Константин Садоведов
Так почём сметана?

«Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно,

пав в землю, не умрет, то останется одно;

а если умрет, то принесет много плода»

Евангелие от Иоанна 12:24

Глава 1

Таня приехала

– Пётр, Пётр, Таня заехала! – глядя в окно, радостно воскликнула Нина и тут же выбежала из дома. – Таня, ты с рынка?

– Да, тётя, – ответила Татьяна, направляясь по тропинке к дому.

– А ты с кем приехала?

– С мужем. Он в машине.

– Так заходите же в гости!

– Да я только на минутку.

– Ну, как же? Зови мужа! Заходите!

– Да мы не одни. В машине ещё есть попутчики.

– Вот всех и зови к столу.

Татьяна развернулась и пошла звать мужа и гостей.

– Ох, нужно на стол накрывать! Я сейчас, – засуетилась Нина, забегая братно в дом. – Пётр, давай вот эти банки со стола уберём. Пётр, помогай!

Нина продолжала говорить вслух, кружась и убирая со стола всё, что можно было быстро с него перенести в другое место. Стол стоял под навесом ещё совсем молодого пятнадцатилетнего дерева, однако уже ветвистого и довольно могучего ореха, который расположился вблизи летней кухни в десяти метрах от частного одноэтажного дома.

Про Нину

Нина практически всегда говорила вслух – и когда что-то делала, и даже наедине с собой. А тут, когда внезапно появились гости, она почувствовала, что у неё не убрано. Сначала могло показаться, что она причитает или жалуется на жизнь, потому что многие люди именно так и делают – говорят вслух, будто призывая обратить на себя внимание, мол, какая я несчастная, помогите мне. Или ещё так – я так много делаю, а ты этого не видишь что ли?

Однако Нина говорила вслух вовсе не по этим причинам, ведь работы она не боялась, а, наоборот, работать она любила, находя в этом своё призвание. Но вот нуждалась ли она в одобрении или каком-то сочувствии в данный момент, мы никогда не узнаем, так как это тайна души даже для самого человека. И эта тайна скрыта в его поступках и пережитых чувствах с самого раннего детства. А ведь подсознание не так-то легко расшифровывает нам эти фундаментальные внутренние двигатели личности. Или тяжкое ярмо¹ искажённого представления о том, что хорошо и нужно, а что неприлично и стыдно.

Жертвой Нина не была. Она могла прощать людям многое. И уж точно не нуждалась в таком мнимом спасении, бормоча что-то вслух в момент выполнения какой-либо работы. Качество прощать людей за разные поступки взрастило в Нине необычный характер. Со стороны завистливому взгляду это покажется неким эталоном счастья, к которому все так стремятся, пытаясь найти к нему самый короткий путь. Они смотрят, видят, чувствуют энергию этого человека, но сами не могут повторить его мышление и действия. И тогда зависть смотрящего находит следующий выход – раз я так не могу, значит, и он лукавит и лицемерит. Выходит, он лжёт и притворяется. К сожалению, человек в большинстве своём не может признать и разглядеть в себе причины того, почему у него нет этой живой и настоящей энергии. Поэтому и приходит к ложным выводам, что и у других эта сила не может быть чистой и доброй по своей природе.

Мы все немного больны гиперответственностью. Или её отсутствием. Тут уж зависит всё от того, что нам достанется от родителей в качестве образа. И Нина возьмёт от мамы некий образ заботы и ответственности за семью. Но один поступок в её детстве всё же поможет ей выйти из этого, казалось бы, замкнутого порочного круга, что даст толчок к развитию и навыку на всю её жизнь.

Ещё совсем юную Нину мама и папа отправят в областной город. Она одна повезёт в больницу своего младшего брата-инвалида. После этого поступка Нина уже не будет испытывать некий стыд или страх за свои последующие действия. После этой поездки она поняла, что может всё. И у неё всё получится! А ещё ей уже не будет казаться, что она маленькая, полная или какая-то не такая. Она взрослая и смелая!

А ещё Нина никогда не сидела на месте – всегда что-то делала. Вставала рано утром в пять и сразу погружалась в работу. И так было ещё с раннего детства: наблюдая за своей мамой и мамиными сёстрами, она видела, что все они работали. Работали тяжело и много. Порой даже до упадка сил. Но, немного отдохнув, они вставали и снова работали. Она знала, что никто из них не был счастлив в браке. Мужья их были по-своему круты² – дед мог швырнуть в бабушку тарелкой горячего супа, если вдруг обжегся и посчитал, что в этом виновата его жена. Но дед пришёл с войны живым, и это было счастьем. Контуженный, но живой. Но второй дед с войны так и не вернулся.

Однако у Нины изначально всё было не так. Ночами она читала книги, в которых видела некий образ интересного для себя мужчины. Затем определила формы и ужечёткий образ, который стал превращаться в оживлённые фантазии. Нина стала явно понимать, какой мужчина ей нужен: он будет немного задумчиво-молчаливым, стройным и высоким. Непременно высоким, чтобы, глядя в его глаза, она видела небо. Чтобы кружилась голова от счастья и простора. А ещё он будет очень-очень умным, добрым и нежным. Он будет её любить.

Пётр был другим. Не таким, как родственники Нины. Но она сразу его полюбила, как только встретила. И он полюбил её. Нина тогда уже училась в Москве.

Но сначала Нина окончила сельскую школу с золотой медалью, и при этом всегда трудилась физически. И когда в Москве она увидела колонны академии, то невольно опустила на землю свою привезённую с вокзала тяжёлую поклажу: ведро варенья, а ещё огромную коробку с утками и гусями. «Я буду здесь учиться, – счастливо промолвила Нина. – Как это здорово! Как величественно! Всё, как в книгах, которые я читала».

Радость встречи, осы и голубое небо

Машина стояла за двором, так что гости должны были показаться с минуту на минуту. Радость встречи для Нины была настолько приятной, что она искренне улыбается, то и дело поглядывая на пока ещё пустую бетонную, но местами всё же поросшую травой, тропинку, по которой только что прошлась Татьяна.

При этом Нина быстро убирает со стола банки и наваленную в хаотичном порядке разную посуду. Мухи лениво взлетают в те моменты, когда Нина и Пётр берут посуду и уносят её под навес летней кухни, на веранде которой все столы также заставлены различной посудой.

Две осы пили нектар от сгустка сахара на дне стакана, который стоял на столе. Сахар в кружке так и не размешали – забыли. И осы радовались этому вкусному утреннему десерту.

Не глядя на стол, Нина нащупала и осторожно ухватила пару стаканов. Она знала про свою слабость неуверенно держать предметы в руках – посуда часто выскальзывала, падала и разбивалась. В этот момент её муж Пётр всегда резко и отчётливо восклицал: «Нина!» И хоть Пётр произносил это вполне себе обычно, но Нине фраза всегда слышалась довольно громко.

Просто Нина очень сильно любила Петра и не хотела делать ему что-то неприятное. В такие моменты ей было стыдно за свою неловкость, за неудобство – за всё, поэтому она низко опускала голову и чуть слышно вслух говорила себе: «Эх, как же так? Опять уронила тарелку. Всё валится из рук. Руки уже совсм не держат». Но при этом она продолжала улыбаться. Нина практически всегда улыбалась – ей всё нравилось. Она всё любила и всему была рада.

Сейчас Нине пятьдесят – постепенно стала приходить усталость. Поэтому и пальцы на руках перестали быть такими же цепкими, как это было в молодости. Но улыбка на лице была всегда, ведь она знала, что любима и любит сама. Поэтому она практически летала, а не ходила, хотя её вес был немного лишним. Но лишь немного.

Нина присноровилась другим хватом брать те предметы, которые невозможно обхватить пальцами по окружности. Она вставляла пальцы внутрь предмета и прихватывала изнутри. Ей казалось, что так она держит их крепче. И это действительно было так.

Вот и сейчас она машинально схватила стаканы и понесла их. Но один её пухлый пальчик прижал осу, которая лакомилась сахарным нектаром. Конечно, оса укусила Нину в этот самый палец. Инстинктивно она разжала стакан – он выпал из рук и с шумом разбился об асфальт.

– Нина! – воскликнул Пётр.

– Она меня укусила, – тихо промолвила Нина, опустив голову, но немного улыбаясь и целуя свой палец.

– Ну, кто там тебя укусил? Дай, посмотрю, – заинтересовался Пётр и взял ладонь Нины в свои руки.

Он строго и внимательно стал рассматривать место укуса. В этот момент его лицо было ещё более утончённо-эстетическим. Порой казалось, что в нём есть что-то аристократическое: правильные формы лица, скул, утончённость носа, причёска, волосы – Нине нравилось в нём всё.

Своими красивыми сияющими глазами она смотрела ему прямо в лицо и видела в нём голубое небо. Ей уже было не больно.

Про Петра

Пётр не был заточен под устройство быта «как надо» или под принципы хороших и добрых хозяек, которые обычно говорили: «Чтобы всё было не хуже, чем у людей». Пётр подходил к приёму пищи, как к естественному процессу – как к необходимому питанию для жизни. Поэтому в этом деле он не видел праздника. Пышность и праздность столов его только удручали, ведь это долгие приготовления и приём гостей, а ещё длинные и бесполезные беседы, которые всегда его утомляли. Побыв немного на празднике, Пётр тихо и незаметно для других покидал стол. Если компания собралась хорошая, то он мог даже с кем-то поговорить наедине, но обязательно вдали от всех остальных. Немногие понимали и разделяли его мир мыслей и понятий. Конечно, друзья у него были. Но, как правило, это всё заканчивалось таким же застольем с водкой. Только столы были проще, так сказать, по-мужски, по-спартански. Но водка не давала утешения – по утрам после таких мальчишников Пётр сильно болел.

Настоящим другом Петра продолжала быть только хорошая книга. Читая, он жил той жизнью, о которой мечтал.

Пётр состоял в партии – он видел и всё больше чувствовал, как СССР умирает. Лозунги на собраниях больше не имели эффекта, и коммунисты переходили на крик и угрозы. Люди уже не верили в светлое будущее. Но многие все же по привычке работали на совесть. Но внутри себя они уже не могли ответить на вопрос: «Зачем?»

Пётр был родом из Сибири. Молчаливый и спокойный. Это сейчас он привык к палящим лучам южного солнца, так как переехал жить на Родину Нины. В Сибири было непросто – в школу приходилось ходить по снегу через лес. Там было всего восемь классов, и чтобы закончить среднюю школу, пришлось ехать к среднему брату под Тулу. А затем учёба в Москве, но через год – сразу на три года в родную армию. И вот только после армии Пётр снова вернулся в Москву на свой факультет и вновь встретил там Нину. Она улыбалась и кружилась. Ох, как она радовалась, когда увидела его, идущим по длинной и широкой аллее к главному корпусу академии! Ещё за сто метров она поднимала руку и махала ему. И даже её голос уже был слышен. «Приветик!» – при встрече всегда выкрикивала Нина и улыбалась.

Нина была отличницей, поэтому её пригласили поехать от академии в ГДР. Там она купила красивое платье в горошек и туфли на каблучках. Она была очень нарядной.

Трудно сказать, чем же покорила Петра эта невысокая и, можно сказать, обычная девушка. Пётр же, напротив, был выше среднего роста, строен и довольно симпатичен. Он возглавлял комсомол на факультете, так как был старше многих остальных.

Да и читал он запоем: книги, журналы, «Роман-газету». Тягу к знаниям и чтению Пётр перенял от своего отца. Трепетное отношение к хорошей литературе повлияло и на уважение к женщинам.

Теперь он знал, что Нина – его женщина. Энергия Нины его покорила. Она была настолько живой, что, войдя в это состояние, Пётр до сих пор пребывал в нём. Без этого он уже не мог жить. Не мог дышать. И, самое главное, он этого и не хотел. А потом он привык к этой энергии и понял, что она есть. Просто есть и всё – что она всегда была и будет. Что это такая норма.

Пётр и родители Нины

Когда Нина впервые привезла Петра из академии к себе домой, она была счастлива. Но эту радость не оценили её родственники. И ей это было не понятно.

Отец её строго сказал: «Какой-то ху́дый³! Какой-то он весь не такой. Нет, он не нашей породы. Тебе бы за нашего соседского сына выйти замуж. Вот тот – да. Во какой!» И в этот момент он показал размеры соседа, широко раздвинув свои большие могучие руки.

Нина хорошо знала и соседа, и его сына-великана, ведь отец частенько выпивал в их доме. Затем они могли помериться силами, что тоже бывало частенько. А сила у обоих была дюже крепкой. Так что они потом оба болели и после ремонтировали ограды, которые изломали, валяя друг друга.

Мама Нины при первой встрече с Петром только произнесла: «Он бо́льный⁴!» И больше ничего не сказала, а всё только смотрела на него, пытаясь понять, кто он такое есть.

Сестра мамы возмутилась ещё страшнее: «Он не улыбается!» И тоже более молчала.

Однако по старой русской традиции всё равно было назначено застолье для знакомства, ведь это же повод для торжества и пир для живота. И, как положено, с южным акцентом: с шулюном, холодцами, домашней колбасой, запечёнными утками и гусями. А ещё кисели, салаты из «синеньких», так называемые «тёщины язычки» с перцем и чесноком, и холодное из говяжьего языка. Стол ломился от изобилия яств. Дух жареного и запечённого мяса с приправами исходил от стола на добрые пятьдесят метров, так что и соседские собаки все изошлись слюной и даже замолчали на короткое время, пытаясь понять, что за дебош дед выдаст в этот раз? Каков будет оборот, и какие будут события? Достанется ли что-нибудь и Дружку – маленькой рыжеватой собаке деда, которую он обычно кормил комбикормом для птицы и свиней прямо из мешка. И она, завидев деда, всегда бежала ему навстречу, тянув за собой не по росту и весу тяжёлую цепь, тянувшуюся по длинной железной струне. От движения железа поднимался немалый шум и пыль. Дружок вставал на задние лапы и пытался танцевать. Так он видел свою жизнь. Но после праздника собачке всегда выпадало разное: от остатков холодца до свиных и гусиных косточек. Его тарелка тогда бывала с горой. Не веря своему счастью, он ел всё и сразу. Объевшись, Дружок порой стонал и затем долго страдал от запора. Но принимал и нёс все эти испытания с благодарностью.

Потихоньку все стали свыкаться с Петром, хотя он так и не влился в общую атмосферу приятных для них отношений. Было даже такое, что дед принялся душить Петра, но люди за столом воспрепятствовали этому.

Позднее, когда у Нины и Петра родился первый ребёнок, тогда ему ещё не исполнилось и года, они приехали в гости к деду. Что тогда нашло на него, сказать трудно. Возможно, это контузия или лишняя водка. А может, дед никогда не умел сдерживать эмоции, потому что в припадке гнева он взял и выбросил младенца в окно. К счастью, подле окна в этот момент проходила родная сестра его жены. И ребёнок сам упал ей в руки, как некий Божий дар и милость.

Дед частенько бывал крут, но никто не называл его психом. На войне дед с первых её дней служил в пехоте – возил пушку. Жизнь – сложная штука. Жить трудно, но можно. Иногда нужно прочувствовать, чтобы это понять.

А сметаны-то и нет

– Здравствуйте, тётя Нина и дядя Пётр, – воскликнула Татьяна. По тропинке шла весёлая процессия. Татьяна вела своего мужа, а за ними шли ещё два дальних родственника.

Была суббота – базарный день. Время перевалило за полдень, поэтому базар закончился, и все потянулись по домам. Покупатели уходили с сумками и пакетами, а торговцы, подобно Татьяне и её спутникам, уезжали с пустой или не совсем пустой тарой.

– Гости дорогие, присаживайтесь к столу! – призывала Нина. – Вот, за лавки – сюда.

Нина показывала места и усаживала гостей.

– Таня, ну, рассказывай, как ты? Как торговля сегодня была? – спросила Нина и, не дожидаясь ответа, умчалась к холодильнику.

Нина любила гостей и всегда имела большие запасы продуктов, чтобы с ходу накормить хоть роту солдат. Про это знали все. Никогда из дома Нины ещё никто не уходил голодным.

– Так, всё, ага! Я уже тут, – промолвила Нина, поставив мантницу на газовую плиту под летним навесом кухни.

Четыре круга с мантами могли легко насытить шесть человек. Но ждать нужно было минут двадцать, поэтому на стол сразу были выставлены свиные отбивные в панировке, котлеты из говядины и свинины.

Павел принес трёхлитровую банку кваса с грибом. Квас был хороший – аж нос пробирал до слёз. Такой вот живой квас. Настоявшийся.

– Ну что, Таня, как же торговля была сегодня? – ещё раз переспросила Нина, наконец, присев за стол к гостям. Улыбаясь и радуясь людям, она смотрела в их лица.

– Да всё продали. Что там продавать-то? Молоко только из-под двух коров. Другие коровы в запуске, а одна загуляла. Беда с ними одна. Так, кое-что продали. И то хорошо.

– Вот и ладненько, – парадовалась Нина. – Это хорошо, что всё продали. Значит, товар хороший, раз разобрали. Своя корова с любовью молоко даёт.

– И то верно. А как же? Хлопоты и хлопоты!

– Ой, какая ты молодец, – восхитилась Нина. – Трудишься и выглядишь так приятно. Тьфу-тьфу на тебя, чтобы не сглазили. Волосы как красиво убрала! Любо посмотреть.

Таня улыбается – ей приятно. Редко она слышит такие слова о себе. И от этого ей и неловко, и неудобно даже. Не знает она, как ей реагировать на это. Но, что приятно, то приятно.

– Ой, да что же я?! – засуетилась Нина. – Манты, наверное, уже готовы! Пётр, принеси помидоры да огурцы. Я салат нарежу.

Муж Татьяны – усатый бравый мужчина. Улыбка с его лица не сходила с того момента, когда его увидели идущим по тропинке. Весь живой и славный, он сидел и попеременно смотрел то на Нину, как она носила манты к столу, то на Петра, который уже протёр помидоры с огурцами и резал их в пластиковую чашку.

Пётр не ел салат с подсолнечным маслом, хотя жёлтое и тягучее с мелкими пузырьками воздуха масло было первого, холодного отжима, а потому с духом спелого подсолнечника и свежестью утренней полевой росы. Смотришь на него через стекло банки, а оно играет под лучами солнца. Такое масло да и на корку доброго каравая или только что купленного тёплого пшеничного кирпичика чуть пропечённого до хрустящего состояния! Как оторвёшь от него часть, чтобы начать жевать, а слюна так уже выделилась, предвкушая радостную встречу.

– Салат со сметаной или с маслом сделать? – уточнила Нина.

Гости что-то ответили хором – каждый от себя, но смысл был понятен.

– Я разделю салат на две чашки, – решила Нина.

– Не хлопочи, съедим и то, и другое. Делай, как знаешь. На всё согласны, – промолвили гости.

А Нина уже бежала искать сметану.

– Ох, Пётр! А сметаны-то и нет у нас к салату, – донёсся Нинин голос из-за открытой холодильной дверцы.

Нина подошла к гостям с удивлённой улыбкой на лице и развернутыми ладонями наружу, показывая всем своим видом, что сметаны нет. И в этом чувстве удивления с одновременным разочарованием была ещё одна особенность – недовольство собой, будто лёгкое разочарование, мол, как же ты так опростоволосилась, не подумав об этом заранее? Это замешательство, в сущности, длилось недолго, но все почувствовали, что часть какой-то большой энергии пропала, хотя ничего страшного и не произошло.

Откуда всё это у Нины?

Нина уже не помнила, когда она привила в себе потребность делать так, чтобы всем было хорошо. А вернее, сделать так, чтобы всем стало хорошо. Возможно, до школы или уже в самой школе она об этом ещё так глубоко и не думала. Ведь, когда у тебя немного полноватое тело да и рост ниже, чем у подружек с красивой фигурой, то хочется зажаться и сидеть в своей придуманной ракушке тише воды и ниже травы, чтобы тебя не заметили и ничего не сказали на этот счёт. Так что и в этом не было возможности как-то дополнительно выделиться. Напротив, даже старший брат, сам ещё юный и не всегда чуткий, не раз подмечал её невысокий рост и полноту. Говорил он это с иронией и без сожаления, не задумываясь о том, как его слова могут ранить. А она сквозь эти слова слышала: «Нина, ты некрасивая и толстая».

Отец тоже не был ласковым. Никогда он не подмечал и не находил, за что бы похвалить вторую дочь. Зато четырёх сыновей иногда всё же баловал, наблюдая в них свой корень и осанку. Особенно в старшем сыне – будущем отце Татьяны. Тогда Нина всё более прибивалась к маме. Но и образ мамы не давал ей той безопасности, которую она желала. Мать немногим была лучше рабыни, как ей казалось. Может, просто добровольной, но всё же рабыни.

Нина росла, словно наощупь пробираясь сквозь навязанное ей мнение и предопределённости судьбы. Она искала свой путь, вопреки давлению обстоятельств, ведь все вокруг будто ей твердили: «Ты будешь такой же».

– А какой такой? – задумывалась Нина. – Какой я буду, если всё будет так, как у мамы? О, Господи! Бедная моя мама – она трудилась, словно вьючная лошадь. Но Нина тоже не боялась работы. Когда и дом строили, она со всеми вместе таскала вёдра с глиной. Да и вообще всё делала со всеми вместе.

Возможно, прочитанные в детстве книги придали ей иной образ и уверенность в себе. Но более всего – это стремление жить, любить и творить. И Нина любила – сначала всё из-за страха перед неопределенностью, а, взрослея, полюбила жизнь и людей, потому что ей откликалась учёба. Её оценили в школе! Хвалили за усердие и смекалку. И Нина стала ещё старательнее учиться и больше читать любые книги, которые ей удавалось достать. Мать даже гоняла её по ночам, но она всё равно украдкой продолжала читать под одеялом с фонариком. Ей это нравилось.

Учителя в школе были тёртыми калачами. Каждый второй из них был героем и участником войны. Пятьдесят процентов учителей – мужчины с характером. Такие спуску не давали никому. Но они любили жизнь, так как знали ей цену.

Парни из класса были разными. Тяги к знаниям у многих, мягко говоря, не хватало. Сосед Нины по парте однажды не только списал у неё контрольную по русскому языку, но ещё и её же фамилию в добавок скатал подчистую. В итоге учитель зачитал две контрольные вслух. Класс поднял на смех уж слишком явную для них такую глупость. Но Нина никогда не позволяла себе высмеивать кого-либо из ребят. Ей было стыдно за этого мальчишку, что он так опозорился и попал в неловкое положение. Но парню было всё нипочём – как с гуся вода.

Нина же осознала свой выход из сложившейся ситуации в учёбе и с тех пор начала любить людей просто за то, что они есть, ходят с ней рядом, живут, мечтают и надеются. И даже когда её задевали, она старалась этого не замечать и никак не реагировать. Она видела только хорошее. И даже когда ей исполнится шестьдесят лет, привычка искать в людях только хорошее так и останется с ней.

Пётр однажды поймает себя на мысли, что Нина – человек, который видит мир по-другому. И явным примером этого станет один незначительный момент. Он настолько незначительный, что и увидеть-то его почти нельзя. Но Пётр всё же это приметил! Как-то к ним в дом пришла их дальняя родственница Ольга. Но не по крови, а вышедшая замуж за брата Нины и ставшая родственницей.

Эта женщина была хорошей и порядочной. Но был у неё один ужасный недуг – она была пьяницей, каких свет не видывал. Пила, можно сказать, насмерть. По рождению была умной женщиной и трудолюбивой. В моменты трезвости зарабатывала на хлеб насущный своим честным трудом. Но затем вместе со своим мужем пропивала эти деньги, во многом лишая свою маленькую дочь Анюту, пугая её по ночам припадками алкогольного бреда.

И вот однажды пришла к Нине эта Ольга. Как она дошла, не упав где-то по пути, одному только Богу известно. Стояла она с трудом, опершись о дверной косяк. Оля смотрела без злобы – на её лице читалось спокойствие.

– Оля, молодцом держишься, – подметила Нина.

Оля улыбнулась, посмотрела на Нину и немного погодя заплакала.

– Ну что ты, родная, – с сожалением произнесла Нина. – Устала? Давай присядем.

И Нина усадила Ольгу в глубокое провалившееся кресло, деформированное от частого использования тучным человеком. Кресло страдало, сжимая свои выпуклые изогнутые пружины, но облегало сидящего, словно перенимая часть его массы и состояния.

Пётр смотрел на всё это и понимал, что Нина нашла то единственное хорошее, что сейчас было в Ольге. Она стояла! Именно это и подметила Нина, хотя Ольга должна была уже давно упасть от такого количества выпитого спиртного. Всё остальное было против неё. Практически любой человек, взглянув на Ольгу в таком жалком состоянии, наверное, осудил бы её по сотням статей морали и прочих нравоучений. Грязная одежда, немытые волосы и лицо – всё было против неё. Но вот Нина её не осудила. Напротив, она проявила к ней любовь.

Пётр задумался над поступком своей жены: «Как она так может поступать? Я так не могу. Они там пьют вдвоём, а их ребёнок всё это видит. Как же это ужасно».

Пётр даже вспомнил момент, когда в очередной запой Нина просила его помочь довезти Ольгу с мужем до больницы, чтобы вывести их из этого состояния. И вот картина: Ольга лежит на полу, и на её лице засохла пена от блевотины. Да и одежда на ней задрана неприлично. В нос бил запах кислятины и грибковой гнили вперемешку с въевшимся табачным дымом дешёвых сигарет. А через маленькие окошки в комнате не мог проникнуть Божий свет из-за слоя старой грязи и пыли. Даже паук у окна, который давным-давно сплёл здесь свою сеть, уже не чинил её и в край обленился, так как в том не было нужды. Он с тоской смотрел на всё происходящее. Мухи, что путались в его сетях, были пьяны от смрада воздуха и еды за грязным столом с кружками, тарелками и сковородой посредине, в которые было страшно заглянуть, боясь подходящей к горлу тошноты. Даже слюну с трудом проглатывал всякий, кто заходил в эту комнату.

Паук ел невкусных мух и морщился, вспоминая рассказы своих предков о том, что когда-то давно жили здесь дед да баба. И баба была хорошей хозяйкой: чистила и убирала дочиста чуть ли не каждый день, так что и паутину приходилось кроить часто. И если удавалось в ночь сплести и изловить какого-нибудь мотылька или комара, то радость была, да и кровь свежа и вкусна. А к следующей ночи плети новую паутину. Вот это была настоящая жизнь!

Пётр зашел в комнату справа. Очень малая комната. Школьный стол и лампа, книги, учебники, карандаши, ластик и какие-то незамысловатые игрушки. В комнате было убрано. Там жила девочка Аня.

Пётр не раз говорил Нине: «Заберём девочку к себе. А их лишим родительских прав. Мочи более нет смотреть на такое». Конечно, Нина была согласна, поэтому Аня жила у них. Но проходило какое-то время, и появлялись родители девочки. Они умоляли и божились, что больше такого не повторится. Их клятв хватало ненадолго. Но Нина им всё равно верила. Может, не то чтобы верила, а скорее надеялась на то, что у всех есть шанс и этого шанса должно быть много.

Там, где жила Нина, храма не было. Но у её мамы в углу стояла довольно простой работы икона Божьей Матери с Младенцем Иисусом на руках. О Боге в доме никто не говорил и молитв не читал. Но Нина, ещё будучи ребёнком, нет-нет да засматривалась на икону. С братьями и сестрой она сильно не баловалась. Конечно, бывало, что и пошалят немного. Но в этой комнате, где стояла икона, она не смела вести себя иначе, кроме как тихо и смиренно, пытаясь заглянуть в глаза на иконе. Ей казалось, что там кто-то есть. Порою даже было страшно, но всё же как-то спокойно.

Банка сметаны

– А не осталась ли у нас сметана в баллонах? – спросил муж Татьяны.

– Может что-то и есть. А так ведь всё продали, – ответила Таня.

– Пойдёмте посмотрим, – промолвил муж Татьяны. Вставши из-за стола, он подтянул штаны и достал из кармана ключи от машины.

– Тётя, пойдёмте посмотрим, – обратилась Татьяна к Нине.

Пока Нина отыскала и помыла поллитровую стеклянную банку и подошла к машине с открытым багажником, Татьяна уже успела открыть бидоны, в которых ранее была сметана. Таня шуршала по бокам, дну и стенкам десятилитровой тары. С каждым движением черпак что-то находил и постепенно пополнялся прилипшей ко стенкам сметаной.

– Давайте банку, тётя, – будто на базаре скомандовала Татьяна. – А вот я как сейчас!

Таня аккуратно, ловко и умело перелила сметану из ковша в банку, и вновь поскребла по стенкам молочного бидона. Точные её действия привели к результату. За каких-то пару минут банка более чем наполовину наполнилась белым содержимым.

– Ну вот и славно! – обрадовалась Нина. – Как же здорово! Ну, пойдёмте же к столу.

Нина быстрым шагом вела всех за собой. Подойдя к лавкам и присаживаясь, Нина и Татьяна немного поравнялись друг с другом.

– За сметану пятьдесят рублей, – сказала Татьяна Нине.

Эти слова были произнесены в потоке общей информации, шума, звука тарелок, передвижения скамей и стульев со свойственным только им скрипом, который и передать невозможно. Такой скрип прост и обыден в селе перед тем, как семья усаживается за вечерний ужин. Но вот утром и в обед такого звука от стульев нет. Он, как правило, бывает в праздничные дни, когда новые штаны или юбки тесны, или обувь нова, жмёт и туфелька не по размеру. Да и вечером звук понятнее от того, что усталость дня накопилась, и чувства будто обостряются, улавливая ранее не замеченные звуки. Люди любят присаживаться за столы. Как правило, им это приятно, да и улыбка – добрый попутчик практически любого застолья.

«Не сытое чрево я обещаю вам, но вечный голод духа», – эти далёкие фразы улетучиваются в моменты застолья, так как животная плоть торжествует в этот час. Порой люди едят больше, чем это им требуется. И тогда они хотят не только есть, но и говорить, что усиливает два этих действия. Едят больше, говорят много и затем страдают и от того, и от другого одновременно. Да что там, в рестораны люди чаще ходят не чтобы поесть, а чтобы покрасоваться и пообщаться.

Но как бы шум от стульев не был велик, а слова Татьяны были сказаны спокойно и как бы невзначай, их услышали все гости и хозяева.

Пётр опустил глаза в пустую тарелку, перед которой продолжил сидеть и смотреть будто сквозь неё – как бы сквозь мир. Не хуже волшебного блюдца она теперь стала, словно оракул через всевидящее око. Со стороны взор его был задумчив. Тело обдало жаром от этих слов. Голова немного загудела, и щеки стали более розовыми. Аппетит пропал. И, как всегда, ему захотелось выйти из-за стола. Но он снова сдержался, не дав волю чувствам. Однако он продолжал крутить отрывки произошедшего, улавливая моменты мыслей и воспоминаний, пытаясь понять, как же это возможно.

Воспоминания

Слов у Петра не было даже после того, как гости уже ушли. Какие-то эмоции и чувства боролись в его душе и теле за право голоса.

Но, дождавшись уединения, он сказал: «Нина! Это бесцеремонно. То, что я услышал, это наглость высшей гильдии. Я не знаю, как мне тебе объяснить то, что я чувствую внутри себя. Я возмущён до предела. Я не хочу перечислять твоё участие в судьбе Татьяны. Бог с ней. Я не об этом сейчас. Я про совесть. У неё нет совести. Ты это понимаешь? Она бессовестная. Её поступок с продажей тебе сметаны за пятьдесят рублей оскорбителен для меня. Я чувствую, словно она тебя этим поступком тоже оскорбила. Мою женщину оскорбили. Ты это понимаешь? Я не хочу видеть их у себя в доме. Прошу тебя. Пойми меня правильно. Я хочу, чтобы тебя уважали».

Нина смотрела в лицо Петра своими живыми и влажными глазами. Ох, как же хорошо она его знала. Она растворялась в нём. Порою была его совестью и даже частью, но при этом не теряла и себя. Она понимала его чувства и мысли. И всё, что он хотел сказать, она уже знала наперёд. Нина его не перебивала – она дала возможность сказать ему всё, после чего выждала некую паузу. Именно эти паузы очень важны в речи человека. Пауза дана для того, чтобы почувствовать и сполна ощутить весь прилив эмоций и бурю чувств. Пауза – это тишина. Это разговор с самим собой в тайне наедине. И если послушать эту тишину, то можно услышать свой истинный голос, который порой бывает отстранён от тебя же. О, человек! Отступись от самого себя и посмотри на себя со стороны. Помолчи хоть немного. Молчание – золото. Чувства – это одухотворённые эмоции. Эмоции и чувства – это разные вещи. Животное ведёт себя, повинуясь эмоциям и своей натуре. Уподобься человеку разумному.

– Петр, они мои родственники, – начала Нина. – Я не могу так, как ты хочешь. Прости их ради меня. Ведь они просто люди. И Бог с ней – с этой банкой сметаны. И с пятьюстами рублями. Не будь так строг к ним. Прошу тебя. Я знаю тебя, ты можешь быть выше этого.

Пётр стоял и смотрел на Нину. Ему нечего было сказать. Он был уверен, что как только он объявил ей то, что она чувствовала, не могло иметь иных доводов, кроме тех, что он и сказал. Настолько он был прав. А сейчас все его доводы были просто разбиты в пыль её словами.

Прежде, чем пойти прогуляться с собакой, Пётр помог Нине убрать со стола. Но вот сейчас он шёл туда, куда вела его собака. Она что-то внимательно обнюхивала, затем, задрав свою улыбчивую морду вверх и чуть вперёд, она натянула поводок и стала рваться куда-то, утаскивая за собой задумчивого человека.

Петру нравилось бродить с собакой. Так он успокаивался. По крайней мере, ему так казалось. В эти моменты он думал, размышлял. Всё крутилось сейчас в его голове. Да, впрочем, как и всегда: отрывки из детства и юности, воспоминания из армии, учёбы в академии, работы, а ещё мысли о Нине. Он всегда знал, как нужно правильно делать. Так его научили.

Он вспомнил своё юношество в Сибири. Как-то, уже ближе к весне, когда снег стал более липким, он взял и разогнался на лыжах по трамплину для прыжка. С трудом, он всё же набрал скорость и даже немного пролетел в воздухе. Но когда лыжи врезались в снег, то не последовало того чувства скольжения, после которого, чуть присев, он искал бы опору, чтобы не упасть назад и не свалиться набок. Пётр ощутил совершенно другое чувство – он продолжал лететь вперёд, а снег налипал ему на лицо. В конце концов он ткнулся носом в снег. По инстинкту захотелось протереть лицо руками и сделать ещё что-то, чтобы понять – а что же сейчас произошло? Но руки не слушались, как будто их не было вовсе. Ладно! Тогда можно перевернуться на бок. Боль!!! Жуткая боль прошлась по всему телу, словно разряд тока. Стало страшно. Да что же это такое? И тело инстинктивно дёрнулось в другую сторону. И вновь эта же боль. Да такая, что почувствовалась тошнота, и всё тело обмякло. Дёргаться больше не хотелось и не моглось.

Вечер в Сибири под конец зимы быстро отдаёт свои права ночи. Темнело. Да и мороз подступал, всё больше и больше обнаруживая открывшиеся места из-под одежды худого подростка, лежащего на снегу. Тело было тёплое, и холоду было интересно потрогать это обжигающее для него состояние. Мороз боялся тепла – он знал, что оно может с ним сделать. Поэтому мороз, беспощадно завывая и кружась с воздухом, которого тоже поймал в свой плен, со всех сторон окружил и остужал парня.

На снежной горке уже никого не было. Да и прыгать было нельзя, ведь днём снег шёл слишком мягкий. На лыжах не было смазки, поэтому маленький Пётр сейчас лежал лицом вниз, а две его ключицы аккурат⁵ при падении врезались в носики лыж. Обе ключицы были сломаны, поэтому самостоятельно парень подняться не мог. Но ему повезло – его заметил мужчина, который проходил мимо. Он помог парню, поэтому Пётр не успел насмерть замёрзнуть.

Уже позже в военкомате на медицинской комиссии Петру скажут, что идти учиться на лётчика нет смысла, так как и там медицинская комиссия не пропустит его с такими травмами. А он мечтал стать лётчиком.

Пётр поступил в академию. На второй курс он вернулся уже после трёх лет армии. Его заметили, как не глупого мужчину с характером. Так он стал лидером комсомольской организации, проводил студенческие советы. Всё это он мог и понимал суть вещей, поэтому ему пророчили и предлагали дальнейший рост по этой линии. Однако он поехал за Ниной, бросив всё, кроме диплома о высшем образовании.

Он приехал жить и работать на юг в небольшое село. Но и здесь он не остался незамеченным – партия его позвала. Определили направления работы, и он всё смог и сделал. Позже его выбрали депутатом в областной город. Но это была крайняя сессия, ведь СССР разваливался. Всё рушилось. Тот мир, в котором он жил, исчезал. «Купи-продай» стало новым явлением человеческих отношений.

Пётр сильно заболел. Болела голова, да так сильно, что в эти моменты казалось, будто вся комната увеличивается в объёме в такт артериальному давлению в черепной коробке. Диагноза точного не было – врачи только разводили руками. Всё это длилось много лет подряд, поэтому Нина частенько слышала от врачей такие слова: «Готовься, милая, к худшему. Толку нет от нашего лечения».

Пётр и сам всё это понимал. Порой ему казалось, что он уже и не хочет жить. Настолько всё опостылило – вечная боль и отсутствие смыслов.

В один из жарких летних дней в их калитку постучался незнакомый старичок с бородой. Да и весь необычный какой-то. Явно, что он был не местный. Он поздоровался с Петром и предложил ему почитать несколько больших и довольно ветхих книг. Пётр их взял. Старичок сказал, что зайдет за ними через месяц. Так и вышло. Пётр прочитал книги быстро. Они были необычными – вдохнули в мысли Петра какое-то новое чувство. Вскоре и книги, и старичок забылись, но это чувство так и осталось жить где-то глубоко в душе.

Пётр помнил, что Нина не отчаивалась даже в те моменты, когда врачи разводили руками, давая какие-то бесполезные таблетки. Но вот когда Нина прикладывала свои руки к голове Петра, ему вскоре становилось лучше.

Вскоре Пётр согласился поехать и пожить в монастырях. Они побывали на могилах старцев. Нина просила и молилась за Петра. Через некоторое время и сам Пётр иногда стал молиться Богу. Головные боли брались под контроль, и жизнь понемногу стала проявлять погасший интерес.

Собака нагулялась и уже влекла Петра домой, а за ним и все его мысли: «Какая там коммунистическая партия или СССР? Это всё уже давно миф. Всё прошло и забыто. А Нина была всегда! Вот, что есть настоящее. Как бы не было хорошо или плохо, она всегда рядом. И это правда и истина. Да, её родственники – это какая-то тягость для меня. Я их не понимаю. Да и не хочу понимать. Мелкого духа они, да большого желудка. В жизни бы не общался с ними никогда. Но буду терпеть их ради Нины, так как и она прощает мне всё. Я не знаю, как объяснить то, что я чувствую к Нине. Я её люблю. Вот и всё».

Глава 2

Татьяна

Семейные ценности

Таня была молода, по-своему стройна и красива в тридцать лет. Её тело уже приобретало формы тех женщин, которые не стремятся кому-то казаться женщиной, а просто являются ею, не имея ни времени, ни желания на долгие сборы и показы. Не худая и не толстая, но упругая, налитая кровью и молоком. Жизнь будто кричала из неё и рвалась наружу. Она была счастлива настолько, насколько хотела и понимала, что такое счастье. А счастье для неё – это дом, муж, много коров, дети и вечные хлопоты по хозяйству.

Её чёрные волосы были подобны сплошной ночи – не хуже земли целой Орловской губернии весной или дождливой осенью. Как взглянешь на чёрную пашню после того, как солнце увидит её, так и отплеснёт цвет не то квадратом Малевича, не то вселенской бездной безмерной. Взгляд тонет в чёрной пучине. Вот встанешь ногой на это поле и уже тяжело её вытащить. Тянет чёрная земля и своего не выпустит. А задумаешь быстро вырваться и бежать, куда глаза глядят, то точно без сапог останешься.

Но вот и весна даёт с этого чернозёма свой росток, который вскоре обещает заколоситься и насытить плодом своим хоть весь мир. И ведь насытит – земля-то эта черна и благодатна. И родит такая земля всегда. Обязательно зачнёт и родит.

Так и Татьяна родила уже пару богатырей, ведь и создана была для этого. Школа так – прошла мимо неё. Знания, как процесс познания, не привлекли Татьяну. Она хотела просто жить инстинктом самой жизни, не вникая в суть процессов. Занудно и долго длились эти десять лет в школе. Скорее домой! Дом тянул её из-за парты. Не нравились ей ни Салтыков-Щедрин, ни Гоголь. А Пушкин с его Евгением Онегиным был просто отвратителен и безобразен для неё. Ведь там тоже была Татьяна. Но это была совершенно другая Татьяна. Для неё она казалась лентяйкой и пустой женщиной. Учитель говорил, что пушкинская Татьяна и есть русская душа – её христианская сущность. Однако для нашей Татьяны все эти доводы ровным счётом ничем не были. «Что толку-то с неё? Какой в ней смысл?» – размышляла наша Таня, ведь она была практичной женщиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ярмо – бремя, тяжесть.

Вернуться

2

Были резкими в движениях и довольно грубые в общении.

Вернуться

3

Ху́дый (стар. рус.) – худо́й.

Вернуться

4

Бо́льный (стар. рус.) – «больно́й».

Вернуться

5

Аккурат – точно, как раз.

Вернуться