Андрей Кунаковский
Дагаз. Проклятие Крона

Глава 1: Запах Гнили и Серебра

В хижине воняло смертью. Не свежей, а старой – вымоченной в уксусе болотной горечи, заспиртованной и припудренной солью и пылью мастерской. Воздух стоял густой, тягучий, словно суп из могильных червей. Дагаз сидел на табурете перед низким столом, заляпанным тёмными пятнами – то ли кровью, то ли ржавчиной, то ли чем похуже. Тусклый свет сального огарка, вставленного в глиняную плошку, выхватывал из полумрака его руки. Шрамы переплетались на них, словно корни болотного кипариса, покрытые сетью старых ожогов и свежих царапин. Пальцы двигались с ювелирной точностью. Костяным шилом он скоблил клык болотной гадюки, сдирая последние лоскуты высохшей плоти. Каждое движение, каждый нажим отзывался глухой, ноющей болью где-то в глубине костей предплечий – вечный «подарок» Чернолесского Крона. Там, под кожей, вдоль лучевых костей, сидели вмурованные фрагменты… чего-то. Не его. Покрытые гномьими рунами стойкости, жутковато гудящие перед бурей. Сейчас они ныли ровно, тупо, словно плохо затянутая струна.

Снаружи, за стенами из кривых, пропитанных тиной и смолой брёвен, Великие Топи дышали. Хлюпали. Вздыхали пузырями гнилого газа. Шелестели камышом, будто шептались о чём-то своём, чуждом. Дагаз слышал этот шёпот. Его уши слышали всё. В них стоял высокий, тонкий звон – ещё один «сувенир» алхимиков Крона, накачавших его в детстве экстрактами ночных хищников. Управляя им, он мог вычленять звуки по отдельности. Ноздри, истерзанные годами инъекций звериных желёз и вдыхания ядовитых паров, вздрагивали, вылавливая из густого болотного коктейля – сладковатой гнили ила, едкой медянки испарений, резкой мяты – что-то новое. Кислое. Тревожное. Как прокисшее молоко, смешанное со ржавчиной. Незнакомое. Чужое.

Он отложил очищенный клык в деревянную чашу с другими – дешёвый товар для торговцев или на рукояти ножей. Десять таких – и можно было выменять новую тетиву. Двадцать – на мешок муки, если торговец будет пьян и сговорчив.

Потянулся за глиняной кружкой на краю стола. «Болотный чай». Густой. Чёрный. Горький до спазмов в желудке. Заваренный на корнях и травах, которые лишь он знал, где искать. Он уже чувствовал на языке его вяжущую горечь, предвкушая, как она сожжёт горло и тяжёлым теплом разольётся в животе. Единственное спасение от мигрени, раскалывающей череп от обострённого чутья, и от мелкой, назойливой трясучки в руках – отголоска «Дара Белиза», вчерашнего эликсира, продлевающего выносливость ценой износа тела. Дагаз уже поднёс кружку к потрескавшимся губам, ощущая предвкушение хоть какого-то облегчения, как в дверь – низкую, сколоченную из грубых досок, покосившуюся на скрипучих петлях – постучали. Негромко. Но настойчиво. Три удара. Методично.

Дагаз замер. Кружка так и не коснулась губ. Он никого не ждал. Шкуродёры из деревушки стучали иначе – робко, с долгими паузами, словно боясь потревожить зверя в логове. Этот стук был чужим, уверенным. От него пахло страхом, потом крепкого мужика и… хлебом. Чисть. Ещё одна деревня.

Хриплый вздох вырвался из его груди. Заказ. Или беда. В этих проклятых топях разницы не было. Одно всегда вело к другому.

Входи! – прокричал он, ставя кружку неотпитой. Боль в висках ударила с новой силой.

Дверь с пронзительным скрипом отворилась, впуская полосу серого, болотного света. В проёме стоял староста Чисти, Игнат. Полный мужик в добротной, хоть и выцветшей рубахе и кожухе. Лицо, обычно самоуверенное, было бледным, с желтоватым оттенком болотной лихорадки, покрытым испариной. Глаза бегали, избегая смотреть прямо на Дагаза, скользя по закопчённым стенам, стойкам с натянутыми шкурами мелких тварей, банкам с мутными жидкостями, где плавали пугающие органы. Он поморщился от запаха, невольно зажав нос рукавом.

– Дагаз, – начал староста, голос дрожал, срывался. – Беда… у Ржавой Старицы. Не по-людски.

Дагаз молчал. Ждал. Его мутный, повреждённый когда-то взглядом василиска глаз казался совсем мёртвым. Здоровый – устало фиксировал старосту. Хотя его лицо было молодым, в нём не осталось ничего от юности.

– Тварь… – Игнат сглотнул, сжал кулаки, костяшки побелели. – Неведомая. Корову… Марфушину корову… изодрала. Совсем. В клочья. И всё в слизе. Воняет за версту. – Староста сморщился, зажмурив глаза.

Кислый запах. Тот самый. Дагаз почувствовал, как под кожей вдоль рёбер глухо загудели вмурованные в кости пластины тверди. Готовься. Предупреждение. Он машинально провёл ладонью по лицу, ощущая грубость шрамов, рубцовую ткань под щетиной.

– Следы? – спросил он коротко. Голос был ровным, лишённым эмоций. Голос донесения в Кроне. Голос инструмента.

– Большие, босые, – выпалил староста, шагнув вперёд, забыв про отвращение. Лицо исказил страх. – Тропа – как будто пьяный мельник пошёл! К камышам ведёт… к самым Топям! – Он схватился за косяк, будто ища опоры. – Дагаз, спаси! Село в панике! Бабы ревут! Мужики с косами не пойдут, у них семьи, это ж не волк! Пятьдесят серебряников! Даю пятьдесят, только убей гадину! Убери её!

Пятьдесят. Скупо. Как всегда. Дагаз медленно поднялся. Его тень, искажённая пламенем огарка, гигантская и уродливая, заколебалась на стене, накрыв банку с парой мутных глаз Гнильца, добытого на прошлой неделе. Он подошёл к старосте. Тот невольно отшатнулся, наткнувшись на косяк. Запах Дагаза – смесь дыма, бальзамирующих солей, болотной гнили и чего-то глубоко звериного, чуждого – ударил в нос сильнее прежнего.

– Семьдесят, – произнёс Дагаз тихо, глядя куда-то в район жилетки старосты. Глаза – щели во льду. – И корову. Целую. Завтра утром.

– Семьдесят?! – возопил Игнат, отпрянув. – Да ты…! Корову?! Но её же… её же съесть можно! Мужики ропщут, и так скотины мало!

– На приманку. И я тоже должен есть, – перебил Дагаз. Голос не повысился, но в нём появилась сталь. Сталь Мастеров Крона. Холодная и неоспоримая. – Или пусть погань подползает к Чисте. Посмотрим, сколько она «стоит».

Староста побледнел ещё больше, лицо стало землистым. Он посмотрел на руки Дагаза – мощные, жилистые, покрытые шрамами и старыми химическими ожогами. На тяжёлый нож-скрамасакс у пояса. На усталые, нечеловечески острые глаза. Страх перевесил скупость. Пальцы полезли в кожаную суму на поясе.

– Ладно… Ладно, чёрт с тобой! Семьдесят. И корову… найду. Пригоню к твоей заимке к вечеру. Только сделай что-нибудь! Скорее! Пока не сожрала кого!

– Договорились, – кивнул Дагаз и тут же повернулся к столу, демонстративно беря в руки костяной стилус и кусок сырой, вонючей шкуры молодого утопца. Ясный знак, что разговор окончен. Серебро звякнуло на столе.

Староста Игнат постоял секунду, словно ожидая чего-то ещё – заверений, клятв, может быть? Но получил только спину, согбенную под невидимой тяжестью. Он, крестясь, шарахнулся за дверь, торопливо захлопнув её за собой. Скрип, топот отступающих шагов по хлипкому мостку, затем – только болотные звуки. Хлюпанье. Шелест. Высокий звон в ушах.

Дагаз не двинулся сразу. Он стоял, сжимая костяной стилус так, что суставы побелели. Под кожей ладони тупо ныло старое ранение – подарок гнильца, который чуть не отгрыз ему палец два года назад. Боль была знакомой, почти утешительной. Кислый запах… Растворился… В памяти всплыли не схемы из учебников Крона, а что-то иное. Обрывок из лекции Мастера Гала, голос сухой, как осенний лист: «Вы, лютичи, не люди. Должны уметь убить все порождения… древняя пакость. Кикиморья порода. Не тварь – стихия голода. Управляет болотом… Воскрешает утопленных и замеченных…» И цифры в учётной книге: «Продано: шкура водяного – 5 сер. Куплено: соль – 0.5 сер.; новая тетива – 2 сер. Остаток: 3 сер. 5 медяков».

Семьдесят серебряников Старосты… и корову. Животное – это шкура, жилы, мясо на обмен шкуродёрам.

Он резко развернулся, подошёл к дальнему углу хижины. Там, на грубо сколоченной полке, среди пузырьков с мутными снадобьями и связок трав, лежал свёрнутый в трубку пыльный кусок пергамента – его диплом Крона. А рядом, прибитый гвоздём к бревну, висел истлевший клок шкуры. Тёмно-серый, жёсткий, с обрывками бурой шерсти. Шкура волколака. Сигвальда. Его первая «вольная» добыча и вечное напоминание. Он тронул его. Грубый. Мёртвый.

Гул в костях усилился. Тварь двигалась. Ближе? Или просто болото дышало? Он почувствовал лёгкую дрожь в кончиках пальцев. От усталости? От «Белиза»? Или от этого… кислого присутствия?

Он подошёл к деревянному ящику – своему набору скорняка. Откинул крышку. Проверял на ощупь, игнорируя боль в пальце: острия ножей разной кривизны, зубья костяной пилы, тяжёлый кожаный мешок с солью, банки с едкими растворами для консервации. Арбалет висел на стене – тетива была новая, куплена вскладчину с последних денег. Он снял его, проверил механизм. Скрипнуло, но сработало. Достал болты. Усыпляющий – с наконечником, пропитанным чёрной, липкой массой из опиумного мака и корня мандрагоры. Горючий – с обмазкой из смолы ели и селитры. Бронебойный – с тяжёлым стальным наконечником, тупым и тяжёлым, для дробления костей или панцирей. Для гнильца сгодились бы усыпляющий и горючий. Для этого… Он не знал. Взял по два каждого. На всякий случай. И сеть – крепкую, с вплетёнными медными нитями, чтобы гасить малые чары. Медь глушила низкочастотное жужжание нежити, сбивая её с толку. Этому не учили в Кроне, до этого он дошёл сам, ценой обожжённых рук и испорченных сетей.

Потом подошёл к очагу. Плеснул из кружки горького «чая» на тлеющие угли. Они, шипя, вспыхнули коротким, ядовито-зелёным пламенем, наполнив хижину едким, но бодрящим дымом полыни и чертополоха. На мгновение мигрень отступила, звон в ушах стих. Он вдохнул глубоко. Запах дыма перебил запах консервированной смерти и гниющего болота. Ненадолго.

Семьдесят серебряников. И корова.

Он потушил огарок. В наступившей темноте его фигура казалась ещё более угрюмой и нечеловеческой. Гул в костях стал только громче. Завтра ждала работа. И он уже ненавидел её запах.

В углу, под лавкой, что-то зашуршало. Косматый и упитанный – в отличие от своего хозяина – пёс высунул чёрную морду из тени. Большие, влажные глаза уставились на Дагаза. Не радость. Не виляние хвостом. Жалость. Та самая, что бывает только у самых преданных, кто видел тебя на дне.

– Сиди, – буркнул Дагаз. – Сторожи.

Пёс не убрался под лавку. Вылез полностью. Старый шрам, тянувшийся через плечо и грудь под косматой шерстью, побелел на тёмной шкуре. Он подошёл, не спеша, ткнулся холодным носом в заскорузлую, грязную руку Дагаза. Замер. Смотрел снизу вверх. В его взгляде – не вопрос. Понимание. И память.

– Дурак, – хрипло выдохнул Дагаз, но рука сама потянулась, грубо почесала пса за ухом. Шкура под пальцами была тёплой, живой. Контраст холодной тяжести в его собственных костях.

Он оттолкнулся от косяка. Пошёл к топчану. Пёс последовал за ним, молча устроившись у ног, положив морду на лапы. Его чёрный бок поднимался и опускался ровно. Сиг. Ждал. Всегда ждал. Назвал его так в честь друга, которого убил. Не спас. Пёс единственный, кто знал цену его возвращению и глубину той пропасти, из которой Дагаз когда-то выдернул его самого. Они были связаны болью и тишиной хижины. Той самой тишиной, что наступала после криков чудовищ.

Глава 2: Кровь, Кости и Кислота

Он совершил привычный, отягощающий душу не меньше тела, ритуал: накинул потрепанный кожаный фартук, скрывающий кольчугу, нашпигованную грубыми серебряными заплатками. Перекинул через плечо арбалет, пристегнул к поясу «Мясник». Взял мешок с болтами, сеть, кисет с солью и тяжелую дубину. Последним взглядом окинул свою крепость – убогую, кривую, пропахшую болью и ремеслом. Взгляд скользнул по истлевшему клоку на стене.

Он толкнул скрипучую дверь и вышел в объятия Великих Топей.

Серая мгла, хлюпающая под ногами грязь, крики невидимых птиц, похожие на стоны. Кислый запах стал явственнее, вонзаясь в ноздри, как игла. Гул в костях безошибочно указывал: опасность близко.

Дагаз глубже натянул капюшон грубой робы, пытаясь отгородиться от сырости и незримых, ползучих взглядов, которые он постоянно чувствовал в спине. Сделал шаг с шаткого мостка на зыбкую, предательскую тропу, ведущую к Ржавой Старице. К охоте. К работе. К очередному шагу в сторону могилы – или превращения во что-то еще более чужое.

Гнилая, ледяная вода тут же принялась хлюпать в сапогах, пробираясь сквозь прорехи грубых кожаных поножей. Каждый шаг по краю трясины был изматывающей борьбой с илистой пучиной, тянущей вниз с тихим, равнодушным упрямством.

Дагаз, напрягая спину, тянул за толстую веревку заднюю половину туши коровы – невероятно тяжелую, кровавую плату. Аромат свежего мяса и крови бил в нос, обостренное зельями, как обухом, заставляя каждый нерв оглушительно грохотать в его черепе. Он чувствовал бы его и за версту. А поверх – вился тот самый, чуждый, кислый шлейф, ведущий вглубь спутанных камышовых джунглей. Знание, вбитое болью и страхом в Чернолесском Кроне, тут же нарисовало в сознании образ: Болотник. Не дух, не призрак, а плотоядная плоть и кровь топи. Трупоед, заманивающий добычу стоном утопающего. И слабые места: узловатые суставы-связки, основание черепа, трепещущие мембраны за ушами – органы, чувствующие страх жертвы.

Рука сама потянулась к тяжелому скрамасаксу на поясе. Но сначала – усыпить или ослабить. Снять арбалет с плеча было привычным движением, даже когда механизм скрипел ржаво. Болт с наконечником, пропитанным густой, липкой массой из опиумного мака и корня болотного бешенца, лег в желобок. Тварь была близко. Он не просто слышал хлюпающие шаги в камышах – он чувствовал их под ногами, и кости в его предплечьях и ключицах отзывались глухим, нарастающим гулом, как натягиваемый лук. Чернолесский дар. Кусочки нечеловеческой тверди, вживленные в его кости алхимиками Крона, чуяли угрозу раньше глаз и носа. И тогда знакомая, неминуемая слабая боль толкнула в виски. Мигрень. Цена за ту остроту чутья, что дали ему зелья Крона. Дагаз стиснул зубы, игнорируя подкатывающую тошноту, и поднял арбалет. Хотя бы день отдохнуть. Переждать ломку. Но уже началась охота. Работа.

Он выбрал место не просто так: чуть в стороне от зыбкой трясины, у полузатонувшей ольхи, о которую можно было опереться спиной, отсекая тыл. Бросил приманку на относительно твердый участок, снял с плеча арбалет и замер, слившись с тенью коряги. Он ждал. Минута. Другая. Ничего, кроме хлюпанья воды и шелеста камыша. Слишком свежо, – мелькнула холодная, отстраненная мысль. Тварь осторожничает. Чует подвох.

Хлюп. Хлюп. Скрип…

Звук был не из камышей. Он шел из памяти. Холодный камень под голой спиной. Скрип грифеля по доске. Сухой голос Мастера Гала: «Погань тридцать четвертой категории. Зелье «Зверь». Наблюдай за своей дрожью в пальцах. Наблюдай, как ноет в носу. Подай склянку «Тумана» – эссенция готова…» Боль в висках сжалась стальными тисками.

Шшшшшурх!

Из камышей метнулась тень. Не болотник. Быстрее. Ниже. Крысиный гнус с гибким, чешуйчатым хвостом и парой ядовитых жал на конце. Болотный Шершень – размером с крупную кошку, падальщик, привлеченный запахом крови. Рефлексы, вбитые Кроном, сработали быстрее мысли. Он резко развернулся – арбалет уже неудобен вплотную. Да и не на эту дичь оружие. Его левая рука, словно сама собой, рванула с пояса короткую дубинку с крюком. Удар! Твердый стук костяного набалдашника о хитиновый панцирь. Шершень завизжал, отлетел в грязь, судорожно взметая жало. Дагаз шагнул вперед, и тяжелый, подбитый гвоздями сапог с хрустом раздавил тварь. Едкая, желтая жижа брызнула из брюшка. Запах – резкий, обжигающий. Яд. Но для его крови, годами приученной к малым дозам всякой пакости, это был лишь едкий дым, вызвавший легкое першение в горле. Он вытер сапог о мох, счищая липкие остатки.

Время, потраченное на шершня, не пропало даром. Туша коровы уже успела пропитаться болотом, запах крови стал приглушеннее и естественнее. И тварь, наконец, клюнула.

Внезапно кости под шрамами на предплечьях завыли – низко, вибрирующе, как натянутая тетива перед выстрелом. Не просто гул – предостерегающий вой. Опасность! Сзади!

Дагаз бросился в сторону, вязкая грязь замедлила движение. Из камышей, точно из самой топи, выплеснулась огромная, покрытая слизью и тиной фигура. Болотник. Ростом с медведя, раздутый, но жилистый. Его серо-зеленая кожа бугрилась наростами, как старая коряга. Длинные руки с корнеподобными пальцами, заканчивающимися черными когтями, рванулись к тому месту, где он только что стоял. Пасть, усеянная зубами, разинулась, издав звук – не рык, а скрежещущий, булькающий стон, похожий на хрип утопающего. «Помоооооги…» – пронеслось в голове Дагаза, обманчиво человеческое. Трюк. Голос самой топи.

Болотник не стал медлить. Он развернулся с пугающей для его массы ловкостью, и когтистая лапа метнулась к лицу охотника. Дагаз инстинктивно поднял левую руку с дубинкой на парирование. Удар!

Ледяная волна ударила от локтя до пальцев. Рука онемела, отяжелела, будто налилась свинцом. Под кожей, вдоль кости, где были вживлены куски чужой тверди, вспыхнул холодный, тускло-зеленый свет, пробиваясь сквозь шрамы. Они приняли удар, спасли кость от перелома, но сила удара оглушила мышцы и связки, а холодное свечение было знаком того, что вживленное сопротивлялось чужой, болотной силе, пытавшейся сломить волю. Цена – ощущение, будто рука не своя, скованная льдом и свинцом. Дубинку вырвало из рук. Дагаз отлетел назад, едва удержав равновесие, грязь забралась за поясницу.

Болотник, почуяв добычу, заковылял вперед, его стон превратился в торжествующее бульканье. Дагаз, стиснув зубы, игнорируя ледяное онемение в предплечье и звенящее, нарастающее давление в голове, рванул арбалет, все еще зажатый в правой руке. Прицелиться было некогда. Он выстрелил почти в упор. Усыпляющий болт впился в толстую кожу на груди болотника, чуть левее основания шеи.

Тварь взревела – на этот раз по-звериному. Шипящий звук яда, встречающегося с алхимией болотника. Но замедления не было. Ярость лишь усилилась. Болотник рванулся, его когтистая лапа снова взметнулась.

Время сжалось. Сноровка, вбитая в плоть годами тренировок на краю гибели. Мир сузился до точки атаки. Дагаз не думал. Его тело знало. Он не отступил – бросился навстречу, под размах лапы, в последний момент пригнувшись в полуприсед. Когти просвистели в сантиметрах над головой, сорвав капюшон. В тот же миг правая рука выхватила «Мясник». Короткий, точный тычок – будто иглой. Угловатое острие вошло в мягкую, пульсирующую мембрану за ушной раковиной твари – ее орган чутья.

Хлюп!

Тварь взвыла – высоко, пронзительно, по-настоящему испуганно. Из раны хлынула темная, вонючая жидкость. Она рванулась назад, в камыши, больше не стонущая, а визжащая от боли и паники.

Дагаз не преследовал сразу. Он стоял, тяжело дыша, грязь стекала по нему. Ледяное онемение в руке сменилось глубокой, выворачивающей ломотой, будто по костям проехали телегой. Зеленый свет под шрамами погас, оставив после себя лишь тяжкое, глубинное нытье. В горле встал ком тошноты – коктейль из яда шершня и собственной перегрузки. Он наклонился, упершись руками в колени, и его вырвало желчью и остатками «болотного чая» прямо в грязь. Тело требовало расплаты за ту резкость и силу, что дали ему зелья. Желчь жгла пищевод. Слюна тянулась горькими нитями.

Когда спазм прошел, он вытер рот рукавом, встал. Взгляд упал на убитого болотного шершня. Ценный трофей – жало с остатками яда, хитиновые пластины. Закинул в сумку. Но главная цель – болотник. Он ранен. Его надо найти. И закончить.

Он поднял «Мясника», вытер клинок пучком травы. Сжал кулак, разжал. Чувствовал, как осколки чуждой тверди давят изнутри, холодной тяжестью впиваясь в живую плоть. Запахи ударили с новой силой – медная сладость крови, едкая гарь горелого дерева, кислая вонь твариной слизи. Желудок сжался спазмом.

Следуя кровавому следу – темным брызгам вонючей лимфы на осоке, сломанным стеблям камыша, глубоким вмятинам в грязи – Дагаз углубился в чащу. Вел его и запах: уже не просто угроза, а паническая вонь раненого зверя, смешанная с болотной гнилью, сладковатой и тошнотворной. Шел медленно, арбалет наперевес, клинок свободно болтался у бедра. Мигрень отступала перед ледяной концентрацией. Не героизм. Рефлекс. Выжженный в нервах каменными залами Крона. Охота продолжалась. Каждый шаг отдавался тяжестью в костях, звоном в ушах – вечным напевом его существования. Он был орудием. Скрипящим, уставшим, но все еще способным выполнить заказ. Болото брало плату не только серебром. Кусочками плоти. Клочьями рассудка.

Гуууууу…

Кости под шрамами на предплечьях заныли снова. Низко, настойчиво. Тяжелая вибрация, как от далекого колокола. Тварь близко. Затаилась.

Дагаз замер. Взгляд, острый как у болотной рыси, сканировал чащу. Запах вел к старой иве. Полузатопленной. Ее корни, сплетенные в грязный клубок, образовывали темную нишу над черной водой. Идеальное логово. Нытье в костях усилилось, отдаваясь тупой болью в зубах. Там.

Медленно опустил арбалет. Болотник ранен. Напуган. Засел в норе. Горючий болт мог поджечь корни, ослепить дымом в тесноте. Выбрал его – толстую обмазку из смолы и селитры хорошо было видно. Механизм скрипнул, болт встал на направляющую. Целился не в нишу. Чуть выше. В основание ствола, где скапливался сухой мох, седая труха.

Щелк-свист!

Болт вонзился в древесину. На секунду – тишина. Потом – шипящее разгорание. Яркое желтое пламя вспыхнуло, жадно пожирая сухую органику. Коптящее облако дыма потянуло вниз, в логово.

Из ниши вырвался нечеловеческий вопль – скрежет, смешанный с булькающим ужасом. Болотник выкатился, объятый не столько пламенем, сколько едким, слепящим дымом. Метался, сбивая огонь о грязь. Его чутье-мембрана за ухом была разорвана еще в первой схватке. Слепой. Оглушенный. В панике.

Вот теперь.

Дагаз бросил арбалет. «Мясник» уже был в правой руке. Не побежал. Двинулся вперед. Короткими, быстрыми шагами, используя дым как серую завесу. Мир сузился до одного: добить. Инстинкт, отчеканенный на обреченных тварях в каменных загонах.

Болотник, почуяв приближение, рванулся наугад. Мощная когтистая лапа мелькнула в дыму. Дагаз не стал уворачиваться. Присел в низкую стойку, пропуская удар над головой. В то же мгновение левая рука рванула с пояса сеть. Набросил ее на рванувшуюся тварь широким движением, как рыбаки накидывают невод. Медные нити, тускло блеснув, коснулись кожи. Послышалось шипение, будто от прикосновения к раскаленному металлу. Тварь взревела, запуталась, замедлилась на роковую долю секунды.

Этого хватило.

Дагаз вскочил, как пружина. Не размахивая. Вложил весь вес тела, силу ног в короткий, сокрушительный удар снизу-вверх. Острие скрамасакса вошло точно под основание черепа, туда, где сходились толстые, как канаты, связки. Точка, которую тыкали на манекене снова и снова.

Хруст! Негромкий. Влажный. Окончательный.

Болотник замер. Его тело дернулось раз, другой, в посмертной агонии, как у подвешенной на нитке куклы. Потом бесформенно осело в грязь, увлекая за собой сеть. Глаза, похожие на мутные болотные камешки, остекленели. Из оскаленной пасти вытек последний, тихий пузырь ила.

Тишина. Только треск догорающей трухи у ивы да хлюпанье черной воды. Дагаз стоял над тушей, тяжело дыша. Пустота на месте боевой ярости оставила лишь мелкую дрожь в натруженных мышцах. И тогда волна накрыла с головой. Нытье под шрамами превратилось в выворачивающую ломоту. Сверлило изнутри. Тупо. Немилосердно. Плата за работу вживленной тверди. Сжал кулак – чужая тяжесть давила, гнала холод по жилам. Запахи обрушились лавиной – медь крови, гарь, тварьей слизи, болотная гниль. Невыносимо. Тошнотворно. Ноги подкосились. Он чувствовал себя разбитым кувшином. Каждый кусок брони – камень. Сеть – свинец. Расплата за рывок, за силу, что качали в него зельями и чужой кровью.

Дагаз опустился на колени, опираясь о рукоять «Мясника», воткнутого в землю. Не для молитвы – их у него не осталось. Просто чтобы не рухнуть.

Смотрел на мертвого болотника. Теперь предстояло самое грязное: свежевание в зловонной жиже. Вырезать неповрежденные участки кожи, выломать зубы пасти, извлечь железу, что выделяла слизь. Все это – пока не пришли падальщики, привлеченные запахом крови и дыма. Пока его собственное тело не отказало от усталости и всепроникающей ломоты.

Достал из мешка короткий, кривой нож для свежевания. Мешочек с крупной солью. Работа продолжалась. Каждое движение отзывалось ноющей тяжестью в костях. Каждое разрезание плоти – напоминанием о каменных залах Крона.

Внезапный звук заставил его вздрогнуть и схватиться за нож. Но это были лишь утки, прилетевшие на болото, наполняя округу весёлым кряканьем. Их беззаботный крик вдруг пробился сквозь звон в ушах и боль, и воспоминания ударили с неожиданной силой. Детство. Старший брат ведёт ловить рыбу. В руках – краюха черствого, заплесневелого хлеба. И на наживку, и чтобы покормить уток. Их тогда стоило бы подстрелить и съесть – в животе давно сосало от голода, – но было жаль. Этих шумных, глупых, живых существ.

Воспоминания исчезли так же резко, как и появились. Это было давно, но, смотря на свои руки в грязи и крови, он думал, что прошла вечность. Верёвка обтянула под висячую грудь болотника. Нужно тянуть в Чисть. Доказательство.

Тянуть тушу болотника по зыбкой тропе было адской работой. Каждый метр давался с боем: грязь засасывала сапоги, корни цеплялись за сеть, в которую был укутан трофей, а ноющий гул в костях не умолкал ни на секунду, напоминяя о расплате за недавнюю ярость. Но вот под ногами почва стала тверже, из сырого чернозема превратившись в утоптанную, слегка подсыхающую грязь деревенской улицы. Воздух переменился. К привычной болотной триаде – гнили, тине и медному душку крови – примешались новые ноты: дым печных труб, запах свежего хлеба из крайней избы и едва уловимый, но стойкий аромат навоза и прелого сена. Для любого другого носа это была бы вонь. Для Дагаза, чье обоняние было испорчено зельями, это пахло… жизнью. Тяжелой, простой, но жизнью.

Деревня Чисть встретила его не стеной, а скорее частоколом из испуганных и любопытных взглядов. Он появился из топи, как призрак, весь в засохшей грязи и бурых пятнах, волоча за собой на веревке бесформенный, уродливый ком слизи и кожи.

Первыми его увидели дети, гонявшие кур на окраине. Их веселый визг смолк. Одна девочка, лет семи, с льняными волосами, выпачканными в землянике, просто замерла с раскрытым ртом, а потом с тихим всхлипом шмыгнула за плетень.

Из открытых дверей хлева высунулся старик, косец в руке. Увидев Дагаза и его ношу, он не крестился, не испугался. Просто кивнул с мудрым, усталым пониманием, будто увидел предвестника дождя – явление неприятное, но необходимое. Его взгляд был лишен ненависти. Лишь глубокая, вековая усталость.

Мужики, чинившие телегу у амбара, застыли на месте. Их разговор о сгнившей оси резко оборвался. Один судорожно поправил рубаху, другой опустил взгляд, делая вид, что с невероятным интересом изучает трещину в колесе. В их позах читалось не столько отвращение, сколько опасливое уважение, смешанное с суеверным страхом. Они боялись не его – они боялись того, что он несет на себе: запаха смерти, боли и того незримого края, за которым кончается их мир и начинается царство тварей и кошмаров. Они боялись, что это прилипчиво.

И тут он увидел их. Девушки возвращались от колодца. Та, что с венцом из темной косы, встретилась с ним взглядом. И не отвела его сразу. В ее глазах, цвета спелой сливы, промелькнуло нечто, от чего знакомый, давно подавляемый жар кольнул Дагаза под ложечкой. Не жалость. Вызов. Быстрый, скрытый взгляд, скользнувший по его широким плечам, по мышцам, играющим на предплечьях, и тут же устремленный в сторону. Ее подруга, румяная, полненькая, аж подпрыгнула, увидев тушу, и зашикала: «Ой, гляди, какая мерзость!», но сама не могла оторвать глаз. Дагаз почувствовал, как сжимаются его кулаки. Он хотел. Не ее конкретно, а того, что она олицетворяла – тепла, простоты, жизни. И он ненавидел себя за это желание, за эту слабость, за ту пропасть, которую он сам чувствовал между их миром и своим. Он не изгой. Он тот, кто платит за их безопасность своей кровью, и он имеет право на долю их простого мира. Хотя бы на взгляд.

Дверь в самую большую избу распахнулась, и на пороге возник Игнат. Рука его, широкая в костяшках, уверенно лежала на притолоке, а не теребила подол рубахи. В глазах не было и следа вчерашней бледной паники – только привычная, набрякшая житейскими заботами усталость и деловая собранность.

– Дагаз, – его голос прозвучал низко и ровно, без дрожи. – Слово держишь.

Он двинулся с крыльца тяжелой, уверенной походкой хозяина, на чьей земле всё лежит на своих местах.

Дагаз коротко кивнул.

– В камышах, говоришь, взял его? – Игнат скосил глаза на бесформенную тушу болотника, и на его лице мелькнуло нечто вроде профессионального любопытства трактирщика, разглядывающего особенно крупного пойманного рака.

– Там, – буркнул Дагаз.

– Шкура, поди, никудышная? Вся в слизи…

– Моя забота.

– Ну, да, ясно дело, – Игнат отмахнулся, словно от назойливой мухи. Потом обернулся к избе. – Эй, Федот! Сыновей зови, эту… штуковину на колья у частокола! Пусть все видят, что с болотной нечистью у нас разговор короткий!

Он повернулся обратно к Дагазу, и в его взгляде появилась тень чего-то, что могло сойти за подобие уважения. Сурового, вынужденного.

– Щи сегодня у нас с салом, густые. И водка клюквенная, ядреная, с перцем. С дороги проймет до костей. Заходи, коли дело сделано. Места хватит.

Предложение прозвучало не как сердечное приглашение, а как отдание долга. Часть негласного договора между тем, кто живет в деревне, и тем, кто держит ее границы от тварей. Ритуал.

Дагаз почувствовал, как слюни побежали от запаха, шедшего из избы – тушеной капусты, говядины, черного хлеба. Против этого аромата его собственная вонь казалась ему особенно уродливой.

– Быстро, – хрипло согласился он, скидывая у порога самые грязные мешки.

Внутри было тесно, душно и по-настоящему тепло. Жена Игната, женщина с лицом, как печеное яблоко, молча поставила перед ним глиняную миску, полную до краев. Она не улыбнулась, но и не сморщилась. Ее взгляд был обращен внутрь, на свои хозяйственные думы, словно этот замогильный гость был всего лишь частью интерьера – необходимым, но неинтересным.

Он ел быстро, жадно, почти не глядя, запивая щи доброй полной кружкой кваса. Настойку, которую Игнат налил в грубую деревянную стопку, опрокинул одним движением. Огонь растекся по желудку, на миг отогнав вечный внутренний холод. Разговора не вышло. Игнат пробормотал что-то о ценах на соль в городе, Дагаз хрипло пробурчал в ответ. Они сидели в молчаливом, но не неловком перемирии, как два усталых работника после тяжелого дня.

Минут через десять Дагаз отодвинул пустую миску.

– Пора.

– Ну, с богом, – сказал Игнат, кивая. Отношения приостановлены до новой угрозы.

Дагаз вышел, не оглядываясь на возвращающуюся к своей обычной жизни деревню, зашагал прочь по знакомой тропе. Он был нужен. На время. И это было одновременно и горько, и достаточно. Радует, что взял Сигу пару кусочков, – мелькнула последняя мысль, прежде чем сознание вновь сузилось до боли в костях и звона в ушах.

Глава 3. Преданность

Дверь хижины скрипнула, прогнувшись, как кость на изломе. Дагаз ввалился внутрь, волоча за собой тяжелый мешок со шкурой болотника; нестерпимое зловоние, казалось, уже пропитало всё вокруг. Запах болота – гниль, тина, сладковатый трупный дух – въелся в поры кожи и одежды. Он швырнул мешок в угол, где тот тяжело шлепнулся о глиняный пол, выпустив новую волну смрада. Арбалет последовал за ним, глухо звякнув о бревенчатую стену.

Тяжелый воздух хижины – запах старого дерева, пыли, тушеной картошки – ударил в нос после болотной вони. Запах норы. Зато своей. Дагаз прислонился к косяку, чувствуя, как ломота в костях наливается свинцовой тяжестью. Каждый сустав скрипел, каждый шрам на предплечьях ныл глухой, назойливой болью.

Он открыл глаза, потому что Сиг тыкался мокрым носом в его потрескавшиеся ладони. Пёс вилял хвостом, наконец-то дождавшись хозяина. Слабая, кривая улыбка пробилась сквозь маску грязи на лице Дагаза. Нужно было поесть и покормить друга. Еда из дома старосты растворилась в выпитых зельях. Хорошо, что оставалась еще половина коровы. Отрезав большой кусок, он умело разделал его: часть бросил на сковородку, уже стоявшую на жаровне, другую – в котелок, где на соседних углях уже пыхтела каша из дикой полбы с кусками сала.

Дагаз смотрел на Сига, и старый шрам, видневшийся сквозь густую шерсть пса, болезненно ударил в память, навязывая воспоминания.

Не образ. Запах. Запах тролля. Настоящего, молодого, из тех, что днюют в каменных норах под корнями старых ив. Гнилая тухлятина, въевшаяся в шкуру намертво. Сладковатый дух влажного камня, покрытого лишайником. И острый, ядовитый аромат бледных поганок, растущих прямо на его бородавчатой спине. Запах тупого, первобытного зла.

Дагаз выслеживал тогда водяную змею для шкуры, а нашел это. Солнце, пробиваясь сквозь туман, золотило болотные пушицы, превращая их в сияющие островки. Стрекозы, словно живые самоцветы, вибрировали в воздухе. Тишину нарушал лишь шелест камыша да далекий, скрипучий крик цапли.

И тут – рев. Волна звука, от которой сжались легкие, задрожали колени, а земля под ногами – зыбкая, предательская топь – заходила ходуном. Кровь стыла в жилах, превращаясь в ледяную крошку. Он присел, укрывшись за корягой, облепленной ярко-оранжевым мхом. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из груди.

И он увидел. Сквозь завесу серого тумана и плакучих ветвей. Огромная, покрытая бородавками, мхом и сизыми лишайниками лапища. Размером с телегу. Она сжимала маленький, отчаянно визжащий черный комок. Щенка. Откуда он здесь взялся? Тролль, похожий на оживший, покрытый слизью валун, поднес добычу ко рту – широкой, мокрой щели, усеянной обломками зубов цвета гнилого дерева. Лакомство. Просто закуска.

Нет.

Мысль была чистой, яростной искрой. Пронзительное «Нет!», вырванное из самого нутра. Он даже не помнил, кричал ли это он. Тело работало, сознание отставало от рефлексов. Помнил лишь яростный рывок. Через хлюпающую жижу, мимо мерцающих бирюзой болотных огоньков, прямо на гиганта.

Клинок тяжелел в руке. Он искал уязвимое место. Знал же, что тролли при дневном свете не так сильны и неуклюжи. Главное – попасть в соединение копчика и хребта, чуть повыше основания хвоста.

Дагаз бросился вперед, как сорвавшийся с привязи пес. Троллю стало интересно, что же на него такое маленькое двигается. Ещё закуска?

Закуска, которая подпрыгнула и всадила острие сакса с размаху в огромный, мутно-желтый глаз тролля. Прямо в зрачок, размером с кулак Дагаза. Хруст был отвратительным – влажным, хлюпающим. Точно давишь перезрелую сливу.

Жуткий, режущий уши вопль разорвал туман. Визг чистой боли и ярости, от которого содрогнулся воздух. Тролль рванул головой. Охотник взлетел вместе с оружием. Гигантская лапа разжалась инстинктивно.

Черный комок полетел вниз. Лютич перевернулся в воздухе и упал на землю, сгруппировавшись. Рванулся вперед, под градом брызг горячей, вонючей тролльей крови и слизи. Поймал щенка на лету. Теплый. Дрожащий. Весь липкий от слюны чудовища, пахнущей падалью и болотом. Маленькое сердечко колотилось о его ладонь, как птичка в клетке. Он прижал его к груди, чувствуя крошечные коготки, впившиеся в кожу.

И побежал. По зыбкой, предательской топи, где каждый шаг мог стать последним. За спиной – вой разъяренного тролля, от которого сжималось сердце. Грохот ломаемых деревьев – старые ивы падали, как тростинки, под слепыми ударами исполина. Земля дрожала. Клочья тумана рвали крики яростной боли чудовища.

Выносливости не хватало. Легкие горели. Ноги стали ватными, вязли в трясине по колено. Щенок жалобно скулил, прижавшись к нему. Тролль приближался. Его топот был как землетрясение. Дагаз почувствовал горячее, зловонное дыхание на затылке. Отчаяние сжало горло.

Зелье.

Единственная склянка. Хорошо, что взял с собой. Мутная, зеленая жижа в пузырьке на поясе. Гадость редкостная. Сводит с ума и кости ломает изнутри. Но дает силу. Скорость.

Он выхватил пузырек. Зубами вытянул пробку. Выпил залпом. Густая, горькая, как полынь и перегной, жижа обожгла горло. Тошнота ударила в голову. Потом – взрыв. Огненная волна прокатилась по жилам. Ломота в мышцах сменилась стальной пружиной. Туман перед глазами стал четче, звуки – острее, но окрасились в багряные тона безумия. Сердце забилось, как бешеный барабан.

Щенка он сунул в полый пень. Дагаз рванул ноги из трясины с ревом, больше похожим на звериный рык. Зелье гнало вперед, притупляя страх, обостряя инстинкт. Великан нагнал добычу, с зубов капала жижа, перемешанная с кровью. На его лице растянулась ухмылка. Он отомстит. От зелья пластины под кожей взвыли не предупреждающим гулом, а боевой песней – яростной, жгучей, выжигающей остатки боли и страха. Дагаз теперь не просто чувствовал намерения тролля – он «видел» их мысленными всплесками, похожими на удары грома в мутном небе.

Здоровенная лапа приземлилась на мягкую болотную землю. Лютич прошмыгнул прямо под ногами чудовища, зацепился за хвост, который еле помещался в ладонь. Тварь инстинктивно дёрнула отростком, подняв Дагаза. Охотник оказался там, где нужно. У молодого тролля в месте сочленения лопатки ещё была не огрубевшая кожа. Сакс вошёл, разрывая плоть. Тролль заорал и рухнул на землю. Перевернулся так резко, что Дагаз еле успел спрыгнуть. Чудовище не было готово сражаться дальше; скуля, оно поползло прочь, вглубь болота, зло поглядывая на человека. Дагаз не собирался его добивать. Сам не знал почему. Думал о щенке. Впервые за долгое время думал о ком-то, кроме себя. Он развернулся и побрел к пню, где маленький черный комочек скулил и плакал, боясь, что его снова бросили.

Сквозь камыши, сквозь хороводы болотных огоньков, сквозь стены тумана, которые теперь казались живыми, тянущимися к нему серыми щупальцами. Он прыгал через топкие места, где раньше увяз бы по уши, скользил по кочкам, как тень. Зелье ещё работало, нужно было добраться до дома.

Хижина виднелась впереди. Он упал. Не от слабости. От зыбкости почвы. В грязь, в папоротники, пахнущие медью и сыростью. Прикрыл щенка всем телом, вжался в холодную жижу. Ждал. Здесь удар мог последовать отовсюду. В ушах звенело. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Тело горело изнутри от зелья, а снаружи леденело от болотного холода.

Удар не пришел.

Только вой. Далекий. Полный бессильной ярости. И тишина. Тяжелая, звенящая, нарушаемая лишь его хриплым дыханием, скулением щенка и… внезапным, чистым, как серебряный колокольчик, криком невидимой болотной птицы. Туман медленно танцевал в лучах заходящего солнца, окрашиваясь в розовое и золотое. Красота вернулась. Страшная. Очищающая.

Он поднялся. Дрожащий. Весь в грязи, тине, тролльей слизи и крови – своей и чужой. Зелье отступало, и вместе с силой из него уходило всё тепло, оставляя леденящую пустоту. Костяные пластины, минуту назад горевшие яростью, теперь ныли так, будто их выдирали из живого мяса. Из носа потекла струйка крови. Щенок затих, прижимаясь к его шее мокрым носиком. Он побрел. К хижине.

Полумрак. Запах сырости, старого дерева и остывшего пепла. Он сидел на глиняном полу у потухшего очага. Весь в ссадинах, царапинах от веток, грязи, засохшей коричневой коркой. Руки дрожали. От усталости. От отката зелья. От пережитого ужаса. Перед ним, на клочке грубой ткани, дрожал черный комок. Щенок. Глаза – огромные, влажные, темные, как сама топь ночью – смотрели на него без страха. С немым вопросом. И… доверием.

На тряпке лежал последний кусок черствого, как камень, хлеба и ломтик вонючей солонины – его ужин. Он разломил хлеб пополам. Смочил в воде из ковша. Размягчил солонину пальцами, разорвав на крошечные волокна. Медленно, аккуратно, протянул щенку. Тот потянулся, обнюхал липкие пальцы, потом осторожно взял пищу. Жадное, громкое чавканье наполнило хижину.

Дагаз смотрел, как щенок ест. Чувствовал крошечное тепло его тела у своих ног. Резко поднялся, вспомнив про молоко. Крестьяне недавно давали. Он сам его не пил – от коровьего молока ему становилось хуже, чем от зелий, – но щенку оно было нужно. Нашел глиняную кружку, отлил в миску.

Тот сунул морду, торопясь, фыркая. Даже из смешного носа потекло. Охотник видел, как он, наевшись, неуклюже подполз ближе, ткнулся мокрым носом в его грязную ладонь. И уснул там, свернувшись клубком, тихо посапывая. Единственное живое существо во всем мире, которое не боялось его вони, его злобы, его проклятой бедности. Которое видело его. Преданный. Настоящий. Как Сигвальд.

Будешь Сиг, – вырвался голос Дагаза. Он пошатнулся, так привык к тишине и молчанию.

Пёс лизнул его руку снова. Шершавый, теплый язык по заскорузлой грязи и запекшейся крови болотника. Дагаз вздрогнул, словно ошпаренный, вырвавшись из тисков памяти. Вернулся в хижину, в настоящее. Он посмотрел в темные глаза пса, теперь взрослого, сильного, с белым шрамом через плечо – немым свидетельством той встречи. В них все еще читалась та самая жалость. Глубокая, понимающая. И знание. Знание истинной цены каждого его возвращения, каждой капли пролитой на болоте крови. Знание той бездны, из которой Дагаз когда-то вытащил его самого.

Сиг, – хрипло выдохнул Дагаз, голос скрипел, как несмазанная дверь. – Налетай. Всё уже остыло, можно есть.

Они ели. И в эти мгновения были счастливы.

Топь накрывалась ночной тенью. «Сколько же всего здесь водится», – подумал Дагаз, стоя в дверном проеме. Он оттолкнулся от косяка, чувствуя, как старые шрамы натянулись. Пошел к очагу, чтобы подогреть воду. Хотя бы смыть болото. Хотя бы верхний слой. Хотя бы на время.

Пёс поднялся беззвучно, потянулся, зевнув. Затем последовал за ним. Устроился у его ног, положив тяжелую морду на лапы. Его черный бок поднимался и опускался ровно. Сиг. Ждал. Всегда ждал. Единственная нить, связывающая с тем миром, что остался за стеной гнетущей тишины. Тишиной, которую нарушало лишь его спокойное и верное дыхание.

Глава 4. Путь в Крон

Холодный осенний дождь хлестал по спине, превращая дорогу в сплошную коричневую жижу. Тяжелый мешок со шкурами нещадно тянул плечи, врезаясь ремнями в тело. Знакомый коктейль из болотной гнили, медвежьего жира и запекшейся крови намертво въелся в кожу и одежду. Рядом, не отставая ни на шаг, шел Сиг, его темная шерсть слипалась от влаги, но он стойко переносил непогоду.

Они покидали Топи. Добровольно? Нет. Это был приказ. Вживленный под кожу затылка осколок кости Крона ныл глухой, назойливой болью, отзываясь на каждый шаг. Сигнал. Пора было отметиться. Путь лежал мимо Велехольма. Домой. Само слово обжигало изнутри горечью старой желчи. Крон. Каменное чрево в горах. Лаборатория, тюрьма, кузница… дом. Место, где его ломали и собирали заново, вживляя в кости осколки чужой тверди, вливая в глотку зелья, от которых рвало чернотой и звенело в ушах неделями. Там он выжил, когда другое «сырье» умирало в конвульсиях. Там он стал Лютичем. Не человеком. Орудием. Лютым борцом с нечистью. Инструментом со сроком службы.

Воспоминание ударило, острое, как игла под ноготь.

Каменный зал. Холодный свет голубых кристаллов в потолке. Запах антисептика, крови и озона. Всепроникающая боль, выворачивающая кости. Он, молодой, с торчащими ребрами и глазами, полными животного ужаса, прикован к столу. Над ним – Мастер Ульф. Голос – скрип несмазанной телеги.

– Терпи. Боль сделает тебя сильнее. Ты станешь орудием.

Рука Ульфа с иглой, полной мутной, пульсирующей жидкости. Игла входит в позвонок. Мир взрывается белым огнем…

Дагаз вздрогнул, споткнулся о скользкий корень. Сиг тут же ткнулся холодным носом ему в бедро, тихо заворчав. Предупреждение. Дагаз провел рукой по лицу, смывая струи дождя и призрак боли. Ульф понимал. Цену каждой секунды в Кроне.

Велехольм встретил их стеной запахов: дым печных труб, сусло, свежий хлеб, конский навоз и легкий, почти забытый аромат луга и леса. После болотной вони это было спасением. Деревянные дома теснились за частоколом. Люди косились на Дагаза – высокого, широкоплечего, с лицом в шрамах и вечной тенью под глазами, с тяжелым мешком и огромным черным псом. На Сига смотрели с еще большим подозрением.

Таверна «Горшок лешего» была их первым пунктом. Отдых. Слухи. Работа. Внутри царил полумрак и было на удивление пустынно. Пахло кислым пивом, луком и влажной шерстью. Несколько местных угрюмо молчали в углу. Дагаз заказал тушеную свинину и миску каши с салом для пса. Единственная малая радость.

Тавернщик, коренастый тип со сломанным носом, хрипло хрюкнул.

– Собакам не подаем.

Дагаз медленно поднял на него взгляд. Глаза – узкие щели во льду.

– Собака здесь – ты. Я плачу, значит решаю, кто ест.

Руны на руках под кожей загорелись тусклым ядовито-зеленым светом.

– Хочешь поспорить?

Тавернщик побледнел, закивал, сглотнув.

– Так ты лютич. Так бы и сказал. – Он затравленно заморгал и метнулся на кухню. Сиг смотрел на Дагаза с безмолвным осуждением.

Еда была горячей и вкусной. После болотной похлебки – настоящий пир.

Их прервала тень, упавшая на стол. Это был посадник. Сухощавый, подтянутый мужчина в добротном, хоть и поношенном кафтане с городским гербом. Лицо бледное и напряженное.

– Лютич из Крона? – Голос тихий, твердый, не терпящий возражений.

Дагаз медленно поднял на него взгляд, прожевывая кусок мяса. Кивнул.

Рука посадника легла на стол. Пальцы разжались. На столе лежала монета. Темная, не серебро и не золото. Знак Крона. Приказ. Отказаться было нельзя.

– Пойдем со мной. Дело есть.

Его крепость была не дворцом, а суровым форпостом. Невысокая башня из темного, потрескавшегося камня, вросшая в склон холма. Узкие бойницы вместо окон. Частокол из заточенных кольев. Внутри пахло влажным камнем, плесенью и дымом очага. Аскетично: грубые скамьи, дубовый стол, пожелтевшие карты на стенах.

– Беда, – посадник обернулся. Лицо его было серым от усталости. – Не зверь. Не медведь. Нечто. Режет скот. Задрало двух пастухов на дальнем выгоне. Следы… странные. То звериные, то почти человечьи. След босой ноги, но с когтями.

Дагаз молчал. Костяные пластины под шрамами на предплечьях отозвались глухим, низким гулом. Предупреждение.

– Плачу сто серебряников. Кров, еду. Убей тварь.

Дагаз кивнул. Без эмоций. Сто – мало. Но приказ есть приказ. Монета Крона жгла карман.

Охота началась на рассвете. Дальний выгон представлял собой жуткое зрелище. Земля была вспорота не копытами, а чем-то острым и яростным. Туши овец не просто лежали – они были препарированы с холодной, почти хирургической точностью. Ребра разломаны, внутренности аккуратно, почти бережно извлечены и развешаны на низких ветках дубов, образуя промокшие на дожде гирлянды. Крови было пугающе мало.

Сиг, обычно нетерпеливый, шел осторожно, низко прижавшись к земле. Его нос вздрагивал, втягивая воздух, а глухое рычание не сходило с его глотки. Он не лаял, не рвался вперед. Он чувствовал не добычу, а угрозу иного порядка.

Следы сбивали с толку. Глубокие вмятины с отпечатками когтей, размером с медвежью лапу, но с неверным поставом. И между ними – отпечаток почти человеческой стопы, но удлиненной, с раздавленными, расплющенными пальцами, каждый из которых заканчивался глубокой вмятиной от когтя. И повсюду этот запах – едкой меди, озона и разложения.

Они шли чахлым леском, и Дагаз впервые за долгое время почувствовал себя не охотником, а дичью. Он не видел ничего. Не слышал ничего, кроме шелеста дождя. Но он чувствовал на себе взгляд. Пристальный, изучающий, лишенный всякой звериной эмоции. Холодный и аналитический. Он оборачивался так резко, что кости хрустели – позади колыхались лишь ветки. Слышалось тяжелое, влажное дыхание прямо за спиной – но вокруг была лишь пустота. Сиг метался, ощетинившись, огрызаясь на пустоту.

Это была изощренная пытка. Игра с наглой, презрительной уверенностью.

Хруст ветки. Сзади.

Дагаз резко обернулся с арбалетом наготове. Ничего. Только качающиеся ветки.

Шорох справа. Быстрый, резкий. Бросок в ту сторону. Пустота.

Тяжелое, хриплое, влажное дыхание. Прямо за спиной. Оборот. «Мясник» в руке. Никого.

Тварь не нападала. Она демонстрировала свое превосходство, свою невидимость. Она изучала его. Проверяла его нервы, его реакцию. Дагаз стиснул зубы, чувствуя, как знакомое бешенство начинает закипать где-то глубоко, под слоем выученного холодного расчета. Он ненавидел это. Ненавидел чувствовать себя уязвимым. К вечеру второго дня они вернулись ни с чем. Дагаз злой, молчаливый. Кости ныли от напряжения. Сиг шел сзади, настороженно оглядываясь.

В таверне, у очага, Дагаз сушил промокшие вещи. Пиво в жбане горчило.

За соседним столом шептались местные.

– …и чего он тут кружит, твой лютич-то? – хрипел старик.

– Тварь эту ищет. Что овец режет.

– Тварь… – старик мрачно хмыкнул. – Может, и не тварь вовсе. Помнишь Герланда? Мельника?

– Ну?

– Его на прошлой неделе служители взяли. Те, в плащах. Со знаком белой руки.

В таверне наступила тишина. Дагаз не двигался, но каждый мускул его тела напрягся.

– В чем дело-то?

– Шептались, будто с перевёртышем у него связи были. Будто по ночам он не молол зерно, а принимал у себя людей-зверей.

Дагаз медленно поднял голову. Теперь всё сходилось. Странные следы. Эта игра. Металлический запах – побочный эффект алхимии. Белая Длань. Опыты над людьми. Этот «оборотень» был не чудовищем, а неудачным экспериментом. Беглым адептом.

Он резко встал, отбросив жбан. Сиг встал рядом мгновенно, ощетинившись. Теперь он знал. Охота начиналась по-настоящему.

Охота заняла три ночи. Оборотень был хитер. Чуял охотника. Чуял Сига. Нападал из засад, используя чащу и темноту. Но в последнюю встречу – на опушке. Зверь вышел неожиданно, из-под густых еловых лап. Настоящий медведь-исполин, но… неправильный. Шерсть клоками висела на боках, обнажая участки воспаленной, сочащейся розовой кожи. Глаза горели не звериным, а разумным, больным безумием. Обрывки человеческой речи смешивались с хриплым рычанием. Воздух наполнился падалью, медвежьей мочой и чем-то дико-человеческим, потом и страхом.

Сиг рванул первым, как черная молния, не лая, а издавая низкий, угрожающий гул. Бросился вбок, отвлекая, пытаясь вцепиться в сухожилие задней лапы. Оборотень взревел, развернулся, могучая лапа с когтями-кинжалами взметнулась, но опоздала. Пёс откатился, оскалив зубы.

Дагаз не ждал. Пока зверь был развернут к псу, он двинулся. Не бегом. Шагом. «Мясник» в правой руке, сеть с медными нитями – в левой. Оборотень почуял, обернулся. Его глаза – горящие угли – встретились с ледяным взглядом Лютича. Зверь рванул вперед, земля задрожала. Дагаз присел. Сеть взметнулась, накрывая морду и передние лапы чудовища. Медные нити жгли воспаленную кожу. Оборотень взвыл от боли и ярости, запутался. Сакс блеснул в лунном свете. Удар в подмышку, где шкура была тоньше. Лезвие вонзилось глубоко в мышцы, задев кость. Теплая, темная кровь хлынула ручьем.

Но оборотень не упал. Безумие и боль придали ему сил. Он рванулся, разрывая сеть, вырываясь. Превращение началось прямо в движении. Кости хрустели, меняя форму. Шерсть лезла клочьями. Из исполинского медведя он превращался в кошмар – горбатое, кривое существо на двух ногах, с медвежьей головой, но почти человеческими руками, увенчанными когтями. Рев сменился хриплым, почти человеческим стоном, полным невыносимой муки. Он бросился на Дагаза с нечеловеческой скоростью гибрида.

Бой стал адом. Оборотень был быстр, яростен и непредсказуем. Когти рвали воздух у лица Дагаза, рвали кольчугу, попадая по телу. Один удар пришелся по рёбрам; костяные пластины сдвинулись, и острая боль пронзила бок. «Мясник» едва не выпал. Медведь не ожидал встретить что-то твёрдое под кожей. Сиг атаковал снова и снова, впиваясь в ляжки перевёртыша, отвлекая его на долю секунды. Дагаз отступал, уворачиваясь от когтей, чувствуя, как удары сотрясают воздух. Мигрень начала сжимать виски. Он выхватил склянку. Выпил залпом. Знакомая волна огня и силы, смешанная с тошнотой, прокатилась по телу. Мир заиграл багряными краями.

Он рванул навстречу. Не размахивал – бил точно. В сухожилия. В места, где мясо было уязвимым. Сакс работал молотком и скальпелем. Медведь ревел, захлебываясь кровью. И… стал меняться обратно. Кости с хрустом сдвигались, шерсть лезла еще сильнее, обнажая жуткую, покрытую язвами человеческую кожу. Он рухнул на колени, уже почти человек – огромный, покрытый шрамами и клочьями шерсти, с горящими безумием глазами. Из его горла вырвался стон, больше похожий на слово:

– Бо…ольно…

Дагаз не колебался. Сакс опустился. Быстро. Чисто. В основание черепа. Хруст был тихим, влажным. Свет в безумных глазах погас. Чудовище стало просто огромным, уродливым трупом, медленно принимающим окончательно человеческий облик в луже крови и грязи.

Разделывали тушу под утро. Дождь смывал кровь, но не въедливую вонь. Срезая шкуру с жуткого перевёртыша, Дагаз наткнулся на что-то твердое на шее бывшего оборотня. Под клочьями шерсти и запекшейся кровью. Знак. Выжженное на коже. Белая рука, сжатая в кулак. Отметины ордена «Белой Длани». Что делал бывший служитель, ставший оборотнем-живодером, здесь? Вопрос повис в холодном утреннем воздухе. Дагаз сорвал клок кожи со знаком, сунул в мешок. Доказательство для Крона. Или для себя?

Белая Длань. Инквизиторы. Очистители. Холодная струя пробежала по спине Дагаза.

Дело было не закончено, и дождь хлестнул ему в лицо, словно пытаясь смыть грязь этого места, этой лжи. Но грязь была уже внутри. Холодная, липкая ярость закипала в жилах, замещая собой усталость. Его обманули. Сделали дураком, пешкой, палачом для зачистки чужих ошибок.

Сиг шёл рядом, прижимаясь к его ноге. Пес чувствовал смену настроения. От настороженного поиска – к холодной, целенаправленной ярости. Он не вилял хвостом. Он был готов.

Дагаз вернулся к каменной крепости посадника. За деньгами. За ответами.

Сторож у ворот попытался было преградить путь. Дагаз даже не остановился. Он просто двинулся вперед, и его плечо со всего размаху пришлось в грудь стражнику. Тот с хрипом отлетел в сторону, ударившись о стену. Сиг проскочил следом, оскалившись на второго стражника, заставив того замереть на месте.

Он втолкнул дверь в кабинет посадника. Тот сидел за столом, что-то писав. Поднял голову – и в его глазах мелькнуло нечто, помимо страха. Вина.

– Ты знал, – голос Дагаза был тихим, шипящим, как лезвие, вытащенное из ножен. – Знаешь, что это не зверь. Знаешь, откуда этот запах озона. Знаешь про Белую Длань.

Посадник побледнел, отодвинулся.

– Я… Мне приказали. Сказали – обеспечить тебя работой. Чтобы ты… ликвидировал последствия. Они сказали, ты из Крона, ты не задаешь вопросов.

– Я задаю вопросы, когда меня используют для грязной работы еретиков, – Дагаз шагнул к столу, уперся руками в столешницу. Его тень накрыла посадника. – Я тебя трогать не буду. Сюда придут люди короля.

Он видел, как у посадника расширяются глаза от страха. Охотник замахнулся, но не стал бить этого жалкого слизняка. Он развернулся и пошёл прочь.

И тут Сиг, оставшийся во дворе крепости, подал голос. Резкий, предупреждающий лай. Затем – звук удара и сдавленный визг.

Дагаз рванулся назад и выскочил на улицу.

На дворе стояли трое в промокших плащах. У одного в руках дымящаяся дубинка – он только что оглушил Сига. Пёс лежал без движения.

Лица незнакомцев были скрыты капюшонами, но на пряжках их ремней тускло поблескивал знак – белая рука, сжатая в кулак.

Белая Длань. Пришли прибрать за собой.

– Лютич, – раздался голос из-под капюшона ведущего. Голос был ровным, без эмоций. – Твоя работа сделана. Можешь идти. Мы доведем дело до конца.

Они даже не попытались его убить. Они просто отмахнулись, как от слуги.

И в этот миг ледяная пустота внутри Дагаза взорвалась абсолютной, всепоглощающей яростью. Не на зверя. Не на жертву. На них. На этих чистеньких, уверенных в своей безнаказанности ублюдков.

Он двинулся вперед. Не бегом. Медленно, тяжело, как сама смерть.

– Вы… – его голос прозвучал хрипло, – ударили… моего пса.

И тогда он перестал быть охотником. Он стал орудием возмездия.

Они встали спиной к спине, отработанным движением, без суеты. Профессионалы. Один из них, тот самый с холодным голосом, сделал едва уловимый жест рукой. Его спутники синхронно расступились, пытаясь взять Дагаза в полукольцо.

– Лютич! – крикнул тот же голос. – Не будь дураком! Это не твоя война!

Ответом был свист болта, прилетевшего в того, что стоял слева. Дагаз знал, что такой выстрел мало навредит, но вызовет панику на мгновение.

Этого мгновения хватило.

Дагаз приближался справа, как призрак из стены дождя. «Мясник» блеснул тускло в сером свете. Рубящий удар в бок ближайшего служителя. Нашёл слабину в сочленении доспехов. Человек вскрикнул от боли и рухнул на одно колено, правая рука повисла плетью. «Мясник» рвал плоть и сухожилия.

Второй служитель развернулся, меч с гулом рассекал воздух. Дагаз не стал принимать удар. Он рванулся вперед, под вращательное движение, и бьющая рука противника с грохотом пришлась ему по спине, по вшитым в кольчугу серебряным пластинам. Боль, острая и знакомая, пронзила тело, но твердь выдержала. Дагаз, не сбавляя инерции, всадил «Мясника» ему в бедро, под подол кольчуги. Тот рухнул с подавленным стоном.

Третий, тот самый с холодным голосом, в которого попал арбалетный болт, не стал ждать. Он отступил, и его рука метнулась за плащ. Блеснул небольшой, уже взведенный арбалет.

Щелк. Свист.

Дагаз инстинктивно рванулся в сторону. Острый, пропитанный чем-то едким болт прошёл в сантиметре от его виска, распоров капюшон.

Служитель понял. Слишком поздно. Он бросил арбалет, потянулся за мечом.

Дагаз был уже рядом. В следующее мгновение «Мясник» нашел его горло. Быстро. Чисто. Просто сталь, разрывающая плоть.

Тишина. Только шум дождя. Дагаз стоял над тремя телами. Двое раненых служителей смотрели на него с немым ужасом. Они ползли назад, пытаясь уйти.

Он не стал их добивать.

Он смотрел на свои руки. На кровь. На Сига, который пошевелился и тихо застонал. Дагаз подошёл к другу. Пес пытался встать. Дагаз провел рукой по его голове, проверяя рану. Шишка была огромной, но череп цел.

– Не шевелись, – хрипло выдохнул он. – Всё будет хорошо…

Он взвалил пса на плечи, застонав от боли в ушибленной спине, и зашагал прочь от Велехольма. Он не оглядывался на раненых служителей. Они были ничто. Пыль.

Он шел под дождем. Нес своего пса. Нес новое знание.

Он вышел из поселения; мешок за спиной был тяжелее – сотней серебряников и шкурой оборотня. Дорога вилась дальше к лугам, где леса и горы отступали.

– Пошли, Сиг, – хрипло бросил он, поправляя мешок и друга. – Скоро… домой.

Пес взглянул на него своими тёмными, всепонимающими глазами. В них не было радости. Была та же тяжелая готовность. Идти. Куда угодно. Они шли, под холодным дождем, оставляя всё позади. Впереди был Крон.

Глава 5 : Возвращение

Дорога вилась через Луга Аргайла – бескрайнее море высокой, изумрудной травы, колышущейся под ветром, словно шелк. Солнце грело спину. Воздух пах полынью, медом дикого клевера и… просто землей. После вечной сырости болот это был глоток свободы. Дагаз шел, и плечи под тяжестью мешка понемногу разгибались. Сиг бежал впереди, ныряя в траву, его черная шерсть лоснилась на солнце. Он замирал, принюхиваясь к полевым цветам, потом чихал и мчался дальше, растворяясь в зелени. Дагаз не улыбался, но уголки его глаз смягчились. Сиг принес ему веточку чабреца. Он сунул ее за пояс.

Вдали, на холме, омываемом рекой, показался Биарм. Белокаменный, шумный, с десятками дымящихся труб и острыми шпилями храмов.

Теплый ветер нес запахи полыни, меда и свежескошенной травы – сладкий привкус мира, который они покидали. Тропа уводила их вглубь Чернолесья. Воздух густел, наполняясь запахом хвои, влажной земли и едва уловимым металлическим душком. Вековые ели сплетались ветвями в непроглядный свод. И вот тропа оборвалась.

Они стояли на краю гигантского каньона, рассекшего чащу надвое. На противоположной стороне, на клыке темной скалы, вздымался Чернолесский Крон. Не здание, а нечто, выросшее из самой породы, сросшееся с ней. Башни, похожие на заточенные кинжалы, впивались в низкое небо. От него не веяло гостеприимством, но и ужаса он не вселял. Скорее – благоговейным трепетом. Это была сила. Древняя, неумолимая и прекрасная в своей безжалостной целесообразности.

И тут пластина, вживленная в левое предплечье Дагаза, взвыла – пронзительным, вибрирующим звуком, от которого свело зубы. Это был сигнал… родства. Так же она выла и годы назад. Охотник прислонился к ближайшему дереву, давая себе минуту перевести дух. Память нахлынула, холодная и неумолимая.

Тогда. Зал «Огранки».

Холодная каменная плита впивалась в голую спину. Ремни из грубой кожи, стянутые так, что на запястьях проступала кровь. Воздух был густым коктейлем из запахов: озон от голубых кристаллов в потолке, металл, жжёные травы и сладковато-приторная вонь «Экстракта укоренения» – алхимической основы, подготавливающей плоть к принятию чужого.

Над ним склонился Мастер Ульф. Его лицо, изрезанное руническими шрамами, было бесстрастно. В руке он держал нечто, похожее на длинное, тонкое шило из тёмного, почти чёрного металла, полое внутри. Кончик светился тусклым, зловещим багрянцем.

– Цель – не убить, – голос Ульфа отдавался эхом, – цель – обострить. Тварь чувствует мир иначе. Её кровь – ключ. Мы вставляем этот ключ в замок твоей плоти. Будешь слышать, как слышат они. Чуять страх. Боль – плата.

Он не ждал ответа. Остриё шила упёрлось в точку чуть ниже локтя, где кость была тоньше. Дагаз видел, как по желобку внутри инструмента побежала густая жидкость, мерцающая крошечными искорками. Кровь волколака. Дистиллированная, усиленная алхимиками, смешанная с пылью раздробленных костей твари и экстрактами ночных растений.

Боль была не мгновенной. Сначала – леденящий холод, будто в жилы влили расплавленный лёд. Потом – огонь разрывающий сознание. Он не кричал. Его научили не кричать. Скрежет зубов был единственным звуком, который он себе позволил.

По телу пробежали судороги. В глазах поплыли багровые круги. Он видел, как на соседнем столе бился в конвульсиях ещё один парень. Он звал себя Вой. Из его рта хлестала пена с кровью. Тело отвергло инъекцию. Служители в серых балахонах молча унесли его, как мешок с мусором.

Рядом, на следующем столе, лежал Сигвальд. Его лицо было искажено немым криком. Глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок, не видя ничего. Но его рука, зажатая в тисках, была сжата в кулак так, что ногти впивались в ладонь, и капли крови падали на камень. Он терпел. Он всегда терпел лучше всех.

За неделю до этого.

Вместе с Сигвальдом они вышли на свой первый контракт. Говорили, что местные видели вурдалака. Юные лютичи ещё не прошли полный курс тренировок, но были лучшими в своём наборе. Их отправили вольно, на проверку.

В глухом лесу они наткнулись на логово старого волколака. Шкура на нём облезла, обнажая розовую, будто ошпаренную кожу. Тварь давно заметила их и вела поближе к логову, чтобы съесть на месте. Бой был адским. Волколак рванулся на них. Дагаз на миг замешкался. Сигвальд принял удар за него. Клыки вонзились ему в плечо. Но и волколак допустил ошибку, не поняв, что перед ним не просто заблудшие дети крестьян, а будущие воины. Дагаз, не раздумывая ни секунды, выхватил короткий меч и со всей силы рубанул от затылка к пасти твари. Он увидел, как клинок остановился, перед самым плечом Сигвальда. Друг был жив, ранен неглубоко. Клыки не успели вонзиться как следует.

Казарма.

Они лежали на соседних койках в кромешной тьме. Общая боль сроднила их куда сильнее, чем любая дружба на воле. Их тела изменились. Слух стал неестественно острым – они слышали шёпот мастера за двумя дверями. Обоняние превратилось в пытку, вылавливая из воздуха тысячи оттенков пота, страха, металла и тления. Кости ныли перед бурей, предупреждая о смене давления.

Дагаз видел, как менялся Сигвальд. Сначала – мелочи. Тот стал раздражительным, вздрагивал от громких звуков. Потом – его глаза. В темноте они иногда отсвечивали тусклым желто-зелёным светом. Он стал скрытным, замкнутым. Часто пропадал в уборных, возвращаясь бледным, с каплями крови на губах – прикусывал, чтобы не застонать.

Однажды ночью Дагаз проснулся от тихого, сдавленного рычания. Сигвальд сидел на своей койке, скрючившись. Его спина была напряжена, пальцы, впившиеся в солому матраса, казались длиннее, а ногти – темнее и острее. От него исходил слабый, но отчётливый запах – не пот, не грязь. Запах мокрой шерсти и дикого лука. Запах зверя.

– Сиг? – тихо позвал Дагаз.

Тот вздрогнул, обернулся. В его глазах мелькнула паника, а потом – признание. Скрывать это дальше было невозможно.

– Тот старый пёс… всё же достал меня, Даг, – прошептал он, и голос его стал низким, хриплым. – Что-то пошло не так. Я слышу… слышу его мысли. Он голоден. Хочет мяса.

Дагаз не колебался. Встал, подошёл, сел рядом. Он достал из-под тюфяка тряпицу с краюхой чёрствого хлеба и клочок вяленого мяса – свою пайку на завтра.

– Ешь. Держись. Мы выжили не для этого.

Он помогал ему скрывать. Делился едой, отвлекал мастеров, прикрывал его во время приступов немой боли, когда тело выкручивало изнутри. Чернолесский Крон, казалось, не замечал мутации Сигвальда. Или не хотел замечать. Успешных «изделий» было мало. Списывать одно из них считалось расточительством.

Лазарет.

Резкий, химический дух дезинфекции в лечебном крыле Крона, смешанный со сладковатым, тошнотворным запахом гниющей плоти. Плоти Сигвальда.

Они лежали в соседних койках после очередной, особенно жестокой процедуры «настройки рефлексов». Галл вживлял что-то новое в позвоночник Сигвальда, пытаясь обуздать непредсказуемые мышечные спазмы. Дагаз притворялся спящим, сквозь прищуренные веки наблюдая за другом.

Сигвальд не спал. Он лежал на спине, устремив широко раскрытые глаза в каменный потолок. Его пальцы, уже изменившиеся – с потемневшими, утолщёнными ногтями – судорожно впивались в край грубого матраца. От его тела исходил слабый, но неумолимый жар, словно от раскалённого камня.

Внезапно Сигвальд повернул голову. Его глаза в полумраке светились тусклым жёлтым светом. В них не было безумия. Только чистейший, животный ужас и мольба.

– Они придут завтра, – его голос был хриплым шёпотом, больше похожим на рычание. – Ульф… он сказал Мастеру Галлу. «Материал бракованный. Подлежит утилизации». Они не будут больше тратить зелья. Они… разберут меня на ингредиенты.

Дагаз замер. Холодная волна страха пробежала по его спине. Он знал, что это правда. Крон не терпел ошибок. Неудачное «сырьё» шло на корм троллям в зверинце или в перегонные кубы алхимиков.

Мозг, отточенный годами тренировок на выживание, заработал с бешеной скоростью, отсекая эмоции. Оставался только холодный, безжалостный расчёт.

Он кивнул, всего один раз. Коротко, ясно.

Сигвальд закрыл глаза, и по его лицу, покрытому грубой щетиной, скатилась единственная слеза.

Побег.

План родился из отчаяния и досконального знания распорядка цитадели. Дагаз действовал машинально.

Вечером, во время ужина в общей столовой, он «случайно» опрокинул чан с густой похлёбкой на двух старших учеников, назначенных дежурными по этажу. Пока те ругались и оттирались, он на мгновение исчез в кладовой с чистящими снадобьями. Его пальцы, не дрогнув, нашли маленький, немаркированный пузырёк с прозрачной жидкостью – мощное успокоительное, используемое для усмирения буйных «образцов». Он припрятал его в складках своей грубой робы.

Ночью, притворившись, что меняет повязку на руке, он подошёл к котлу с «ночным отваром» – терпким чаем с травами и специальными добавками, который давали всем для крепкого сна. Дежурный, раздражённый инцидентом с похлёбкой, отвернулся. Мгновение – и несколько капель из пузырька попали в кипящую жидкость. Без цвета, без запаха.

Через час казарма погрузилась в неестественно глубокий сон. Храп, прерывистое дыхание. Даже дежурный у двери клевал носом, развалившись на табурете.

Дагаз поднялся бесшумно, как тень. Он не смотрел на других. Его мир сузился до Сигвальда, который лежал, притворяясь спящим, но каждый мускул его тела был напряжён до дрожи.

Они двигались по коридорам, как призраки. Дагаз шёл первым, его обострённые зрением и слухом чувства выискивали каждую щель, каждый звук. Он знал расписание патрулей, знал мёртвые зоны обзора караульных вышек. Он их выучил. Сигвальд шёл следом, сгорбившись, подавляя рычание, которое рвалось из его груди при каждом шорохе. Он тяжело дышал, и его пот теперь пах так сильно, что перебивал все остальные запахи.

Самый опасный участок – нужно было снять с окна проржавевшую решётку. Дагаз, стиснув зубы, пальцами, с которых слезала кожа, молча, с нечеловеческим усилием, стал выгибать прутья. Металл скрипел, пронзительно и громко. Где-то внизу послышались шаги.

Сигвальд замер, прижавшись к стене, его глаза в темноте вспыхнули диким жёлтым огнём. Из его горла вырвалось глухое, сдавленное урчание.

Дагаз рванул последний прут. Проход был свободен. Он оттолкнул Сигвальда к отверстию.

– Беги. На юг, – его шёпот был резким, командирским. Не было времени на прощания.

Сигвальд на миг задержался. Его взгляд, полный боли, страха и какой-то дикой, нечеловеческой благодарности, встретился с взглядом Дагаза. Он кивнул, коротко, и исчез в чёрной пасти ночи. Последнее, что видел Дагаз, – это его пятка, покрытая грубой шерстью.

Шаги приближались. Дагаз отскочил от стены, набрал в лёгкие воздуха и издал оглушительный, искренний вопль ужаса, вложив в него всю свою ярость и боль.

– Тварь! В темноте! Она сбежала!

Он рухнул на колени, изображая панику, тыча пальцем в тёмный проём. Когда появилась стража с факелами, он уже был «находящимся в шоке учеником, едва избежавшим нападения». Его история была безупречна: он проснулся, почуяв неладное, увидел, как нечто покрытое шерстью пробирается по коридорам, и закричал.

Их не заподозрили в сговоре. Заподозрили в халатности. Сигвальд стал «опасным мутантом, совершившим побег». Дагаз – бдительным учеником, поднявшим тревогу. Мастера даже подарили ему одобрительный взгляд. Он помог им сохранить лицо. Потерю же спишут на неизбежные издержки производства.

Он не знал, выжил ли Сигвальд. Не знал, долго ли тот продержался один на свободе, прежде чем зверь забрала его разум окончательно. Но в ту ночь, вернувшись на свою койку и глядя в потолок, Дагаз впервые за долгие годы почувствовал не боль, не страх, а тихое, щемящее удовлетворение. Он не позволил им разобрать друга на запчасти. Он дал ему шанс.

Выпускной. Зал Мастеров.

Дагаз стоял по стойке «смирно» перед советом мастеров. Ульф, Галл, Хельги. Их лица, обычно непроницаемые, светились редким, скупым удовлетворением. Он был их лучшим творением. Идеально заточенным инструментом.

– Дагаз, – голос Мастера Гала был сухим, как осенний лист, но в нём появились новые нотки. Намек на уважение. – Первичная огранка завершена. Крон признает тебя готовым. Твой первый одиночный контракт. Охота.

Он протянул пергамент. Дагаз взял его. Рука не дрогнула.

– Деревня Утерн, у подножия гор. Тварь режет скот. Местные говорят о волке-призраке. Разберись. Убери. Плата – по трофеям.

Мастер Ульф подошел ближе. Его шрамы казались глубже в тусклом свете зала.

– Мы ожидаем от тебя многого. Ты – доказательство нашей правоты. Нашей силы. Иди. И вернись с победой.

Эти слова «мы», «наш» резали слух. Они впервые говорили с ним не как с материалом, не как с учеником. Почти как с равным. Как с человеком. Гордость, едкая и опасная, шевельнулась в его груди.

Мастер Галл попросил его задержаться. Он держал ларец; в нем лежали четыре склянки. Внутри плескалась жидкость, цвет которой было трудно определить – нечто между багрянцем свежей крови и маслянистой зеленью болотной тины. Она медленно переливалась сама в себе, будто живая.

– «Кровь Духа», – Мастер Галл взял одну склянку, и жидкость внутри заволновалась сильнее. – Дистиллят ярости, смешанный с экстрактом корня вереска и концентратом адреналина тролля. Цель – отключить страх. Обострить рефлексы до предела. Дать силу, чтобы рвать плоть и ломать кости. На время.

Его мутный глаз скользнул по Дагазу.

– Цена – исчерпание жизненных сил. Боль. И, в конечном счете, смерть, если перейти грань. Это не награда. Это расходный материал.

Он подошел к Дагазу ближе. Алхимик, не глядя в глаза, поднес склянку к его губам. Запах ударил в ноздри – сладковатый, удушающий, как запах гниющего меда и медной монеты. Он сделал глоток.

Первое ощущение – обманчивая сладость, разливающаяся по языку. Потом – ужас.

Раскаленные иглы впились в каждую жилу. Мышцы свело судорогой, челюсть сдавило так, что хрустнули зубы. Звуки ворвались в его череп с оглушительной, раскалывающей болью – скрежет песка в другом конце коридора, биение сердца послушника в саду.

Он рухнул на колени, его вырвало черной, вязкой жижей. Но потом пришла она – всепоглощающая волна ярости. Чистой, животной. Он чувствовал, как мышцы наливаются нечеловеческой силой. Слух уловил шепот Галла: «Неужели, еще один не выдержит…» – и этот шепот вызвал в нем слепое, немедленное желание сорвать с того голову.

Ему всучили в руки тренировочный меч и вытолкали на учебный плац. Его противником был загнанный в угол троллёнок, прикованный цепью к столбу. Существо ревело от страха и ярости.

Дагаз не помнил боя. Помнил всплеск крови, горячей и соленой на губах. Помнил хруст кости под ударом, который он даже не ощутил. Помнил тупой удар тролленка по ребрам – и полное отсутствие боли. Только ярость. Яростное, ликующее торжество силы.

Когда зелье отпустило, это было похоже на падение в ледяную пропасть. Сила ушла, оставив после себя абсолютную, всепоглощающую пустоту. Каждая клетка его тела горела и ныла одновременно. Кости ломило, будто по ним проехались телегой. Голова раскалывалась от малейшего звука. Он снова лежал на полу, блюя желчью и судорожно вздрагивая.

Дагаза волоком оттащили в лазарет.

Он пролежал там две недели. Две недели адской ломки, лихорадки и чудовищных мигреней. К нему приходил мастер Галл. Лечил. Наблюдал. Разговаривал.

– Интересно, – говорил он, глядя на то, как Дагаз корчится от боли. – Порог выносливости выше среднего. Нервная система стабилизируется быстрее.

В одну из таких встреч, когда Дагаз смог уже сидеть и даже держать в руках ложку, Галл поставил перед ним склянку с мутной жидкостью.

– «Выпь». Противоядие. Частичное. Ослабляет откат. Не всегда работает. Пей, когда закончишь работу. Не раньше.

– «Кровь Духа» дает силу. Но она же затуманивает разум. Стирает грань. Ты должен учиться контролировать ярость. Направлять её. Или она сожрет тебя и всех вокруг. Запомни: каждое принятие зелья – это шаг к могиле. Делай его, только когда иного выхода нет.

И тогда, впервые, он дотронулся до него. Положил тяжелую руку на плечо.

– Выживешь, Дагаз. Станешь лучшим из нас.

Это прозвучало не как похвала. Как приговор.

Лес под Утерном. Ночь.

И именно с этой мыслью, с этим горьким знанием цены силы, он вышел на свою первую вольную охоту. С двумя склянками «Крови Духа» для силы и «Подсвинком» для живучести.

Луна была полной и холодной, заливая серебристым светом поляну. Дагаз стоял, слившись с тенью старой ели. Пластины под кожей выли тихо, настойчиво, указывая направление. Он чуял запах – тот самый, знакомый до боли: мокрая шерсть, дикий лук и… страх. Человеческий страх, смешанный с чем-то звериным.

Из чащи вышел он. Существо было огромным, неестественно длинным. Не волк. И не человек. Спина была покрыта грубой серой шерстью, но на боках она лезла клочьями, обнажая стянутую, воспаленную человеческую кожу. Морда была вытянутой, усеянной щетиной, но в очертаниях угадывались подбородок, скулы. Оно шло на двух ногах, сгорбившись, волоча одну руку, больше похожую на лапу с когтями.

И тогда оно обернулось. Лунный свет упал на его лицо.

Дагаз замер. Сердце остановилось, а потом заколотилось с такой силой, что боль ударила в виски.

Глаза. Карие, знакомые до боли глаза Сигвальда, но теперь в них плескалось желтое безумие, животный ужас и… узнавание. Оно увидело его. Из перекошенной, усеянной клыками пасти вырвался не рык, а хриплый, надорванный звук, похожий на речь.

– Дааа… г… – оно пробормотало, и по лицу, покрытому шерстью и болячками, скатилась капля жидкости, похожая на гной. – Помоги… горит… всё горит внутри…

Оно сделало шаг к нему, не угрожающе, а умоляюще. Длинная, искривленная лапа потянулась, дрожа.

И тут из-за деревьев вышли они. Мастера Ульф и Галл. Стояли в тени, молча. Наблюдали. Это не была охота. Это был экзамен. Финальный тест.

Сигвальд взвыл, увидев их. В его глазах животный ужас сменился яростью. Он рванулся – не к ним, а к Дагазу. Потому что тот был ближе. Потому что боль искала выход. Потому что в нем проснулся зверь, видевший в другом существе угрозу.

Дагаз видел перед собой и чудовище, и своего друга, смотрящего на него из глубины этих желтых глаз. Он слышал хриплый рев твари и сдавленный стон Сигвальда: «Убей… пожалуйста…»

Дагаз знал, что делает. Он знал цену. Он сделал глоток. И ярость, чистая, безжалостная, стерла всё остальное.

Рука сама рванула недавно полученный тяжелый скрамасакс с пояса. Тело, выдрессированное годами, работало без участия разума. Уворот. Низкий подкат. Удар.

Острие сакса вошло под ребра, точно в сердце. Быстро. Чисто. Как учили.

Хруст. Влажный, короткий. И потом – тишина.

Чудовище рухнуло на колени, потом на бок. Конвульсия пробежала по его телу. Шерсть стала отступать, когти – втягиваться. На окровавленной поляне лежал почти человек. Сигвальд. Бледный, изможденный, с бесконечной усталостью в угасающих глазах. Он посмотрел на Дагаза. В его взгляде не было упрека. Только обреченность и покой.

Из чащи, словно из самой тени, вышли Мастера Ульф и Галл. Они подошли. Галл холодно окинул взглядом тело.

– Чистая работа. Контракт выполнен. – Он повернулся к Ульфу. – Я говорил, что он справится. Такой ум. Я оценил после побега.

Они ушли, оставив его одного с телом единственного друга. Он стоял, не в силах пошевелиться, смотря на кровь на своих руках и на лезвии. Тишина в лесу была оглушительной. Он вырезал кусок шерсти. На память.

Сейчас.

Дагаз провел рукой по лицу, смахивая не пот, а призрак той ночи. Он посмотрел на свои руки – мощные, жилистые, покрытые сетью старых шрамов и свежих царапин. Руки, которые могли с ювелирной точностью снять шкуру с твари и которые убили единственного друга.

Он выпрямился, поправил мешок за спиной.

– Пошли, Сиг, – хрипло бросил он, называя пса именем, данным в память и в упрек самому себе. – Скоро… домой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.