Михаил Юрьевич Макаров
Лебединая песнь Доброволии
Том 1

«Пусть не всегда были подобны го́рнему снегу одежды белого ратника, – да святится вовеки его память!»

И. А. Бунин

© М. Ю. Макаров, 2025

© Оформление ООО «КнигИздат», 2025

Часть первая
Под откос

1

15–17 декабря 1919 года [1]

Каменноугольный бассейн

Мысль о скором столкновении с конницей Будённого угнетала корниловцев. Красная кавалерия, крепко всыпавшая под Воронежем и Касторной донцам Мама́нтова и кубанцам Шкуро, представлялась неисчислимой ордой, сметавшей на своём пути всё живое. Шутка ли – целая конная армия!

Корниловские полки добирались из Горловки до станции Бесчинская по железной дороге. Артиллерию удалось погрузить на платформы. Зато обоз пополз по разбитым дорогам походным порядком.

Разгрузившись в Бесчинской, ударники, не дожидаясь обозов, двинули в шахтёрский поселок Ремовка. Пулемёты и огнеприпасы тащили на себе.

Станция была вмёртвую забита брошенными составами. Вагоны с обмундированием и продовольствием разграблялись войсками и населением. Ценное имущество, поставленное союзниками, варварски сжигалось. Артсклады были приготовлены к взрыву.

Отступавшие бойцы недоумевали при виде огромных запасов армейского добра в тылу. Почему оно своевременно не поступило на фронт, испытывавший нужду во всём – от нательного белья до снарядов? Объяснение находилось единственное: «измена».

На второй день стоянки велено было провести учения по отражению кавалерийской атаки. Капитан Белов вывел офицерскую роту на окраину селения.

Пейзаж зимней степи уныл. Снежная крупа присыпала некошеные травы, добавив седин полегшему ковылю. Упрямо топорщились сухие серые кусты полыни. В полуверсте торчал уродливый конус террикона. Рукотворная гора нагромождена из пород, извлечённых из недр рудника «Ремовский антрацит», близ которого ютился посёлок. Низкое небо выстлано хмурыми клочьями сплошной облачности. Морозец слабый, зато злющий ветер норовил пронзить до костей.

Ротный трезв и на зависть бодр. Чёрно-красную фуражку Белов сменил на папаху, добавившую верзиле ещё фут[2] роста. Ладно сидящая двубортная бекеша, отороченная серебристым каракулем, перетянута ремнями портупеи. На груди – зачехлённый «цейс»[3]. В длинной руке – стек, которым капитан небрежно похлопывал по голенищу сапога, надраенного до сизого отлива.

Пополненная до ста штыков офицерская рота выстроена в две шеренги.

– Стойкой пехоте кавалерия не страшна! – внушал Белов. – Её атаку пехота отражает ружейным огнём в любом строю. Даже в рассыпном! Главное – всё время находиться лицом к кавалерии. Любые перестроения допускаются, лишь когда время позволяет сделать их без суеты. Стрелять надлежит залпами, целить – в голову лошади!

Краткую лекцию сменило учение. Преимущество конницы – быстрота маневра. В бою важно не дать себя обойти, поэтому капитан делал упор на отработку противодействий охвату.

Первый способ заключался в том, чтобы уклонить охватываемый фланг плечом назад. По команде Белова фланговый взвод, не теряя связи с ротой, бежал назад, загибаясь под тупым углом. Загнувшись, изготавливался к стрельбе с колена по воображаемой коннице.

Маневр требовал слаженности, и командир гонял ударников до посинения.

Другой способ был мудренее. При угрозе охвата конницей в бой вступал резерв, предварительно отведённый к огородам. Он разворачивался в цепь, бил неприятеля во фланг, опрокидывал и контратаковал с криками «ура».

Резервные взводы менялись. Добиться желаемого результата капитану покамест не удавалось. Особенно мешкотно лавировал первый взвод.

Кенгуриными прыжками ротный ринулся чинить разбор.

– Взвод, смирно! – скомандовал штабс-капитан Маштаков, невысокий кареглазый офицер с грязным бинтом на шее.

– Вы что, как пе́ши во́ши ползаете?! – зарычал Белов. – Всё! Ле комедиа финита[4]! Дру́ги ваши порублены. Вы опрокинуты. Началось самое веселье. Рубка бегущих! Штабс-капитан, что за беспомощность?! Вспомните, как летом под Белгородом мы с вами всыпали коннице! Передайте ж опыт новобранцам! Львов, Риммер, орлята, вы где потерялись?!

– Виноват. Команду не слышал. Ветер относит, – потупившись, объяснил Маштаков.

– Вздор! Другие взвода́ слышат. Ла-адно, для тугоухих дублировать буду, – из гнезда на ремне портупеи Белов извлёк блестящий мельхиоровый свисток.

Придирчиво оглядел взвод, обнаруживая изъяны. У пулемётчика Морозова на переносице багровел тугой чирей, отёк которого сузил глаза в щели. Прапорщик Кипарисов надсадно кашлял. Ему вторили из второй шеренги. Правофланговый Кудимов кособочился, оглаживал бок (давала знать плохо зажившая штыковая рана). Строй замыкал вольно-пёр[5] из новеньких, два вершка от горшка. Штык трёхлинейки, приставленной к ноге очкарика, торчал над верблюжьим башлыком, натянутым поверх гимназической фуражки.

– Инвалидная команда! – в сердцах плюнул Белов.

Пряча в пригоршне огонёк зажигалки, капитан подкурил папиросу. Сделав пару затяжек, немного смягчился. Всё-таки по сравнению с тем, что имели неделю назад, взвод выглядел сносно. За счёт пополнения числом он вырос вдвое. На брошенных складах ударники приоделись.

Экипировался даже оборванец Кипарисов. На бывшем семинаристе – добротная шинель, трёхпалые рукавицы, мерлушковая шапка с кокардой.

Днёвка вдохнула жизнь в бойцов. Отоспались ребята в тепле, похлебали горячего. Вытрясли насекомых, просушили обувку, умыли замурзанные физиономии, кое-кто даже побрился.

Белов щелчком выбросил окурок и дал полушутливый совет:

– В этой дыре имеется источник с целебной водичкой. Аборигены говорят – сам Пётр Первый её пива́л да нахваливал. Врут, конечно, сволочи. Однако отведайте, господа, пока возможность есть.

Занятия продолжались ещё полчаса, потом офицерская с песней потопала в расположение. Под квартиры роте достались бараки у ручья. Жители (мужчин было мало, в основном жёны шахтёров, матери и детвора) зыркали на беляков исподлобья. Хорошо – не встал вопрос снабжения за счёт «благодарного населения». У каждого ударника – полный вещмешок консервов, галет, муки, сахара и другой снеди, добытой в разбитых эшелонах.

По служивой привычке с обедом не тянули, и всё равно не успели. Полк был поднят по тревоге. Дожёвывали корниловцы, расхватывая винтовки и патронташи, засупонивая ремни, толкаясь и чертыхаясь.

Из соседнего хутора прискакали разведчики, заметившие сильные разъезды красных. Преждевременное появление противника означало, что обоз отрезан. Ударники остались без гужевого транспорта. Какие-то повозки всё-таки сыскались. На них спешно громоздили станковые «максимы», коробки с лентами, ящики с патронами.

Полк торопился занять позиции. Офицерской роте приказано было встать в резерв. Бойцы спрятались от ветра в низинке.

С возвышения из-за уродливой голой акации-растопыры Белов наблюдал за развитием боя. Вёл биноклем вдоль линии горизонта, зацепился за курган с каменным изваянием. Судя по скоплению людей, красные разместили там командный пункт.

На гребень бойко взбежал взводный Каюм, сбитень с маузером в деревянной колодке на боку. Опираясь на винтовку, как на посох, выполз из ямы Маштаков. Явление штабс-капитана спровоцировало на скуластом лице Каюма презрительную мину. По его твёрдому убеждению Маштаков – выскочка и бездарь. Кадровый офицер-селенгинец[6] Каюм недоумевал, за какие заслуги Белов держит «шляпу» на должности комвзвода.

– Что видите, Владимир Александрович? – взводные спросили хором.

– Конница накапливается… Пушки готовятся к стрельбе… Одна… две… три батареи вижу… Скоро начнётся…

Больше часа громыхала яростная артиллерийская дуэль. Расходуя боезапас, излишки которого в отсутствии подвод всё равно придётся бросить, без умолку строчили пулемёты ударников. Будёновцы начинали атаку, но потом их густые лавы поворачивали. И так – раз за разом.

– Карусель бестолковая! – возмущался Белов.

Декабрьский день куц. Начало смеркаться, и ударники облегченно выдохнули. По темноте какие атаки? Тем паче в конном строю.

Маштаков вернулся к своему взводу. Люди иззябли, но настроение у них было приличное.

Ра́жий[7] подпоручик Риммер радовался, как дитя:

– Всыпали Будённому! Будет знать, как соваться к корниловцам!

– Не так страшен чёрт, как его малюют! – поддерживал приятеля строевая косточка Боря Львов.

– Я с вас угораю, господа отделенные, – проскрипел Морозов, истёрханной тряпицей протирая гноящиеся глаза. – Это ж явная демонстрация. Не хотели они нас атаковать. Другой замысел имели.

Бывалый окопник как будто обладал даром прорицателя.

В этот день, 17 декабря 1919 года, будёновцы планомерно окружали соседнюю дивизию – Офицерскую генерала Маркова пехотную, чтобы назавтра в селе Алексеево-Леоново нанести ей страшное поражение. Марковцы понесли громадные потери – пятьсот бойцов убитыми и четыреста пленными. При бегстве с поля боя было брошено тринадцать пушек и пятьдесят пулемётов. Ошмётки дивизии убыли в тыл на переформирование. Задача по скорому взятию Ростова, стоявшая перед красными войсками, упростилась.

2

20 декабря 1919 года

Ростов

На руководство Добрармией обстоятельства отмерили генералу Врангелю всего двадцать четыре дня. За столь короткий срок невозможно было ни переломить ситуацию на фронте, ни даже существенно повлиять на неё. Тем не менее, барону удалось воплотить рискованный замысел главкома Деникина по отводу добровольцев на соединение с донцами. Фланговый марш от Харькова к Ростову проходил в труднейших погодных условиях под непрестанными атаками конармии Будённого. Обкусываясь контрударами кавалерии, Врангель вывел потрёпанную, но боеспособную армию в область Войска Донского.

Двадцатого декабря барон прибыл в Ростов на совещание. Шаткость ситуации чувствовалось во всём. Главком не рискнул оторваться от железной дороги. Совещание было назначено в его поезде.

Город источал сильные токи тревоги. Отравленный гарью воздух резонировал от звона к заутренней, разносившегося с колокольни кафедрального собора. Истеричные свистки издавал маневровый паровоз-«овечка» [8], пытавшийся растащить пробку на путях. Отрывисто лязгали сцепки вагонов. Дебаркадер[9] перед зданием вокзала, несмотря на ранний час, был запружен волнующейся толпой. Рассвета словно не предвиделось, беспросветная мгла окутала мир.

Врангель, подгоняемый позёмкой, стремительно шагал по островной платформе. Адъютанту, чтоб не отстать, приходилось бежать трусцой.

Нависшая слева заснеженная громада пассажирского вокзала, крупнейшего в России, заставила инстинктивно оглянуться. Круглые часы на центральной башне стояли. Стрелки сцепились клювами на числе «XII». Время остановилось в белом Ростове.

Механическую неисправность барон, будучи человеком внимательным, отметил, но зацикливаться на ней не стал. Мистике он был чужд.

С Ростовом связано отрочество Петра Николаевича, здесь он окончил реальное училище. Ворошить давние воспоминания сейчас также не было ни повода, ни времени.

Часовые подле вагона главкома, завидев высоченную фигуру в бурке, взяли «на караул». Бойцы Особой роты, укомплектованной первопоходниками[10], вернувшимися в строй после ранений, по уставу могли ограничиться простым приветствием – вытянуться, оставив винтовку у ноги. Могли, однако не сочли возможным. Авторитет Врангеля среди молодого офицерства стремился к бесконечности.

Барон взбежал по ступеням в тамбур, не касаясь поручней. Приятно было ощущать тело управляемым, восстановившимся после тяжёлой формы «Recurrens» [11]. Бурку с папахой оставил в приёмной.

Рабочий кабинет главкома встретил ярким электрическим светом и теплынью парового отопления.

Деникин, как и в предыдущую встречу, выглядел переутомлённым. Сняв очки, он шевельнул лохматыми бровями, морща переносицу, и промокнул платком глаза. Хронический недосып сделал их красными, понуждал слезиться. Бородка у Антона Ивановича посеребрилась давно, а вот длинные чёрные усы седина куснула лишь за кончики, острые, как у мушкетёра из романа Дюма. Голову генерал больше не брил, просторную лысину на висках и затылке окаймлял белый венчик отросших волос. С лица Деникин осунулся сильно, но в теле не убавил. Уютный животик распирал китель, украшенный на груди и шее эмалевыми «георгиями» двух степеней.

Начальник штаба главнокомандующего ВСЮР[12] Романовский, оторвавшись от карты, расстеленной на длинном столе, сдержанно кивнул Врангелю. Нынче барон не рассчитывал на конфиденциальный разговор с Деникиным, и всё равно опека Романовским высшего начальника его покоробила.

«Главная вещь и принадлежность» – вспомнилось из курса римского права.

Третий присутствующий явно чувствовал себя неловко в роскошном интерьере салона, где – сплошь бархат, кожа, бронза и панели полированного дуба. На краю помпезного стула, обитого стёганым, малинового цвета штофом[13], ютился генерал-лейтенант Топорков.

При появлении барона он вскочил по стойке «смирно».

– Здравь желаю, ваше превосходительство!

– Здравствуйте, Сергей Михайлович, – Врангель уважительно пожал широкую, как лопата, ладонь казака.

Прежде барон непременно попенял бы Топоркову на чрезмерную дань субординации. Бросил бы шутливо: «Не конфузьте меня перед главнокомандующим». Теперь оставил щёлканье каблуками без комментариев. Желчно подумал: «Нелишне напомнить господам «олимпийцам», что в минуту кризиса опереться они могут исключительно на моих орлов». Причину экстренного вызова окопного генерала в святая святых Врангель, естественно, знал. Шептунов в Ставке хватало.

Рубака Топорков – его креатура. Летом восемнадцатого он служил бригадиром[14] в конной дивизии барона. Врангель перешёл на корпус, и Сергей Михайлович получил в нём дивизию. Ну, а когда барон встал во главе Кавказской армии, Топорков вырос до корпусного командира.

Казачьему генералу под сорок, выглядит он старше. На его плоском лице, незнакомом с улыбкой, узко прорезаны глаза, взгляд которых жгуч. Нос-пуговка приплюснут, мясистые ноздри раздуты и кажутся вывернутыми. Под ними обвисли смоляные усы. Лоб неожиданно высок, увенчан жёсткой щёткой вороных волос. Мощное тулово, формой напоминающее куб, вбито в серую походную черкеску. Полы её захлюстаны грязью, ещё не вполне просохшей, левый рукав надорван на локте. Шершавые головки сапог почищены для блезиру [15]. На ковёр с них натекла изрядная лужица, по которой латунным наконечником елозят ножны шашки.

По происхождению Топорков не просто забайкальский казак. Он – гуран. Азиатской крови (бурятской или монгольской) в нём ровно половина.

Отличившись во время русско-японской войны, он урядником был допущен к офицерскому экзамену на чин хорунжего, который выдержал. Затем добросовестно служил на обер-офицерских[16] должностях. Накануне Великой войны[17] перевёлся в Кубанское казачье войско. Октябрь семнадцатого года встретил полковником, кавалером многих боевых орденов, до святой Анны второй степени включительно.

О таких, как Топорков, говорят – неладно скроен, зато крепко сшит. Любого внешнего шика он чурается. За его молчаливостью и угловатостью скрыта железная воля. Он настойчив до упрямства. Как большинство офицеров от сохи, невероятно трудолюбив. Не получив военного образования, в обстановке разбирается за счёт природного чутья. Его стихия – бескрайняя дикая степь. Он – кочевник, воин. Ест из одного котла с казаками, ночует под одной крышей с ними. Трудности не тяготят его, порой кажется, будто он рад им. Отвага Топоркова сделалась в армии притчей во языцех.

Неудивительно, что именно ему главком решил доверить личный резерв. Список частей выглядел внушительно. Полторы конных дивизии, пластунская бригада и две офицерские школы. Численно же соединение едва насчитывало тысячу сабель и штыков. Назвать его кулаком не поворачивался язык.

«Скребём по сусекам», – в уме констатировал барон.

Романовский, ставя тактические задачи, остриём фаберовского[18] карандаша укалывал кружочки населённых пунктов:

– Район вашего сосредоточения, генерал, – Новочеркасск, Ростов, а также станция Аксайская.

Топорков склонился над десятивёрсткой [19], следил за порханием графитного жала.

– Вам следует пополнять и приводить в порядок части, назначенные в состав резерва главнокомандующего, – монолог штабиста журчал ручейком, – также осуществлять общее наблюдение за постройкой Новочеркасско-Ростовской позиции…

«Наблюдение, – мысленно хмыкнул Врангель. – А кто будет возводить эту пресловутую позицию? Архангел Гавриил?»

Приказ начальства для Топоркова свят. В бою он не поворачивает назад и другим не разрешает пятиться раком. Таков его принцип. Мето́да доморощенного стратега сейчас ценнее знаний, полученных кадровыми офицерами в академии Генштаба. Прежде Топоркову пеняли, что в своём стремлении выполнить приказание, он подчас перебарщивает, рождая лишние потери. Ныне эти упрёки забыты.

Вопросов у Топоркова возникло два. Фураж для лошадей и огнеприпасы. Романовский заверил, что все необходимые распоряжения начальнику тыла уже даны, но он обязательно продублирует их лично.

Сумрачный Топорков нахлобучил на голову кубанку, козырнул и отправился на позицию, укреплённую только на бумаге.

Закончив править очередной приказ, Деникин отдал его дежурному адъютанту, материализовавшемуся по звонку, и вышел из-за стола.

– Простите, Пётр Николаевич, что заставил ждать.

Барон легко поднялся из кресла, возносясь на голову выше главкома, почти под потолок.

– Пустое, Антон Иванович. Как я понимаю, совещания без командармдона[20] не начнёте?

– Его состав ожидается прибытием с минуты на минуту.

Генералы обменялись рукопожатием.

– Пользуясь возможностью, Пётр Николаевич, выражу вам признательность за то, что добровольцы выполнили задачу, многим казавшуюся утопией, – шагнув к окну, Деникин увеличил дистанцию, чтобы не смотреть на подчинённого снизу вверх. – Трёхсотвёрстный фланговый марш-маневр под ударами сильного противника – редкий пример в истории военного искусства.

– Он дался огромными жертвами. Марковская дивизия уничтожена, – мрачно ответил барон.

– Вы несколько сгущаете краски, ваше превосходительство, – в разговор вступил Романовский. – Марковцы пострадали больше других, но дивизия жива и восстаёт из пепла, как Феникс. В строй возвращаются отставшие и выздоровевшие. Даже выздоравливающие сбегают из госпиталей. Подтянулись обозы, какой-то годный элемент застрял в них. Число штыков перевалило уже за тысячу. Мы с Антоном Ивановичем поддержали просьбу марковцев не сводить их в полк.

– Но кто возглавит? Разгром совпал со смертью начдива! – Врангель плохо знал умершего от тифа генерала Ти-мановского, был невысокого мнения о его полководческих талантах, однако использовал повод для того, чтобы возразить начальнику штаба.

– Потеря тяжёлая, – вздохнул Деникин. – Уходят последние рыцари. Теперь вот Железный Степаныч нас покинул, любимец покойного Маркова [21], продолжатель его дела… М-да. Но подходящая замена подобрана. Полковник э-э-э… Как, бишь, фамилия кандидата, Иван Павлович?

– Полковник Блейш, – щегольнув памятью, подсказал Романовский.

– Отзывы о нём превосходные. Весьма дельный и решительный офицер, – главком выпятил нижнюю губу, о чём-то задумался.

Встрепенувшись, устремил на барона озабоченный взор.

– До начала совещания, Пётр Николаевич, хочу уяснить ваше отношение к свёртыванию Добровольческой армии в корпус. Помнится, ранее вы поддерживали эту идею.

Врангелю потребовалось усилие, чтобы не покривиться длинным лицом. Мимолётная фраза, брошенная им неделю назад касательно малочисленности Добрармии, интерпретировалась теперь, как согласие с реорганизацией. Структурные перемены автоматически влекли отчисление барона в резерв чинов. Что это, как не скрытая месть за наличие мнения, шедшего вразрез с линией Ставки?

– Без дела не останетесь, Пётр Николаевич, – поспешил заверить Деникин. – На вас возлагается задача объявить сполох[22] на Кубани и Тереке. Пока мы сдерживаем красных на Дону, вам предстоит в кратчайшие сроки сформировать три конных корпуса. Мы потом вернём вам вашего молодца́ Топоркова, и вы возглавите стратегическую конницу из четырёх корпусов. В противовес массам Будённого и Думенко! Как вам замысел?

– Грандиозный. Дело за реализацией.

– Лучше вас, Пётр Николаевич, никто не справится.

– Кого видите командующим Добровольческим корпусом? – Врангель проявил интерес к своему преемнику.

– Генерала Кутепова. Он старший доброволец и вынес с войсками главную тяжесть отступления.

– Корпус будет отдельным? С прямым подчинением Ставке?

– Э-э-э… в перспективе, – Деникин сморгнул и увёл взгляд в сторону. – На данном этапе ввиду объединения фронта я подчиню Кутепова командующему Донской армией. В оперативном плане, разумеется.

– Сомнительное решение, Антон Иванович.

– Отчего же? Большинство частей – донские. Новочеркасск – столица Дона. Вполне логично, что общее командование будет донское.

Главком фактически расписался в собственной беспомощности. Впервые за два года борьбы Добрармия отказывалась от лидерства в военных вопросах.

Наконец прибыли донцы – командарм Сидорин и его начштаба Кельчевский. Оба генерала румяны с мороза и в бодром, не соответствующем кризису на фронте настроении.

Статный моложавый Сидорин, здороваясь с главкомом, позволил себе шутку:

– У вас, как в парной, ваше превосходительство.

Деникин ограничился укоризненным «гм». Романовский, вскинув красивую бровь, стрельнул глазами во Врангеля, предлагая оценить игривость командармдона. Барон остался бесстрастным.

Донской казак-интеллигент Сидорин сверх обычного набора военных талантов (строевика и генштабиста) имел ещё один – редкостный. Окончив перед мировой войной офицерскую воздухоплавательную школу, он периодически совершал самостоятельные полёты на аэроплане.

Сидорин свеж, кровь с коньяком. Его приятное лицо сохранило смуглость летнего загара. Умные глаза ясны до прозрачности. Редеющие светлые волосы аккуратно подстрижены и причёсаны набок. Усы небольшие, кажутся мягкими. Сильная шея распирает стоячий ворот мундира.

Командарм располагал к себе хорошими манерами и обходительностью. Не каждый способен разглядеть в нём завышенное самомнение, а также склонность к интригам.

Начальнику штаба Донской армии генерал-лейтенанту Кельчевскому перевалило за пятьдесят лет. У него высоколобое и очень худое лицо. Сильный перепад от выступающих костлявых скул к впалым щекам наводил на мысль о слабых лёгких. Длинные генеральские усы распушены на кончиках. Кельчевский тяготел к кабинетной работе. В благословенном прошлом он – профессор Николаевской академии Генерального штаба. На ниве борьбы с большевиками известен тем, что спланировал стратегию знаменитого рейда генерала Мамантова. В вопросах политики Дона Кельчевский, русский дворянин с польскими корнями, целиком доверял Сидорину, этим ему удобен. Заслуженно слывя человеком справедливым, тактичным и добродушным, Кельчевский, однако, способен был неожиданно вспылить по малозначительному поводу.

Донских генералов объединяла любовь к шумному застолью. Обеда, а тем паче ужина без графинчика оба не представляли. Возможно, их жизнерадостность объяснялась тем, что в дороге они «причастились».

Романовский ознакомил участников совещания с общим положением на фронте. Только сейчас Врангель заметил, что начальник штаба хвор. Говорит в нос, то и дело осушает салфеткой испарину, густо выступающую на лбу. Благодаря нездоровью в лице Романовского, обычно надменном, проступило человеческое выражение.

Затем слово взял Деникин. Пытаясь излучать оптимизм, огласил принятые им решения.

– Господа, завершив сосредоточение центральной группы, я считаю необходимым дать сражение! Переутомление и расстройство неприятельских армий нам на руку…

Повторялось то, что Врангелю уже было известно. Он слушал вполуха, думал о своём.

«Нужно обратиться к армии с прощальным приказом. В популярной форме разъяснить причины оставления мною командования…»

Размышления прервал сочный баритон генерала Сидорина:

– Антон Иванович, вы мне предлагаете прикрыть Ростов добровольцами, Новочеркасск – донцами, в центре на уступе поставить конные корпуса Топоркова и Мамантова. Прелестно! Но чем я обеспечу фланги?

Выдвинутый на первые роли командующий Донской армией держался самоуверенно. Не задумывался, что он калиф на час. Для ярого казакомана [23] главным было, что теперь добровольцы у него на посылках.

В частных беседах Сидорин с Кельчевским резко критиковали Ставку, будируя[24] тему отстранения Деникина. Врангель последовательно уклонялся от обсуждения провокационного вопроса. Знал – назавтра лукавые донцы извратят его позицию, выставят инициатором интриг.

Сидоринские опасения насчёт устойчивости флангов Деникин принялся многословно развеивать. Доказывал, что у красных не хватит сил, чтобы обойти фронт длиной в восемьдесят вёрст. Доводы выглядели оправданиями.

«Главнокомандующий не отдаёт себе отчёта в том, насколько безнадёжно наше положение», – такую неутешительную мораль вывел Врангель из встречи.

3

21 декабря 1919 года

Ростов

Умерший не может просить у Господа о себе. Но если за него молятся, душа его радуется. Человек живёт, пока его помнят.

Светлана Петровна Баженова подышала на ледышки пальцев, потвёрже ухватила огрызок карандаша, начертила на листочке православный крест. Ниже, как могла разборчиво, вывела «О упокоении воина Виктора». Подавая записку священнику, приложила крупную банкноту.

«Откупилась и бежишь, грешница? – упрекнула себя в мыслях. – Даже молитву прочесть не удосужилась».

И тут же выступила в свою защиту: «Пусть помолится человек, специально для того поставленный. Его молитва куда бо́льшую силу имеет».

Крест-накрест оплетя себя руками, Баженова покинула сумрачное, пугающе гулкое чрево храма. Александро-Невский собор высился пятиглавием среди просторной площади, ошеломлял величественностью и красотой. Охранявшие входной портал бронзовые львы по своему обыкновению дремали, пристроив на лапах грустные гривастые морды. Сквер вокруг собора, усаженный ровными шеренгами тополей, был наг и продувался насквозь.

Утро выдалось студёное, бесснежное. Ветром с севера прорвало рыхлый тюфяк туч. В голубую прореху косо и явно ненадолго брызнуло солнце.

Светлана Петровна шла по Большой Садовой. Ростовский «Невский проспект» был запружен людьми. Накануне пронёсся слух, будто красные захватили Таганрог. Вообразив, что вот-вот нагрянут головорезы Будённого, буржуазный Ростов заметался в панике. Не на шутку взволновались представители средних классов, люди свободных профессий и общественные деятели.

Сумятицы добавила несвоевременная правительственная реформа. Главком Деникин вздумал менять коней на переправе. Упразднив Особое совещание[25], он учредил правительство при своей особе. Все ведомства были подвергнуты значительному сокращению. Служащие центральных учреждений моментально потеряли уверенность в завтрашнем дне. Независимо от официальной эвакуации стала налаживаться эвакуация стихийная, вскоре принявшая характер бегства. Самочинно уезжали отдельные чиновники и целые учреждения.

С прилегающих улиц и переулков на Садовую вливались вереницы гружёных повозок и саней. Громыхали ободья колёс, трудно шоркали о булыжник полозья, звякали вразнобой подковы. Серчая на хлёсткие удары вожжей по крупам, ржали лошади. Замысловато матюгались извозчики. Обледенелая мостовая усеяна неряшливыми клочками сена, грязно-жёлтой соломы и дымящимися рыхлыми «яблоками» конского навоза. Поток гужевого транспорта разбавлен редкими вкраплениями авто, гнусаво квакавших клаксонами. Теснясь и толкаясь, словно дело происходило на ипподроме, каждый норовил обогнать попутчика.

Шумный разномастный караван стремился к вокзалу. Там беженцы штурмовали последние пассажирские поезда. Наиболее предприимчивые добывали места в привилегированных составах военных или гражданских учреждений. Но мало было залезть в теплушку, надлежало достать паровоз, уголь и договориться в цене с машинистом…

Главная улица Ростова застроена фешенебельными особняками, среди которых встречались и в пять этажей. Что ни дом, то роскошный магазин с модными товарами. Покупателям в широком ассортименте предлагались велосипеды, граммофоны, мануфактура, готовое мужское и дамское платье, обувь, меховые вещи, фотографические аппараты, оптические принадлежности, кондитерские изделия и прочая, прочая… Теперь огромные зеркальные витрины в спешке заколачивались досками, пустели выставки и прилавки.

Баженова поравнялась с доходным домом Яблоковых. Серый фасад знаменитого здания был богато декорирован лепниной. Свод каждого окна украшала голова Гермеса, древнегреческого бога торговли. В простенках меж окон красовались его крылатые посохи, обвитые змеями.

При Деникине особняк облюбовало отделение ОСВАГа[26]. В витрине первого этажа выставлена карта России, на которой ежедневно отмечался ход боевых действий. Сейчас цепочка красных флажков угрожающе приблизилась к Ростову, взяла его в полукольцо.

С картой соседствовал агитационный плакат. На нём бесстыдно голый, краснокожий (очевидно, от выпитой православной крови) Лейба Троцкий оседлал зубчатую кремлёвскую стену. Образ его мефистофельский – иссиня-чёрная шевелюра, циничный взгляд из-под пенсне, нависший над губой иудейский шнобель, клином обструганная бородка. Дьявол во плоти любовался горой черепов, засыпавших Красную площадь.

В углу витрины Светлана Петровна увидела собственное отражение. Серая каракулевая шубка классического силуэта смотрелась бы прилично, если бы не пуховый платок, на старушечий манер обмотанный поверх шапки. Глазищи растерянно таращились в половину лица, истаявшего за последние недели. Шелушащиеся провалы щёк были нехорошо воспалены. Носик заострился по-птичьи вздорно. Безгубый рот окружила паутинка морщин.

Ужаснуться своему новому облику не хватило сил. Скорбно всхлипнув, Баженова продолжила путь. Через квартал набрела на толпу, обступившую трамвайный столб. Ещё не поняв причины сборища, она замедлила шаг. Ноги вдруг сделались ватными, начали подламываться.

На перекладине, придававшей столбу форму «глаголя»[27], висел мертвец. Он казался неестественно длинным, людей такого роста в природе не бывает. Руки несчастного плетьми повисли вдоль тела. Из одежды на нём оставались рваная исподняя рубаха и суконные брюки. Взгляд Баженовой прилип к босым ступням с растрескавшимися чёрными пятками. На уродливо скрюченных пальцах топорщились давно нестриженые ногти. Порывы зимнего ветра раскачивали покойника, стукали о столб. Звук получался твёрдый, как от деревяшки. Растрёпанные волосы застыли колтуном. Сиреневая физиономия была искажена гримасой, изо рта вывалился толстый язык. Казнённый будто дразнился. Поперёк его груди прилажена дощечка с каллиграфической надписью «За грабёж».

Светлана Петровна протиснулась вглубь толпы. Обыватели словоохотливо обсуждали происшествие.

– На Богатяновке тоже болтается! – щёлкая семечки, просветил вихрастый недоросль в гимназическом пальто.

– У вокзала сперва висел мужик в тулупе, потом вместо него бабу подвесили, – добавил визгливый тенорок из-за левого плеча Баженовой.

– Приказ командира Добровольческого корпуса Кутепова! – многозначительно вставил солидного вида бородач.

– Епископ Арсений просил снять висельников хотя бы отсюда, с Садовой, – затараторила дама в горжетке из красной лисицы. – Лично звонил по телефону в комендатуру. Рождество Христово близится. Грех великий!

– Какое изуверство, – нервически всхлипнула худосочная девица.

– А как грабежи остановить, мадемуазель?! Молодчина Кутепов! Злодеев надобно беспощадно вешать на месте преступления, – обладатель визгливого голоса протолкался вперёд, оказавшись чиновником речного судоходства.

– Это корниловцы вешали, мне кухарка рассказала, – солидный господин с удовольствием делился знаниями. – Агафья наша видела экзекуцию. Перекинули они, значит, веревку через карниз и вдвоём снизу тянут-потянут. А он, голубчик, вверх поднимается, хрипит в петле и натурально ногами дрягает…

– Не лгите! Корниловцы не палачи! – неожиданно для себя воскликнула Баженова. – У меня сын…

Задохнулась, перчаткой заткнула себе рот и бросилась прочь, спотыкаясь.

– Полюбуйтесь. С виду приличная дама, а с утра пьяная, – бородатый господин осуждающе качнул головой, покрытой бобровым «пирожком».

В прежние годы Светлана Петровна часто сопровождала бывшего мужа в коммерческих вояжах. В Ростове супруги всякий раз останавливались в лучшей гостинице «Палас-Отель».

Теперь Баженову приютил ветхий флигель одного из переулков, чьё название не отложилось в памяти. Снять угол в городе, наводнённом беженцами, удалось благодаря пронырливости компаньона и «няньки» Алёши Пляскина. По меркам смуты арендованная ими комнатка считалась хоромами. Они с Пляскиным вдвоём барствовали на шести метрах, тогда как по соседству на такой же площади теснилась большая семья с детьми и стариками. И расположено жилище было удобно – в четверти часа ходьбы от центра.

Накинув на дверь крючок, Баженова сняла шубу, обвязалась шалью, закуталась в плед и прикорнула на кровати. Полежав, вытянула из кармашка жакета бумагу, сложенную вдвое. Бережно развернула истончившийся на сгибе листок. Поднесла к глазам.

Запись оставил человек малограмотный, но старательный. Вышло у него коряво, зато разборчиво: «Деревня Дроновка Дорогощанской волости Грайворонского уезда Курской губернии».

Шевеля чёрствыми, обмётанными простудой губами, Светлана Петровна шёпотом перечитывала записку. Адрес погоста, приютившего прах сыночка, был её покаянной молитвой. А вот заставить себя взглянуть на фотографическую карточку Витеньки она не могла уже неделю.

Выход в город отнял у Баженовой последние силы.

Вчера Светлана Петровна впервые на своём веку стирала. Покидая Харьков, она, конечно, уложила в чемодан запас белья, но со дня отъезда минул почти месяц, чистого не осталось. Нанять прачку не было возможности. Баженова сама грела воду на плите в кухне. От жалости к себе разрыдалась. Глотая слёзы, тискала в корыте намыленные чулки, лиф и панталоны. Постиранное развесила на верёвке. Утром обнаружила бельё подсохшим, но странно покоробленным и в подозрительных разводах.

Собиравшийся на промысел компаньон заметив её недоумение, с максимальной деликатностью задал вопрос, о котором недавно бы и не помыслил:

– Вероятно, не хватило воды прополоскать? Вы заверните в узелок, Светлана Петровна. Я заплачу́ хозяйке, она перестирает.

– Буду вам благодарна, – у Баженовой, словно ошпаренные, пылали уши.

Она не знала, что бельё следует полоскать в чистой воде. В институте благородных девиц обучали домоводству и рукоделию, но грязная работа в предмет не входила.

Светлана Петровна лежала в коконе, пока не раздался условный стук в дверь. Это с туго набитой котомкой вернулся добытчик Пляскин. За окном царила чернильная темень. По стёклам колко шелестел снег, мелкий, как манная крупа.

Пляскин зажёг керосиновую лампу и, опустившись на корточки перед буржуйкой, стал её раскочегаривать. В комнату вернулась жизнь.

Жёлтый свет лампы позволял рассмотреть ловчилу-компаньона. Вязаный свитер с горлом, рыжеватые бакенбарды и светлые выпуклые глаза делали его похожим на сына туманного Альбиона [28]. Бритое лицо – волевого типа, с расходящимися от хрящеватого носа складками. На выдвинутом вперёд подбородке прорезана глубокая ямка.

В чугунной утробе буржуйки загудело пламя, раскаляя закопчённую сковороду. Пляскин жарил на лярде [29] яичницу с колбасой. Кулинарные ароматы под аккомпанемент яростного фырчанья кипящего сала в мгновение ока оккупировали комнатку.

У Баженовой кругом поплыла голова. Она вновь легла, притиснула щеку к подушке и рассказала про повешенного на Большой Садовой.

На её «ужас-ужас» компаньон зашелестел газетой:

– За что я уважаю «Вечернее время», так это за молниеносную реакцию. Профессионально работает Борис Суворин[30]. Талантлив, шельма! Цитирую из редакторской колонки: «Эти «ёлочные игрушки» производят на ростовчан тягостное впечатление». Как вам, Светлана Петровна, метафора? «Ёлочные игрушки»!

– Кошмар! Надо было сразу ехать в Екатеринодар, как я предлагала.

– Всему своё время. Прежде чем заняться торговлей, надо умножить начальный капитал. А сейчас для этого самое время. В городе паника, цены падают фантастически. К примеру, вчера за бутылку французского шампанского спрашивали пять тысяч «ермаками»[31], а сегодня, представляете, сто рублей цена! Я взял полдюжины, – Пляскин толкнул ногой мешок, в нём звякнуло стекло. – «Вдова Клико»[32] – это так, забавы ради. Завтра с утра мчусь на Московскую, в аукционный зал. Там ожидается грандиозная распродажа золота и драгоценных камней. Брать буду бриллианты: они удобны в хранении. И давайте-ка ужинать, милейшая Светлана Петровна. Никаких «не хочу»! Вы мне нужны прежней – сильной и прозорливой.

Краснобай Пляскин мог уговорить любого. Баженова пересела к столу, сервированному с претензией. Тарелки стояли кузнецовского фарфора с весёленькой деколью [33] из пейзанской жизни. Вилки и ножи происходили из разных наборов, зато все были серебряными. Имелись солонка и даже соусница, заполненная постным маслом.

Светлана Петровна благодарно взглянула на компаньона. Без него она бы пропала.

За стенкой горько расплакался грудной ребёнок. Женский голос пытался утешить его колыбельной:

– Спи-ка, Сева, Бог с тобой,
Вьётся ангел над тобой,
Над твоею головой…

4

24 декабря 1919 года

Нахичевань-на-Дону

После кавалерийской атаки у посёлка Ремовка красные не беспокоили корниловцев неделю. Ударники спокойно отошли из каменноугольного района в Нахичевань – город, расположенный на правом берегу Дона в тесном соседстве с Ростовом. Нахичевань в основном населяли армяне, перебравшиеся из Крыма во время правления Екатерины II.

Армяне имели таланты по части торговли и доходных ремёсел. Поэтому жили они богато, сочувствовали белым и по мере сил им помогали. Деньги на нужды Добрармии давали гораздо щедрее, чем русские толстосумы. В начале 1918 года в период первой большевистской гегемонии на Дону одна зажиточная армянская семья прятала молодую жену генерала Деникина – Ксению Васильевну Чиж.

Настроение у корниловских ударников, несмотря на радушный приём нахичеванцев, дрянь. Крайнее переутомление не позволяло осмыслить причины стремительного драпа от самого Орла. Ясно было одно – сила ломила солому. Надеждами на реванш никто не обольщался. Наиболее твёрдые духом сосредоточились на укреплении боеспособности, готовились подороже продать свои жизни.

Отступая, дивизия взяла из брошенных артиллерийских складов столько снарядов, сколько смог поднять обоз, укороченный будёновцами наполовину.

Полевые занятия вновь стали регулярными. В кратчайшие сроки командиры старались дать пополнению азы военного дела. Состав номерных рот был пёстр. Учащаяся молодёжь драться желала, но стреляла в молоко и в кровь стирала ноги на первой версте похода. Мобилизованные, сколько их ни корми избитыми формулами про «единую и неделимую», смотрели в лес. Пленные красноармейцы исправно несли службу, но доверия не заслуживали. Старых ударников оставались крохи.

Офицерская рота продолжала шлифовать маневр по отражению атаки конницы. Учение давало результат, придира Белов бранился меньше.

На отдыхе штабс-капитан Маштаков попросил Морозова подтянуть его по материальной части «льюиса». Пулемётчик удивлённо поскрёб колючую щёку, но острить воздержался.

Офицерская квартировала в коммерческом училище. Здесь же, на втором этаже, расположился штаб полка. В просторном здании места хватило всем, а отдельные выходы позволяли избежать толкотни.

Морозов пронёс «льюис» в пустой класс, установил на сошках на парте. В помещении было не топлено. Изо рта пулемётчика, когда он перечислял характеристики оружия, вырывался парок:

– Вес со снаряженным магазином – тринадцать кило. Прицельная дальность – тысяча восемьсот метров. Боевая скорострельность – полтораста выстрелов в минуту. Ёмкость магазина – сорок семь патронов. Так что опорожнить его можно всего за тридцать секунд. Ствол заключён в алюминиевый кожух воздушного охлаждения. Но один чёрт – нагревается, как самовар! Более шестисот выстрелов не сделаешь.

Маштаков поинтересовался наиболее распространенными причинами задержки стрельбы.

– Хороший вопрос, – одобрил инструктор. – Приёмник расточен под русский патрон и всё равно порой заедает. Магазин тоже, случается, клинит. Ну, и перегрев. Длинными очередями увлекаться не стоит.

Морозов показал, как разбирается пулемёт, комментируя каждую деталь. Маштаков старался ничего не упустить. Собрав «льюис», пулемётчик предложил повторить его действия. Взводный довольно уверенно разобрал оружие. Сборка далась ему труднее.

– Перед присоединением коробки возвратно-боевую пружину надо закрутить, – подсказал Морозов, когда «курсант» зашёл в тупик.

Одним подходом Маштаков не довольствовался, трижды повторил разборку-сборку. Работал вдумчиво, руки запоминали очерёдность операций.

Пулемётчик похвалил взводного за упорство и охотно угостился из его портсигара.

Выправка выдавала в Морозове кадрового военного. Таковым он и являлся, с одной лишь оговоркой. После окончания юнкерского училища он прослужил пять лет в пехотном полку. Разочаровавшись в службе, вышел в запас в чине поручика. Перебрал много гражданских профессий, в том числе землемера в Харьковской губернии. По любви женился на купеческой вдове с двумя детьми. С началом мировой войны был призван в действующую армию и направлен на пулемётные курсы в офицерскую стрелковую школу в Ораниенбауме. Оттуда – на фронт. Судя по тому, что пулемёт Морозов освоил на ять[34], германцам от него перепало. В чинах, правда, он поднялся только на одну ступеньку. Летом шестнадцатого года в сражении на реке Стоход был тяжело ранен. Больше года валялся по госпиталям. После выписки убыл в отпуск к себе в Богодухов, там его застал Октябрьский переворот. Год учительствовал в начальной школе в надежде пересидеть смутное время в захолустье, прячась за белым билетом[35]. Костыли не помешали прибавлению семейства, сынок родился у Морозова. В Красную армию бывшего штабс-капитана всё-таки мобилизовали и послали воевать на Колчаковский фронт. Потом их полк был переброшен на юг, где Морозова сразу угораздило попасть в плен. «Под Полтавой, как швед», – с кривой улыбкой шутил он на сей счёт. Реабилитационную комиссию штабс-капитан проскочил легко за счёт того, что у красных служил на нестроевых должностях. В конце лета с маршевой ротой прибыл в первый Корниловский полк. Воевал умело, не филонил, однако имел привычку вести разговоры, многим казавшиеся крамольными.

Вот и сейчас он верен амплуа резонёра[36]:

– Михаил Николаевич, как вам здешняя позиция? Не правда ли, её неприступность поражает воображение?

Маштакову понятно, куда клонит ехидна. У него нет желания ни поддакивать ему, ни разубеждать, и он произнёс уклончиво, что река – сама по себе естественное препятствие для противника.

– Только сейчас река-то позади нашего воинства! – радостно ощерился Морозов, выставляя напоказ поражённые кариозом[37] мелкие зубы. – К тому же Дон встал. День-два – и его можно будет переходить по льду в любом месте.

Глубоко затягиваясь, Маштаков скосил глаза на огонёк папиросы, ползший к мундштуку. Табак и бумага, сгорая, превращались в серый столбик пепла.

– Чего молчите? – пулемётчику не стоялось спокойно, он раскачивался с пятки на носок.

– А что вам угодно услышать?

– Мнение по поводу происходящего.

– Вы настаиваете? – взводный замер, боясь уронить хрупкий нарост на папироске.

– Так точно.

– Что ж, извольте. Надо продолжать сопротивле… Ах, чёрт! – пепел просыпался на грудь маштаковской кожанки.

– Но какой смысл?! Итог-то понятен, – Морозов сощурился, потирая переносицу, на которой чирей оставил багровую припухлость.

– Чтобы иметь право сказать: «Я сделал всё, что мог», – Маштаков неожиданно перешёл на высокий «штиль». – Власть в России захвачена бандой политических людоедов. Кровушки народной прольют они море. Татарское иго в сравнении с победившей Совдепией курортом покажется. Баден-Баденом[38]!

– Откуда вы знаете?

– Знаю! – сказал как отрезал взводный, а в следующую секунду ухмыльнулся глумливо. – Сон вещий видел.

– Что вы балаган устраиваете?! Я серьёзно спрашиваю. По-вашему, нам тут нужно костьми лечь?

– Если придётся. Желательно, конечно, уцелеть.

– Инстинкта самосохранения, значит, ещё не утратили, штабс-капитан. А плена не боитесь?

– Не собираюсь сдаваться.

– Э-э-э, не всегда всё зависит от нас… Вы-то, чуть чего, имеете шанс открутиться от стенки. А мне товарищи не простят измену их присяге, будь она трижды проклята. Тем более цацки эти успел заработать! – Морозов дёрнул себя за левый рукав шинели, где выше локтя голубел ударный щиток с черепом и скрещенными мечами.

Право носить форму полка офицеры, запятнавшие себя службой у красных, зарабатывали в боях.

Рябоватое лицо пулемётчика исказилось, тёмные глаза сверкали. В строю его место было на левом фланге, но сейчас, пружинящий на носках, он казался рослым.

– Перебор, штабс-капитан, – сурово изрёк взводный. – С «цацками» – конкретный перебор. Зачем вы меня провоцируете? Знаете, что не побегу докладывать, и капаете на мозг. Любое терпение имеет предел, учтите.

– Когда он у вас наступит, что предпримете?! – Морозов не унимался.

Последнее слово нельзя было оставлять за ним, Маштаков насупился, готовясь перейти на язык устава.

К счастью, в коридоре под аккомпанемент топота сапог загремел голос Риммера:

– Взводного кто видел?! Господин капита-ан[39]! Ау!

– Я здесь! – откликнулся Маштаков, сердитым взглядом буравя пулемётчика.

Дверь распахнулась, впуская подпоручика Риммера. Он – в опрятной диагоналевой гимнастёрке и кожаных штанах, некогда составлявших комплект с курткой, в которую экипирован Маштаков. В скрипучем хроме щеголял расстрелянный комиссар. Господа офицеры поделили трофей по-братски.

– Колотун тут какой! – Риммер передёрнул плечищами. – А мы с Львовым по Нахичевани прошвырнулись. Армяшки, я вам доложу, молодчики! Я, грешным делом, считал их вздорной нацией…

– Вот пример великодержавной спеси! – Морозов высказался с таким удовлетворением, будто фраза Риммера подтверждала его правоту в прерванном споре.

Маштаков протестующе вскинул руку:

– Довольно колбасы, Юрий Васильич! Вы перешли все границы.

– Улицы прямые, широкие, вымощены камнем. – Рим-меру хотелось завоевать внимание аудитории, пусть и малочисленной. – Дома почти все каменные. Через один – шикарные особняки. Водопровод. На улицах газовые фонари. Театр просто конфетка. А кафедральный собор какой!

Разговорчивость подпоручика могла иметь одно объяснение, подтверждавшееся свежим амбре спиртного.

– Уже разговелись[40], Андрей? – строго спросил Маштаков. – Не рановато ли? Первой звезды не видать.

– Война, господин капитан. Не до формализма. Кто знает, где будем следующий Сочельник[41] встречать?

– И будем ли? – мрачно добавил Морозов.

– Пойдёмте во взвод, – Риммер сделал приглашающий жест. – Там наши ёлку притащили, стол накрывают.

Стоявший лицом к выходу Маштаков вдруг подхватился:

– Господа офицеры!

– Вольно, – отмахнулся вошедший Белов. – Чего вы тут уединились? Плетёте нити заговора?

Морозов вздрогнул и втянул голову в плечи.

– Никак нет, господин капитан! – бойко доложил Маштаков. – В индивидуальном порядке штудировали матчасть «льюиса».

– Похвальное рвение, – одобрил ротный.

Он тоже навеселе. Взгляд масленый, плавающий, нос-уточка окрасился сочным багрянцем.

Первый вопрос у Белова служебный:

– От вашего взвода – часовой и подчасок[42].

– Подпоручик Риммер, назначьте людей в караул, – Маштаков отрикошетировал команду. – Разрешите идти, господин капитан?

– Задержитесь, Михаил Николаевич, – вкрадчивая интонация сулила сюрприз, на которые ротный был мастак. – Остальные свободны.

Растягивая удовольствие от интриги, Белов со вкусом закурил душистую асмоловскую[43] папиросу с золотым ободком.

– Наши сестрицы вернулись. Михеева с Васильевой, – наконец сообщил он и замер, внимая реакции на новость.

– Ка-ак?! Когда?! – заклокотал Маштаков.

Пропавшие два месяца назад сёстры милосердия считались погибшими. Третий Корниловский полк, к которому они были прикомандированы, попал в засаду во время ночного марша.

– На вопрос «когда» отвечаю без затей – нынче. А вот вопрос «как» – позаковыристее. Без Божьего промысла тут не обошлось. Их один отважный сельский попик приютил, за свою родню выдал. Михеева заболела тифом. Чуть только на ноги встала, они двинулись на юг. Из большевистских газет знали, что мы отступаем на Ростов. Как наши амазонки пробирались из Курской аж губернии на Дон через линию фронта – отдельная одиссея…

– Вам с чьих-то слов известно или…

– Обеих лично видел в обозе первого разряда[44] и облобызал.

– Разрешите…

– Не разрешаю. Обоз переходит в Ростов, а там неспокойно. Подполье зашевелилось, мятежом попахивает. Негоже одному бегать по тёмным улицам. Утро вечера мудренее, Михаил Николаевич. Не беспокойтесь, в добром здравии ваша Леночка. Осунулась после тифа, не без этого… Но похорошела, как с открытки. Первым делом о вас справилась!

По лицу Маштакова блуждала глуповатая улыбка.

– Случаются же чудеса.

Белов взглянул на часы:

– Мне пора. Зван к командиру полка на ужин. Не наклюкайтесь тут на радостях, штабс-капитан. И взвод не распускайте. Подъём по распорядку.

В канун Рождества добровольцы жили одним днём. Даже старшие начальники не знали, будет организована оборона Ростова или нет. Слухи циркулировали самые противоречивые.

5

23–24 декабря 1919 года

Ростов

Генерал Кутепов, сгусток решимости, для успокоения населения не ограничился публичными казнями шпионов и грабителей. На фасадах домов запестрели многочисленные приказы. Одним из них объявлялась всеобщая трудовая повинность, другим запрещался самовольный выезд из Ростова мужского населения в возрасте от семнадцати до пятидесяти пяти лет, третьим отменялось движение пассажирских поездов. По улицам с музыкой промаршировали на позиции воинские части, выглядевшие достаточно браво. Грозно прогрохотали артиллерийские батареи. За ними процокала по булыжной мостовой кавалерия – немногочисленная, но в стройных колоннах, под эскадронными значками.

На Базарной площади суровые офицеры-фронтовики обучали ружейным приёмам чиновников правительственных учреждений. Из студентов формировался пулемётный полк.

Газеты рассказывали чудеса об укреплённой позиции, вынесенной на тридцать вёрст севернее города, о бронепоездах, беспрестанно курсирующих по линиям Екатерининской и Юго-Восточной железных дорог, о множестве танков, выкаченных навстречу противнику.

Утверждалось, что перечисленные меры обеспечат Ростов во всяком случае на месяц.

Выйдя в город, Баженова обнаружила совсем другую картину, нежели в предыдущие дни. Наступило временное успокоение.

Не успевшие далеко удрать беженцы возвращались из-за Дона обратно в Ростов. На Большой Садовой вновь открывались магазины. Цены на все товары молниеносно взлетели вверх. Тем не менее, недостатка в покупателях не наблюдалось. Разряженные дамы и солидные господа тратили большие тысячи, покупая к Рождеству подарки, ёлочные игрушки и угощения на праздничные столы. Выбор деликатесов был скромнее, чем в мирное время, но предлагались и мясо, и птица, и сыры, и сладости.

Бодро звенел кативший по рельсам красно-жёлтый трамвай с заснеженной крышей. Наперебой галдели мальчишки-газетчики.

Старик в холщовом фартуке поверх ватной теплушки, поелозив квачом[45] по лохматому боку рекламной тумбы, клеил большую афишу. Из неё Светлана Петровна узнала, что театр «Колизей», «усиленно продезинфицированный под наблюдением доктора медицины Режебека», приглашает на премьеру «знаменитой фи́льмы, полученной из Америки, «Маска, которая смеётся».

Легковерность обывателей не удивляла. Пройдя через суматоху эвакуаций Курска и Харькова, Баженова знала – люди рады обманываться до последнего. Никто не желал верить в то, что уютный мирок способен рухнуть в считанные часы, а непобедимое белое воинство без видимых причин может задать лата́ты[46], бросая население на растерзание кровожадным комиссарам.

Впрочем, разные настроения владели горожанами. Хватало и оптимистов, утверждавших, что «товарищи», повзрослев, стали вменяемыми. С апреля восемнадцатого года, когда казаки выбили из Ростова большевиков, много воды утекло в тихом Дону. «Прелести» жизни под Советами забылись.

Иллюзорность спокойствия всё равно ощущалась. После вчерашнего «вавилона» улицы убрали скверно. На перекрёстке Садовой и Соборного переулка валялась дохлая лошадь, жутко скалившая огромные зубы. Вкрадчиво посвистывавшая белёсая позёмка неумолимо превращала окоченевший труп в причудливой формы сугроб.

Светлана Петровна ускорила шаг. Её внимание привлекла броская вывеска ресторана «Старый яръ». Владелец приглашал горожан убедиться в гостеприимстве заведения, обещая «уютно обставленные роскошные кабинеты, лучших поваров и услужливую прислугу».

Даме не пристало посещать рестораны одной, но эра благочиния миновала. Испытывая смутную гордость от осознания себя эмансипе[47], Баженова зашла в «Яръ». Мельхиоровый столовый прибор и чистые (хотя и не крахмальные) салфетки по нынешним временам действительно были роскошью. Меню не ограничивалось скоромными блюдами. Отдавая эпизодическую дань посту, Светлана Петровна заказала щи с грибами, пшённую кашу с черносливом и узвар[48].

Вкусный обед в приличной обстановке улучшил настроение. Остаток пути до временного жилья Баженова благодушествовала.

Возле флигеля её перехватил квартирный хозяин. По тому, как своевременно выскочил он на крыльцо, было понятно – караулил. Имени-отчества владельца Баженова не знала, дела с ним вёл Пляскин. Острая мордочка вкупе с суетливыми повадками придавали мужчине сходство с хорьком.

Поздоровавшись, домохозяин озабоченно сообщил, что в семье, квартирующей по соседству со Светланой Петровной, захворал младенец.

– Мамаша его грешит на скарлатину. Но у меня серьёзные подозрения на тиф-с. Так что будьте аккуратны. Вы-то сами не чувствуете недомогания-с?

Баженова отрицательно мотнула головой и пошла к себе, шепча: «Какой ужас». Пока взбиралась по крутой лестнице, сочувствие к чужому горю испарилось.

Протопленная утром буржуйка выстыла, но комната ещё хранила тепло. Светлана Петровна закуталась в плед и примостилась на кровати, поджав под себя ноги. В Харькове она втиснула в чемодан сборник рассказов Тэффи, чьи незамысловатые истории по седативному эффекту не уступали каплям валерианы. Раскрыла наугад, пробежала глазами пару рассказиков.

Акцизный чиновник выиграл в лотерею лошадь и, не имея средств содержать её, разорился.

Помещик приехал из провинции в Петербург, остановился в меблированных комнатах, а вечером не смог найти своего номера.

«Совсем недавно это забавляло читателя», – удивлялась Баженова.

Титул русской «королевы смеха» её близкая подруга Наденька Бучинская, творившая под псевдонимом Тэффи, заслужила честно. Но сколь наивными кажутся теперь сюжеты из жизни, которая никогда не вернётся. Кто рискнул бы вообразить, что на главной улице Ростова будут качаться удавленники с вывалившимися языками?

Листала страницы, коротая время в ожидании Пляскина. Тот вернулся традиционно шумный и энергичный. Хвалился очередными успехами своей полулегальной коммерции. За ужином с гусарским ухарством откупорил шампанское, строил планы по удвоению капитала в Екатеринодаре и последующему комфортному отъезду за границу.

Атмосферу вечера портили беспокойные соседи. Их ребёнок сперва пронзительно верезжал, потом кряхтел, не переставая. Ещё больше шума создавали суетившиеся вокруг него взрослые. За тонкой стенкой надоедливо бубнили голоса, шаги сотрясали рассохшиеся половицы. Угомонились нарушители спокойствия около полуночи.

Когда затушили лампу, уснуть не получалось долго. Юлой извертелась Светлана Петровна на панцирной койке. «Вдова Клико» пробудила в ней желание оказаться в мужских объятиях. Захотелось, чтобы первобытный самец стиснул до жалобного хруста, грубо разомкнул бёдра, тараном ворвался в лоно, пронзил! Тихонько, а затем всё громче принялась она звать из-за ширмы: «Алексе-ей, Алёша, подойдите ко мне, пожа-алуйста». Ответом вначале была тишина, а после – раскатистый храп.

Утром сгорала от стыда, глазами шарила по полу, обнаруживая, как безобразно он затоптан. Пляскин вёл себя обыкновенно, но всё равно думалось, что ночью он слышал её развратный шёпот и нарочно притворялся спящим. С облегчением вздохнула, когда компаньон ушёл.

День посвящался тайному рукоделию. Очистив стол, Баженова разложила на нём розовый корсет фирмы «Сан-Риваль» из гладкой кутили[49]. Интимной вещице предстояло стать вместилищем драгоценностей, скупленных Пляскиным. Светлана Петровна маникюрными ножницами осторожно подпорола шов на боку корсета. Открыла шкатулку, занесла руку над разноцветной грудкой камней, стоивших состояние. Выбрала крупный рубин редкого цвета «голубиной крови» – сизого, с фиолетовым оттенком, секунду полюбовалась и втиснула в щёлку. Убедилась, что шов, простроченный параллельно, не даст камню провалиться, залатала прореху. Придерживая камешек, обметала его. Вышло прочно, эстетика не учитывалась. До войны у дам её круга было модным вышивать гладью. Пальцы не забыли обращения с иглой и ниткой.

Два часа кряду она терпеливо вшивала в корсет утончённые рубины идеальной огранки, зелёные уральские изумруды, нежно-перламутровые овалы жемчужин. Горсть бриллиантов хранилась отдельно – в сафьяновом мешочке, затянутом шнурком. Они показались слишком мелкими, чтобы прятать их в «Сан-Риваль». Им следовало придумать иной тайник. Работа спорилась, неудобство доставляло лишь отсутствие напёрстка.

Чужой стук в дверь испугал. Баженова торопливо сунула под подушку отяжелевший корсет. Посасывая иголкой уколотый мизинец, метнулась к двери.

– Кто?!

– Пожалуйста, откройте, – умоляющий голос принадлежал женщине, снимавшей соседнюю комнату.

Баженова с опаской скинула крючок и приотворила дверь. В щёлку разглядела измученное лицо, глаза на мокром месте, дрожащие губы.

– Извините за беспокойство… о-ох, – тягостный вздох прервал вступительную фразу гостьи, – у нас… у нас Севушка умер… Вы не знаете, где… где можно гробик купить?

Светлана Петровна ахнула ошеломлённо, накрыла ладонью рот и вслух скороговоркой стала вспоминать, где она видела вывеску похоронного бюро.

– Думский проезд… Это не так далеко… Рядом с электростанцией… Где большая кирпичная труба, – пояснения выходили сумбурными.

Потерявшая ребёнка женщина Ростова не знала, однако усердно кивала, создавая впечатление, что какая-то информация откладывается в её памяти.

Оставшись одна, Баженова сжала в горсти свою заветную записку:

– Деревня Дроновка Дорогощанской волости Грайворонского уезда Курской губернии… Дроновка… волости… Грайворонского…

Пляскин объявился непривычно рано. Сполоснул руки и накинулся на остатки вчерашнего пиршества.

– Нерест закончился. Надо уносить ноги, – объявил, утолив приступ голода. – Улицы буквально кишат патрулями. Как тогда в Курске хватают мужчин призывного возраста и сволакивают в комендатуру. Оттуда – прямым ходом в окопы. Вот так поборники законности понимают мобилизацию! Я, знаете ли, ни малейшего желания не испытываю повторно угодить в рекруты…

– У вас же врачебное свидетельство о негодности к службе, – напомнила Баженова.

– Э-э-э, Светлана Петровна! Спасители единой-неделимой порок сердца болезнью не считают. Руки-ноги на месте, глаз не кривой, хватай ружьё – и в бой! И ведь интеллигентные с виду люди… Хорошо, я страховки ради добыл удостоверение корреспондента «Приазовского Края». Фальшивка, но добротная, с печатью. Она меня уже дважды выручила. Как начал махать бумагой, вопить на всю ивановскую: «Работаю на обор-рону!» Отпустили и даже извинились. Вчера дроздовцы патрулировали, а нынче, гляжу, корниловцы охотятся за скальпами. Вполне реально нарваться на знакомых. Если узнают, расшлёпают, как дезертира, у первой стенки. И не спасёт ваш благородный Маштаков!

На фамилию мимолётного любовника Баженова не отреагировала. Он, как и многое другое, безвозвратно канул в прошлое.

Не допив чая, Пляскин закурил. Со всхлипом затягиваясь папироской, признался, что находится в затруднении.

– Пока не придумал, как покинуть город. Пассажирское движение отменено полностью. Вагоны подают исключительно для эвакуирующихся учреждений. В поезд пускают по утверждённым спискам. Но это полбеды. В вагоны запускаются только женщины и дети…

– Что же делать, Алексей?

– Нужна повозка с лошадью! – пытаясь взбодриться, Пляскин пощипал себя за щёки, лохматя бакенбарды. – С ветерком покатим через Дон-батюшку на станцию Батайск. Там, по слухам, ходят поезда на Екатеринодар. Я, пока не стемнело, побегу на поиски фаэтона. Вот только предварительно «обыщусь». Нестерпимо зудит под мышками и ещё, стыдно сказать, где…

Алексей отгородился ширмой, разделся и принялся искать в белье вшей. В процессе его охватил охотничий азарт. Когда ему удавалось ликвидировать очередного паразита, он восклицал:

– Пленных не берём!

Крохотные насекомые при раздавливании ногтями издавали мерзкие щелчки.

Облава на вшей выглядела диковато на фоне речитатива священника, доносившегося из-за тонкой стенки:

– Блаженство умерших во младенчестве… Хвала тебе, Боже наш…

Светлана Петровна попыталась повлиять на ход событий:

– Может, проще отсидеться? Дождаться, когда утихнет паника? Все говорят, что город не сдадут.

– Если так говорят, значит, сдадут непременно. Верным признаком драпа является перенос ставки «царя Антона»[50] из Нахичевани в Батайск, – Пляскин вышел из-за ширмы, застёгивая меховой набрюшник. – Собирайте вещи, Светлана Петровна. Завтра будет поздно.

…К вечеру на смену морозам пришло потепление. Ростов притих, встречая Рождество за наглухо задраенными дверями и ставнями. Ярко освещённая Большая Садовая улица была малолюдна. Без остановок катил в депо последний трамвай. Бродячие собаки, рыча и чавкая, грызли падшую лошадь.

Поток беженцев, весь день текший по Таганрогскому проспекту, истончился, но не иссяк. Хлюпая по мокрому снегу, к переправе тянулись воинские обозы, ватаги всадников и пехотинцев.

Гражданские беженцы из соображений безопасности держались партиями. В хвосте одной из таких групп резво катил возок, запряжённый справной савраской. Правил лошадью пожилой сивоусый хохол, польстившийся на баснословное вознаграждение. В повозке прикрытая овчинным тулупом полулежала Светлана Петровна. Её дотошный компаньон выведывал у возницы обстановку в ближайших станицах.

На северо-востоке под аккомпанемент артиллерийской канонады сверкали всполохи. Грозовой фронт обложил столицу донского казачества. Напрямую до Новочеркасска было меньше тридцати вёрст[51].

6

24 декабря 1919 года

Село Мокрый Чалтырь

Дроздовская стрелковая дивизия собралась в большом армянском селе Мокрый Чалтырь. Старые «дрозды» хорошо помнили это место. Здесь они зализывали раны после неудачной попытки овладеть Ростовом в апреле восемнадцатого. Символично, что тогда это был канун другого православного праздника – Светлого Христова Воскресения.

Ударной силой дивизии оставался первый полк. Командовавший им двадцатисемилетний полковник Туркул делал всё, чтобы при отступлении сберечь костяк части. Лучших бойцов он перебросил по железной дороге, а мобилизованных и пленных красноармейцев сбил в сводный батальон и отправил месить грязь пешим порядком под началом штабс-капитана Янчева. Туркул полагал, что в трудном походе многие новобранцы отстанут. К его удивлению в конечный пункт батальон прибыл, увеличившись числом. По дороге стрелки́ подбирали отставших, принимали в свои ряды добровольцев. Перебежчиков среди них не оказалось. Другим источником пополнения послужила мобилизация в прифронтовой полосе.

Роты (их в полку двенадцать) насчитывали в среднем по сорок штыков. Сильного состава были офицерская рота и команда пеших разведчиков. Пять десятков станковых и ручных пулемётов обеспечивали на поле боя шквал огня. Кроме того, в оперативном подчинении Туркул имел две артиллерийские батареи. Обмундирован первый полк стараниями рачительного командира был отменно, зима не страшила бойцов.

Рекогносцировку Туркул всегда проводил лично и верхом. По его твёрдому убеждению военачальник обязан выглядеть эффектно. Так он сильнее воздействует на настроение солдат. Поэтому, несмотря на принадлежность полковника к «царице полей»[52], лошадь под ним ходила нарядная. Точёные ноги гнедой[53] Гальки «обуты» в фасонные белые «чулки», на лбу белела «звезда», тянувшаяся почти до носа. И это при чёрных гриве и хвосте! Галька – кобыла молодая и норовистая, зато сильная. Рослого всадника она несла играючи.

Оперативный адъютант Елецкий, соблюдая субординацию, в скачке уступал Туркулу полкорпуса. У мышастой[54] лошади капитана экстерьер скромнее, что не мешало Елецкому поддерживать пехотную традицию, по которой адъютант – самый лихой наездник в полку.

Рысью офицеры резали село насквозь. Туркул с интересом осматривался. Улицы в Чалтыре широкие и прямые, спланированные при закладке на городской манер. В центре красовался изящный храм святого Амбарцума со стройной четырехъярусной колокольней. За оградой церкви виден старинный хачкар – массивный рыжий крест-камень в память о жертвах армянского народа. Чалтырь наречён Мокрым по реке, на берегу которой стоит. В неё впадает речка, протекающая через село Крым, сросшееся с Чалтырем. Крым – тоже армянское поселение, но поменьше.

Сплетение рек осложняло маневр в случае отступления. Примерившись к местности, Туркул высказал пару тактических соображений. Елецкий взял их на карандаш.

– По возвращении, Нил Васильич, пошлите разведку. Пусть облазят берега и броды поищут.

– Слушаюсь, господин полковник, – адъютант чётко козырнул.

Он выглядел эталоном строевика. Непосвящённый человек ни за что не угадал бы в матёром офицере студента-химика Томского технологического института, призванного в армию на втором году большой войны.

Елецкий невысок, худощав, говорит сочным баском. Самая заметная деталь его лица – густые пшеничные брови, нависшие над глазами. Взгляд у адъютанта озорной.

– Вот здесь, в сквере, тогда нас Михаил Гордеич[55] собрал, – Туркул указал рукой. – Досконально разобрал причины поражения. Говорил спокойно, в своей манере. Все больные вопросы поднял. Слабаков от должностей отрешил, назначил новых командиров, уважаемых. Все сразу воспрянули духом. Как же Михаила Гордеича не хватает!

– Да-а, возглавь Добрармию он, а не алкоголик Май, всё пошло бы иначе, – согласился Елецкий.

– Думаете, Романовский пропустил бы такое назначение?! – Туркул хмыкнул. – Не знаете вы этого демона, Нил Васильич. Он с первых дней Дроздовского возненавидел. За его прямоту, за принципы… За то, что к монархии приверженности не скрывал…

Чалтырь – богатое село, большинство домов в нём каменные. Возле одного громоздилось чудовище ромбовидной формы, одетое в стальную броню защитного цвета. Из прошитого заклёпками бортового спонсона[56] торчали ствол скорострельной пушки «Гочкис» и кургузое рыло пулемёта. Охватывавшие корпус ребристые гусеницы, высоко вздыбленные в лобовой части, были облеплены рыхлым снегом. Даже в неподвижном состоянии многотонный танк Mk V выглядел устрашающе.

– Ага! Нам придан английский танковый отряд! – оживился Туркул. – Нил Васильич, надо заполучить союзников на праздничный ужин. Часиков эдак в девятнадцать.

– Британцы – известные гордецы, – усомнился Елецкий. – Могут отказать.

– Проявите красноречие! Растолкуйте, что приглашение дроздовцев почётно.

– Слушаюсь, господин полковник! – адъютант сильным шенкелем[57] послал лошадь вперёд.

…Танкисты, подтверждая национальную пунктуальность, явились в школу, где разместился штаб Дроздовского полка, минута в минуту. Офицеров было двое – однорукий капитан Кокс и крепыш лейтенант Портер с обожжённой щекой. Когда они сняли шинели, у обоих на френчах, помимо британских регалий, обнаружились солдатские георгиевские кресты четвёртой степени.

Русские награды удивили хозяев, от расспросов остановила деликатность. Англичане держались чопорно. Прифрантившиеся ради торжества дроздовцы гадали, как растопить холодок.

Первые эмоции гости проявили, увидев празднично наряженную ёлку, – высоченную, под самый потолок. Чтобы раздобыть настоящие украшения, «дроздам» пришлось устроить конный пробег до ростовских магазинов и обратно. Зато теперь тёмно-зелёная хвойная красавица была увешана золочёными орехами, серебряным дождём, гирляндами разных цветов, стеклянными шарами, картонажными игрушками, пряниками и восковыми свечами. Венчала ёлку Вифлеемская звезда – символ благой вести о рождении Спасителя.

А хозяева уже настойчиво звали за стол, который без преувеличения ломился от яств. В центре присутствовали обязательные «кутья»[58] и узвар. На большом блюде источал ароматы запечённый гусь. На тарелках красиво разложены закуски – ветчина со слезой, колбасы копчёные, колбасы фаршированные, балычок из донской сельди, румяные пироги, сладости. Ярким содержимым хвастались хрустальные графины, наполненные настойками и наливками на любой вкус.

Во главе стола на правах старшего хозяина разместился Туркул. Самое почётное место – одесную[59] – он отвёл заграничным гостям. Слева от себя полковник усадил командира первого батальона Петерса. На капитана возлагались обязанности переводчика, хотя он честно предупредил о скудных познаниях английского языка.

– Не скромничайте, Евгений Борисович! – Туркулу, чьё образование ограничилось неполным курсом гимназии, студент московского университета представлялся эрудитом.

Далее сели помощник командира полка Фридман и комбаты Ройбул-Вакаре и Тихменёв. Чтобы у англичан не разбегались глаза, Туркул намеренно ограничился ближним кругом. Тесная, сугубо мужская компания должна была способствовать доверительной обстановке.

Первая звезда на небе засверкала давно, поэтому обошлись без прелюдий в виде постных блюд. Под краткий командирский тост офицеры дружно выпили и с аппетитом закусили. Атмосфера за столом начала теплеть.

Переводчику «дроздов» пришлось бы туго, не приди на помощь ему лейтенант Портер, все девять месяцев своего нахождения в России изучавший язык коренного населения. Благодаря ежедневной практике лейтенант достиг определённых успехов. О его серьёзном подходе к лингвистике свидетельствовал англо-русский разговорник, с которым Портер не расставался. В перерывах между тостами лейтенант чиркал карандашом в книжечке, делал какие-то пометки.

Дроздовцев, прежде не встречавших британских танкистов, интересовала история их сотрудничества с Добровольческой армией.

– O’kay, – кивнул Портер, поняв, что хотят русские.

Его краткая лекция содержала следующую информацию.

В апреле текущего года в порту Батум[60] высадился отряд Королевского танкового корпуса под командованием майора Мак-Микинга. Отряд состоял из шестидесяти пяти человек и двенадцати танков Мк V и Мк А «Уиппет». Из этих танков был сформирован англо-русский отряд. Для подготовки чисто русских экипажей в Екатеринодаре открылась танковая школа.

После доставки морем ещё нескольких бронемашин, отряд укрупнили до дивизиона. Сначала он оперировал в Донбассе, потом был переброшен на Царицынский фронт. Кокс и Портер участвовали в решающем штурме «красного Вердена»[61], за что удостоились георгиевских крестов. Награды им вручал лично командарм Врангель, и они очень гордились ими.

Капитан Кокс тронул серебряный крестик на чёрно-оранжевой ленточке, приколотый над левым карманом френча:

– Highest military award[62]!

Англичане не видели различия между солдатскими «георгиями» и эмалевыми орденами Св. Георгия, украшавшими мундиры Туркула и Петерса. Развеивать их заблуждения дроздовцы не сочли нужным.

В боях на Волге несколько англичан получили ранения. Один из раненых впоследствии скончался.

В октябре танк капитана Кокса поддерживал Корниловскую дивизию, бравшую Орёл.

За героизм союзников был провозглашён тост, встреченный на «ура». Туркул после первой рюмки делал вид, что пьёт. Ему требовалась ясная голова для срочного и важного дела.

Разговор перескочил на увечье Кокса. «Дрозды» удивлялись, как ему удаётся командовать танком без правой руки. Сухой, как вобла, рыжеволосый капитан рассказал, что был ранен в знаменитой битве на реке Сомма, где британцы впервые применили танки. Благодаря новому виду оружия масштабное наступление увенчалось успехом. После ампутации конечности Кокс добился возвращения в строй.

Разгорячившись от выпитого, он тараторил, будто заводной, и Петерс никак не мог уяснить причину, по которой инвалид продолжает воевать.

– Из спорта! – дословно перевёл Портер.

– Подумаешь! У нас в дивизии тоже есть офицер с одной рукой! – вставил громкую реплику капитан Ройбул-Вакаре. – Володя Манштейн. Но он дерётся не «из спорта», а потому что ненавидит взбунтовавшегося хама!

Петерс дипломатично подверг тираду однополчанина цензуре, исключив из неё последнее предложение.

Господам офицерам прислуживали двое ловких вестовых, одетых чисто и даже в белых нитяных перчатках. С прибаутками они подали шашлык, которым славились чалтырские армяне. На какое-то время за столом воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками азартно работающих челюстей, неосторожным чавканьем и одобрительными возгласами в адрес искусника-повара.

Капитан Кокс, цапнув пятерней длинное горло графина, обнаружил, что пришедшейся ему по вкусу виноградной настойки осталось на донышке. Заметив огорчение гостя, Ройбул-Вакаре подал знак вестовому, и недоразумение было моментально устранено.

Ройбул-Вакаре вытер салфеткой жирные после шашлыка губы и шепнул полковнику Фридману:

– Горазды они хлестать, Александр Карлович!

– Не больше нашего, Миша, – седоватый Фридман, из присутствующих самый возрастной, участник четырёх войн, критику не поддержал. – Глянь лучше, э-э-э… какие у них лапы мозолистые. Как у пролетариев, прости Господи.

Фридман не сводил глаз с огрубелых ручищ Портера, в которых тонули столовый нож и вилка.

– Хм, главное, чтоб они с пролетариями других стран не вознамерились соединиться, – Ройбул-Вакаре выдал сомнительную остроту, к счастью, никем, кроме Фридмана, не услышанную.

Портер старательно прожевал мясо, отодвинул тарелку и спросил про цвета дроздовской формы.

– Почему crimson… малиновый и белый?

– Малиновый – традиционный цвет стрелковых частей Императорской армии, – объяснил Туркул. – Ещё он символизирует отблеск боёв, через которые мы прошли из самой Румынии.

Любознательность так и распирала лейтенанта Портера. Следующий вопрос он предварил извинениями на случай, если кого-то обидит.

– Почему в белой армии, которая воюет за Русь святую, так много офицеров иных национальностей? Например, здесь собрались господа, – он обратился к блокноту с записями, – Туркул, Фридман, Ройбул, Петерс. Традицию, по которой русскими командуют иноземцы, установил ваш царь Пётр Первый, не так ли?

Дроздовцы опешили. Вопрос попался из разряда каверзных. Предположив, что его не поняли, дотошный Портер стал уточнять применительно к конкретным персонам.

– Вот господин капитан, – привстав, лейтенант коснулся манжеты сидевшего напротив Ройбул-Вакаре, – чернобровый жгучий брюнет. В его жилах явно течёт румынская кровь.

– Господин полковник, я ещё раз извиняюсь, – последовал короткий жест в сторону Туркула, – обладает наружностью южного славянина родом с Балкан.

Следующая реплика англичанина адресовалась насторожившемуся Фридману:

– Почтенный Александр Карлович, по всей видимости, имеет немецкие корни.

– А в вашем лице, коллега, просматриваются азиатские черты, – лейтенант обратился к Петерсу.

– И только господин капитан, который весь вечер таинственно молчит, – заключительный пассаж был предназначен Тихменёву, – похож на славянина.

– Какого чёрта?! Наш дворянский род один из самых старинных в Бессарабии! – возмутился Ройбул-Вакаре.

Похоже, он плохо уразумел суть длинного монолога Портера. Опьянел комбат‐2 уже изрядно.

Туркул, будучи не силён в дискуссиях, молча пощипывал смоляные усики.

Петерс достал кожаный портсигар, распахнул его, вынул папироску, дунул в мундштук, подкурил. Всё сделал за считанные секунды, после чего портсигар отправился обратно в карман. У капитана имелся пунктик насчёт папирос. Постоянно располагая запасом отборных табаков, он никогда не угощал сослуживцев. Редкие исключения делались для командира полка.

– Э-э-э, я хоть и немец по происхождению, однако христианин, а не лютеранин, как мой отец. И ни слова не знаю по-немецки, – Фридман отчего-то вздумал оправдываться.

– Минуточку, господин полковник, – мягко прервал его Петерс, держа дымящуюся папироску на отлёте. – Разрешите, я пару слов вставлю. Во мне точно течёт кровь немцев, татар и латышей, а ещё каких-нибудь древних кривичей[63]. Гремучая смесь… При этом я чистокровный русак. Россия – огромная плавильная печь, которая плавит всех, кто в ней оказывается. Мы любим свою Родину, которую нынче истязает чернь, и проливаем за её свободу и честь нашу кровь. Русскую кровь. Я понятно выразился?!

Портер кивнул, показывая, что ответом удовлетворён, и выпалил:

– За русских патриотов, верных союзническому долгу!

На сей раз ему пришлось выпить большую рюмку водки.

– А то надоел умничать, – бормотнул Ройбул-Вакаре, пока лейтенант, перекривившись, закусывал пирожком с капустой.

Тосты не иссякали. Атмосфера делалась всё более приятельской. Усач Ройбул-Вакаре уже троекратно расцеловался с осоловевшим капитаном Коксом. Полковник Фридман клялся в вечной любви к Великобритании, к королю Георгу и персонально к лейтенанту Портеру.

– До чего ж ты башковит, парень! Где вот ты только… э-э-э… личико подпортил?

Оглаживая щёку, стянутую глянцевой розовой заплаткой, лейтенант лепетал по-свойски. Захмелев, он одномоментно забыл язык Пушкина и Достоевского. Начал листать свой разговорник. Прижмурил один глаз, ткнул в страницу ноготь с чёрной каёмкой от въевшегося машинного масла.

– Ви хоти-те ме-ня под…под-по-ить? – прочёл по слогам.

– Прямо так и написано? – простодушно изумился Фридман. – Дай-ка гляну. Э-э-э… действительно! Ай, полезная книжица…

Когда офицерская компашка, увлекшись трёпом о женщинах, загудела, как улей, Туркул вышел из-за стола и незаметно покинул класс.

7

24–25 декабря 1919 года

Ростов – Станция Гниловская

На станцию Гниловскую с оказией прибыли мать и беременная жена полковника. В преддверии неизбежной разлуки грех было упустить шанс свидеться, пусть и накоротке. Будущее окутал глухой мрак.

Грохоча сапогами, Туркул кубарем скатился с крутого крыльца. Его ожидали всадники – адъютант Елецкий и вестовой, державший за поводья осёдланную Гальку.

Елецкий тягуче зевал. Не смыкавший глаз почти трое суток, он пожертвовал ужином с англичанами ради пары часов сна.

– Не выспались, Нил Васильич? – подтрунил Туркул, ловя ногой стремя.

– Ещё больше разморило, – посетовал адъютант.

– Сейчас взбодритесь, – полковник перекинул ногу через круп лошади. – С Богом!

Дроздовцы рванули с места размашистой рысью. Рождественская ночь выдалась непроницаемой, луну со звёздами замуровали тучи. Хорошо ещё заснеженная степь помогала мутной подсветкой. С вечера погода повернула на оттепель. Сделавшийся рыхлым снег затруднял скачку. Мельтешащие копыта мягко причмокивали. Порывистый ветер раздавал наездникам хлёсткие пощечины.

Отринув военные заботы, полковник с волнением думал о предстоящем дорогом свидании.

Мать Софья Антоновна всегда была его оберегом. Живя сыновними помыслами, сделалась и соратником по Белой борьбе.

В ноябре семнадцатого года Туркул вернулся с развалившегося фронта в родной Тирасполь не один, а с девятью боевыми друзьями. Штабс-капитан был уверен – материнский дом в приюте не откажет. Тирасполь буйно митинговал, но Туркул сотоварищи принципиально не снимали погон. По улицам офицеры ходили вдесятером. У каждого в одном кармане таился наган с взведённым курком, в другом – ручная граната.

Месяц спустя Туркул объявил матери, что уходит в поход с полковником Дроздовским.

Софья Антоновна зарыдала. Её старший сын Николай лечился в Крыму после тяжелейшего ранения в грудь. Теперь вот младший, тоже весь израненный, собрался покинуть родительское гнездо.

– Я почти не видела вас. За что опять отнимают обоих?! У меня же не осталось больше сил. Я мать…

Туркул порывисто поцеловал её седеющую голову, разделённую строгой ниточкой пробора. Солдат, он не отличался красноречием. Как умел, начал убеждать, что убийцам и насильникам, подло захватившим власть, надо противопоставить честную человеческую силу. Иначе Россию и всё живое в ней замучают большевики.

Мать слушала, отвернувшись. Её плечи беззвучно вздрагивали. Когда она, наконец, обернулась, глаза её были потухшими, но сухими.

– Благословляю тебя, Тося. Обещай, что будешь беречь себя.

Туркул ушёл с дроздовцами, и для Софьи Антоновны потянулись мучительные дни неизвестности. Долгожданная весточка обожгла сердце. Сын, раненный на Кубани, находился в госпитале Новочеркасска. Мать немедленно собралась и ринулась на Дон через бурлящие новороссийские губернии.

Уверяя, будто рана пустяковая, Туркул лукавил. На месте открылось – серьёзно повреждена кость. Условия в госпиталях были отвратные, и Туркул проживал в гостинице с двумя однополчанами, тоже подранками. Софья Антоновна привезла крупную сумму денег, на которые сын с приятелями вместо лечения принялись напропалую кутить. Рана меж тем заживать отказывалась, возникла угроза гангрены. Потребовалось личное вмешательство начдива Дроздовского. Узнав о безалаберном поведении подчинённого, полковник командировал к нему своего адъютанта. Тот на казённом автомобиле доставил штабс-капитана в Ростов к знаменитому профессору Напалкову, сумевшему спасти молодому офицеру ногу, а возможно, и жизнь.

Мать вернулась домой в смятенных чувствах. Она не знала, что к этому времени в Ялте её старший сын был замучен пьяными матросами с крейсера «Алмаз». Почта работала скверно, в силу чего трагическое известие настигло её много позже.

Из Тирасполя Софья Антоновна перебралась в Одессу. Власть в портовом городе переходила из рук в руки. Когда он оказался под большевиками, Софья Антоновна продолжала внимательно следить за событиями на фронтах. В советских сводках фамилия Туркул употреблялась в обрамлении эпитетов, самыми мягкими из которых были «кровавый палач» и «белобандит». Софье Антоновне не верилось, что речь идёт о её послушном, честном и скромном мальчике…

Супружница Шурка в силу возраста смотрела на мир проще. Антоша виделся ей былинным витязем, сражавшимся с поганым Тугарином Змеевичем. А богатыри, как известно, неуязвимы для вражеских стрел и мечей булатных.

Юность, наивность и чистоту олицетворяла Шурка. Вместе с тем, любовь их с первых дней выдалась плотской, жадной.

Гордясь собою, Туркул усмехался мысленно: «Не вхолостую Шурка гостила летом у меня в Харькове! Понесла, бабонька, как миленькая. Скоро сына мне подарит. Непременно сына!»

Законная жена Шуркой была только в мыслях, да во время жарких любовных ласк. На людях Туркул величал её по имени-отчеству. Сперва делал это в шутку, незаметно в обычай вошло. Имелось в характере девушки нечто основательное, благодаря чему обращение «Александра Фёдоровна» уха не резало…

Давая Гальке передохнуть, полковник пустил её шагом. На условной линии горизонта в длинную цепочку растянулись мерцающие огоньки.

– Многовато иллюминации. А, Илья Афанасьич?! – Туркул обернулся к вестовому.

Стрелок растирал ладонью настёганные ветром щёки. Похрустывала щетина, жёсткая, как у кабана.

– Должно, правее взяли, господин полковник. К самому Ростову вышли.

– Что делать?

– Идти на огни. Там скумекаем.

Туркул доверился старому солдату. Далее скакали переменным аллюром[64]. Через полчаса достигли города. Окраинные тёмные улочки, будто вымерли. Решили ехать на железнодорожный вокзал, где жизни полагалось бурлить круглосуточно.

Вид ростовского вокзала потряс Туркула. Все отапливаемые помещения – залы ожидания, коридоры, багажные отделения – превратились в гигантский лазарет. Лежавшие на полу вповалку люди стонали, бредили, плакали, бранились, мычали жалобно…

Дроздовцы вошли в зал ожидания для пассажиров первого класса. В дальнем углу, тускло подсвеченном керосиновой лампой, угадывался санитарный пост. Пробираясь туда, военные осторожно переступали через разметавшиеся руки, раскинутые ноги. Как ни старались красться, всё равно беспокоили несчастных. Кого-то толкнули, на кого-то наступили.

Одуревшая от бессонницы и усталости сестра милосердия не могла взять в толк, что хочет от неё пышущий здоровьем офицер в малиновых погонах.

– Не зна-аю… Шли бы вы отсюда, господа… Тифозные тут…

Полковник инстинктивно шарахнулся к дверям. Вестовой, размашисто крестясь, поспешил за командиром.

– Боязно? – вопросом Туркул маскировал собственную суетливость.

– Свят, свят… Лучше в бою смерть принять, чем заживо гнить в этаких мучениях.

Дорогу выспросили у железнодорожника. Показалось, что отвечает тот с ехидной ухмылочкой. Ох, как подмывало Туркула одёрнуть путейца: «С кем говоришь, сволочь мазутная?! Смир-рна!» Гнев обуздал напоминанием о том, какая ночь сегодня и к кому на встречу они спешат.

Товарная станция Гниловская находилась близ одноимённой станицы, славившейся рыбным промыслом. Здесь стоял эшелон первого Дроздовского полка. Числясь по документам штабным поездом, состав выполнял более широкие функции. В условиях маневренной войны и отсутствия правильно организованного тыла в нём перевозилось ценное полковое имущество, в том числе боевая добыча. Каждая «цветная»[65] часть имела до десятка персональных эшелонов. При отступлении поезд удлинился за счёт теплушек, в которых нашли пристанище семьи «дроздов». Остаться на территории, занимаемой красными, они не могли. Чересчур велик был риск расправы.

Под насыпью с треском горел большой костёр. Косые рыжие языки пламени жадно лизали мрак. Целыми охапками в небо летели искры. Среди обступивших огонь фигур две оказались знакомыми.

Туркул соскочил с лошади на ходу. Повод швырнул вестовому. Сгрёб обеих сразу, благо длинных рук хватило.

Мать показалась сильно постаревшей. Под широкими фамильными бровями глубоко впали глаза. Растерянности в них было больше, чем привычной строгости.

Больше прежнего округлилась щекастенькая Александра Фёдоровна. Живот требовательно вздыбил заячью шубейку. Уже скоро совсем! На подходе наследник…

– Вы чего мёрзнете? – упрекнул Туркул своих дам.

– Не усидели в теплушке… Заждались, – Шурка пальцем теребила ямочку на каменном подбородке мужа.

– Пардон, мадам, – полковник шутливо повинился. – Торопился к рождественской звезде, ан не успел.

Властным тоном скомандовал вестовому:

– Фельдфебель, в теплушку!

Рослый стрелок взлетел в вагон одним махом. Придерживая мать за локоть, Туркул помог ей взойти по лесенке, сложенной из снарядных ящиков. Вестовой принимал Софью Антоновну. Шурку полковник взял на руки. Встав на носки, вручил драгоценную ношу солдату, припавшему на колено.

– Бережно, Афанасьич. Не расплескай!

Уселись вокруг печки, в которую расторопный вестовой подкинул пару поленьев. Половина вагона была отгорожена брезентом.

– Тс-с, – Шурка прижала палец к пухлым губам, – там Верочка Фридман спит.

У матери первейшая забота – накормить.

– Мама, да я сытый, – улыбался Туркул. – Только из-за стола. С англичанами разговлялся.

Софья Антоновна настаивала. Отказывать было нельзя, обидишь.

Расспросы зашуршали полушёпотом. Как дела, здоровье? Обменявшись семейными новостями, подступили к крупной теме. Что будет дальше со всеми нами?

– Ближайшие дни покажут, зацепимся ли за Дон, – Туркул дочиста отшлифовал зубами куриную грудку, принял у жены платок. – Благодарю… Как бы то ни было, собирайтесь, милые мои, в путешествие до города Новороссийска.

– Так далеко? – Шурка округлила чёрные глазищи.

– Екатеринодар, понятно, ближе, но на Кубани нам не рады.

– Ты ведь снова был ранен, Тося? – дрогнувшим голосом спросила мать.

– С чего ты взяла? – Туркул правдоподобно сыграл изумление. – Какой мерзавец пустил «утку»?

Он скрыл от родных, что в начале декабря пострадал в бою под Мерефой. Зачем волновать из-за царапины? Остроконечная русская пуля пронзила мякоть правой руки, расщепила приклад винтовки, разбила бинокль, угодила в серебряную иконку на груди, соскользнула с неё и, потеряв скорость, ударила под ложечку. Там застряла под кожей. Бабушкин образок сохранил полковнику жизнь.

– Томительно было на сердце, Тося. Совсем как в прошлый раз.

– Оно тебя обмануло, мам. Мы из-под самого Харькова драпаем без боёв. Нил Васильич, подтвердите, – Туркул призвал в свидетели адъютанта.

Елецкий, привалившись к стенке, тихонько посапывал. Объятия Морфея[66] спасли его от необходимости лжесвидетельствовать.

Нянча беспокойные материнские руки в своей пригоршне, полковник перевёл разговор на другое. Обсудили, где дамы устроятся в Новороссийске, какой доктор поможет Шурочке разродиться…

– Совсем с памятью плохо стало! – спохватилась Софья Антоновна. – А где Павлик? Обещал приехать ко мне на кутью, а сам…

Туркул помрачнел. Его двоюродный брат Павел, кадет Одесского корпуса, сухорукий после ранения, служил при штабе полка. Позавчера он погиб.

– Что-то случилось? – реакция сына насторожила Софью Антоновну.

Ложь во спасение давалась трудно. Врать о подобных вещах – тяжкий грех, но сейчас полковник оказался неготовым озвучить правду. Пришлось бы открывать обстоятельства мученической смерти юноши.

Красные партизаны перебрались в тыл к добровольцам по льду замёрзшего Азовского моря. Внезапным налётом они сцапали троих «дроздов», ехавших в краткосрочный отпуск в Ростов. Среди них находился Павлик. Ещё были две беженки, харьковские интеллигентки.

Белогвардейцев подвергли изуверским пыткам. Не пощадили бандиты и женщин, сотворив над ними коллективное надругательство. Потом всех пятерых голыми и ещё живыми утопили в проруби…

Мобилизовавшись, Туркул оборвал затянувшуюся паузу.

– Ну, какие, мам, сейчас побывки? Вот установится фронт, там посмотрим. А сейчас каждый штык на счету.

– Ты командир, тебе виднее. Хотя, какая от Павлика помощь? В семнадцать лет мальчик инвалидом сделался. Бедняжка…

Скрывая истину, Туркул лишил себя возможности сказать, что Павлик отомщён.

Узнав о трагедии, полковник тотчас организовал погоню и возглавил её. Банда была пленена почти в полном составе. Допрос производился на месте. Признание выбили прикладами. Тут же свершился правый суд. Ни одного упыря дроздовцы не оставили в живых. Туркул лично разрядил наган в бородатую харю атамана. Расстрелянных спустили под лёд кормить рыб…

Полковник смежил трепещущие веки, стиснул зубы. Упаси Бог, дать выход ярости, клокочущей внутри. Матушку с супружницей пугать нельзя. Даже когда наступит черёд рассказать им о гибели Павлика, страшные подробности останутся тайной.

«Для того и бредём по колено в крови, чтоб сберечь чистые души родных людей».

Прежнее приподнятое настроение улетучилось. Туркул отвечал невпопад. На его лице застыла угрюмая маска, жутковато смотревшаяся в багровых отблесках, рождаемых открытой топкой буржуйки.

Близкий грохот артиллерийской пальбы полковник воспринял, как уважительный повод завершить свидание.

Всю ночь канонада бубнила где-то в стороне Новочеркасска. Удалённая, она не пугала даже гражданских.

Теперь же загремело под боком, в той стороне, откуда прискакали дроздовцы.

– Пора! – не затягивая прощания, Туркул крепко обнял и расцеловал родных.

Застегнул шинель и портупею, натянул перчатки. Вестовой уже подводил к теплушке лошадей.

Полковник обидел Гальку резким ударом каблуков в брюхо. Унёсся, не оглянувшись.

8

25 декабря 1919 года

Село Мокрый Чалтырь

Северный обвод Чалтыря защищал третий Дроздовский полк. Командовал им полковник Манштейн, у своих заслуживший прозвище Истребитель комиссаров, а у красных – Безрукий чёрт.

Биография идейного белогвардейца Владимира Манштейна до поры выглядела трафаретной. Окопы мировой войны, сражения, подвиги, награды, досрочное производство в следующие чины, ранения, контузии, потеря боевых друзей, растерянность после отречения Государя, шок от приказа № 1[67], перевод в ударную часть, неприятие октябрьского переворота, добровольное вступление в контрреволюционное формирование…

Живой легендой Манштейн стал в начале девятнадцатого года, вернувшись в строй после жуткого ранения. Во втором Кубанском походе осколок снаряда разворотил штабс-капитану плечо. Медикам пришлось не только ампутировать ему левую руку, но и вылущить лопатку.

Однорукий офицер возобновил борьбу с красными с удвоенной яростью.

То он с диверсионной группой мотался по тылам врага. Единственной рукой отвинчивал гайки у железнодорожных рельсов, запирая в ловушке вереницу красных эшелонов. То, собрав маневренный отряд из посаженной на тачанки стрелковой роты и конных ординарцев, обращал в бегство конницу противника. В пехотном строю захватывал бронепоезда.

Пленных комиссаров и командиров Манштейн ликвидировал безжалостно. Особую ненависть испытывал к кадровым офицерам, поступившим на большевистскую службу. Не одному иуде раскроил череп рукоятью нагана.

Бесстрашием Манштейн выделялся даже на фоне признанного храбреца Туркула. И это несмотря на то, что последний был двухметровым гигантом, обладавшим огромной физической силой, а Манштейн – худеньким кривобоким инвалидом с полудетским безусым личиком. Полковничьи погоны странно смотрелись на его плечах, одно из которых было щуплым, а второе отсутствовало начисто.

В одной дивизии с Владимиром Манштейном служил его отец, престарелый полковник, начавший свой боевой путь ещё в русско-турецкую войну 1877–1878 годов.

…Мокрый Чалтырь считался укреплённым. Выкопанные по краю села мелкие окопы, проволочные рогатки перед ними, по всей видимости, и были теми «неприступными» позициями, о которых наперебой трезвонили ростовские газетчики. Но на безрыбье и рак – щука.

На рассвете заставы обнаружили движение крупных сил противника. Чалтырь стоял на возвышенности, с которой далеко открывалась прилегающая местность.

Утро выдалось морозным, ясным и абсолютно безветренным. Снег искрился на солнце множеством блёсток, словно в волшебной сказке. От горизонта по торной дороге чёрной жирной змеёй неотвратимо наползал враг.

«Дрозды» лихорадочно готовились к бою. На позицию, как на пожар, на рысях неслась гаубичная батарея. Номера запрыгивали на орудия на ходу. Из домов выскакивали стрелки, на бегу одеваясь и примыкая штыки к винтовкам. Строились поротно на окраине.

Батарея проворно снялась с передков[68] и открыла огонь. Первые же разрывы понудили «змею» раздражённо зашевелиться. Советская пехота веерами брызнула в стороны от дороги, разворачиваясь в цепи. Уже без бинокля можно было разглядеть артиллерийские запряжки красных. Густая колонна конницы энергично двинула во фланг дроздовцам. Всё происходило наглядно, будто на батальной панораме, и оттого чувство реальности умалялось.

Мимо своих гаубиц вперёд бежала белая пехота. Окопчики занимать никто не думал. Расположенные слишком близко к селу, они лишали маневра. Пассивная оборона против превосходящих сил обречена на неуспех. Единственной надеждой вырвать удачу оставалась контратака.

В поле разгоралась ружейная стрельба. Обе дроздовские пушки садили без устали. Фугасами – по коннице и батареям, шрапнелью – по кучным цепям пехоты. Видимость была великолепной, эффективность 48-линейных[69] гаубиц, работавших по живой силе, традиционно высокой. Переизбыток целей, однако, не позволял сосредоточить огонь на чём-то одном. Наступательное движение многочисленного противника замедлялось, но не останавливалось.

Командный пункт расположился возле одной из гаубиц. Сюда протянули телефонную связь. Верхом подъехал и без посторонней помощи спешился полковник Манштейн. Пустой рукав его шинели был заткнут под туго затянутый пояс. Сумрачный вид полковника говорил, что он не ожидал столь стремительного разворота событий. С размахом празднуя ночью Рождество, Манштейн думал – красные ещё далеко. Рассчитывал на несколько дней отдыха, которые позволили бы подготовиться к достойной встрече неприятеля.

К полудню в дело втянулся весь полк. Красная конница пропала из виду. Ежу было понятно – она не растворилась, как мираж в пустыне, скоро обрушится на левый фланг. Прищемить хвост кавалерии Манштейн отправил офицерскую роту.

У двадцатипятилетнего полковника – внешность порочного мальчика. В утлом лице – ни кровинки. Брови – редкие, в рыжину́ и вздёрнуты домиком. Под близко посаженными глазами залегли густые тени. Морщинки у крыльев хрящеватого носа куцые, но прорезаны глубоко. Нижняя губа самолюбиво оттопырена. Взгляд досадливый, впалую щёку дёргал тик.

– Штадив[70] мне дайте, ефрейтор! – потребовал Манштейн, не отлипая от «цейса».

Связист торопливо вложил в протянутую руку телефонную трубку.

– Бросил в бой последний резерв! – на высокой ноте закричал Манштейн. – Несу большие потери! Жду подкреплений!

Третьему Дроздовскому полку от роду шёл четвёртый месяц. В начале ноября им заткнули дыру на курском направлении. Первый же бой оказался роковым для сырого формирования. Осколки его свели в шесть рот. Однако при отступлении благодаря энергии командира часть пополнилась людьми, и теперь по силе была второй в дивизии.

За спиной Манштейна хриплый голос разразился возмущённой тирадой:

– Да какая ж это война! Четыре часа кряду пуляете друг в дружку, а до штыкового удара никак не дойдёт. Вот у нас на Шипкинском перевале…

Манштейн рывком обернулся, свирепым взором затыкая критикана – седобородого красноносого старика в покоробленных полковничьих погонах. Ветхая шинелька вытянувшегося по стойке «смирно» ветерана на груди была крест-накрест обвязана башлыком. Над правым плечом торчал трёхгранный заиндевевший штык трёхлинейки.

Старый Манштейн служил при штабе первого полка без должности. В гости к сыну он наведывался исключительно с разрешения своего начальства.

– Здравь желаю, господин полковник! – браво гаркнул старик.

Поморщившись, Владимир Манштейн молча кивнул и вернулся к управлению боем.

Ружейно-пулемётный обстрел усилился. Появились потери и у артиллеристов. К орудию на шинели притащили раненого в живот корректировщика огня. Юное лицо его помертвело, хотя крови видно не было. Ездовым не терпелось выйти из-под обстрела, и они наперебой вызывались «снести их благородие» к санитарной повозке.

– Оставьте… умираю… бо-ольно, – придя в сознание, простонал поручик.

Старик Манштейн, хрустя по снегу подмётками спиртовой кожи, вразвалку проковылял к раненому. Распахнул на нём шинель, задрал гимнастёрку на животе. Бережно вернув одежду на место, перекрестился.

– Не жилец. Две пули поймал. Печёнка разорвана и хребет перебит.

Раненый отошёл в мир иной спустя полчаса, более не приходя в себя.

Предотвращая угрозу обхода, Манштейн вынужденно растянул правый фланг. Маневр вызвал немедленную родительскую реакцию. Старый полковник расправил прокуренные до желтизны лохмы усов и многозначительно откашлялся, привлекая внимание к своей персоне.

– А я, Володя, сделал бы не так. Я бы загнул фланг.

Молодой Манштейн зыркнул на старика, не удостоив словом.

Вскоре из Чалтыря с трескучим тарахтением выползли два танка. Командир третьего Дроздовского приободрился – провисший фланг получил опору. Красная пехота замешкалась. Бронированные чудища, рыча и лязгая гусеницами, двигались вперёд. Их пулемёты щедро рассыпали свинцовый горох. Для того чтобы пустить в ход бортовую артиллерию, танкистам приходилось делать остановки. Цепи противника начали пятиться.

Жилистым кулаком Манштейн гвоздил воздух, подгоняя боевые машины.

– Вперёд, союзники! – из перекошенного рта рвались клубки пара.

Разгорячённый азартом полковник не чувствовал стужи. Казалось, минута-другая – и враг в панике побежит.

Подвела вчерашняя оттепель, расквасившая пашню под снегом. Утреннего похолодания не хватило, чтобы подморозить почву до нужной крепости. Танки забуксовали посреди поля, причём оба одновременно.

Манштейн приказал гаубицам перенести огонь на красные батареи. Нельзя было позволить им расстрелять обездвижившие машины. Громоздкие, тёмно-зелёные, на фоне белых снегов они превратились в идеальные мишени.

Старший Манштейн вновь покашлял и вставил ремарку:

– Я бы, Володя, сделал иначе…

У безрукого Манштейна глаза полыхнули от ярости. Срывая голос, он выпалил:

– Полковник Манштейн, потрудитесь за-мол-чать! Я вам здесь не Володя…

В ответ ветеран в три чётких приёма взял винтовку на караул:

– Так точно, господин командир.

Но молодой офицер уже отдавал распоряжение ординарцу:

– Отправить господина полковника по месту его службы!

Беда одна не ходит. Минуло четверть часа, и командир гаубичной батареи «обрадовал» известием, что у него вышли снаряды, и он вынужден сняться с позиции. Манштейну ничего не оставалось, как принять скверную новость к сведению.

Полковник напряжённо вслушивался в трескотню пулемётов на невидимом с КП[71] левом фланге. Там вела неравный бой с вражеской конницей офицерская рота.

При всей своей внешней нервозности Владимир Ман-штейн обладал завидной выдержкой. Он был уверен, что помощь придёт. У дроздовцев чувство взаимной выручки возводилось в абсолют. Каждый стрелок знал – товарищи его не бросят.

Поэтому артиллерия ушла, а пехота осталась лежать на снегу, развёрнутая в цепь. Красные не спешили подниматься в решающую атаку. Ждали прорыва своей кавалерии в тыл белых.

Батарея укороченной рысью[72] скакала через центр Чалтыря. Грохотали пустые зарядные ящики. У храма святого Амбарцума, где улица шла под уклон, дозорный завертелся на месте, вращая над головой саблей. Улыбка на мальчишеском лице вольнопёра растянулась до ушей. Он первым увидел подмогу.

Навстречу поднималась стройная колонна пехоты, впереди которой, слегка прихрамывая, широко шагал полковник Туркул с винтовкой на ремне. В первом Дроздовском полку все командиры в бою обязаны были иметь более серьёзное личное оружие, нежели наган.

По отмашке Туркула духовой оркестр грянул егерский марш. До встречи с батареей роты печатали шаг, как на параде. Артиллеристы, остановившись, без команды заорали «ура». Стрелковая колонна, тяжко топоча, перешла на бег.

Оставшийся позади полка оркестр не умолкал. Бодрые звуки старого марша давали знать Манштейну и его изнемогавшим от холода и усталости бойцам, что помощь близка. Бравурная музыка вплелась в смертельную какофонию боя, придавая происходящему фантасмагорический оттенок.

Меньше чем через час бой решился в пользу белых, далеко отбросивших врага. Преследования организовано не было в связи с отсутствием у дроздовцев конницы.

В третьем полку оказалось много раненых и обмороженных. Сильнее других подразделений пострадала офицерская рота. Будёновцы смяли её и жестоко посекли. Вырубить под корень не успели, подоспевшие пушки Туркула разметали их картечью.

Английские танкисты, повылезав из люков стальных «динозавров», аплодировали лихой контратаке «дроздов», которую умудрились запечатлеть на портативные «кодаки»[73]. Капитан Кокс шлёпал ладонью единственной руки по броне и показывал оттопыренный большой палец.

– Very good! Admirably! [74]

9

21–26 декабря 1919 года

Екатеринодар – Пятигорск – Кисловодск – Батайск

Отстранённый от командования добровольцами генерал Врангель убыл на Кубань. Уязвлённое самолюбие щемило, но барон настроил себя на добросовестное выполнение нового поручения главкома. Формирование в сжатые сроки трёх конных корпусов представлялось задачей не просто сложной, а чертовски сложной, однако при правильном подходе выполнимой.

В Екатеринодаре Врангеля ждала обескураживающая новость. Оказалось, что аналогичное поручение по приказу того же Деникина уже вовсю исполняет генерал Шкуро. Он поднял сполох на Кубани и теперь колесит по станицам, собирает казачьи сходы, на которых произносит зажигательные речи, взывая к гордости и совести земляков. Шкуро сохранил популярность среди кубанцев, поэтому его деятельность, кажется, приносила определённые плоды.

В дубляже задачи барон усмотрел недоверие к себе. Ещё большую досаду вызвали закулисные манипуляции Ставки. Что мешало предупредить его о миссии Шкуро? И это не было простым канцелярским огрехом, демарш носил умышленный характер, Деникин прекрасно знал о негативном отношении Врангеля к пьянице и мародёру Шкуро. Тем не менее, главнокомандующий счёл возможным поставить на одну доску с отъявленным авантюристом генерала с безукоризненной репутацией, вчерашнего командарма.

Погружение в политическую ситуацию выявило детали прямо-таки омерзительные. В свите Шкуро обнаружились секретные агенты Ставки, некие братья Карташёвы. Объезжая станицы, они распространяли лживые слухи о том, что Врангель при помощи немцев готовит переворот с целью реставрации монархии. В инсинуациях явственно проглядывался почерк искушённого интригана Романовского.

Враждебную агитацию против барона подхватили самостийники Кубанской Рады, активизировавшиеся в связи с общим развалом.

При такой обстановке, не чувствуя должной поддержки штаба главкома, Врангель осознал непосильность возложенной на него задачи. Уклоняться от работы, впрочем, не счёл возможным. Внимательно изучив планы мобилизации и формирования кубанских и терских частей, дал необходимые инструкции командирам корпусов. По расчётам штабистов, Кубань в течение шести недель могла выставить до двадцати тысяч конницы. Перспективы на бумаге выглядели весьма обнадёживающе, но верилось в них с трудом.

На второй день стоянки в Екатеринодаре барона «осчастливил» визитом генерал Шкуро. Сбросив в коридоре вагона бурку и лохматую волчью папаху, кубанец буквально ворвался в салон. Миниатюрный, ладно скроенный, он двигался с пластичностью заправского танцора, мягкие чувяки[75] делали его походку бесшумной. На ходу подкручивая усы, гость тряхнул густой шевелюрой цвета перезревшей пшеницы. Высоколобое лицо Шкуро выглядело свежим, взор зеленоватых глаз был ясен. Последствия загульного пьянства белого партизана нивелировались молодостью и отменным здоровьем.

На левой стороне коричневой черкески Шкуро выше серебряных головок газырей красовался иностранный орден в виде золочёного креста, концы которого были раздвоены на манер ласточкиного хвоста.

После уважительного приветствия кубанец заговорил на нейтральную тему. Он избрал амплуа простачка, коим не являлся.

– Во! – коротким сильным пальцем ткнул в награду, – Его Величество английский король пожаловали. Орден Бани́ называется. А мне всё охота на первый слог вдарить. Орден Ба́ни! Так-то мне понятней. Ха-ха! Говорят, из наших, русских генералов, такой козырный орденок только у Барклая-де-Толли имелся. Ваше превосходительство, вы не в пример мне человек образованный, подскажите по старой дружбе… Взаправду мне теперь после фамилии «рыцарь-командор» полагается писать?

Врангель сухо предложил перейти к делу, объяснить, почему вместо того, чтобы идеологически подымать казачество, Шкуро начал самовольно формировать на Кубани нештатные части, назначать командиров. Гость, продолжая валять ваньку, принялся сетовать на несправедливо суровое к нему отношение барона.

– Опять не угодил Андрей Григорьич! Да я не в прете-ензи-ях! Сам знаю, что виноват! Грешен, люблю погулять и выпить. Каждому из нас палка нужна. Треснули б вы меня, ваше превосходительство, по башке, я б давно бросил дурковать. А то гляжу – командующий армией, наш Май, первый гуляет… Ну, думаю, нам, людям маленьким, сам Бог велел покуролесить…

Охваченный чувством неприязни, Врангель поспешил свернуть разговор. Короткая встреча укрепила его в мысли, что с такими вождями у создаваемой Кубанской армии будущего нет.

В тот же день барона навестил представитель Английской миссии генерал Кийз. Он не скрывал симпатий к кубанским самостийникам и произвёл впечатление человека, ловящего рыбу в мутной воде.

Вечером барон отправился в Пятигорск, где провёл переговоры с командующим войсками Северного Кавказа Эрдели и Терским атаманом Вдовенко. Генералами, помимо мер по укомплектованию терских частей, активно обсуждались наболевшие вопросы фронта и тыла.

Из череды бесед с казачьими верхами Кубани и Терека барон вынес твёрдое убеждение – казаки не верят в дееспособность генерала Деникина.

Двадцать четвёртого декабря Врангель выехал в Кисловодск. Проведённые там сутки он посвятил любимой супруге Ольге Михайловне, с которой встретил Сочельник.

По пути на фронт на станции Тихорецкая барон пообщался со своим преемником на посту командующего Кавказской армией генералом Покровским. Малочисленные войска Покровского с тяжёлыми боями отходили вдоль железной дороги Царицын – Великокняжеская.

Хмурым утром двадцать шестого декабря Врангель прибыл на станцию Батайск. Поезд главнокомандующего стоял у выходного семафора. В длинном штабном вагоне ярко светились все окна.

– Кипит работа! – пошутил генерал Шатилов, ближайший соратник барона, всегдашний его спутник.

Поглощённый сценарием предстоящей важной встречи, Врангель, не реагируя на ремарку, ускорил шаг. В дверях салона его охватило чувство, будто время остановило свой бег в ареале обитания руководства ВСЮР. Деникин и Романовский сидели на тех же местах, в тех же позах, что и шесть суток назад. Их бледные лица хранили прежние выражения – смесь трагизма и тщетно скрываемой растерянности. Генералы походили на восковые фигуры из знаменитого музея мадам Тюссо.

Таланты белогвардейских стратегов также не претерпели изменений, чего нельзя было сказать о ситуации на фронте. Если в прошлый раз планировалось встречное сражение на Новочеркасско-Ростовской позиции, звучали оптимистичные прогнозы, то ныне лихорадочно вырабатывались импровизации по спасению Ростова.

Вчера корпус Думенко вынудил донцов оставить свою столицу. Теперь логично было ожидать распространения красной конницы вдоль Дона в тыл добровольцам.

– Новочеркасск нужно во что бы то ни стало вернуть, – насупив чёрные лоскуты бровей, изрёк Деникин. – Прикажите генералу Мамантову исправить положение.

– Мамантова следует подкрепить. Ближе всех к нему – стоящие в Нахичевани корниловцы, – генштабист Романовский привычно конкретизировал мысль главкома.

– Да, но оттуда до Новочеркасска – тридцать вёрст, – усомнился Деникин, – пока они доберутся пешком, потеряем время, упустим инициативу.

– Лучшего варианта нет, – Романовский произнёс мягко, словно не констатировал факт, а предлагал альтернативу.

– Уф-фу-фу-фу, – завздыхал главнокомандующий, – что ж, распорядитесь, Иван Павлович. Велите полковнику Скоблину действовать моим именем. Мамантов строптив.

Романовский поднялся и быстро вышел. Сделав аккуратную пометку на карте, Деникин крутнул в пухлых пальцах карандаш, поднял воспалённые глаза на Врангеля с Шатиловым.

– Критическое положение, господа. Боюсь, Ростова нам не удержать. Стыдно, ведь мы добились превосходства над противником и в людях, и в технике…

Врангель отмолчался, приберегая для доклада аргументы по исправлению военной ситуации.

Массируя затёкшую от долгого сидения поясницу, в кабинет вернулся Романовский.

– Антон Иванович, – обеспокоенно обратился к Деникину, – полагаю необходимым вашему поезду перейти на станцию Тихорецкая.

– Преждевременно, – простецкое лицо главкома отвердело.

– Я настаиваю, ваше превосходительство, – тон начальника штаба стал учительски строг, благодаря чему диалог «олимпийцев» приобрёл театральность.

– Иван Павлович, ваша опека излишня. Уход моего поезда ударит по настроению войск. Вопрос исчерпан! Лучше послушаем Петра Николаевича. Вдруг он порадует нас хорошими новостями. Пожалуйста, сидя, Пётр Николаевич…

Прежде чем доложить о работе, проделанной в Екатеринодаре и Пятигорске, Врангель вручил главкому рапорт с описанием общей политической обстановки в казачьих областях.

– Рассчитывать на продолжение казаками борьбы, по моему мнению, трудно, – хорошо поставленным голосом, выразительно начал барон. – Казачья верхушка видит спасение в создании собственной власти, самостоятельной в вопросах внутренней и внешней политики. За главнокомандующим, – последовал корректный жест в сторону Деникина, – казакоманы предполагают оставить лишь оперативное руководство войсками. В этих условиях борьбу можно продолжать, опираясь исключительно на коренные русские силы. Поэтому особое значение приобретает удержание южных губерний Новороссии. Очаг борьбы надлежит перенести на запад. Главную базу срочно переместить в Одессу, куда начать переброску морем частей Добровольческого корпуса. Нам нужно достигнуть соглашение с поляками, которые, по имеющимся сведениям, скоро начнут масштабную войну с большевиками. Северо-Западная армия генерала Юденича переживает кризис, но при необходимой поддержке, в том числе офицерским кадром, коего у нас в избытке, её можно реанимировать. Таким образом, антибольшевистские силы образуют единый фронт от Балтийского моря до Чёрного, опирающийся на прочный тыл.

Пока Врангель говорил, Деникин не проронил ни слова и ни разу не взглянул на докладчика. Притворялся, будто внимательно читает рапорт, тогда как самого обуревали раздражённые мысли.

«Боже, как я устал от его прожектов… Опять эта заезженная пластинка… Одесса, Одесса! Разговор на эту тему уже был в Таганроге. Месяца не прошло! Все доводы «против» мною приводились… Как можно их игнорировать, находясь в здравом уме? Увод добровольцев повлечёт немедленное крушение всего фронта. И если корпус Кутепова с потерями ещё сможет пробиться к Новороссийскому порту, чтобы сесть там на пароходы, то на Кубани и Северном Кавказе останутся тысячи офицерских семей, военные училища, тыловые гарнизоны, больные, раненые, инвалиды, чиновники, другие сочувствующие нам элементы… Бросать людей на растерзание большевикам – преступно. На такую подлость я не пойду!»

Главком отложил документ в стопку других, продолжая молчать. Вид он имел предельно сосредоточенный, казалось, – вслушивается в уличные звуки, отмечая – ага, вот по-разбойничьи отчаянно свистнул паровоз… подняло галдёж вспугнутое вороньё… одышливо запыхтела машина, потащившая на юг состав с беженцами…

– Так вы, Пётр Николаевич, решительно отказываетесь командовать кубанцами? – Романовский задал вопрос, сути доклада не касавшийся.

Врангель отодвинулся вместе с массивным дубовым стулом, высвобождая колени длинных ног, упиравшихся в торец столешницы. Неудобная поза мешала сосредоточиться.

Его так и подмывало ответить вопросом на вопрос: «Вы меня не слушали, ваше превосходительство? Речь сейчас идёт о другом, о более важном».

Но, дабы «олимпийцы» не решили, что он виляет, барон выговорил с предельно отчётливой артикуляцией:

– Да, отказываюсь. При настоящей обстановке я не в состоянии что-либо изменить на Кубани. Ведущиеся против меня с разных сторон интриги сделали моё имя одиозным среди казачества.

После короткой паузы он заявил, что не может в столь трудные дни сидеть сложа руки и готов выполнять любую задачу в тылу.

– В частности, считаю своим долгом вновь обратить ваше внимание на необходимость укрепления района порта Новороссийск.

– Ну, нет! – выпав из прострации, Деникин бурно запротестовал. – Начав теперь же укреплять Новороссийск, мы тем самым признаем возможность поражения на Дону. Морально это недопустимо.

По возбуждённой интонации хозяина кабинета Врангель понял, что возражать бесполезно.

– Хочу спросить вас, Пётр Николаевич, – Романовский воткнул в барона немигающий льдистый взгляд, – к кому относите вы слова об интригах? Если ко мне, то не откажите подтвердить это в присутствии главнокомандующего.

На кого-то другого, более слабого духом, подобный приём, несомненно, оказал бы гипнотическое воздействие. Только не на Врангеля, обладавшего завидным самообладанием.

– Ежели бы я хотел назвать вас, то сделал бы это прямо, – сухие губы барона скривились в сардонической усмешке. – Удивлён, что вы усомнились в моём прямодушии. Я не знаю и знать не хочу, кто занимается интригами! – здесь Врангель позволил себе в допустимых пределах повысить голос. – Одно мне известно определенно – интриги против меня плетутся уже давно.

Ответной реплики от генерала Романовского не последовало.

Деникин встал и протянул барону руку, давая понять – аудиенция окончена. Из-за стола главком не вышел, для рукопожатия Врангелю нужно было сделать несколько шагов навстречу. Он ограничился тем, что церемонно откланялся. Затем направился к выходу.

– Ваше превосходительство! – окликнул его главком.

Врангель порывисто обернулся, ожидая упрёка за свою выходку.

– Я буду вести борьбу за Россию на данном театре до тех пор, пока это возможно, – отчеканил Деникин.

Спустя час, когда барон в своём вагоне, мысленно препарируя встречу с Деникиным, упрекал себя за излишнюю горячность, поезд главнокомандующего ВСЮР плавно тронулся с первого пути.

– Ненадолго хватило форсу. Я так и думал, что это спектакль, – улыбнулся Шатилов.

Ироничное настроение, утром овладевшее генералом, не отпускало его.

Врангель, напротив, всё больше мрачнел:

– Скверно, что они бросили Ростов на Кутепова. Если оборона затрещит в нескольких местах, у него не хватит ума эвакуировать город параллельно с отводом войск.

– У нас с тобой, Пётр Николаевич, нет права вмешиваться в происходящее. Наш статус – «состоящие в резерве».

– Как ни прискорбно признавать, Павлуша, но ты прав.

Беседу генералов прервал адъютант, принесший тревожные сведения с фронта.

10

26 декабря 1919 года

Нахичевань-на-Дону – станица Александровская

Ранним утром Корниловская дивизия выступила из Нахичевани. Накануне конница Думенко с налёта захватила столицу области Войска Донского. Теперь ударникам предстояло оказать содействие казакам, которые якобы вознамерились отбивать свой Новочеркасск. Боеспособность казачьих частей вызывала сомнение, поэтому командование корниловцев не видело смысла в контрударе, выглядевшем авантюрой. Но приказ на войне свят, и в назначенный час началось движение полков. Тем более, что после нескольких дней нахождения в резерве ударники считались хорошо отдохнувшими.

Офицерская рота первого полка была назначена в арьергард. Белов приказал взводным тщательно проверить у подчинённых состояние ног и обуви.

– Хоть самолично, господа, мотайте портянки гимназистам-реалистам, но чтоб ни один очкарик у меня не обезножел!

– Ваши шуточки дурно пахнут, господин капитан, – насупился Каюм.

Ему поддакнул командир третьего взвода поручик Бухтояров, саженного роста детина, стриженный под горшок.

Зато Маштакова казарменный юмор не уязвил. Судя по его реакции, он и не таких пассажей удостаивался.

Штабс-капитан к поручению отнёсся добросовестно. Тем более, что сыскался активный помощник. Пулемётчик Морозов агитировал молодёжь переобуваться в английские ботинки с обмотками.

– Обмоточка легче голенища, нога под ней дышит, а значит, и устаёт меньше. Обмотка не допускает вывихов, удары смягчает. Завтра, господа новообращённые ударники, поползёте вы по-пластунски в сапогах, начерпаете снега за оба голенища, ноги промочите, заболеете. А в обмотках вам такие напасти не грозят. Или в распутицу – увяз в грязи, дёрнул ногу посильней и сапог в чернозёме оставил. А ботинок зашнурован, он на ноге, как влитой. В холодную пору обмоточки лучше всякого компресса согревают. Полюбуйтесь, какими гостинцами нас тётушка Антанта с барского плеча одарила. Шикардо́с!

Морозов разорвал бумажную упаковку, на которой типографским способом были напечатаны две рыжие симпатичные лисички. Извлёк пару плотных рулонов горчичного цвета.

Для наглядности водрузив ногу на табурет, пулемётчик снизу-вверх стал медленно наматывать обмотку. Первый виток, самый тугой, захватил верхнюю часть ботинка. Затем шерстяная полоса забинтовала икру, последние витки её легли под коленом. Треугольный конец ленты имел два шнурка. Крепко их завязав, Морозов спрятал получившийся бантик за верхний край обмотки.

– Красота! – притопнул ногой, обутой на заморский манер. – Шикардос!

Несмотря на все старания, адепта пулемётчик обрёл единственного, и то в лице своего второго номера. Курскому добровольцу Арсению по метрике[76] было семнадцать лет, но выглядел он гораздо старше. Заклятый второгодник вымахал под потолок, его вороным усищам мог позавидовать унтер сверхсрочной службы.

Арсений с упоением впитывал армейские повадки. За неполные два месяца сросся с обмундированием. Гимнастёрка на добровольце укороченная, с «дутыми» нагрудными карманами, а галифе широченные, как бредень. Серая шинель пошита на заказ из улучшенного солдатского сукна. Низенькая кубанка чёрного каракуля закинута на маковку, предоставляя окружающим возможность полюбоваться причёской «а la coc». В кармашке одного из ремней двуплечной портупеи спрятан свисток, имелся у «курского соловья» и специальный шнурок для его подвязки. На другом ремне портупеи висел плоский электрический фонарик. Из револьверной кобуры торчала рубчатая рукоять самовзвода[77], от которой к поясу тянулся плетёный ремешок. Прежде у него ещё планшетная сумка с компасом на боку висела, но штабс-капитан Морозов приказал её снять.

– Баловство. Нацепите лучше лишний подсумок, комбатант[78].

Аляповатые корниловские шевроны у добровольца пристрочены идеально – ни морщинки. Подражая идейным ударникам, недоросль намертво вшил чёрно-красные погоны, лишив себя тем самым искуса сорвать их при угрозе пленения.

Военные франты в бою любят «подтягивать голенища», но Арсений попался не из робких. Дебютировал под огнём достойно. Правда, серьёзных переделок ему пока не досталось.

Комплект обмоток фирмы «Fox» сунул в вещмешок вольноопределяющийся Кудимов.

– Сгодятся, – пробасил, по-нижегородски окая.

Неожиданную смекалку по части обуви проявил прапорщик Кипарисов. Бывший семинарист, как всегда, соригинальничал. На брошенных складах каждый брал, что ему по душе. Кипарисову приглянулась связка лаптей. И теперь он нацепил лыковые плетёнки поверх сапог.

Упреждая вопрос взводного, вперившего недоуменный взгляд на ноги подчинённого, прапорщик защипнул в горсть бородёнку и пояснил, покашливая:

– Они…кх-кх… выполняют функцию галош.

Маштаков пожал плечами:

– Воля ваша. Не на строевой смотр выходим.

На Кипарисова глядя, ещё несколько добровольцев из новеньких натянули лапти на сапоги. Солдатская наука Морозова им показалась мудрёной, а хитроумие поповича – вполне подходящим.

Отмахать тридцать вёрст за один переход – задача не из лёгких. Ударники давно не совершали марафонов. Через Донбасс отступали с комфортом – по железной дороге, в связи с чем ротный не раз помянул эшелонную войну начала года.

– Будто время вспять повернулось. Снова зима и места те же самые!

Маштаков в Нахичевани усердно лечил ноги. Смазывал постным маслом болячки и потёртости. По вечерам согревал воду, мозоли отмачивал в тазу. Две ночи кряду посчастливилось ему спать, разувшись. Купил на толкучке носки из козьей шерсти. Грязное вонючее рваньё выбросил. Натянув тёплые длинные носочки, любовно намотал поверх их байковые портянки, тоже новёхонькие. Ноги нежились в сапогах, как в материнской утробе. Штабс-капитан блаженно пошевелил пальцами, на которых удалось остричь уродливые ногти, норовившие врасти в мясо.

Отдых – отдыхом, а избавиться от удручённого настроения корниловцы, выступая в поход, не смогли. Небольшой низовой ветер[79] казался пронизывающим. Вполне себе терпимый морозец расценивали, как скорый поворот на стужу с метелью.

Дивизия шла компактной колонной. Приказ был – не растягиваться, чтобы, когда дойдёт до дела, сжатым кулаком огреть Думенко по окаянному кумполу. Артиллерия роздана полкам. В строю каждой роты скрипели по снегу полозьями сани. Но гужевого транспорта было недостаточно для перевозки матушки-пехоты. Силы на марше экономились за счёт того, что в повозки складированы пулемёты, запас снаряженных лент и магазинов к ним.

У офицерской роты пять обывательских подвод[80], по одной на взвод плюс пара в распоряжении пулемётной команды, вооружённой станковыми «максимами».

Каждый ударник получил по полтораста патронов на винтовку. Над извилистой колонной зыбко реял седой пар, рождённый дыханием многих людей и лошадей.

Приятели Риммер с Львовым топали рядом, наперебой бранили казаков.

– Полки у них полнокровные, а драться не желают. Эскадрон будёновцев целую дивизию гонит! Курощупы!

– Драпанули снохачи из Новочеркасска, нам теперь из-за них ноги бить полдня. Потом – штурм!

– Не будет никакого штурма, – бросил через прикрытый башлыком погон Маштаков, шагавший в первой шеренге.

– Ну, ежели господин оракул предрекли, значит, точно не будет! – насмешливо парировал Риммер.

– Подпоручик, подтяните своё отделение, – Маштаков приструнил остряка. – Шесть человек, а растянулись кишкой. Или от ротного нахлобучки ждёте?!

Белова помянули, и он тут как тут. Недоверчиво присмотрелся к ногам ударников, обутым в нечто странное.

– Что за цирк лапотный?

Маштаков доложил причину неуставщины. Вопреки опасениям обошлось без разноса.

– На патент не рассчитывайте, прапорщик! – ротный выискал в строю Кипарисова. – Бутафория ваша облетит, как маков цвет.

– Господин капитан, разрешите обратиться? – пулемётчик Морозов шёл налегке, только полупустой холщовый «сидор»[81] за плечами да наган на боку.

– Обращайтесь.

– Разрешите подать рапорт о моём разжаловании в рядовые?!

– С какой стати? – опешил Белов.

– Для определённости положения! По содержанию я теперь рядовой солдат, желаю стать таковым и по форме.

– Тьфу! – капитан от досады плюнул. – Опять демагогия! Ничего, скоро у вас пропадёт охота остроумничать.

Ротный знал, что говорил. С каждой верстой поход становился утомительнее. Колонна долго огибала рощу, сопровождаемая базарным граем ворон, чей покой оказался нарушенным. Меж чёрных стволов деревьев мелькала пепельная полировка замёрзшего озера. Затем слева замаячили производственные строения и торчащая труба – ориентир «кирпичный завод».

Шагали уже более часа. Доброволец Сверчков начал прихрамывать. Маштаков разрешил ему присесть на сани. Коротышка заупрямился, выказывая характер.

– Отставить браваду! – взводному пришлось повысить тон.

Вольнопёр указательным пальцем вернул к переносице круглые очки в металлической оправе, съехавшие на кончик носа. С обидой зашмыгнул зелёную соплю.

– Перемотайте портянку, – Маштаков стоял на своём. – Вытряхните из сапога, что вам туда попало!

Сверчков, сопя, положил винтовку в сани, потом сам упал в них боком. Родом доброволец был из Обояни[82], сын тамошнего станового пристава[83]. Заядлый охотник, отец с малолетства привил наследнику любовь к оружию. Сверчков-старший находился в добром здравии, служил стражником в порту Новороссийск. Его благоверная и трое младших детей, покинувшие курскую землю до прихода красных, по времени уже должны были воссоединиться с главой семейства.

В Нахичевани Сверчков кое-как сменил гимназическую фуражку на солдатскую папаху с отворотом из искусственного каракуля. Головной убор ему достался старый, вытертый до плешин. Отворот с одной стороны висел собачьим ухом. Конический суконный верх, до лоска засаленный, торчал наподобие колпака балаганного Петрушки.

Балбес Арсений задирал земляка насчёт уродливой шапки. Сверчков, однако, не давал себя в обиду, огрызался. Мальчишка с виду, он был старше усача на целый год.

Шустро перемотав портянки, вольнопёр соскочил с саней. Хромоты у него, кажется, поубавилось.

Вскоре зашкандыбал и вздумал отставать другой новобранец – прапорщик Короле́ц. Этот черниговский мещанин в Добрармию угодил по мобилизации. Ему хорошо за тридцать лет. Он успел проявить себя как хитрован и трус. Заветная мечта Корольца – добиться перевода в нестроевое подразделение. Он – телеграфист. Подав рапорт, прапорщик при каждой возможности осведомлялся у комроты результатом рассмотрения прошения. Выслушав очередной отрицательный ответ, он разводил руками, дивился недальновидности начальства.

– Такие специалисты, как я, на вес золота… Я в совершенстве знаю аппараты «Морзе» и «Бодо»! Успешно освоил пишущий аппарат «Сименса и Гальске»!

Маштаков подозревал, что рапорт прапорщика использован Беловым для гигиенических нужд. Бумага на войне ценилась покамест не на вес золота, но высоко.

– Можно я присяду на сани? – Королец заискивающе заглянул в лицо взводному.

– В чём дело? – добряк Маштаков проглотил неуставное обращение.

У штабс-капитана такой напряжённый вид, будто с минуты на минуту должно произойти некое ответственное событие, о котором он предупреждён.

– Голова кружится, и устал я…

– Дышите носом. Шагайте, шагайте, прапорщик, рано уставать.

Погоны у Корольца держались на живой нитке. Как, впрочем, и шевроны. Телеграфиста пришлось в приказном порядке заставлять оборудовать шинель и гимнастёрку. Почти двое суток он увиливал. В Нахичевани всем бойцам, вынесшим отступление через каменноугольный бассейн, было разрешено носить форму полка.

– Обесценилось звание корниловца, – ворчал капитан Белов.

Дивизия шла по правому высокому берегу Дона. Глинистый обрыв к реке был здесь почти отвесен. Открывавшаяся с крутояра эпическая картина захватывала дух. Насколько хватало глаз, ширился волнистый рельеф заснеженной степи, символически помеченный редкими гребешками растительности. Внизу плавными мощными изгибами выделялось русло знаменитой реки, скованной льдами. Монолитным лёд не был, вдоль фарватера тянулась широкая полоса, имевшая чёрно-синий насыщенный колер. Там сквозь хрупкий молодой ледок просвечивала быстрая вода. Сутки назад тут прошёл ледокол, круша крутобоким корпусом ледяную толщу, упреждая замысел врага форсировать замёрзшую водную преграду, где ему заблагорассудится. Возле Дона ветер буйствовал. Под его напором причудливыми палевыми волнами гнулись камыши. Шелест их звучал вкрадчиво, словно прелюдия к трагической театральной постановке.

Ударникам было не до красот природы, они зябко ёжились, бранясь. Имевшие башлыки натягивали их поверх папах и фуражек. Прятали лица в поднятые воротники. Они не преодолели пока и трети пути.

Внезапно движение замерло. Голова колонны достигла одного из хуторов станицы Александровской, бросив длинный хвост в голом поле ветрам на растерзание. Причины остановки задние не знали. В неё с удивлением вникал авангард. Корниловцы встретились с казаками, на помощь которым спешили. Масса всадников текла в сторону, прямо противоположную Новочеркасску.

– Сто-ой! Куда-а?! – вскричал начальник Корниловской дивизии Скоблин.

Лавина продолжала ход, не уделяя внимания надрывавшему горло «цветному» полковнику. Конница шла трудным размеренным шагом, поддерживая однообразный ритм долгого похода. Глухой стук множества копыт по мёрзлой земле, позвякивание металлических частей конского снаряжения, лошадиный храп и отрывистое ржание, людское покашливание, краткие фразы команд – всё это слилось в монотонный гул, преисполненный скрытой угрозы.

Донцы выглядели угрюмыми, сутулились в сёдлах. Оставление родных земель давалось им тяжело.

Настойчивый Скоблин добился-таки от одного войскового старшины ответа, что корпус переправляется через Дон и идёт в станицу Ольгинскую.

– А где командующий? Генерал Мамантов где?!

– В Александровской, – с неохотой процедил офицер.

Скоблин с вестовым рванул в станицу. Скакать корниловцам пришлось по обочине. Встречная казачья колонна, занимавшая всю ширь трактовой дороги, ни на шаг не потеснилась в сторону.

11

26 декабря 1919 года

Станица Александровская

Из окна станичного правления генерал-лейтенант Мамантов сумрачно взирал на отступление своих войск. 4-й Донской корпус, лучший в армии, отходил без нажима со стороны противника, фактически драпал. Тем не менее, Мамантов не считал себя виновным в происходящем. Ответственность за катастрофу он всецело возлагал на добровольцев, просвистевших Ростов.

Поза генерала отражала драматизм ситуации. Высокий, осанистый, он стоял, по-наполеоновски сплетя руки на груди, выставив вперёд левую ногу и насупив клочковатые чёрные брови, чуть тронутые сединой. Его знаменитые усы, на которые, по остроумному выражению одного донского газетчика, можно намотать любой реввоенсовет[84], поникли. Других таких усищ не было на всём белом Юге. Общая длина их достигала шести вершков[85]. Пышные, любовно расчёсанные на стороны, заострённые на концах, они являлись визитной карточкой героя Тихого Дона. Совсем недавно генеральские усы имели жгучий цвет воронова крыла, но последние неудачи заметно их посеребрили. На скулах усищи переходили в подусники, укреплявшие грандиозную волосяную конструкцию.

Правильные черты лица Мамантова выдавали знатную породу. Большие умные тёмно-карие глаза начальственно строги. Нос прям, но не остр и не костист, идеальной лепки. Щёки и подбородок чисто выбриты при любых обстоятельствах. Цвет лица здоровый, морщинки только у глаз, и то чуть заметные. Причёска аккуратнейшая. Волосы почти полностью седы, но не поредели, топорщились жёстким бобриком.

В умении Мамантова носить военную форму отмечалась особая элегантность. Мундир, пошитый из превосходного сукна лучшим портным, подчёркивал достоинства генеральской фигуры, сохранившей, несмотря на годы, стройность. Узкая талия, прямая спина, широкие плечи, ни намёка на брюшко. Из-за ворота кителя выглядывал белоснежный крахмальный воротничок. Такой же белизны манжеты окаймляли обшлаги рукавов. На груди по французской моде – большие накладные карманы, застёгнутые на клапаны, вырезанные фигурной скобкой. Из правого кармана свешивалась серебряная цепочка от часов, второй конец её прятался за отутюженным бортом кителя. Мягким полевым погонам с тёмно-зелёными зигзагами вольготно на просторных плечах.

В отличие от других военачальников столь высокого ранга Мамантов не имел боевых наград, обязательных для постоянного ношения, таких, как ордена Св. Георгия и Св. Владимира. Из щекотливого положения он вышел, поместив на грудь крест «За степной поход» на георгиевской ленте. Этой наградой, смотревшейся скромно и даже простовато, могли похвастаться немногие. Выше креста красовался знак об окончании Николаевского кавалерийского училища – золотой распластанный орёл с Андреевской звездой, эмблемой Императорской гвардии.

«Донская стрела» Константин Константинович Мамантов вопреки укоренившимся слухам не был «природным» казаком. Он родился в 1869 году в Санкт-Петербурге в семье гвардейского офицера. Рано осиротев, воспитывался дядей-сенатором, женатым на сестре премьер-министра графа Коковцова. Сановный опекун обеспечил отпрыску старинного и богатого дворянского рода хорошее образование, а также старт достойной карьеры. Окончив кадетский корпус и привилегированное военное училище, Константин вышел корнетом в Лейб-Гвардии Конно-Гренадерский полк. Способный молодой офицер отличался гипертрофированным чувством гордости, болезненным самолюбием и вспыльчивостью. Благодаря им он получил репутацию отчаянного бретёра[86].

Импозантный Мамантов пользовался вниманием дам петербургского света. Амурные приключения увенчались дуэлью, поставившей крест на карьере блестящего корнета. Суд чести исключил его из списков полка. Мамантов продолжил службу в номерном драгунском полку, стоявшем в польском захолустье. В память о гвардии ему остались лишь пышные усы – гордость конно-гренадер. Остро переживая изгнание из столичного общества, Константин вышел в отставку.

Вскоре, однако, благодаря родственным связям он добился зачисления в Донской казачий Ермака Тимофеевича полк. Тогда же по особому ходатайству Мамантов стал приписным казаком станицы Раздорской. Его чин штаб-ротмистра был переименован в подъесаула. Служба в казачьей части в сравнении с бесславной отставкой виделась Мамантову меньшим злом.

Как оказалось, он попал в среду людей, наравне с ним ценивших лихость, волю и независимость. Новый сотенный командир быстро стал своим для казаков. Причём это ему удалось сделать, не расставаясь с врождёнными барскими привычками.

С началом войны с Японией есаул Мамантов подал прошение об отправке на фронт. Прибыв на Дальний Восток, он участвовал в боевых действиях в составе Читинского полка. Свои первые боевые награды получил вполне заслуженно.

Участие в войне благотворно отразилось на карьере Мамантова. Он был повышен в чине. Учёба в академии Генштаба его не прельщала, а вот возможность перевода в 1‐й Донской генералиссимуса Суворова полк Константин Константинович воспринял как большую удачу. Подобный поворот судьбы с небольшой натяжкой можно было приравнять к возвращению в гвардию. Первый Донской дислоцировался в Москве, которая для любого истинно русского человека была, есть и будет первопрестольной столицей.

Полученная должность помощника командира по строевой части вполне устраивала сорокалетнего войскового старшину. Московский период выдался благоприятным для Мамантова. Здесь он сочетался первым, несколько поздним, весьма выгодным для него браком с баронессой фон Штемпель. В положенный срок у них родилась дочь.

Строевым руководителем Константин Константинович проявил себя заурядным. Образованная офицерская молодёжь в кулуарах критиковала слабые познания усача в тактике и стрелковой подготовке. Зато ему не было равных по части беспредельной любви к лошади и верховой езде. Мамантов увлекался парфорсной охотой[87], скачками, а также шведской гимнастикой. К водке был равнодушен, за праздничным столом ограничивался бокалом хорошего вина. Пьянство считал пороком. Хмельные, небрежно одетые офицеры из опасений получить разнос боялись попадаться ему на глаза.

Войну с Германией он встретил командиром 19-го Донского полка. Великая война носила позиционный характер, кавалерии в ней была отведена скромная роль. Девятнадцатый Донской не записал в свой актив заметных успехов, соответственно его командир не удостоился новых орденов. Но очередной чин он получил без задержки. Октябрь 1917 года полковник Мамантов встретил на фронте во главе бригады.

Во время войны в его семейном положении произошли серьёзные изменения. От болезни умерла жена. Вдовцом Константин Константинович оставался недолго, женившись на дочери крупного биржевика Сысоева.

Фронт рухнул, казачьи части возвращались в родные станицы. Вернулась на Дон и бригада Мамантова. Там полковник начал формировать белопартизанский отряд. Собранная им сотня присоединилась к отряду походного атамана Попова, который собирался уходить в зимовники[88] от подступивших к Новочеркасску большевистских полчищ. Не разделяя сепаратизма донцов, Мамантов стоял за объединение с Добровольческой армией генерала Корнилова. Его голос оказался одиноким.

В марте на Дону широко полыхнуло антисоветское восстание. Партизаны Попова, закалившиеся за время Степного похода, активно поддержали повстанцев. Полковник Мамантов бросил клич: «Казаки, на коня!» Станичники увидели в нём вождя. Вскоре его отряд вырос до десяти тысяч бойцов. Константин Константинович лично возглавлял атаки, был трижды ранен, к счастью, легко. Его популярность стремительно росла. Приписная станица произвела Мамантова в почётные казаки. За успехи в освобождении Тихого Дона он получил долгожданный чин генерал-майора.

Войсковой группе Мамантова было поручено овладеть Царицыным. Красные сильно укрепили город на Волге, противоборство затянулось на многие месяцы. Трижды Мамантов водил казаков на штурм и всякий раз терпел неудачу. Силы противника были превосходящими, ураганный огонь артиллерии буквально сметал атакующих. Царицынская операция ознаменовала чёрную страницу военной биографии Мамантова. Вместе с тем, Константин Константинович приобрёл бесценный опыт командования крупными соединениями и… погоны генерал-лейтенанта.

В начале 1919 года по ряду причин Донская армия оказалась на краю полного крушения. Казаки массово оставляли фронт. Почти вся территория области Войска Донского перешла в руки врага. Генерал Краснов сдал атаманскую булаву[89]. Вновь избранный атаман Богаевский, в отличие от своего предшественника, был готов к плотному сотрудничеству с Добрармией. Донские части вошли в состав Вооружённых сил Юга России, возглавляемых генералом Деникиным.

Мамантов получил под начало конный корпус, сперва – 2-й Сводный, затем – 4-й Отдельный. Во главе последнего генерал и совершил свой легендарный рейд по глубоким тылам врага.

За сорок дней казачья конница прошла две тысячи вёрст, громя тыловые коммуникации и склады красных, уничтожая их живую силу и распыляя запасные части. Мамантов постоянно находился в гуще событий. Лично производил разведку, допрашивал пленных. Травма ноги, а затем контузия не вывели его из строя, генерал лишь пересел с коня в фаэтон. Он выступал перед населением, призывая к свержению большевизма. Агитация не носила голословного характера. Казаки раздавали жителям провизию и обмундирование с захваченных складов.

Тихий Дон торжественно встретил героя рейда. Войсковой Круг наградил его серебряной шашкой. Донская стрела, Вихорь-генерал, Краса Дона – каких только эпитетов не удостаивали Мамантова восторженные передовицы белогвардейских газет. Точно в честь новоявленного святого репортёрами ему составлялись «акафисты»[90]. Статус народного любимца обеспечил генералу иммунитет за потворство грабежам, массово творившимся его войсками во время набега.

Полки Мамантова вернулись обременённые баснословной добычей. В растянувшемся на тридцать вёрст обозе тащились тяжелогружёные возы мануфактуры и бакалеи, столового и церковного серебра. Погонщики гнали гурты племенного скота. С боем вырвавшись из красного кольца, генерал Мамантов немедленно передал по радио привет родному Дону, хвастливо сообщая, что везёт родным и знакомым богатые подарки. Далее оглашался длинный перечень этих подарков, до икон в золотых окладах включительно. В ставке Главкома предпочли закрыть глаза на тёмную сторону в целом удачной войсковой операции.

В октябре-ноябре донцы Мамантова вместе с кубанцами Шкуро прикрывали правый фланг Добровольческой армии, защищая Воронеж и узловую станцию Касторная. Силы вновь оказались неравными. Несмотря на отчаянное сопротивление, казачьи корпуса были отброшены на юг.

Тогда же на должность командармдобра [91] заступил генерал Врангель, давний антагонист Мамантова. Барон не видел у казачьего генерала способностей военачальника, считал, что под его началом конница занимается исключительно грабежом. С одобрения Ставки Врангель отрешил Мамантова от должности командующего конной группой, сколоченной из донских, кубанских и терских полков. На его место назначил генерала Улагая.

Кадровая ротация вылилась в серьёзный конфликт. Вместо того чтобы вернуться к обязанностям корпусного командира, Мамантов отказался подчиняться лицу, не принадлежащему к Донской армии и младшему по службе. Свои претензии генерал разослал по всем инстанциям. Копии телеграмм полетели во вверенные ему полки. Затем «Донская стрела» самовольно убыл в тыл, сказавшись больным. В интервью прессе он с откровенным злорадством констатировал, что донские части, узнав о самоустранении своего вождя, панически бегут.

Вопиющий проступок заслуживал самого строгого наказания. Но для предания смутьяна военно-полевому суду главком Деникин не имел ни возможностей, ни характера. Он ограничился отрешением Мамантова от командования корпусом. Но даже сравнительно мягкий приказ наткнулся на категорическое его неприятие командующим Донской армией Сидориным, считавшим Мамантова незаменимым. Сидорина поддержал атаман Богаевский, обычно предельно лояльный к руководству ВСЮР.

4-й Отдельный корпус был возвращён в состав Донской Армии, и Мамантов остался во главе его. Казаки с энтузиазмом отреагировали на возвращение любимого генерала. Корпус быстро собрал значительное число шашек и в декабре на дальних подступах к Новочеркасску, уклоняясь от столкновений с конницей противника, нанёс пару сильных ударов его пехоте.

Эти успехи не изменили общей ситуации на фронте и тем более не компенсировали ущерба, нанесённого дисциплине выходкой Мамантова. А своенравный «Вихорь-генерал» как всегда считал себя правым и продолжал публично пенять генералам Романовскому и Врангелю за то, что те держат донцов в качестве пасынков.

Столицу Тихого Дона отстоять не удалось. Когда пал последний рубеж обороны – персияновские укрепления, величавшиеся в газетах «неприступным валом», – казаки поспешно очистили город.

Ещё утром Мамантов всерьёз примеривался, как отбивать Новочеркасск, но тут на него свалилось известие, будто добровольцы оставили Ростов. Испугавшись окружения, генерал отдал приказ о немедленном отходе на левый берег Дона по плавучему мосту.

…Второй час Мамантов наблюдал сквозь грязное стекло, как спасаются бегством полки его прославленного корпуса. Обрыдла станичникам война, особенно по такой дрянной погоде. Испокон веку казачки́ не любят воевать зимой, пора их побед – лето. И никакими грозными приказами не повернуть сотни вспять. Из-под палки казак не воюет. Пора уяснить эту простую истину высоколобым генштабистам, окопавшимся в комфортных кабинетах и вагон-салонах.

Главной улицей шла дивизия генерала Татаркина – замыкающая. Пора уже было и корпусному командиру собираться в путь. Внушая уверенность войскам, Мамантов решил отходить с арьергардом. С той же целью над крыльцом полоскался его личный значок.

Низовик крепчал. Только что в воздухе плавно кружили белые хлопья – крупные, но редкие, и вот уже с неба повалило, как из прохудившегося мешка. Изображение за оконцем благодаря снежной мути утратило чёткость. Сейчас для корпуса главное – форсировать Дон до метели.

Краем глаза генерал зацепил на периферии движение, выпадающее из общей картины. Повернул голову влево. За резкое движение пришлось расплачиваться болью, сдавившей виски. Жуткая мигрень терзала Константина Константиновича с вечера. Ощущение было такое, будто содержимое черепа похрустывало.

К станичному правлению приближались трое конных. По посадке генерал издалека определил в них не казаков. Секунда, другая – и вот уже стали различимы красно-чёрные погоны на плечах, голубые щитки и трёхцветные углы на рукавах шинелей. Мамантов, воспитанный на безукоризненных цветовых гаммах гвардейского обмундирования, к форме добровольцев относился саркастически, в кулуарах сравнивая её с нарядами клоунов из цирка Чинизелли[92].

Первый всадник был офицером. Рослый серый жеребец под ним имел недурной экстерьер. Будучи никудышным наездником, корниловец зачем-то мчался отчаянным галопом. Останавливая скакуна, он сильно рванул поводья на себя. Конь адекватно ответил на грубость, запрокинув голову и взвившись на свечу. У офицера не хватило ума ослабить повод и резко податься вперёд, тяжестью своего тела понуждая жеребца опуститься на четыре ноги. Но в седле корниловец, проявив прямо-таки обезьянью цепкость, удержался.

Храпящий конь топтался на задних ногах, передними отчаянно лягая воздух. В этот миг горе-джигит имел все шансы опрокинуть жеребца на спину. Падение грозило обоим переломом позвоночника. Ситуацию спас вестовой, умевший обращаться со строптивыми лошадьми. Покинув седло, он схватил офицерского коня под уздцы и сильной рукой его усмирил.

Офицер неуклюже спешился и, отряхивая от снежной каши полы шинели, направился к крыльцу. Из-под башлыка открылся погон с двумя просветами. Худое смуглое лицо полковника Скоблина искажала гримаса злобы.

Узнав корниловца, Мамантов не поспешил ему навстречу. Даже от окна не отвернулся, лишь сменил позу. Правую руку заложил за борт кителя, а левую сунул в карман синих шаровар, украшенных двойным красным лампасом.

Как ни в чем не бывало генерал продолжил разглядывать жеребца серой масти, приплясывавшего у коновязи. Тот был не так хорош, каким показался на первый взгляд. Кроме провислой спины обнаружилась высоконогость, крайне нежелательная для племенных лошадей.

12

26 декабря 1919 года

Станица Александровская

В смежном помещении, приспособленном под приёмную и телеграфную, произошёл короткий диалог, после которого в дверь заглянул адъютант в щегольском френче.

– Разрешите, ваше превосходительство? К вам начальник Корниловской ди…

Доклад прервал полковник Скоблин. Распахнув дверь, он технично обогнул адъютанта и предстал перед Мамантовым.

– Ваше превосходительство, вопрос безотлагательный! – бросил к папахе ладонь, облитую хромовой перчаткой.

– Чем обязан? – генерал насупился, недовольный бесцеремонностью посетителя.

– Ваше превосходительство, Корниловская дивизия по приказу генерала Кутепова прибыла для содействия вашему корпусу в овладении Новочеркасском! – Скоблин отчеканил без запинки, но в его звенящем голосе и напряженной стойке угадывалось волнение.

– Какой смысл возвращать Новочеркасск, когда сдан Ростов? – резонный вопрос был задан Мамантовым с горькой усмешкой.

– Ростов в наших руках, – ответ последовал молниеносный.

– Э-э-э…но по моим сведениям, – начав выстраивать сложную фразу, генерал с ужасом осознал, что, судя по всему, он попался на удочку.

Слух о падении Ростова донцами не проверялся. Возможно, это была дезинформация, намеренно подброшенная красными.

Умолкнув на полуслове, Мамантов переваривал услышанное, обдумывая линию дальнейшего поведения. К вундеркиндам типа Скоблина он относился пренебрежительно.

«Скороспелый продукт школы прапорщиков, по недоразумению вознесшийся в полковничий чин! Не получив качественного военного образования, не зная службы, традиций… И он не просто полковник… Ничтоже сумняшеся[93] он набрался наглости начальствовать над целой дивизией! Какие тактические решения может родить его полудетский мозг?»

Генерал ошибочно причислял Скоблина к выпускникам школы прапорщиков. Корниловец окончил полный курс Чугуевского юнкерского пехотного училища, куда поступил до войны. Узнай Мамантов данный факт, мнение его осталось бы прежним. Он оставлял за выскочкой Скоблиным право командовать ротой, не более. По возрасту корниловец был ровно вдвое моложе Мамантова, в октябре отпраздновавшего пятидесятилетний юбилей.

Выработав позицию, генерал привычным жестом расправил на стороны свои замечательные усы и решительно заявил, что генералу Кутепову он не подчинен.

– Разве в этом дело?! – с досадой воскликнул Скоблин. – Нужно спасать Новочеркасск, и я полностью в вашем распоряжении!

Молодой полковник тщился достучаться до совести старого вояки. Судя по реакции, частично это ему удалось.

– Половина моего корпуса уже на том берегу. Я не могу вернуть казаков обратно, – признался Мамантов смущённо.

Возникла пауза, в ходе которой генерал, казалось, колебался в выборе решения.

– Брать Новочеркасска не буду! – в итоге рубанул он, пятнисто багровея.

– Прошу вас переговорить по прямому проводу с генералом Кутеповым, – Скоблин настаивал на своём.

– Повторяю, полковник, я Кутепову не подчинен, – раздражаясь от упрямства корниловца, Мамантов набычился.

– Тогда, ваше превосходительство, прикажите соединить непосредственно со Ставкой главкома.

Второй раз за считанные минуты генерал замялся. Благодаря нахрапистости Скоблина важный разговор происходил при открытой двери. Его невольными свидетелями стали адъютант и офицер связи. В преданности адъютанта Константин Константинович не сомневался, а вот прикомандированный связист был тёмной лошадкой. Неизвестно, что он покажет, если вдруг начнётся дознание.

– Хорошо, – нехотя согласился Мамантов.

Дежурный генерал Ставки подтвердил приказ Кутепова. Выслушивая говорливого собеседника на другом конце провода, Мамантов терзал пушистый ус и всё больше мрачнел. Ответную тираду он выдал в резкой форме.

– Я уже объяснил полковнику Скоблину, в чём дело. Добавлю, что опасаюсь оттепели и порчи переправ. В случае неудачи погублю весь корпус, цвет Дона. Посему категорически заявляю – брать Новочеркасск не могу!

Скоблин, внимавший каждому слову казачьего генерала, плотоядно ощерился. В нижней челюсти корниловца обнаружилось отсутствие одного резца. Вкупе с хищными повадками это делало его похожим на дерзкого архаровца[94], каковым в глубине души он, собственно, и являлся.

Закруглив неприятный разговор со Ставкой, Мамантов объявил, что должен следовать за своим корпусом. Столичный казак не знал Донской области, сюрпризы погоды его страшили, их последствия рисовались в преувеличенном виде. Скоблин, исчерпав все возможности удержать конницу, тяжело молчал, кусая губы и теребя пальцами георгиевский темляк наградной сабли. Сделав усилие над собой, он попросил у Мамантова разрешения воспользоваться его линией связи.

– Хочу выяснить у своего командования, что мне теперь делать.

– Аппаратная в вашем распоряжении, – гостеприимный жест демонстрировал, что генерал-лейтенант не опустится до сведения мелочных счётов.

Телефонной связи со штабом Добровольческого корпуса не было, но телеграфная наличествовала. Наудачу к проводу подошёл сам генерал Кутепов.

Скоблин доложил о создавшемся положении. К этому времени Мамантов покинул здание, и корниловец мог не стесняться в выражениях. Интеллигентного вида прапорщик-телеграфист густо краснел, слушая резкие эпитеты в адрес казачьих военачальников.

Буквопечатающий аппарат Юза отрывисто застучал. Пришло в медленное движение колесо с выгравированными по окружности знаками алфавита, печатая их на узкой бумажной ленте. Полковник внимательно читал сообщение, которое телеграф выдавал без предлогов и местоимений.

«Николай Владимирович дай дивизии отдых возвращайся обратно Нахичевань. Новая задача дивизии оборонять подступы Нахичевани. На левом фланге будет Терская дивизия генерала Топоркова…»

– Александр Павлович, – Скоблин без паузы начал диктовать ответ, – я вижу по всему, что Ростова нам не удержать. Чтобы выгадать время для эвакуации города, вам достаточно имеющихся сил. Разрешите мне перейти за Дон здесь, в станице Александровской. Кроме этой переправы, другой нет до самого Ростова…

Дожидаясь ответа, Скоблин закурил. Сосредоточенно потягивая горький дым, он думал, что предложил оптимальный выход. Ростов можно было удерживать только в паре с Новочеркасском. Теперь коннице Думенко открыты ворота в тыл ростовского укреплённого района.

Кутепов продублировал своё приказание и объявил о конце связи.

Телеграфист начал собирать оборудование. Скоблин предложил ему папиросу, но юноша оказался некурящим.

– Когда ваше начальство, прапорщик, будет выспрашивать о том, чего я наговорил, не терзайтесь попусту. Вижу, лукавить вы не обучены. Говорите, что слышали. Моя репутация не пострадает.

Достав служебную книжку, полковник быстро написал распоряжение. С треском криво выдрал листок. Выскочил на крыльцо, протянул записку вестовому.

– Аллюр три креста[95]. Лети к нашим, отдай капитану Францу.

В авангарде дивизии находился малочисленный третий полк, которым временно командовал хорватский офицер-инвалид.

– А вы тута один останетесь, ваш высокоблагородь? – унтер понимал ответственность за начдива.

– Зачем? Эвон прапорщик с казаком, – Скоблин указал на копошащихся у повозки связистов. – Лети пулей, Терентий. Ничего со мной не случится, красные ещё далеко.

Вскоре Корниловская дивизия вошла в Александровскую. В сторону Новочеркасска было выставлено сторожевое охранение. Иззябшие ударники шустро рассосались по хатам. Грелись, кипятили воду, заваривали чай, обедали своими запасами. Те, у кого покрепче нервы, успели подремать, не снимая снаряжения.

Спустя два часа Скоблин вновь соединился со штабом корпуса, уже по дивизионному полевому телеграфу. Тревожить Кутепова полковник не стал. Вызвал начальника штаба корпуса генерала Достовалова. Подробно выспросил у него обстановку под Ростовом. Отдельно поинтересовался, остаётся ли в силе приказ комкора.

Достовалов тезисами обозначил положение на фронте. На левом фланге дроздовцы и конница генерала Барбовича отбили все атаки, перешли в контрнаступление и уже сами гонят противника. В центре Терская дивизия ликвидировала прорыв на своём фронте. И только на правом фланге, где корпус Мамантова самовольно бросил фронт, картина была безрадостной.

Последнее обстоятельство Скоблину, находившемуся на участке, открытом донцами, можно было не разъяснять.

Ответ Достовалова завершался фразой: «Приказание генерала Кутепова остаётся в силе».

Скоблин досадливо зарычал, чтобы не выматериться в присутствии большого числа подчинённых. Скомкав телеграфную ленту, швырнул её в угол и приказал начать движение вспять. Предчувствия полковником овладевали самые дурные.

13

26 декабря 1919 года

Нахичевань-на-Дону

Корниловская дивизия выступила. В Нахичевань был выслан конный разъезд. Части шли в обратном порядке, теперь колонну венчал первый полк.

Рядовые ударники плохо понимали смысл лихорадочных метаний по Придонью. Многие сердились на пустую трату сил.

– Лучше б к обороне готовились!

Росла тёмная злость на казаков. Их уже не только Львов с Риммером чихвостили, а половина офицерской роты.

– Не понимаю, почему начальник дивизии не приказал арестовать генерала Мамантова! – громогласно возмущался взводный Каюм. – Прямая измена!

Пулемётчик Морозов тихонько, дабы не заслужить нового упрёка в красной пропаганде, зудел, что в РККА для командира любого ранга подобный финт неминуемо бы закончился расстрелом.

Мобилизованные мысленно радовались, что избежали кровопролития.

– Суммарно… кх-кх… путь до Александровской и обратно короче, чем от Нахичевани до Новочеркасска, – у Кипарисова, как всегда, была собственная логика.

Один лапоть прапорщик уже посеял, но со вторым расставаться не спешил.

– Какая-никая, а защита основной…кх… обуви…

Ретивая молодёжь – Сверчков, Арсений и им подобные – жалела, что бой за Новочеркасск сорвался. Мальчишки мечтали отличиться на поле сражения.

Штабс-капитан Маштаков помалкивал, не выходя из загадочного образа. Словно зная страшную тайну, он терзался мыслью, стоит ли открывать ларец Пандоры[96].

Разгулявшийся ветер с Дона порывисто бил ударников в спины, будто непрошеных гостей взашей выталкивал. Косо летели снежные заряды. Зловеще высвистывала позёмка, ровняя рытвины по обочинам тракта. Корниловцы нахохлились, скрючились, утеплялись, как могли. Все разговоры умолкли, движения стали скупыми. Бойцы экономили силы.

Скоблин ехал впереди офицерской роты, припав к запорошенной снегом гриве коня. В какой-то момент у полковника возникло ощущение, будто сквозь пургу он пробивается в одиночку. Оглянулся и обомлел. Безмолвная чёрная колонна, ползущая за ним, до боли напоминала похоронную процессию.

Обратная дорога обычно кажется короче. Сейчас это правило не работало. Конца и краю не предвиделось томительному движению. Вдруг в снежной мгле завиднелись всадники. Первые шеренги привычно взяли ружья наизготовку, но опустили, узнавая свой разъезд. Низенькая гривастая савраска, ходившая под начальником разведки Баранушкиным, была известна всему полку.

Разведчик чёртом подскочил к Скоблину. Его выдубленная ветрами физиономия имела непривычно смущённое выражение.

– Господин полковник, – удавленником просипел Баранушкин, – Нахичевань занята большевиками.

– Как – занята?! – обомлев на миг, Скоблин в следующую секунду взъярился. – Да вы пьяны, поручик!

– Никак нет, Нахичевань занята, – Баранушкин хрипел своё.

Прибабахнутый, с плавающим взглядом, потерявший голос, он действительно выглядел неадекватным.

– Быть того не может! Вам померещилось. Немедленно поворачивайте и проверьте, – обуздав эмоции, начдив заговорил в обычной своей манере – подчёркнуто спокойно, властно, с едва различимой усмешкой.

– Слушаюсь! – поручик вяло махнул рукой у виска, повернул и поскакал обратно.

За ним, перекрестившись, умчались разведчики – вольноопределяющийся Фокин, призовой стрелок, и разбойничьего вида кубанец Пащенко по прозвищу Кудеяр.

Скоблин знал Алёшу Баранушкина с Ледяного похода. Отчаянный малый, бессребреник, тот ни разу не замечался во вранье. Да и насчёт водки был аккуратен. Ума сроду не пропивал.

Полковнику стало стыдно, что он наорал на старого корниловца. Рефлексировать Скоблин не умел, но знал правило – командир обязан быть справедливым.

«При первой возможности извинюсь», – сделал зарубку в памяти и переключился на новую проблему.

Со стороны арьергарда, где шёл третий полк капитана Франца, послышалась яростная пулемётная стрельба. Объяснение этому напрашивалось одно – большевики из Новочеркасска догнали дивизию.

– Шире шаг, офице-ерская! – рявкнул Скоблин.

Авангарду надлежало скорее закрепиться на окраине города, пропустить полки, шедшие следом, став арьергардом, сомкнуть ряды и так причесать зарвавшихся «товарищей», чтоб у тех надолго отпала охота рыпаться. По крайней мере, до утра.

– Бего-ом арш! – донеслась следующая команда.

Корниловцы рванули наперегонки с повозками. Опять молчком, только сбивчивое дыхание, многоногий трудный топот, бряканье амуниции, шлепки вожжей по потным лошадиным спинам, храп…

Офицерская рота достигла Нахичевани. Равняя ряды, переводя дух, рукавами промокая сырые лбы, ударники втягивались в крайнюю улицу. Вразнобой застучали по булыжнику сапоги, защёлкали подковы. Полозья саней натужно скрипели, уродуясь о камни. Армянский городок выглядел мирно. Бледным светом делились фонари, в их мутных ореолах хаотично кружили белые «мухи».

У перекрёстка рота замедлила шаг. Впереди на мостовой валялись трупы. Распростёртую на боку лошадь отличала приметная масть, так называемая «дикая» – светло-жёлтая шерсть, длинная чёрная грива и хвост – вороная метёлка. Придавленный кобылой всадник разметал в стороны руки. Слетевшая со стриженой головы папаха укатилась аж на середину перекрёстка. Выпуклую скулу офицера разворотила пуля, из страшной раны торчал осколок кости.

– Наш разъезд перебили… – трагическим шёпотом высказал догадку Риммер.

– Поручик Баранушкин, – Белов опознал мертвеца.

Скомандовав «рота, стой», капитан отправил посыльного к начдиву. Быстроногий Сверчков не успел завернуть за угол, как на другом конце улицы из тьмы высунул угловатую морду бронеавтомобиль. Он походил на громоздкий брусок, склёпанный из грубых листов металла. Заднюю часть его венчала пара приземистых цилиндрических башен, из которых щерились курносые рыла «максимов». Чихнув карбюраторным двигателем, броневик бойко покатил вперёд, подпрыгивая на брусчатке. За ним, как цыплята за курицей, бежали пехотинцы. Станковые пулемёты загоготали хором, насквозь прошивая улицу свинцом. Офицерская рота в беспорядке хлынула назад.

То, что Нахичевань оказалась в руках врага, противоречило здравому смыслу. Откуда здесь было взяться красным?! Не с неба же они свалились! Скоблин, обладавший наибольшей оперативной информацией, предположил, что за те несколько часов, пока его дивизия возвращалась в город, на фронте разразилась катастрофа.

Так оно и было. Наличие у противника крупных конных масс позволяло им свободно гулять меж разрозненных очагов белой обороны. Нахичевань стремительно заняла четвёртая дивизия Оки Городовикова, а шестая дивизия Семёна Тимошенко ворвалась в Ростов. Оба соединения входили в состав конармии Будённого. Город праздновал Рождество, и появление красных некоторое время оставалось незамеченным гарнизоном и населением.

Впереди будёновской кавалерии двигались броневики «Остин-Путиловец». Их тяжёлые пулеметы выкашивали попадавшиеся мелкие подразделения добровольцев.

Корниловцы оказались между Сциллой и Харибдой[97]. Мосты в Ростове и в станице Александровской уже захватили красные. Сзади мощно напирала конница Бориса Думенко. Третий полк, пятясь, с трудом сдерживал её натиск. От разгрома бойцов капитана Франца спасали глубокий снег и ранние декабрьские сумерки. Противник давил по тракту, не решаясь обходить по целине.

Для большевиков столкновение с крупной воинской частью белых также оказалось неприятным сюрпризом. «Максимки» из башен броневика поливали наобум. Корниловцы отделались тремя легкоранеными. Схоронившись за домами, ударники в ответ палили из-за углов. С минуты на минуту ждали свою артиллерию.

Подлетели лёгкие сани, запряжённые резвой лошадкой. В них, держась за борт, на корточках сидел командир первого полка Гордеенко. Он высигнул из санок на полном ходу, только полы шинели взметнулись и опали крыльями. Козырнув, полковник предстал пред Скоблиным. Молодые отцы-командиры, порывисто жестикулируя, искали выход из ловушки. Судя по отсутствию распоряжений, тщетно.

Тем временем штабс-капитан Маштаков боком продирался сквозь сгрудившихся за укрытием однополчан. Прямо-таки толпа, а не офицерская рота, и реакция у неё соответствующая.

– Куда прёте, как медведь?!

– Осторожней со штыком, шляпа!

Приблизившись к начальству, Маштаков выкрикнул, обращаясь к Скоблину, который в этот момент удачно обернулся в его сторону.

– Господин полковник, здесь, это самое, понтонный мост через реку!

Начдив обладал отличным слухом и завидной реакцией. По-собачьи лязгнув челюстью, он радостно оскалился. Над верхней губой полковника встопорщились чёрные стрелки усов.

– Времянка! Ай, молодчага, капитан! Офицерская за мно-ой!

Скоблин во главе роты бросился к реке. Бежали гурьбой под откос, в сутолоке главной заботой было не споткнуться. Упадёшь – затопчут задние.

Тёмный дощатый настил, дугой соединивший берега Дона, контрастно выделялся на фоне заснеженного льда. Местные жители называли его «Таганрогский мост».

На противоположном пологом берегу суетилась кучка людей. Вероятно, они заметили катившийся с горы человеческий ком. Бабахнуло несколько выстрелов.

– Господин полковник! – не своим голосом заорал Львов, первым достигший настила. – Они солому тащат! Мост поджигать!

– Вперёд! – Скоблин взбежал на переправу.

Корниловцы ураганом пронеслись по мосту. Яростная дробь двух сотен сапог заставила жидкий настил ходить ходуном. Добежав до цели, ударники разметали горящую солому и с руганью набросились на поджигателей, оказавшихся мамантовцами. Командовавший ими бородач хорунжий растерянно оправдывался.

– Господин полковник, мы ж думали – краснюки! Да, рази ж мы стали б в своих пулять?

К переправе вереницей устремились подводы и артиллерийские запряжки. Скоблин лично регулировал движение, запуская на мост одновременно не более двух повозок и устанавливая между ними дистанцию в двадцать саженей[98]. Потом по зыбкому настилу пошла пехота.

Второй Корниловский полк, задерживая врага, принял уличный бой, куда более непредсказуемый и жестокий, чем любое сражение в чистом поле. Пули сыпались отовсюду – из-за углов домов, из подворотен, из чердачных окон, с крыш. Остроконечные кусочки свинца в мельхиоровой облатке, деформируясь при рикошете от камня фасадов и мостовой, наносили жуткие раны. В тесноте улиц невозможно было оценить силы противника и развернуться для контратаки. Фланги как таковые отсутствовали, завладевшие инициативой красные просачивались дворами, били в спину.

Сёстры милосердия не успевали перевязывать раненых. Лена Михеева, слабая после тифа, быстро выбилась из сил. Присев на снег возле прапорщика, поймавшего пулю в бедро, она с трудом смогла расстегнуть на нём брюки и спустить их до колен вместе с кальсонами. Тщилась остановить ручей артериального кровотечения. Офицер был в сознании, стыдливо прикрывал пах, потом он вдруг засучил ногами и затих. У отвыкшей от подобных шоковых сцен Лены защипало в глазах.

Жанна Баранушкина, стоя на коленях, бинтовала голову ударнику, лишившемуся мочки уха. Ранение было неопасным, но кровавым.

– Терпи… Ещё симпатичней стал! Кто б с тобой, лопоухим-то, под венец пошёл?

Оригинальная постановка вопроса рассмешила юношу, он затрясся всем телом. Жанна нервически булькала вместе с ним. О гибели мужа она ещё не знала.

К сёстрам с наганом в руке подбежал командир второго полка Пашкевич. Его костлявая физиономия имела недюжинное сходство с адамовой головой[99], изображённой на шевроне корниловцев. Благодаря ей полковник удостоился прозвища Эмблема.

– Барышни, уходим! – свирепо рыкнул Эмблема, помогая Михеевой подняться на ноги.

С левого берега картечью харкнула артиллерия добровольцев, охлаждая прыть наступающих. В ту же минуту двуглавое чудище «Остин-Путиловец», увлекшись стрельбой с господствующей позиции, неосмотрительно выехало на край берега и поползло по обледенелому скату, стремительно набирая скорость. Внизу броневик неуклюже завалился на бок. Пользуясь дарованной передышкой, заслон совершил отчаянный рывок через мост. И сразу в ход пошли солома с керосином, заготовленные казаками. Доски и брёвна настила с треском занимались огнём. Ветер услужливо поволок толстый шлейф дыма к правому берегу, застилая глаза советским.

Третьему полку ударников пробиться к переправе было не суждено, ему предстояло переходить Дон по льду.

14

26–27 декабря 1919 года

Станица Александровская

Фортуна отвернулась от третьего Корниловского полка в тот самый день, когда от должности его командира со скандалом был отрешён есаул Милеев. Гордец, пьяница и бузотёр Милеев, помимо незаурядных организаторских качеств, обладал волчьим чутьём, позволявшим избегать капканов, расставленных судьбой на тропе войны. Его преемники таким талантом не обладали.

В конце октября, уворачиваясь от удара Эстонской дивизии, третий полк угодил в засаду и подвергся настоящему избиению в селе Заболотном. Затем понёс большие потери под Обоянью. После череды боёв часть истаяла до сотни штыков и была сведена в батальон. Кое-как пополнившись, полк вновь получил самостоятельную задачу на отшибе дивизии. И едва не погиб, окружённый в Мохначанских лесах северо-восточнее Змиёва. Прорваться удалось всего восьмидесяти шести ударникам, которые вынесли знамя части.

Остатки полка отправились на станцию Харцызск для пополнения. Туда вскоре прибыл запасной батальон, а на следующий день подоспели две роты, ранее выделявшиеся для охраны Харьковского железнодорожного узла. Полк вновь развернулся в три батальона и пулемётную команду.

Ситуация развивалась так, что назначенный вместо Милеева капитан Щеглов второй месяц не вступал в фактическое командование полком. Он обосновался в тылу, замкнув на себя проблемы формирования и снабжения части. Такой расклад, абсолютно нетипичный для корниловцев, выглядел странно. Удивляла и позиция начальника дивизии, который не торопил Щеглова на фронт.

Боевым ядром третьего полка временно руководил капитан Франц, являвшийся в стане ударников фигурой весьма неординарной. Хорват из Загреба, доброволец двух войн, он был ранен семь раз и оставался в строю. Правую руку капитана заменял протез, носимый на перевязи. Простреленная левая рука слушалась его не вполне. Ходил он с палкой, сильно припадая на искалеченную ногу. Смелость Франца в бою выглядела настолько естественной, что не отличалась от его обыденных поступков.

Однако при всей своей фантастической храбрости и дисциплинированности капитан Франц был негибок. Он умел лишь добуквенно исполнять приказ. Кругозора в вопросах тактики капитану недоставало. Негативную роль играло также слабое знание им русского языка. Его речь изобиловала малопонятными словами старославянского происхождения.

Зато в недостатке стойкости Франца было не упрекнуть. Долгие шесть часов его полк отбивал атаки превосходящих сил противника. Ближе к полуночи порыв конницы Думенко иссяк, она отошла в станицу Аксайскую. Самое время было перевести дух ударникам, но тут замаячили разъезды со стороны Нахичевани, захваченной будёновцами.

На фоне бескрайнего снежного покрова всадники казались фигурками, по контуру вырезанными из чёрного картона. Ветер стих, улеглась незаметно пурга. В проясневшем небе звёзды устроили иллюминацию. Они перемигивались и казались живыми в сравнении с плоской половинкой луны, мерцавшей чахло-лимонным фосфорическим свечением.

Отупевшие от усталости, голодные корниловцы карабкались на железнодорожную насыпь, откуда гуськом спускались на лёд. Переправа прошла без проволочек. Обоз, обуза полка, без которой никуда, перебрался на другую сторону Дона заблаговременно.

Франц со своим немногочисленным штабом дожидался подхода пулемётной команды, сыгравшей в сегодняшнем бою партию первой скрипки. Пулемётчиками командовал побратим Франца словенец Александр Трушнович, тоже капитан.

– Уходите брзо[100], большевик догоняет! – Трушновича возмутил ненужный риск товарища, которого он окрикнул по-хорватски. – Игнатий, что ты сидишь, как пень?! Они уже здесь!

Франц беспечно пощипывал фатовские[101] смоляные усики, казавшиеся приклеенными к верхней губе. Обоснованная тревога пулемётчика вызвала у него усмешку, совершенно непонятную. Медленно поднявшись, Франц похромал к своей лошади. Глядя на него, оторвали зады от борта повозки и остальные штабисты.

Трушнович решил подыскать позиции для своих пулемётов. В любую минуту большевики могли попытаться перескочить Дон, к их встрече следовало подготовиться.

Ординарец помог Францу вскарабкаться на лошадь. Левой рукой капитан взял поводья, приспособленные под него, укороченные и связанные между собой.

Младший адъютант полка капитан Ровный, его ординарец и писарь не сдвинулись с места.

– Дру́ги, проснитесь! – окликнул их Франц.

Красавец Ровный, закуривая, ответил со странным вызовом:

– Мы остаёмся.

– Измена! – утвердительно произнёс Франц.

Бросив поводья, он без малейшей суеты расстегнул кобуру револьвера. Словно реагируя на его действия, на правом берегу затрещал вражеский пулемёт. Одна из выпущенных им пуль стукнула Франца точно в висок, вызвав мгновенную смерть.

Успевший отъехать шагов на двести Трушнович резко обернулся. Там, где минуту назад стояли чины штаба, разбегались, болтая стременами и испуганно ржа, осёдланные лошади без всадников. Чуть поодаль кучковались пешие, Франца среди которых не было.

– Игнатий! – Трушнович пустил коня в карьер.

Приблизившись, пулемётчик узнал статного человека в офицерской шинели, с плеч которой волшебным образом исчезли погоны.

– Капитан Ровный, где Франц?! Што то значи?[102]

Вместо ответа адъютант одной рукой, как дуэльный пистолет, вскинул винтовку. Пуля мерзко взвизгнула над головой словенца. Произошло это так внезапно, что пулемётчик не успел испугаться. Капитан Ровный перехватил трёхлинейку двумя руками, клацнул затвором, прицелился и выстрелил опять. Новый промах!

Трушнович повернул коня и поскакал прочь. Он был настолько ошеломлен предательством тихони-адъютанта, что не обратил внимания на третий выстрел. Отъехав на безопасное расстояние, Трушнович начал озираться в поисках своих людей. Изменников нужно было покарать! Но пулемётная команда ушла уже далеко, а группу дезертиров во главе с Ровным окружили будёновские разведчики. Если они кинутся в погоню, Трушновичу на заезженной лошади нипочём от них не уйти.

Пулемётчик, понурившись, догонял свой полк, державший направление на станицу Ольгинскую. Тело бедняги Франца осталось на поругание врагу. Побратиму не суждено было увидеть великую славянскую державу, простирающуюся от родного Загреба[103] далеко за Уральский хребет. Державу, за которую в рядах Белой армии дрались неисправимые мечтатели Игнатий Франц, Саша Трушнович и ещё несколько десятков их сподвижников.

Со стороны Ростова докатывался глухой бубнёж пушечной пальбы. Над станцией в полнеба багровело зыбкое зарево пожарищ. Пламя безжалостно уничтожало громадные запасы имущества в брошенных эшелонах и складах.

15

26 декабря 1919 года

Ростов

Выражение «словно с неба свалились» идеально подходило к появлению будёновцев на улицах Ростова. Белогвардейская пресса уверила горожан, будто генералы Мамантов и Топорков наголову разбили неприятеля в районе Генеральского Моста, взяли уйму пленных и отшвырнули врага далеко на север. Легковерный буржуазный Ростов беспечно справлял праздник Рождества Христова. Над городом плыл благовест, возвещая о скором начале вечернего богослужения. Размеренные гулкие удары большого колокола Александро-Невского собора вселяли надежду в сердца тех, кто радел за победу белого воинства.

Линия обороны была вынесена на дальние подступы к Ростову. На окраинах не имелось даже застав. Окопы, с таким трудом вырытые обывателями в порядке трудовой повинности, пустовали. Большой город, эталонная ловушка для атакующей кавалерии, оказался совершенно неподготовленным к уличным боям.

Стремительный отъезд за Дон штаба Добровольческого корпуса выглядел бегством. Получив известие о катастрофе на фронте, генерал Кутепов не шевельнул пальцем для объявления общегородской тревоги. Объяснить это можно было только полной растерянностью старшего добровольца. Подобная управленческая задача оказалась для комкора сложнее, чем развешивать смутьянов вдоль Большой Садовой улицы.

А ведь в городе находились сотни, если не тысячи офицеров различных штабов и тыловых учреждений. Эти люди умели обращаться с оружием, были приучены к дисциплине. Большинство из них не рвалось на фронт, но инстинкт самосохранения и тыловиков заставил бы оказать сопротивление. При наличии грамотного начальства, разумеется. Организованный отпор сохранил бы многие жизни и не позволил бы советскому вторжению в Ростов выглядеть триумфом.

Сутки назад белые действительно имели частный успех, общий ход сражения не изменивший. Утром двадцать шестого декабря кавалерия Будённого возобновила натиск, в результате которого стоявшая в центре добровольцев Терская пластунская бригада оказалась уничтоженной, а конная группа Топоркова – опрокинутой. Роковую роль для белой обороны сыграло малодушие генерала Мамантова. «Донская стрела» проигнорировал приказ Ставки о контратаке противника и увёл свой корпус через Аксай на левый берег Дона.

Целый день на фронте Добровольческого корпуса шёл жестокий бой, все атаки большевиков отбивались с большими для них потерями. Державшие левое крыло дроздовцы сумели даже перейти в контрнаступление и семь вёрст гнали врага по степи. Но со стороны сданного Новочеркасска во фланг и тыл корпуса Кутепова уже беспрепятственно выходила конница Думенко. Под угрозой окружения добровольцы начали поспешный отход за Дон, минуя Ростов. Спасаясь от разгрома, боевые части бросили на произвол судьбы сочувствующее им население, свои тылы и военное имущество.

Шестая кавдивизия Семёна Тимошенко входила в город с опаской. Сперва на несколько кварталов углубился разъезд. Бойцы держали оружие наготове, прислушивались к каждому шороху. Ждали подвоха, ан его не случилось. Один из разведчиков рысью вернулся к голове колонны, замершей на окраине, доложил.

Начдив скомандовал авангарду: «Вперёд, арш». Колонна – по четыре всадника в ряд – тронулась. Знамёна были свёрнуты и зачехлены. Эскадроны шли молча, команды отдавались вполголоса. Из всех звуков – мерное щёлканье сотен подков по брусчатке, отрывистое фырканье приморённых лошадей. Густая круговерть метели, ранняя декабрьская темень были в подмогу.

Чем ближе будёновцы оказывались к центру города, тем больше дивились выпавшему им фарту. На Большой Садовой погромыхивали трамваи, горели фонари, бурлила мирная жизнь. По расчищенным от снега тротуарам фланировала нарядно одетая публика, выглядевшая беззаботной. Встречавшиеся офицеры, вероятно, принимали красную конницу за кубанцев, козыряли Тимошенко, чьё обличье не уступало генеральскому.

Кинотеатр «Солей» сиял огромными арочными окнами второго этажа. С балкона над входом экзальтированная барышня в шляпке с перьями бросила всадникам букет цветов.

– Слава нашим доблестным защитникам!

Ординарец с ловкостью циркача поймал кувыркающийся букетик, протянул начдиву:

– Гля-кось, Семён Констянтиныч[104], с цветочками нас встречают!

Тимошенко локтем оттёр букет. Отплясывать гопак[105] было рано. Отступивший неразгромленным ворог в любой момент мог вдарить под дых. Настороженный взгляд начдива из-под папахи, глубоко насунутой на лоб, зыркал по окнам чердаков. Там мерещились рыла станковых «максимов».

Пулемётчик Божьей милостью, Тимошенко отлично знал, на что способен «максимка» (скорострельность шестьсот выстрелов в минуту) в умелых руках. Густая колонна текла медленно, с обеих сторон сдавленная каменным ущельем многоэтажных домов. Железные ворота во дворы закрыты были наглухо. Начнётся заваруха, не рассредоточишься.

У каждого перекрёстка начдив бросал через могучее плечо: «взвод» или: «полуэскадрон». Повинуясь команде, от колонны отделялась группа всадников, сворачивала в боковые улицы.

Тимошенко, статью – богатырь из древнерусской былины, выглядел грозно и солидно. Никто не давал ему его двадцати четырёх годов, всегда – много больше.

Родился Семён Тимошенко в Бессарабской губернии. В малоимущей украинской семье был он семнадцатым ребёнком. Образованием довольствовался начальным, на хлеб сызмальства зарабатывал тяжким батрацким трудом.

Солдатом хлопца сделала Мировая война. Призывная комиссия оценила стать и смекалку новобранца, направив в Ораниенбаумскую пулемётную школу. В императорской армии ремесло пулемётчика входило в разряд квалифицированных. Успешно окончив школу, Семён убыл на фронт. Воевал на совесть. К середине 1916 года просторную грудь старшего унтера Тимошенко украшали георгиевские кресты трёх степеней. Награды достались не задарма, на левом рукаве гимнастёрки три полоски рдели по числу ранений. И был бы полный бант «георгиев» у молодца́, бумага уж пошла наверх, но подсуропил буйный характер. Отстаивая солдатскую правду, Тимошенко поднял руку на офицера, приложил «их благородие» от души.

Военно-полевой суд учёл боевые заслуги и обошёлся с Тимошенко гуманно. Могли ведь и расстрелять, на беспрекословном подчинении старшему по чину зиждется армейская дисциплина. Семёна лишили звания и всех наград, приговорили к четырём годам каторги с последующей бессрочной ссылкой в Сибирь.

Отбывать срок Тимошенко начал в военном отделении Бобруйской тюрьмы, где не загостился. Обиженный на приговор, он по всякому поводу конфликтовал с надзирателями. Тюремное начальство от греха выхлопотало бузотёру перевод в каторжный централ города Николаева. Там ему обрили наголо половину головы, обрядили в грубый халат с нашитым на спине бубновым тузом и заковали в ручные и ножные кандалы, не снимавшиеся даже во время работ и короткого сна.

Срок нежданно-негаданно скостил февраль семнадцатого, причисливший каторжанина Тимошенко к «политическим». Месяцы, проведённые в царских тюрьмах, Семён вспоминать не любил. Любопытной Варваре нос мог оторвать ненароком.

Очертя голову ринулся Тимошенко в водоворот революции. Себя не жалел, золотопогонную контру – того пуще. За должностями не гонялся, они сами его находили. Службу в Красной Армии начал рядовым бойцом, а год спустя полком верховодил. При обороне Царицына от донских белоказаков свёл боевую дружбу с членом Реввоенсовета Сталиным. Немногословный башковитый грузин сколачивал подле себя дружину из отборных ухорезов пролетарского и крестьянского происхождения.

Знакомство это помогло Семёну стать начдивом‐6 в составе Первой Конной армии. Подобного формирования – мощного, маневренного – не знала ни одна армия мира. Во главе Первой Конной стояли драгунский вахмистр сверхсрочной службы Будённый и Клим Ворошилов, матёрый профессиональный революционер. Оба – близкие соратники товарища Сталина.

Нехватку, а честнее сказать, отсутствие военного образования Тимошенко компенсировал фантастической личной отвагой. Боевой опыт получал на полях сражений. Всегда сам водил бойцов в лихие сабельные атаки. Вооружённый длинным кавалергардским палашом, причинявшим страшные колотые и рубящие раны, наводил ужас на беляков, а в сердца революционной братвы вселял уверенность в победе. Ещё несколько раз был ранен, но строя не покидал. А уж коней под ним поубивало – бессчётно. По рекомендации Сталина начдив вступил в партию коммунистов.

Командовать пятью тысячами сабель – ответственность преогромная. Поэтому-то Тимошенко и не гарцевал, радуясь лёгкой победе, продумывал каждый шаг. Но, понаблюдав за жизнью ростовских улиц, мысли о западне отмёл. Как ни коварен генерал Кутепов, такого театра ему не устроить. Слишком мудрено.

Не артисты же мальчишки-газетчики, наперебой орущие звонкими голосами:

– Вечерние новости! Экстренное сообщение! Разгром красных под Генеральским Мостом! Большевики отогнаны от Ростова на сто вёрст!

Тяжеленек командирский крест, но душа молода, без куража ей тошно.

– Гуржий, – начдив указал командиру комендантского эскадрона на остановившийся трамвай, где беспечно веселилась компашка офицеров, явно подвыпивших, – проверь квитки[106] у пассажиров!

Эскадронный рад радёшенек. С бойцами подскакали к вагону. Двое прямо из сёдел сиганули на подножку. Стоявшего спиной поручика сгребли за ворот, поволокли к выходу. Мощный рывок – и тот, ничего не понимающий, кулём шмякнулся на булыжник мостовой. За офицериком вылетел его костыль.

– Лови третью ногу!

Сапёрный штабс-капитан, только что в лицах рассказывавший пикантный анекдот, цапнул кобуру на поясе.

– Руки прочь, хам!

«Хам» рук не убрал, руки пришлось задирать в «гору» самому штабсу, беря пример со своих более понятливых приятелей.

– Выходьте, ваш бродья! «Зайцами» кататься не дозволяется! – язык у комендача́ острее бритвы.

На улице перелив копыт сменился дробным громыханием. В полном порядке шла гаубичная батарея – четыре орудия с зарядными ящиками. Выплеснувшееся из берегов красное половодье затапливало оплот русской контрреволюции, не оставляя старому миру ни малейшей надежды на спасение.

Общая картина стихии складывалась причудливой мозаикой из многих сцен. Для торжествующих победителей – комических, трагических – для побеждённых.

…Будёновцы ворвались в старинный особняк на Таганрогском проспекте. В просторном светлом зале играл оркестр, вокруг празднично убранной ёлки по навощенному паркету вальсировали пары – господа в чёрных фраках, офицеры в парадных мундирах, нарядные дамы в дорогих украшениях.

Буйная ватага до зубов вооружённых непрошеных гостей нарушила идиллию в момент. Здоровущие ставропольские парни, намёрзшиеся за сутки, проведённые в сёдлах, зверски голодные, радостно галдя, обступили стол, сервированный на тридцать кувертов [107]. Тугие струи коллекционных вин хлынули в бокалы, выплёскиваясь через края. Бордовые, розовые лужи захлюпали на тиснёной скатерти, сливаясь в пахучее пенистое болотце. Выдержанные напитки проглатывались залпом. Опустошённый хрусталь будёновцы в азарте швыряли на пол, веерами разлетались блескучие брызги.

Спелая брюнетка с причёской «греческий узел» испуганно ойкнула. Склонив голову, приподняла подол крепдешинового платья, увидела алое пятнышко, расплывавшееся сквозь нежный шёлк французского чулка, побледнела, как мел. Осколок бокала поранил стройную ножку…

Кавалер южанки – тонный[108] ротмистр со знаком лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка на груди подкусил длинный ус, противоречивые чувства вступили в борьбу в душе потомственного дворянина. Дама публично оскорблена «хамлетом», однако защита её чести равносильна самоубийству.

А в соседней комнате повскакавшие со стульев офицеры бросили карты, перевернули ломберный стол. Оглушительно грохнул револьверный выстрел, зазвенело стекло. Картёжники отбивались бутылками, подсвечниками, тарелками. Но силы были слишком неравны, сопротивлявшихся перебили за минуту, оставив валяться на ковре в нелепых позах. Лишь одному удалось выскочить в окно, с разбегу выбив раму.

– Далеко не уйдёт, – вытирая окровавленный клинок о бархатную штору, осклабился крепыш в заснеженном суконном шлеме с шишаком.

Оголодавший, он быстро захмелел и теперь, навёрстывая упущенное, хватал руками из серебряного блюда ломти буженины…

…В фешенебельной гостинице «Палас-Отель» генерал-майор судебного ведомства и троица интендантских штаб-офицеров, удирая от нагрянувших будёновцев, забились в кабину лифта. Тушистые беглецы превысили грузоподъёмность механизма, кабина застряла меж этажей…

…Удальцы комбрига Книги тихо сняли охрану железнодорожного моста и захватили переправу, выставив крепкий заслон на противоположном берегу Дона…

…Апанасенко, командир второй бригады, докладывал о том, что сцапал кадетский бронепоезд, стоявший под парами в «совершенно мирном расположении духа»…

…В Нахичевани, занятой конницей Оки Городовикова, разгорелась яростная стрельба. Истеричное тявканье пулемётов перебивал свирепый рык трёхдюймовок.

Тимошенко подумал, что «цветные» всё-таки вознамерились отбивать город. Решились на ночную атаку. К Городовикову галопом помчался вестовой с предложением братской помощи. Ответ успокоил – о штурме не идёт и речи, бучу подняла прижатая к Дону Корниловская дивизия. Примерно через час какофония боя сошла на нет.

Перестрелки вспыхивали и в самом Ростове. Это всё были стычки с мелкими блуждающими группами добровольцев, действия которых носили разрозненный характер. Буза утихла к полуночи, одиночные выстрелы во внимание не принимались.

Для головки Конармии Тимошенко приготовил достойный ночлег. Но Будённый с Ворошиловым предпочли расквартироваться в Нахичевани у героя дня Городовикова. Ведь это его славная конница смелым маневром решила судьбу сражения, зашла в тыл врагу, сокрушила правый фланг деникинцев.

Начдив‐4 облюбовал дом богатейшего коннозаводчика Мирошниченко. Выбор был неслучаен. Когда-то в Сальских степях нищий калмык Городовиков служил у Мирошниченко табунщиком.

Мироед-коннозаводчик успел сбежать вместе с взрослым сыном, а рождественский стол, ломившийся от яств, оставил нетронутым. Оставил и жену – приглядывать за большим хозяйством. Натянуто улыбаясь, немолодая женщина прислуживала победителям, вкушавшим деликатесы и изысканные вина. Аппетит у кавалеристов был великолепным, и под стать ему – настроение.

Подступая к Ростову, Будённый и Ворошилов были уверены в своей победе, но не думали, что она получится такой скорой.

Быстро опьяневший Городовиков докучал хозяйке, настаивал, чтоб та признала в начальнике лучшей конной дивизии доблестной Красной армии грязного пастуха, за гроши батрачившего на её мужа. Мадам Мирошниченко стушевалась, боялась ответить невпопад. Выручил её скуластый смугляк Будённый. Разглаживая свои знаменитые пышные усы, выпачканные в шафранном соусе, приготовленном по старинному рецепту, выпроводил женщину за дверь.

А начдиву‐4 посетовал:

– Ты, Ока Иваныч, как выпьешь, язык русский сразу забываешь. Вот бабы тя и не понимают.

Ворошилов – плечистый, щекастый, курносый, осознавая долг перед партией большевиков, со вздохом сожаления свернул душевное празднество.

– Давайте-ка на боковую, товарищи. Вставать рано. День грядёт трудный!

16

26–27 декабря 1919 года

Левый берег Дона, окрестности села Батайск

Прорвавшиеся по хлипкому мосту на другую сторону Дона корниловцы оставались под огнём. С верхотуры правого берега по ним яростно садила красная артиллерия, свинцовыми мётлами шоркали пулемёты. Ночь снижала точность стрельбы, и тем не менее двигаться колонной по простреливаемому тракту ударники не смогли. Полкам пришлось разворачиваться в цепи и брести снежной целиной. Выбиваясь из последних сил, корниловцы спешили покинуть смертельный сектор. Сделать это, продираясь по колени в снегу, было нелегко. Отбитый у большевиков «Остин-Путиловец» застрял на переправе. Там бронированный зверь и остался, подслеповато щурясь пустыми бойницами. Пулемёты с него добровольцы сняли.

Обе колеи железной дороги – от моста и до самого Батайска – герметически законопачены воинскими составами. Поочерёдно эшелоны продёргивали вперёд саженей на сто и надолго замирали. Во время вынужденного простоя многострадальные «овечки», словно мучимые одышкой, изнурённо отфыркивались белесым паром. Их закопчённые трубы марали небо клубами вонючего дыма, сорили жирными хлопьями сажи, вышвыривали охапки рыжих искр. В угрюмом длиннющем караване затёртый товарняками полз корниловский штабной поезд.

Начштадив[109] Капнин тщетно пытался задремать. Причиной бессонницы были не вскрики паровозных гудков и не лязг буферов. Напичканный информацией мозг, отказываясь выключаться, продолжал лихорадочно просчитывать тактические ходы. Капитан внушал себе, что глупо пренебрегать возможностью отдыха, что не в его силах повлиять на события, происходящие снаружи. Наивная уловка не работала…

Отчаявшись уснуть, Капнин с горестным вздохом и кряхтением уселся по-турецки на коротком диванчике. Помял ладонью пухлое лицо. Отняв пятерню, наткнулся на своё отражение в окне, за которым царила тьма. Голова капитана формой напоминала электрическую лампочку. Выпуклый лоб, увеличенный ранней лысиной, вкупе с круглым затылком образовывали просторный купол. Физиономия от скул и ниже сужалась клином. Её выражение за счёт опущенных уголков глаз и вздёрнутых бровей было удивлённым. На фоне вдавленной переносицы нос выглядел пуговкой. Привычка кривить рот усиливала асимметрию лица. Усы, обязательный атрибут уважающего себя офицера, у Капнина подкачали. Реденькие, пегие, они были едва заметны.

Скоро сутки, как начальник штаба не видел командующего дивизией. Как угорелый метался тот по фронту – где верхом, где бегом, а когда прижимало, то и по-пластунски. Латал прорехи, тушил пожары. Таков был «modus operandi»[110] полковника Скоблина. За двадцать часов на связь с собственным штабом полковник выходил лишь дважды. Днём отбил короткую телеграмму из Александровской, а вечером с вестовым прислал записку из Нахичевани.

Капнина, приверженца академического подхода к военному делу, импровизации начдива злили. Но он знал, что переучивать Скоблина – занятие бессмысленное.

До сведения в дивизию Корниловские полки именовались группой. Формирование нуждалось в сильном командире. Планировалось, что им станет многоопытный генерал-майор Третьяков. Однако, даже будучи первопоходником, генерал не получил пропуска в касту корниловцев. А ударники не желали подчиняться варягу. Их каприз нарушал принцип единоначалия, но выражал дух «цветных» частей, претендовавших на роль преторианской гвардии[111]. Сигнал, посланный ударниками наверх, проигнорировать было невозможно. По внутренней иерархии Скоблин считался старшим корниловцем. То есть на командную вакансию он был кандидат номер один. Между штабом армии и ударниками возникла коллизия, которую легко могло урегулировать заявление Скоблина о неготовности руководить крупным соединением. Самоотвода не поступило. Двадцатипятилетний полковник отличался амбициозностью.

В ту пору корниловцы входили в состав 1-й пехотной дивизии, возглавляемой генералом Тимановским. Зная Колю Скоблина как облупленного, Железный Степаныч приставил к нему начальником штаба грамотного и хладнокровного офицера. Деловые качества Капнина известны были Тимановскому также не понаслышке. При назначении покойный Степаныч учитывал и возраст Скоблина. Капнин был старше полковника всего на четыре года, а представителям одного поколения, как известно, легче найти общий язык.

Мировая война застала артиллерийского поручика Капнина на старшем курсе Николаевской академии Генерального штаба. В связи с объявлением мобилизации он был откомандирован в свою часть. Участия в боевых действиях не принимал, а вот продолжить военное образование смог. По окончании ускоренного курса академии Капнина причислили к Генштабу. В Добрармию он вступил в августе 1918 года, успев захватить второй Кубанский поход. Служил на разных штабных должностях и везде зарекомендовал себя отменно.

Капнин был наслышан о бесшабашности Скоблина, но перед тем, что он увидел в первый день работы с корниловцами, меркли все байки о молодом полковнике.

В начале сентября ударники вели бои за овладение станцией Солнцево, очень важной в стратегическом отношении. Штаб корниловской группы располагался на соседней станции Ржава.

Вставший спозаранку Капнин готовился к оперативному совещанию. Через открытое окно к нему в комнату заглянул Скоблин. Лихо примятая красно-чёрная фуражечка держалась на затылке полковника непостижимым образом.

– Константин Львович, прогуляемся, – произнёс Скоблин с безмятежной интонацией и с хрустом впился зубами в сочный бок «белого налива».

Дисциплинированный Капнин вышел на улицу, гадая о намерениях полковника. Тот, хрупая яблочком, быстро шагал к стоявшему под парами маневровому паровозу. Подойдя, выбросил огрызок и по лесенке проворно вскарабкался в будку машиниста. Оттуда упрекнул стоявшего внизу капитана.

– Чего мешкаете, Константин Львович?!

Капнину ничего не оставалось, как последовать примеру начальства. Он предположил, что Скоблин хочет вести с паровоза наблюдение.

«Странно, – недоумевал капитан, – водокачка для этой цели куда предпочтительнее. А потом, как наблюдать без бинокля?»

Хмурый машинист дал свисток. Паровоз, пыхтя, тронулся вперёд. Закуривая папиросу, Скоблин как бы между прочим сообщил, что «прогулка» им предстоит до станции Солнцево. В пункт назначения господа офицеры не попали. Южнее станции шёл жаркий бой. Вдобавок были испорчены железнодорожные пути, ремонтом которых занималась команда бронепоезда «Витязь».

Пассажиры покинули локомотив и вдоль рельсов двинули к батарее, беглым огнём шпарившей по врагу. В эту минуту советская конница вознамерилась смять фланг наступающего корниловского батальона.

Скоблин резко прибавил шагу. Увидев скакавшего в тыл всадника, замахал ему руками. Глазастый солдат узнал полковника и повернул к нему. Скоблин немедленно его спе́шил, забрался в седло и помчался к цепям, азартно наддавая каблуками в брюхо лошади.

Оставшемуся в одиночестве генштабисту ничего не оставалось, как идти на батарею. Артиллерист по военной профессии, Капнин видел, что расчёты трёхдюймовок[112] работают молодецки. Не было ни малейших оснований вмешиваться в управление батареей. В роли же праздного зеваки начальник штаба чувствовал себя идиотом.

По мнению Капнина, болваном выглядел и полковник Скоблин, носившийся, как ураган, вдоль цепей. Наскок красной конницы не смутил ударников. Прикрыв фланг, они продолжали методично двигаться вперёд, не нуждаясь в подъёме духа командиром столь высокого ранга. Без надобности рискуя собственной жизнью, Скоблин никак не повлиял на исход боя.

Попытка Капнина препарировать ситуацию встретила бурную реакцию Скоблина, убеждённого в правильности своих действий. Оказаться на передовой и не продемонстрировать личной храбрости для полковника было неприемлемым. Авторитет старшего корниловца нуждался в постоянном подтверждении.

Капнин тогда подумал, что вряд ли сработается с таким легкомысленным командиром.

«Рано или поздно его ухарство закончится разгромом соединения. Ответственность ляжет на меня», – капитан заботился о своей репутации офицера Генерального штаба.

Просить о переводе в другую часть по понятным причинам он не мог. Для такого ходатайства требовались веские основания. Volens-nolens[113] Капнину пришлось тесно взаимодействовать со Скоблиным. И очень скоро штабист разглядел в лихом полковнике признаки того, что именуется военным дарованием.

Корниловцы подступили к Курску, который большевики постарались надёжно укрепить. С востока, юга и запада город опоясывали окопы полного профиля с многочисленными траверсами[114]. Перед траншеями воздушная разведка насчитала три ряда проволочных заграждений. Численность неприятельских войск намного превосходила силы наступающих.

При планировании операции Скоблин предложил план, выглядевший авантюрой чистой воды.

– На штурм идём в тринадцать часов после короткой, но мощной артподготовки. Все орудия сосредоточим на участке в полторы версты.

– Позвольте, Николай Владимирович (на том этапе они ещё не перешли на «ты»), – Капнин чуть не потерял дар речи, – наступление днём по открытой местности на укреплённые позиции противоречит азам военного искусства. Для достижения эффекта внезапности атаковать нужно на рассвете либо рано утром.

– Мы их месяц так атакуем. Приучили к шаблону. Пора его рвать. Утром «товарищи», как обычно, навострят уши… и ничего не дождутся. Ближе к обеду в брюхах у них заурчит, они расслабятся, тут мы им и вломим! – Скоблин хлёстко впечатал жилистый кулак в ладонь.

С величайшим сомнением Капнин согласился с такой диспозицией. Не рассчитывая на успех, рядом тактических уловок надеялся свести к минимуму неизбежные потери. Результат оказался ошеломляющим. Красная крепость Курск пала под стремительным натиском корниловцев всего за сутки.

В дальнейшем Скоблин выдвигал много идей, казавшихся экстравагантными, но каждый раз приносивших победу. Гражданская война подчинялась собственным неписаным законам. Самородки вроде Скоблина постигали их на уровне безусловных рефлексов. Можно было сколько угодно рассуждать о том, что у начальника Корниловской дивизии кругозор ротного командира, но наибольших успехов в Добрармии добивались войска, ведомые им. Скороспелому полковнику удавалось то, что оказывалось не по плечу маститым генералам.

Неизвестно, чем закончилось бы решающее сражение под Орлом, одобри командование план Скоблина. Тогда полковник предложил, сняв с корниловцев оборонительные задачи, выставить их против огромной Латышской дивизии. В случае разгрома ударной силы врага добровольцы возвращали себе инициативу. Капнин этот замысел поддерживал и прогнозировал высокую вероятность его успеха. Однако в штабе корпуса смелый план сочли безрассудством…

Уже давно Капнин не помышлял о расставании со Скоблиным. Офицеры, что называется, притёрлись друг к другу. Полковник, получив ряд толковых советов, стал прислушиваться к штабисту, отдал ему на откуп детальную проработку операций и решение рутинных организационных вопросов. Споры случались, но сор из избы не выносился. Реноме начдива Капнин защищал на всех уровнях.

Показателен случай, когда офицер соседней дивизии по телефону передал настоятельное мнение своего командира (заслуженного генерал-лейтенанта), что один батальон корниловцев должен занять промежуток между соединениями.

Капнин оборвал его резкой фразой:

– Позвольте начальнику Корниловской дивизии самому распоряжаться своими батальонами!

Отдавая должное способностям Скоблина, капитан был далёк от его идеализации. Одним из главных недостатков начдива был субъективизм по отношению к подчинённым.

Невзлюбив за дерзкий язык командира третьего полка есаула Милеева, Скоблин мстил ему способами, вредившими общему делу. К примеру, не позволял укреплять кадр молодого формирования офицерами первого полка, где их был избыток. От этого мелочного и неуместного упрямства страдала боеспособность всей дивизии.

Скоблин третировал Милеева до тех пор, пока не нашёл повода спихнуть его с должности. Капнин, соглашаясь, что есаул закладывает за воротник чаще, чем того допускает боевая обстановка, отстаивал его кандидатуру до последнего. Равноценная замена Милееву отсутствовала. Дальнейшие события подтвердили правоту начштаба. У семи нянек-вридов[115] дитя оказалось без глаза. В результате неоправданно больших потерь ценность третьего полка, как боевой единицы, упала до критической отметки. На данный факт начальник дивизии отреагировал на удивление равнодушно. Так капризный ребёнок забывает о заброшенной в угол сломанной игрушке.

Но уж если Скоблин испытывал симпатию к офицеру, он прощал ему многое. Сейчас в любимчиках начдива ходил полковник Гордеенко.

Карп Гордеенко настолько виртуозно овладел искусством «отъёма» и «загона» военной добычи, что к нему, помимо крупных денежных сумм, прилипло прозвище Король кожи. В производстве военных следователей находился десяток дел о злоупотреблениях Гордеенко. Данное обстоятельство не смущало Скоблина, напротив, он всячески покрывал своего фаворита и двигал его наверх. Должность командира первого Корниловского ударного полка, на которую недавно заступил Гордеенко, котировалась в армии как одна из самых престижных.

Прежде чем усталость затушила пожар, бушевавший в воспалённом мозгу Капнина, он успел порадоваться за безопасность жены.

«Как хорошо, что я успел Ласточку свою из Совдепии выцарапать и в глубокий тыл отправить…»

17

27 декабря 1919 года

Батайск

До штабного поезда Скоблин ночью не добрался. Обрёл пристанище в одной из теплушек. Рухнув мороженым кулем на дощатые нары, отрубился вмиг. Спал крепко, без сновидений, но по-звериному чутко. На шёпот ординарца: «Ваш высокородь, пакет» – отозвался недовольным мычанием. С первой попытки оторвать от досок голову начдиву не удалось. Она была словно ртутью залитая. Вдобавок склеившиеся веки отказывались разлепляться. Перед глазами плыла муть.

– Умыться, Терентий, – полковник выдавил клекочущим голосом.

– Готово, ваш бродь.

Ординарец слил из котелка. Громко фыркая и плескаясь над ведром, Скоблин ополоснул лицо и шею. Студёная вода (другой для умывания не признавал) взбодрила. Клубившийся внутри черепной коробки туман редел. Кинув унтеру полотенце, полковник гребешком причесал мокрые волосы, на ощупь прочертил пробор выше левого виска.

– Проси!

Брезентовый полог с шорохом отогнулся, и в закуток проник незнакомый офицер. Свет керосинового фонаря был достаточным, чтобы разглядеть гостя. Молодой, свежий… незнакомые с бритвой щёки залиты румянцем… мягкие русые усики, пухловатые губы… Отрывистый щелчок каблуками породил нежный перезвон шпор. Учтиво склонив голову, офицер протянул пакет.

– Извините за внешний вид, капитан, – Скоблин сидел на краю нар распояской, без сапог (изгвазданную обувь со спящего стащил опекун Терентий).

– Что-о?! – пробежав глазами текст, полковник взревел иерихонской трубой. – Во сколько, во сколько вами получен пакет?! Язык проглотили?! Извольте отвеча-ать! Что здесь написано?! Ну!

Указательный палец Скоблина вмялся в бумагу, грозя её продырявить.

– В четырнадцать-двадцать, – бесцветно изрёк капитан.

– А вручаете когда?! На следующий день! Сколько сейчас? Четверть седьмого?! Где вы, растеряха, болтались столько времени?!

Скоблин разразился трёхэтажным казарменным ругательством. Приказ об отходе дивизии через Александровскую переправу был отдан вскоре после того, как генерал Достовалов подтвердил по «юзу» команду о возвращении в Нахичевань. Штаб корпуса традиционно оказался крепок задним умом.

Исчерпав запас матерщины, Скоблин набросился на капитана:

– Почему не доставили пакет вчера?! Из-за вашей трусости у меня только убитых шестьсот человек…

Не располагая сведениями о потерях третьего полка, начдив записал весь его состав в мертвецы.

– Расстрелять вас мало! – Скоблин ярился, не слушая оправданий, выглядевших крайне неубедительно.

– Требую уважительного отношения… Я причислен к Генеральному штабу, – офицер предпринял попытку отстоять своё достоинство.

– Я вас арестую, господин «момент»[116], – ледяным тоном процедил полковник.

Происходи́ разговор при свидетелях, штабному точно бы не поздоровилось. Сейчас аплодировать было некому, и Скоблин ограничился обещанием устроить капитану «тёплое» местечко в офицерской роте.

– Нюхнёте пороху на рядовой должности! Фамилию свою повторите членораздельно… А теперь – вон отсюда!

Полковник начал сноровисто одеваться. Одновременно откусывал от калача и прихлёбывал горячий кофе из лужёной солдатской кружки.

Спустя минуту он мчался верхом в сторону Батайска. Торопился не напрасно. Влетел на станцию, когда поезд штаба корпуса, натужно скрипя, трогался.

– Задержать отправление! – рявкнул Скоблин, грозя наганом машинисту, взиравшему на неистового всадника с высоты паровозной будки.

Состав дёрнулся, лязгнул сцепками и застыл. Полковник подскочил к синему салон-вагону. Проделав рискованное гимнастическое упражнение, переместился прямо из седла в тамбур.

Пассажиры вагона, взволнованные шумихой на перроне, приникли к окнам. Генерал Кутепов, облачённый в защитную гимнастёрку с эмалевым «георгием» на груди, вышел в проход, закупорив его массивным корпусом.

– Николай Владимирович! Слава Богу! Дивизия твоя цела?

Кутепов крепко обнял и поцеловал Скоблина, царапая щёки жёсткой бородой – квадратной и чёрной, как смоль. Полковник вывернулся из начальственных объятий и, потрясая мятым приказом, с возмущением стал рассказывать, какие напасти перенесли корниловцы.

– Ты потерял половину дивизии, а я почти весь корпус. Катастрофа, – горько вздохнул Кутепов.

Генерал тоже гиперболизировал потери. Так ему было проще утешать полковника. Разумеется, командующий корпусом понимал, что именно его недальновидность едва не привела к гибели одной из лучших дивизий. Честный служака, ярый борец с большевизмом, недурной организатор, Кутепов был обделён талантом стратега.

– Поезжай обратно, Николай Владимирович, – генерал говорил веско, широко расставленные тёмные глаза излучали отцовскую мудрость. – Твоя задача – защищать Батайск. Когда придёшь в себя, спокойно всё обсудим. Виновные понесут строгое наказание. Борьба продолжается. Мой штаб будет в Каяле.

Самым медленным шагом тронулся Скоблин в обратный путь. Запал из него вышел, навалилось тупое безразличие. Копыта жеребца сопливо чавкали по напитанной водой снежной каше. После вчерашней метели грянула оттепель, дороги поплыли.

Полковник ехал вдоль железнодорожной насыпи. Навстречу ему со скоростью хромой черепахи ползли бесконечные эшелоны. Чтобы не стать лёгкой добычей будёновцев, они должны были очистить перегон до рассвета. Пока их спасала долгая декабрьская ночь.

18

27 декабря 1919 года

Станция Батайск – станция Каял

У генерала Кутепова случилось расстройство кишечника. За утро он уже трижды посещал сортир. Диарея сопровождалась безобразным урчанием живота, кислой изжогой и общей слабостью. Кутепов грешил на английские мясные консервы, вскрытые за ужином. Но за столом присутствовало четверо, и никто, кроме командующего корпусом, не отравился.

Начштаба Достовалов, которому Кутепов по секрету пожаловался на недомогание, предположил, что это последствия нервного перенапряжения.

– Евгений Исаакович, – сердито выговорил Кутепов ближайшему помощнику, – если военный страдает «медвежьей болезнью», ему не место в армии!

Ладонью потирая через гимнастёрку вздувшийся живот и мучительно кривясь, генерал распорядился, чтобы ему побыстрее приготовили рисового отвара. Обманывать себя было глупо. Причина для того, чтобы разнервничаться, имелась достаточная.

Оборона, наречённая газетчиками с подачи Ставки несокрушимой, рухнула, как карточный домик. В считанные часы в руках врага оказались Новочеркасск и Ростов, города, где два года назад зарождалось Белое сопротивление.

Разбушевавшаяся красная конница творила, что хотела. Судя по первым приблизительным данным, большевики пленили около десяти тысяч деникинцев. Противнику достались колоссальные запасы исправного вооружения и боеприпасов – бронепоезда, танки, автомобили, орудия разных калибров, пулемёты, множество винтовок, интендантские склады и обозы. Уничтожить успели немногое, вывезти – и того меньше. Были разгромлены все штабы и воинские учреждения, находившиеся в Ростове.

Кроме этого, красным удалось захватить несколько переправ через Дон, в том числе железнодорожный мост. Это значило, что сегодня же следовало ждать незваных гостей. К цыганке не ходи – Будённый рискнёт ворваться в Батайск на плечах отступающих добровольцев.

Покидая в очередной раз уборную, Кутепов услышал громкие голоса в купе по соседству. Генерал отодвинул дверь и увидел издателя газеты «Вечернее время» Суворина, стоявшего спиной ко входу. Дирижируя костяным мундштуком, в котором дымилась сигарета, Суворин быстро диктовал склонившемуся над листом бумаги кудрявому юноше.

– В попытке скорчить хорошую мину при плохой игре мы выставим себя идиотами. Точка. Однако и скатываться в пессимизм нельзя…

Издатель почувствовал затылком чужой взгляд, обернулся.

– Александр Павлович, доброе утро, – кивнул с приятной улыбкой, проткнувшей ямочку на щеке.

– Как устроились, Борис Алексеевич?

– Великолепно. Благодарю за гостеприимство.

– Работаете?

– Да, ваяем передовицу. Хочу нынче же выпустить однополосный номер. Навроде «Полевого листка», что я в Ледяном походе издавал. Помните?

– Конечно.

– Когда прибываем в Каял? – предприимчивый Суворин умел ценить время.

Вместо ответа Кутепов указал глазами на кучерявого.

– Покури́те в тамбуре, Вениамин, – издатель понял намёк.

Юноша угрём выскользнул в коридор.

– Ваш сотрудник? Заслуживает доверия? – спрашивал генерал, заходя в купе и закрывая за собой дверь.

– Из «освагов». Недавно у меня. В журналистике – профан, но старательный, хотя и спорщик. Вся моя орава разбежалась, а он остался. Не приглянулся?

– Нос его смущает, – выражение смугловатого лица Кутепова осталось непроницаемым.

Расценив последние слова собеседника, как шутку, Суворин развёл руками:

– Это его беда, а не вина.

В ямщицкой бородке генерала съёжились полнокровные губы, что, очевидно, означало улыбку.

– Вы знаете, Борис Алексеевич, я не антисемит. Там, где стоят мои части, еврейских погромов не бывает. Но при малейшем подозрении на шпионаж прикажу повесить вашего Абрамчика…

– Под мою ответственность, ваше превосходительство. И ещё раз спасибо за то, что приютили нас.

Увлёкшись выпуском очередного номера газеты, Суворин пропустил свою очередь эвакуации и вполне мог достаться красным в качестве ценного трофея, если бы не вмешательство командующего корпусом. Правда, всё имущество и архив «Вечернего времени» пришлось бросить на Большой Садовой.

Борис Алексеевич Суворин был личностью яркой и многогранной. Литератор, творчество которого высоко ценил сам Чехов, крупнейший издатель, общественный деятель, заядлый спортсмен. Одновременно – ловелас, кутила, азартный игрок, герой светских скандалов. Издававшиеся им в Петербурге и Москве газеты «Вечернее время» и «Время» стали вершинами отечественной журналистики. Благодаря им жители обеих столиц первыми получали новости о событиях в стране и мире.

В годы мировой войны Суворин не усидел в тылу. Добровольцем пошёл на фронт, где служил телефонистом. Октябрьский переворот лишил Бориса Алексеевича любимого дела, собственности и сбережений. У Суворина с учётом его кипучего характера оставался один путь – на Дон, к генералу Корнилову. Ледяной поход Борис Алексеевич проделал, по его собственному определению, в качестве «вооружённого журналиста». Затем вернулся к издательской деятельности. «Вечернее Время» возобновило свой выход в сердце русской Вандеи[117] – Новочеркасске в июне восемнадцатого года. Позднее редакция поменяла прописку на шумный Ростов.

Суворин двигался вслед за Добровольческой армией. «Вечернее Время» издавалось в Новороссийске, Феодосии, Симферополе, Харькове, Белгороде, Курске. В лучшие дни тираж газеты доходил до двадцати тысяч экземпляров.

Оставшись после ростовской катастрофы у разбитого корыта, Борис Алексеевич не пал духом. Намеревался восстановить своё детище в кратчайшие сроки. Понимая важность печатного слова на гражданской войне, готов был делать антисоветскую газету буквально на коленке.

У Суворина бритое, слегка одутловатое лицо, на котором вызывающе смотрится широкий нос с мясистыми ноздрями. Прищур смышлёных глаз откровенно хулиганский. Слипшаяся прядь тёмных волос постоянно сваливается на лоб.

Пренебречь возможностью взять интервью у командира Добровольческого корпуса было бы для издателя-редактора верхом непрофессионализма.

– Александр Павлович, что мы имеем в активе? Надо как-то приободрить наших сторонников.

Кутепов, мотивируя паузу, необходимую для формулировки ответа, подкрутил вверх кончики усов, придававших ему сходство с испанским конквистадором.

– Костяк корпуса сохранён. Дроздовцы и корниловцы прорвались с потерями, но обе дивизии боеспособны. Алексеевцы стоят в резерве и готовы к бою. Марковцы отведены на переформирование в станицу Уманскую. Конница генерала Барбовича перешла Дон последней и вполне надёжна. Отряд генерала Топоркова пострадал серьёзно, но, полагаю, двух суток ему хватит, чтобы оправиться. Вы уж придумайте, Борис Алексеевич, как это подать без ущерба для военной тайны.

Не отрываясь от блокнота, по странице которого бегал грифель карандаша, Суворин кивнул. И тут же непослушная чёлка косо перечеркнула морщины на его лбу.

– Я хочу тыловиков лягнуть. Вчера много общался с населением. Все в один голос твердят, что расхлябанность нашего тыла тянет на дно армию.

– Можете ещё указать – ожидается прибытие пополнений, – добавил генерал.

– Это было бы весьма кстати. Не для печати, Александр Павлович, сколько бойцов остаётся в строю?

Кутепов посмотрел на издателя укоризненно. Данные, указанные начальником штаба в утренней рапортичке, были столь скромны, что озвучить их не поворачивался язык. Отдельный корпус, наследник Добрармии, не насчитывал шести тысяч штыков и сабель. Примерно столько же имел Корнилов, выступая в свой знаменитый поход из той же отправной точки.

«Всё возвращается на круги своя. Только качественный состав наших войск гораздо ниже, чем тогда, а противник на порядок сильнее», – генерал впервые подумал, что развязка не за горами.

Суворин, завершив сбор информации, захлопнул блокнот.

– Александр Павлович, позвольте пару неподцензурных вопросов? Добровольцев мало. Кубанских частей нет. Донская армия смотрит на нас исподлобья. Если отбросить браваду, дело – дрянь. Почему же принимаются решения, ещё более усугубляющие ситуацию? Я сейчас об удалении со сцены такого крупного игрока, как Врангель. Почему в разгар кризиса барон покидает должность командующего армией и уезжает черти куда, на Кубань?

– Пётр Николаевич всё объяснил в своём прощальном приказе.

– Бумага написана красиво, даже меня, борзописца, завидки берут. Но вместо того, чтобы развеять слухи о причинах отставки, она их только приумножает. Лично я, сколько голову ни ломаю, не могу взять в толк – какая польза убирать с трещащего по швам фронта наиболее способного военачальника? Посмотрите на большевиков. Они так не поступают. Уверен, у них масса противоречий между высшими командирами, у каждого амбиции, но дудят «товарищи» в одну дуду. Чем больше я за ними наблюдаю, тем больше утверждаюсь в мысли, что у них есть чему поучиться…

– Крамолу сеете, Борис Алексеевич.

– Накипело. Хочу выговориться. Душа болит за наше святое дело, которое, увы, гибнет на глазах. Не обессудьте, ваше превосходительство, за прямоту. Готовы выслушать ещё одно откровение?

– Валяйте.

– Мне кажется, наш уважаемый Антон Иванович утратил не только контроль за ситуацией, но отчасти и чувство реальности. Вспомните, каким орлом он был во Втором Кубанском походе! А сейчас? Изолировался от войск в своём мирке. Где Ставка? В Тихорецкой? Почему в критический час главком не на фронте? Разве такой стиль управления нам Лавр Георгиевич незабвенный завещал? Мысленно перекрестившись, перехожу к существу вопроса. Полагаю, генералу Деникину следует уступить власть молодому вождю. Популярному в армии, энергичному, проявившему незаурядный стратегический талант…

Кутепов помалкивал, хотя сказать мог многое. В первую очередь, насчёт непомерно раздутой славы Врангеля. От хвалебных возгласов в адрес барона звенело в ушах. «Вывел армию из западни!», «Совершил беспримерный по смелости фланговый марш!»

«Ага, сидючи в комфортабельном салон-вагоне, водил войска в бой, – мысленно оппонировал подхалимам Кутепов. – Курсируя между Ростовом, Таганрогом и Екатеринодаром… Цветистые приказы сочинять все мастера… Вы попробуйте, господа академики, воплотить в жизнь малую толику своих наполеоновских планов!»

А вот в адрес Деникина упрёк газетчика был обоснован. Главнокомандующий действительно отдалился от армии. Эпизодические вылазки из Таганрога не в счёт. Прямым следствием затворничества явилось падение авторитета. К прозвищам, которыми острые на язык фронтовики наделили Деникина ранее, добавилось ещё одно, обидное до крайности – Баба!

Всего этого генерал, разумеется, не сказал. Ограничился дежурными фразами.

– Я солдат, Борис Алексеевич. Дисциплина удерживает меня от критики начальства. Тем более в такой трудный час. Каждый из нас должен нести свой крест до конца.

Четырёхосный вагон системы Полонсо отличался улучшенной плавностью хода. От его мягкого покачивания не дребезжала даже ложечка в пустом стакане. Водяное отопление, рассеянный свет электричества, чистота, кремовые занавески на окне, запахи одеколона и дорогого табака создали в купе атмосферу настоящего уюта.

«Так бы целую вечность и ехал», – размечтался Суворин, привалившись к упругой спинке кожаного дивана.

Кутепов надолго застыл, притворив набрякшие веки.

Проверяя, не задремал ли генерал, газетчик тихо произнёс:

– Подъезжаем к Каялу.

– Быстро, – не разжимая губ, откликнулся комкор.

Суворин готов был биться об заклад, что в этот миг заскорузлый вояка, человек со стальными канатами вместо нервов испытывал те же чаяния, что и он, штафи́рка[118].

«Поселиться в уютном чреве вагона первого класса. Не вылезать наружу, где хлещет мерзкий зимний дождь, а из-за Дона грозит смертью беспощадный враг».

– По версии историка Карамзина, – издатель приник к окну, пытаясь сквозь водяную муть разглядеть станцию, – именно здесь князь Игорь Святославович сражался с половцами. «На быстрой речке на Каяле» рефреном звучит в повести.

Суворин не стал напоминать, чем закончилась битва для князя и его дружины. Подумал, если окопный генерал и не читал «Слово о полку Игореве», то краткое содержание должен знать из знаменитой оперы Бородина. Служить в лейб-гвардии и игнорировать Мариинку[119] невозможно.

– Оттепель весьма кстати, – Кутепов без предисловий озвучил свои мысли, чуждые историческим и театральным аналогиям, – Дон вскроется, а переправы удержим. У-у-у, дьявол…

Генерал сморщился, лоб его пробила густая испарина. Схватившись за живот, Кутепов, косолапя, покинул купе. Острая резь в кишечнике не оставила сил на то, чтобы извиниться за поспешное бегство.

19

27–28 декабря 1919 года

Ростов – село Койсуг

Критики генерала Деникина обвиняли его в умалении роли конницы. Якобы он – апологет инфантерии[120], состоявшийся как полководец в годы мировой войны, которая носила позиционный характер. И поэтому правила ведения войны маневренной воспринимаются им туго. Подобные упрёки были необоснованны. Главком ВСЮР понимал важность каждого из подчинённого ему родов войск, сошедшихся в смертельной схватке с большевизмом.

Другое дело, что при строительстве армии Деникин решил обойтись иррегулярной конницей. Поставщиками её служили Кубань, Дон и Терек, заинтересованные в изгнании красных за пределы своих областей. Пока цели добровольцев и казаков совпадали, последние дрались прилично. Но уже летом 1919 года, когда Добрармия вышла на широкую московскую дорогу, для её поддержки удалось выкроить лишь два казачьих корпуса (генералов Мамантова и Шкуро).

После стремительного отката на юг боевой дух донцов иссяк, а на Кубани возобладали сепаратистские настроения. И сразу выяснилось, что собственной конницы у добровольцев – кот наплакал. Нельзя сказать, будто регулярные кавалерийские части белыми не формировались. Напротив, получила распространение практика возрождения конных полков Императорской армии. Но она носила форму необязательной импровизации и поддерживалась Ставкой по остаточному принципу.

В итоге к середине лета удалось на живую нитку скроить соединение, наречённое пятым кавалерийским корпусом, во главе которого был поставлен генерал-лейтенант Юзефович, преуспевший на штабной работе, но весьма средний строевой начальник. Корпус оперировал на второстепенном направлении против слабого противника. Его задача сводилась к прикрытию левого фланга ударной группы Кутепова.

Малочисленная разношёрстная конница, ведомая инертным генералом, растянулась жидкой нитью на фронте в пятьдесят вёрст и… затопталась на месте. Фланг рьяно наступавшего Кутепова обнажился, чем воспользовался враг, ударив под рёбра.

Не принимая участия в серьёзных боях, корпус Юзефовича истаял, как свеча, и в ноябре был сведён в бригаду под командой засидевшегося в полковниках ингерманландца[121] Барбовича. Старому рубаке, не обременённому академическим дипломом и знатным происхождением, каким-то чудом удалось сплотить остатки добровольческой кавалерии.

Его бригада, разумеется, не могла открыто противостоять многотысячным конным массам Будённого, но она стала по мере сил помогать своей пехоте. Прежде регулярная кавалерия белых при малейшей опасности отступала, за что пехотинцы обзывали её «драповой». Врангель в короткий период своего командования Добрармией успел «пробить» для сорокапятилетнего Барбовича производство в генеральский чин, вдохновив ветерана на новые ратные свершения.

Конница Барбовича вышла к Ростову, когда город и мост уже были заняты красными. Других добровольческих частей на правом берегу Дона не наблюдалось. Прежде чем начать переправу, кавалеристам пришлось в пешем строю отбивать атаки вцепившегося в загривок противника. Умерив пыл будёновцев и дождавшись темноты, бригада перешла реку и плавни по льду. Полки двигались от станицы Гниловской на село Койсуг. Были опасения насчёт полыньи в середине Дона, которую двумя днями ранее проломил ледокол, уходивший в Азовское море. Однако благодаря морозам фарватер снова успел замёрзнуть. Молодой лёд пугал скрипучим треском, но выдержал даже артиллерию. Если бы форсировать реку пришлось на следующие сутки, принесшие оттепель, рискованный маневр закончился бы трагически.

Численный состав бригады постоянно варьировался. Эскадроны то съёживались до десятка сабель, то вырастали до полусотни. По теперешним меркам наличие в строю эскадрона пятидесяти бойцов считалось роскошью. Убыль приносили не столько боевые потери, сколько сыпняк. Её компенсировали пополнения, обеспечиваемые вербовочными бюро. Пару раз поредевшие полки сворачивались в дивизионы. Окрепнув числом, они возвращались к прежней организационной форме.

Бригада Барбовича имела трёхполковой состав. Первый конный генерала Алексеева полк с честью прошёл оба Кубанских похода. Гусарский Ингерманландский полк, относившийся к когорте возрождённых, на полях гражданской войны успел вписать ряд достойных страниц в двухвековую историю части. Самым молодым и на данный момент наиболее сильным был Сводный полк. Он состоял из новгородских драгун, ахтырских гусар и белгородских улан.

Сводному повезло с командиром. Полковник Кузьмин отдавал себя службе без остатка. Он берёг солдат, был близок к ним, но не имел привычки заигрывать. Умел быть строгим, оставаясь справедливым. Отличался выдержанным характером, знал, когда возвысить голос. Чурался скоропалительных решений, без нужды не рисковал. Атаке в лоб предпочитал маневр. Деникинскую политику непредрешенчества[122] считал фатальной ошибкой. Монархических взглядов не скрывал, однако и не выпячивал.

Кузьмин был взыскателен к офицерам. Отпуск разрешал лишь при наличии веской причины. В других возрождённых частях, особенно гвардейских, начальство почему-то снисходительно смотрело на ловчил, месяцами болтавшихся в тылу. Поэтому и дисциплина в Сводном полку отличалась в лучшую сторону.

После трудной переправы конница встала на отдых за полночь. Утреннюю зорю[123] по бригаде приказано было трубить в семь. Полковник Кузьмин поднялся часом раньше. Одновременно с собой он приказал разбудить ротмистра Гречишникова и поручика Грановского. Офицеров удачно вместил дом сельского священника, время на сборы понадобилось минимальное.

Кузьмин сидел за столом в грязноватой гимнастёрке с распахнутым воротом, брюках-суженках и домашних туфлях на босу ногу. Его зачёсанные назад русые волосы слиплись и сально блестели. Правую сторону полковничьего лица пересекал жуткий лиловый рубец, бравший начало в середине лба. Круто сбегая вниз, шрам разрывал кустистую бровь и наискось перечёркивал запавшую щёку, теряясь в седоватой щетине на скуле.

– Простите, господа, за босяцкий вид, – такими словами Кузьмин встретил подчинённых. – Нам всем надлежит привести себя в порядок.

Извинения были излишними. Невыспавшиеся офицеры соображали туго. Помощник комполка по хозяйственной части Гречишников выглядел очумелым. Он усердно пучил мутные рачьи глаза, но их пудовые веки самопроизвольно затворялись. Плюхнувшись на табурет, ротмистр тут же уплыл в дрёму, дико захрапев.

– Владислав Витольдыч, – подёргал его за рукав адъютант Грановский, складный черноокий красавчик с певучим малороссийским говором.

– А-а?! – испуганно встрепенулся Гречишников.

Пытаясь очухаться, он принялся интенсивно мять ладонями пухлое лицо и складки малинового затылка. Массаж сопровождался горловым клёкотом. Просторную плешь на темени ротмистра обрамил венец взъерошенных потных кудрей, создавший пародию на римского триумфатора. Двумя пальцами обновлённый Гречишников извлёк из нагрудного кармана френча пенсне, защемил им переносицу и сфокусировал плавающий взгляд на командире.

Грановский благодаря молодости держался пободрее. Вчера он водил писарей и ординарцев на выручку первого эскадрона, дрогнувшего под натиском будёновцев. Поглядев на Сержа в бою, однополчане вспомнили, что он не робкого десятка. Теперь адъютанта распирала заслуженная гордость. Зная свою незаменимость на штабной работе, он мог сколько угодно проситься в строй без риска там очутиться.

– Владислав Витольдович! – Кузьмин перешёл к делу. – Ставлю вам две задачи. Организовать помывку личного состава и обиходить лошадей.

– Хм, – задумался ротмистр, – общественных бань в этой дыре нету. Есть в Батайске, до которого рукой подать. Но та-ам, – рассуждения прервал тягучий зевок, – тьма-тьмущая пехоты, а значит, вариант не годится… Значит, я прикажу вахмистрам топить крестьянские бани. По две, даже по три на эскадрон… Одно «но», господин полковник… А ну, как мы дальше колбасой покатимся?

– В ближайшие дни не покатимся. Не отпустит Ростов «товарищей». Пока не сожрут угощений, что им наша достославная буржуазия на Новый год наготовила, с места не сдвинутся… Заходи, заходи, Иван Осипович! Чего деликатничаешь?

Последние фразы Кузьмин адресовал ординарцу. Максимчук – цыганистый оковалок[124], по самые глаза заросший дремучей бородой, замер в дверях с двумя большими кружками какао. Левый рукав его форменной рубахи украшала пара потёртых золотых шевронов, каждый из которых стоил пяти лет сверхсрочной службы.

Третью кружку поднесла приятной дородности моложавая попадья. Ещё она поставила на стол блюдо с румяными калачами. Угощение источало ароматы, вызвавшие спазмы в пустых желудках офицеров. Освободив руки, матушка перекрестилась на икону.

– Закусите, защитники, чем Бог послал.

– Великолепно! – Гречишников обеими руками сгрёб тяжёлую кружку и шумно отхлебнул, рискуя обжечься.

Сделал пару алчных глотков и встряхнул толстыми плечами, хорохорясь.

– О-о, побежала силушка по жилушкам!

– Не темно вам? Принести ещё огня? – обращаясь к старшему в чине, услужливая попадья игриво косилась на Грановского.

Мужской шарм адъютанта не умаляли ни грязная шея, поросшая курчавым волосом, ни хронический насморк. Поручик, однако, был слишком утомлён, чтобы реагировать на кокетство. Вдобавок нынешний его статус понуждал держаться солидно. На Грановского легли обязанности помощника командира по строевой части, заболевшего тифом.

Какао «Жорж Борман» взбодрил кавалеристов. Продукт поставщика двора его Императорского Величества добыл, разумеется, Гречишников. С учётом его талантов по части снабжения элитное какао было мелочью.

Будучи командированным на Провальский конный завод, ротмистр умудрился не просто закупить полсотни строевых лошадей, но и доставить табун в полк, не потеряв ни одной головы. Его оборотистость позволила посадить «на конь» уланский эскадрон, воевавший в пешем строю. После этого мощь полка заметно возросла.

Наскоро перекусив, Кузьмин продолжил озабочивать Гречишникова:

– Осмотреть лошадей. Вычистить на совесть. Чесоточных отделить и начать лечение. Охромевших перековать.

Ротмистр вздохнул: «Разрешите исполнять» – и пошёл экипироваться. В проёме двери столкнулся с Фединым. Штаб-ротмистр, почёсывая через рубаху впалый живот, шлёпал в клозет.

– Подъём, Боба! – Гречишников потрепал приятеля по плечу.

– Э-э-э, шалишь! – Федин в ответ погрозил пальцем. – Законные четверть часа имею…

Адъютант получил свой ворох указаний, где самым простым значилось составление списка личного состава с указанием раненых и больных, отправленных в лечебные заведения, а также выздоравливающих, находящихся в обозе.

Передышку надлежало использовать для санации ослабшего полкового организма, ни на минуту не забывая о близости врага.

Боевое охранение легло на гусар. Поручик Тунгушпаев выслушал приказ молча. Его восточное лицо, исхудалое, с воспалённо лущившимися щеками, осталось бесстрастным. Нервозность выдавала рука, без нужды теребившая засаленную муаровую ленту[125] анненского темляка[126].

Каждый из эскадронных командиров полагал, что на его долю выпадают наибольшие тяготы. Уланы и гусары, кроме того, считали, будто новгородский драгун Кузьмин благоволит к родным эскадронам. Полковник наличие любимчиков отрицал напрочь. Сейчас он остановил выбор на гусарском эскадроне, как наиболее сильном. Но если начать комментировать свои распоряжения, дисциплине конец. Поэтому Кузьмин просто уточнил, понятен ли приказ.

– Так точно, господин полковник, – хмуро подтвердил Тунгушпаев. – Есть, выслать к Дону офицерский разъезд.

Офицером гусары располагали единственным, в лице его ретивого командира. Но эскадронного неразумно выгонять в охранение, у него уйма дел в селе. Стало быть, усиленный разъезд возглавит подпрапорщик Вайнмаер.

Вайнмаер, как и начальник разведки вахмистр Саганович, состоял на офицерской должности. Гражданская война размыла прежние барьеры. Подпрапорщик с вахмистром исполняли обязанности субалтернов[127], присутствовали на совещаниях, где имели право голоса. Всё шло к тому, что скоро их придётся приглашать за офицерский стол.

Умом Кузьмин понимал – такое решение будет верным, но поступиться принципами, привитыми ещё в кадетском корпусе, покамест не мог. Всё-таки в регулярной кавалерии офицерский круг должен оставаться избранным. Опрометчиво допускать в него людей малообразованных, не обученных элементарным правилам поведения в обществе. Однако и взирать свысока на соратников из простонародья, как то практикуется в возрождённых гвардейских частях, не след.

Тьма за окошками не успела поредеть, а полковая жизнь уже бурлила ключом. Разноголосица звуков лишь казалось сумбурной: если вслушаться, она слагалась из вполне осмысленных действий.

Вот скрипнул колодезный ворот, зазвенела разматывающаяся цепь, тяжко шлёпнулась об воду деревянная бадья. Заливистое конское ржание контрастировало с тупым перебором многих копыт. Село большое, на ночь лошадок удалось пристроить под крышу. Теперь их выводили поить и убирать.

Злые с недосыпа, не успевшие отдохнуть люди говорили мало. Фразы ронялись кургузые, самые насущные. На фоне общего глухого бубнежа выделялись окрики унтеров, которых чин обязывал понукать рядовых бойцов.

Вдруг страшным басом взлаяла дворовая псина. Тут же треснул револьверный выстрел. Объясняя его, донёсся предсмертный собачий скулёж…

Кузьмин собирался к бригадиру. До ухода ему суждено было выслушать ещё одно дурное известие, что адъютант берёг для конфиденциальной обстановки.

– Игорь Михайлович, дело деликатного свойства, однако касается службы…

– Не тяните, Серж, – обув сапоги, начищенные ординарцем, полковник в нетерпении притопнул ногой, извлекая безупречно чистое «ля» из савельевской[128] шпоры.

– Прапорщик Головина беременна.

– Кто постарался?

– Простите, я не вправе тиражировать слухи. Лучше спросить у неё.

– То есть мы остаёмся без начальника пулемётной команды?

– Вероятно, господин полковник.

– К моему возвращению вызовите Головину для беседы.

– Слушаюсь, – адъютант склонил голову, уже аккуратно причёсанную.

Щедро смазанные бриолином[129] смоляные кудри покорились гребешку, белая риска пробора расчеркнула их ровнёхонько – от левого виска к вытянутому затылку.

В настенном зеркале Грановский поймал любопытный взгляд попадьи, прибиравшейся в соседней комнате. Манкируя[130] респектабельностью, к коей взывало временное исполнение должности помощника командира, офицер озорно подмигнул хозяйке. Та зарделась от смущения, накрыла рот сдобной ладошкой и поспешила скрыться в недрах большого дома.

По пути к штабу Кузьмин на все лады клял блудливое бабье племя, умножающее проблемы столь серьёзного занятия, как война. Новость про Головину извлекла из закоулков памяти собственную историю. Про то, как жена в его отсутствие нагуляла байстрюка[131]. От праведного возмездия изменщицу и её любовника-толстосума спасла пронырливость. Успели сбежать из Харькова в Екатеринодар, представлявшийся шпакам[132] недосягаемым для красных убежищем.

Утро выдалось волглым, туманным. Сапоги (вся чистка насмарку) вязли в мерзкой жиже – растаявший снег напополам с чернозёмом.

«Пускай теперь Сёмка Будённый форсирует Дон!» – злорадная мысль подсластила пилюлю.

Соблюдая неписаную традицию, кадровый кавалерист Кузьмин натянул перчатку только на левую руку. В ней же сжимал вторую перчатку. Правую руку машинально поднёс к лицу, подушечки пальцев наткнулись на рубец – уплотнённый, гладкий и одновременно бугристый. Прикосновение родило боль, куснувшую мозг, и в миллионный раз напомнило об уродстве, обретённом до конца жизни. Скоро ли он наступит, ведомо только небесной канцелярии.

Полковнику захотелось глубоко вздохнуть, провентилировать съёжившиеся лёгкие, но висевшая в сыром воздухе гарь заставляла дышать осторожно, носом.

20

25–28 декабря 1919 года

Нахичевань – село Батайск

Пятый день Миша Левитов ходил с улыбкой до ушей. Понимал – на фоне общего уныния сияющая физиономия выглядит чужеродно, но ничего с собой не мог сделать. В строю поручик напускал на себя строгий вид, но очень скоро губы начинали самопроизвольно подрагивать, уголки их разъезжались, ставя торчком, на кошачий манер, пшеничные усы, а васильковые глаза ликующе вспыхивали.

А ещё говорят, чудес на свете не бывает! Спасение невесты поручика Левитова – разве не чудо? Бойкая ростовчанка Варя Васильева умудрилась целёхонькой вырваться из ада Совдепии. И не одна вернулась, вывезла к своим переболевшую тифом подругу.

Явление девицы Варвары вышло своевременным. Корниловцы ещё стояли в резерве в Нахичевани. Левитов расценил это как двойное везение. При иных обстоятельствах ему нечего было и мечтать об отпуске.

Устроились они прекрасно – на 11-й линии в доме армянского купца Дилижанова, выделившего в распоряжение квартирантов просторную комнату. Сутки Миша с Варей не покидали кровати. Хозяева ходили на цыпочках, боясь ненароком побеспокоить гостей, равняя их, невенчанных, с законными новобрачными.

А те никак не могли насытиться телесно, в особенности Варя. Пережитые смертельные опасности разбудили и умножили в ней плотское начало. В очередной раз иссякнув, влюблённые начинали без остановки говорить. Когда сил не оставалось и на разговор, обнявшись, проваливались в бездонное ущелье сна. Просыпались голодными и дикарями набрасывались на еду. Терпким цимлянским вином утоляли жажду, пили стаканами, не понимая крепости.

Потом сидели на разгромленной постели нагими. Впервые видя друг друга без одежд, наслаждались взаимным созерцанием, чуждые стеснения. Тела обоих имели отметины, заставлявшие сердца леденеть от мысли, что случилось бы, вонзись убийственный металл чуть левее или правее…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее даты приведены по старому стилю, действовавшему на территории, занятой Вооруженными силами Юга России.

Вернуться

2

Фут – единица измерения длины в Российской империи, равняется 30,5 см.

Вернуться

3

«Цейс» – бинокль немецкой фирмы «Zeiss».

Вернуться

4

Ле комедия финита – комедия кончилась (итал).

Вернуться

5

Вольнопёр (разг.). – вольноопределяющийся – нижний чин Российской императорской армии, а также Белых армий, поступивший на воинскую службу добровольно и имевший образовательный ценз.

Вернуться

6

Селенгинский 41-й пехотный полк Российской императорской армии.

Вернуться

7

Ражий – здоровый, крепкого сложения (прост).

Вернуться

8

«Овечка» – паровоз Ов, наиболее массовая разновидность российского паровоза О («Основной»).

Вернуться

9

Дебаркадер – часть пассажирской платформы железнодорожного вокзала, перекрытая навесом.

Вернуться

10

Первопоходник – участник 1-го Кубанского, «Ледяного» похода.

Вернуться

11

«Recurrens» – возвратный тиф (лат.).

Вернуться

12

ВСЮР – Вооруженные силы Юга России.

Вернуться

13

Штоф – тяжёлая шёлковая ткань с крупным тканым узором, употребляемая как декоративная.

Вернуться

14

Бригадир – неофициальное название командира бригады.

Вернуться

15

Для блезиру – для видимости (искаж. француз.).

Вернуться

16

Обер-офицер – наименование младших офицерских чинов в русской армии до октября 1917 г.

Вернуться

17

Великой войной в России до революции называли Первую мировую войну.

Вернуться

18

Фаберовский – карандаш производства немецкой фабрики А.В. Фабера.

Вернуться

19

Десятивёрстка – географическая карта, выполненная в масштабе десяти верст в дюйме.

Вернуться

20

Командармдон – командующий Донской армией (сокр.).

Вернуться

21

С. Л. Марков – русский военачальник, Генерального штаба генерал-лейтенант. Участник русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Один из лидеров Белого движения на Юге России и организаторов Добрармии. Погиб 25 июня 1918 года в бою у станции Шаблиевка.

Вернуться

22

Сполох – тревога.

Вернуться

23

Казакоман – сторонник казачьей государственной самостоятельности.

Вернуться

24

Будировать – будоражить, поднимать (устар.).

Вернуться

25

Особое совещание при Главкоме ВСЮР – правительство антибольшевистских сил на Юге России в 1918–1919 гг.

Вернуться

26

ОСВАГ (ОСВедомительное АГентство) – информационно-пропагандистский орган ВСЮР.

Вернуться

27

«Глаголь» – старинное название буквы «г».

Вернуться

28

Туманный Альбион – образное обозначение Англии.

Вернуться

29

Лярд – жир, вытопленный из сала.

Вернуться

30

Суворин Борис Алексеевич – русский журналист, писатель, издатель.

Вернуться

31

«Ермаки» – денежные знаки Ростовской-на-Дону конторы Государственного банка, выпускавшиеся в 1918–1920 гг. Неофициальное название получили в связи с изображением на билете достоинством 100 руб. портрета казачьего атамана Ермака.

Вернуться

32

«Вдова Клико» – марка французского шампанского, популярного в дореволюционной России.

Вернуться

33

Деколь – переводная картинка на фарфоре.

Вернуться

34

На ять – очень хорошо (устар.).

Вернуться

35

Белый билет – разговорное название учётно-воинского документа, выдаваемого негодным к воинской службе по состоянию здоровья.

Вернуться

36

Резонёр – персонаж пьесы, высказывающий нравоучительные суждения с позиции автора.

Вернуться

37

Устаревший синоним слова «кариес».

Вернуться

38

Баден-Баден – курорт в Германии, популярный у русских до революции.

Вернуться

39

В Русской армии имелся обычай при обращении вне строя «округлять» чины «подпоручика», «штабс-капитана» и «подполковника» до следующих.

Вернуться

40

Разговеться, разговляться – у православных по прошествии поста поесть скоромной пищи.

Вернуться

41

Сочельник – канун праздника Рождества Христова.

Вернуться

42

Подчасок – помощник часового в карауле (устар.).

Вернуться

43

Асмоловские папиросы производились в Ростове-на-Дону фабрикой «В.И. Асмолов и Ко».

Вернуться

44

Обоз первого разряда перевозил боезапас и медикаменты и находился вблизи линии фронта.

Вернуться

45

Квач – щётка с длинной ручкой (устар.).

Вернуться

46

Задать лататы – поспешно убежать (простореч., устар.).

Вернуться

47

Эмансипе – женщина, демонстративно подчеркивающая равные с мужчинами права.

Вернуться

48

Узвар – компот из сухофруктов, заправленный мёдом.

Вернуться

49

Кутиль – плотная ткань для корсетов.

Вернуться

50

«Царь Антон» – ироническое прозвище главкома Деникина А.И.

Вернуться

51

1 верста – 1,06 км.

Вернуться

52

«Царица полей» – неформальное название пехоты.

Вернуться

53

Гнедая масть – коричневая различных оттенков.

Вернуться

54

Мышастая масть – окраска шерсти мышиного или пепельного цвета.

Вернуться

55

Дроздовский Михаил Гордеевич – русский военачальник, Генерального штаба генерал-майор. Участник русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. Один из организаторов Белого движения на Юге России. 1 января 1919 года скончался от ранения.

Вернуться

56

Спонсон – полубашня на борту бронированной машины.

Вернуться

57

Шенкель – внутренняя сторона ноги всадника от колена до ступни, которой управляют лошадью.

Вернуться

58

«Кутья» – сладкая пшеничная каша с пряностями, грецкими орехами и пастилой.

Вернуться

59

Одесную – по правую руку (устар.).

Вернуться

60

Прежнее название Батуми, города и порта в Грузии.

Вернуться

61

«Красный Верден» – образное название города Царицын (ныне Волгоград). Аналогия с Верденским укрепрайоном во Франции, выдержавшим наступление германских войск в 1916 году.

Вернуться

62

Высшая воинская награда (англ.).

Вернуться

63

Кривичи – союз восточнославянских племён, сложившийся в VI–X веках в верховьях Западной Двины, Днепра и Волги.

Вернуться

64

При езде переменным аллюром рысь чередуется с шагом.

Вернуться

65

«Цветные» части – неофициальное название частей Добровольческой армии, которым были присвоены определённые цвета фуражек и погон.

Вернуться

66

Морфей – бог сновидений в греческой мифологии.

Вернуться

67

Приказ № 1 издан в 1917 году Петроградским советом. Предусматривал выборы солдатских комитетов, наделение солдат гражданскими правами и отмену титулования офицеров.

Вернуться

68

Орудийный передок – двухколёсная повозка для транспортировки конной тягой пушек.

Вернуться

69

Калибр соответствует 122 мм.

Вернуться

70

Штадив – штаб дивизии (сокр.).

Вернуться

71

КП – командный пункт.

Вернуться

72

Укороченная рысь – длина шага около 2 м, скорость 13–15 км/ч.

Вернуться

73

«Кодак» – фотоаппарат американской фирмы «Kodak».

Вернуться

74

Очень хорошо! Великолепно! (англ.).

Вернуться

75

Чувяки – кавказская мягкая кожаная обувь без каблуков.

Вернуться

76

Метрика – дореволюционное название свидетельства о рождении.

Вернуться

77

Самовзвод – офицерский самовзводный револьвер системы «наган».

Вернуться

78

Комбатант – (от француз. Combatant – сражающийся) – лицо, принимающее непосредственное участие в боевых действиях.

Вернуться

79

Низовой ветер, низовик – ветер с низовья реки, дующий против течения.

Вернуться

80

Обывательские подводы – гужевой транспорт, мобилизуемый у населения для нужд армии.

Вернуться

81

«Сидор» – заплечный солдатский мешок (жарг.).

Вернуться

82

Обоянь – уездный город Курской губернии.

Вернуться

83

Становой пристав – в Российской империи чиновник уездной полиции, заведующий станом (определенной частью уезда).

Вернуться

84

Реввоенсовет – Революционный военный совет республики, высший коллегиальный орган управления и политического руководства Рабоче-крестьянской Красной армией (РККА).

Вернуться

85

Вершок – 4,45 см. То есть, длина усов Мамантова около 27 см.

Вернуться

86

Бретёр – задира, забияка, скандалист, дуэлянт.

Вернуться

87

Парфорсная охота – вид охоты с гончими собаками.

Вернуться

88

Зимовники – название хуторов у казаков, где они жили, когда не было боевых действий, особенно в зимний период.

Вернуться

89

Булава – символ военной власти, которой наделён казачий атаман.

Вернуться

90

Акафист – церковное хвалебно-благодарственное пение.

Вернуться

91

Командармдобр – командующий Добровольческой армии (сокр.).

Вернуться

92

Чинизелли – семья итальянских артистов, в 1877 году открывшая в СанктПетербурге стационарный цирк.

Вернуться

93

Ничтоже сумняшеся – ничуть не сомневаясь (церк. – слав., ирон.).

Вернуться

94

Архаровец – отчаянный человек, буян, головорез (устар.).

Вернуться

95

Аллюр три креста – очень срочно (устар.).

Вернуться

96

Открыть ларец Пандоры – совершить действие с необратимыми последствиями.

Вернуться

97

Оказаться между Сциллой и Харибдой – очутиться в окружении враждебных сил. Сцилла и Харибда – морские чудища из древнегреческой мифологии.

Вернуться

98

Сажень – старорусская единица измерения расстояния – 2,13 метра.

Вернуться

99

Адамова голова – символ смерти и одновременно бесстрашия перед её лицом в виде черепа с костями.

Вернуться

100

Брзо – быстро (хорв.).

Вернуться

101

Фатовские – подчёркнуто щеголеватые.

Вернуться

102

Что это значит? (хорв.).

Вернуться

103

Загреб – крупнейший город Хорватии.

Вернуться

104

Именно так, через «я» было прописано в метрике отчество будущего маршала Советского Союза.

Вернуться

105

Гопак – национальный украинский танец.

Вернуться

106

Квиток – билет (укр.).

Вернуться

107

Куверт – прибор за обеденным столом (франц., устар.).

Вернуться

108

Тонный – соблюдающий во всём изысканный тон, манерный (устар.).

Вернуться

109

Начштадив – начальник штаба дивизии (сокр.).

Вернуться

110

«Modus operandi» – образ действия (лат.).

Вернуться

111

Преторианская гвардия – гвардия римских цезарей.

Вернуться

112

Трёхдюймовка – артиллерийское полевое орудие калибром 3 дюйма, то есть 76 и 76,2 мм.

Вернуться

113

Volens-nolens – волей-неволей (лат.).

Вернуться

114

Траверс – элемент открытых фортификационных сооружений в виде поперечного вала.

Вернуться

115

Врид – временно исполняющий должность (аббр.).

Вернуться

116

«Момент» – презрительное прозвище, данное генштабистам строевыми офицерами.

Вернуться

117

Вандея – департамент во Франции, где в 1793 году возник мощный очаг контрреволюции.

Вернуться

118

Штафирка – ироничное прозвище штатских лиц в дореволюционной офицерской среде.

Вернуться

119

Мариинский императорский театр русской оперы и балета в Санкт-Петербурге.

Вернуться

120

Инфантерия – пехота (устар.).

Вернуться

121

Ингерманландец – военнослужащий 10-го гусарского Ингерманладского полка.

Вернуться

122

Ген. Деникин придерживался политики непредрешенчества, по которой разрешение государственно-национальных и социальных вопросов откладывалось до Учредительного собрания.

Вернуться

123

Трубить утреннюю зорю – играть подъём.

Вернуться

124

Оковалок – здоровяк.

Вернуться

125

Муаровая лента – лента из плотной, блестящей ткани.

Вернуться

126

Анненский темляк – темляк красного цвета, прилагавшийся к ордену Святой Анны 4-й степени, носившемуся на эфесе холодного оружия.

Вернуться

127

Субалтерн – в армии Российской империи название младших офицеров.

Вернуться

128

Серебряные шпоры высокого качества, популярные среди кавалерийских офицеров.

Вернуться

129

Бриолин – косметическое средство для ухода за волосами, придания им блеска и фиксации причёски.

Вернуться

130

Манкировать – пренебрегать (устар., разг.).

Вернуться

131

Байстрюк – незаконнорожденный ребёнок (устар., разг.).

Вернуться

132

Шпак – пренебрежительное название штатского в офицерской среде (устар.).

Вернуться