которая когда-то вскормила меня грудным молоком, больше нет груди…

Сказать, что мой мир рухнул – значит не сказать ничего. Подо мной буквально провалилась земля, поглотив меня в пучину обжигающей лавы. Я прошла все стадии принятия. Но на стадии злости я застряла надолго – горящей, разъедающей злости, которая трещала внутри, будто раскаленный металл.

Меня разрывали вопросы. Почему она скрыла? Почему решила бороться в одиночку? Разве она не знала, что я бы все бросила ради нее?

Возможно, все могло сложиться иначе, если бы мы изначально вместе боролись с этой дрянью под названием рак.

Может, многочисленные метастазы не распространились бы так стремительно, если бы лечение началось раньше. Сейчас болезнь уже охватила кости, печень, легкие… И я злюсь на все: на мир, на чертову судьбу, на то, что моя мама – мой самый близкий человек – оказалась в ловушке болезни, которую невозможно победить простым «выздоравливай».

Я узнала, что рак молочной железы – это не просто опухоль, это биологический враг с разными уродливыми лицами. У мамы агрессивная форма, тройной негативный рак, не поддающийся гормонотерапии и не имеющий таргетных точек. Ей назначили мастэктомию с удалением всей груди и множество курсов химиотерапии. После – иммунотерапию и даже пересадку стволовых клеток крови, чтобы попытаться дать организму хоть какую-то опору.

Я выучила слова, которые никогда не хотела знать: «неоперабельный», «прогрессия», «вторичные очаги», «резистентность». Я могу отличить паклитаксел от доцетаксела, знаю, как действуют PARP-ингибиторы и чем отличаются HER2+ опухоли от тройного негатива. Я словно получила медицинское образование – не по своей воле.

Но ни одно из этих знаний не дает мне ответов. Ни одно не приносит облегчения, когда я слышу, как она тихо стонет от боли. Ни одно не избавляет меня от слез, которые я проливаю только ночью, боясь, что утром вернусь в больницу и не обнаружу ее в палате. Ни одно не помогает мне понять, почему именно моя мама. Ни одно не возвращает мне ту женщину, которая раньше пела вместе со мной, читала сказки и учила, что в этом мире можно все исправить, если очень захотеть.

Оказывается, нельзя. Не все.

У меня нет уверенности в завтрашнем дне, не говоря уже про следующий месяц или год. У меня нет уверенности, что женщина, которая подарила мне жизнь, не умрет. Но я продолжаю вкладывать все силы в свой взгляд, в прикосновения и слова, чтобы мы верили, что все наладится. Я стараюсь… жить за нас двоих. Бороться за каждый ее вдох до тех пор, пока у меня самой не останется сил.

Иногда кажется, что мы убегаем от смерти, будто она живое существо, мчащееся за нами.

Я бегу, бегу, бегу.

Бегу с мамой на спине, но наши затылки то и дело покалывает от промерзшего, гнилого дыхания, предвещающего конец.

Но я отказываюсь сдаваться. Я отказываюсь думать о том, что у меня может не стать мамы. Я отказываюсь говорить ей «прощай». У нас впереди множество ярких событий. Она обязана прожить еще много лет, полных улыбок и сладкого дыхания жизни. Она обязательно должна подняться по своей любимой туристической тропе и насладиться видами Монтаны. Я хочу, чтобы мама когда-нибудь присутствовала на моей свадьбе и подержала на руках моего ребенка. Она будет самой лучшей бабушкой – я точно это знаю, потому что на свете нет мамы лучше нее.

Эта женщина отдала мне каждую частицу любви в своем сердце, воспитав меня в одиночку. Она могла валиться с ног, но никогда не отказывала мне в помощи. Поэтому я ни за что на свете не откажусь от нее, даже если мне придется пожертвовать собой.

Я смахиваю с щеки одинокую слезу усталости. Глубоко вдохнув, растягиваю губы в улыбке и возвращаюсь к маме. Она, видимо, задремала, пока паника снова и снова захлестывала меня, а Томас Саммерс испытывал мое терпение и выдержку.

Невыносимый мужчина. Просто невыносимый.

Однако… однако я не могу отделаться от вспышек воспоминаний о том, как его большие руки скользили по моему телу. Как губы оставляли ожоги на шее. Как мое сердце… было спокойно, но все равно трещало, будто раскаленное. Этой ночью я не плакала.

Не сказать, что я сожалею о том, что мы переспали. Это просто застало меня в врасплох. Мои чувства заставили меня нервничать. Я знаю себя. И мне точно известно, что если я не хочу мужчину, то никакая текила и уж точно никакая шляпа не заставят меня лечь к нему в постель.

Мама распахивает глаза, как только я сажусь в кресло.

– Поспи, – шепчу я, поглаживая ее хрупкую, как хрусталь, руку. – Я просто посижу еще, пока меня не выгнали.

– Я не спала. Просто глаза отдыхали.

Я усмехаюсь. Она тоже всегда пытается провести со мной как можно больше времени, даже если ее усталость слишком сильна. Иногда кажется, что мама утомляется даже от обычного разговора.

– Ну так что там с моим любимым мальчиком из Саммерсов? – Она удобнее устраивается на подушке, словно не может сдержать в себе энтузиазма.

Я закатываю глаза и вспоминаю утренний монолог Томаса. По моему позвоночнику бегут мурашки, а груди начинает жечь. Именно в тот момент моя паника достигла, наверное, апогея, ведь стало понятно – Томас Саммерс не из тех мужчин, которые забывают твое имя на утро. Он не из тех, кто принимает отказы. Я поняла, что могу быть слишком слаба перед его упрямством и харизмой, даже если все еще могу послать его к черту.

Будем честны. Вероятно, я поняла, что Томас опасен, еще тогда, когда наши взгляды пересеклись в баре.

– Он давно не мальчик.

– О, я заметила. Думаю, ты тоже. Судя по вашему сексуальному напряжению.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.