Элис Дорреа
Там, где гаснет выстрел

Глава 1

Клуб «Грех» жил своей собственной легендой. Небо, окрашенное в тёмно-синий цвет, будто само следило за тем, чтобы никто не осмелился заглядывать в мир, скрытый от посторонних глаз. Я шла по улочке, которой не было в путеводителях. Там, где бетонный город сливался с мраморной элегантностью старых зданий, будто время в этом месте решило замедлить ход.

Здесь не играли в азартные игры, не устраивали танцы и не звали диджеев. Здесь играли на – влияние, силу, страх. На том что дороже денег.

Зал встретил меня тишиной, но это молчание было напряжённое, словно каждый в этом месте знал, что за её покоем скрываются буря и предвестие изменений.

Высокие потолки с темными деревянными панелями поддерживали искусственные светильники, чья лёгкая искристость напоминала старинные люстры. Барная стойка с хромированными элементами, отражала свет, но никто не замечал этого. Балконы над залом тонули в полумраке, за ними прятались зрители, чьи лица нельзя было разглядеть. Но они были здесь. Всегда.

Все взгляды были прикованы ко мне. Центральная часть – гладкий зеркальный круг под приглушённым светом – стал ареной, алтарём и сценой одновременно. В такие моменты я будто выходила из себя наблюдая со стороны – чётко, до мельчайших деталей, как в зеркале, которому не нужно отражение. Всё было выверено. Ни одного лишнего штриха. Светлая кожа, гладкая, как фарфор, без изъяна – не потому что я прятала что-то под слоями косметики, а потому что я не позволяла себе слабостей. Красная помада – не для красоты, а для подчёркивания границ. Линия губ – чёткая, уверенная, как прицельная сетка. Волосы – короткий, идеально ровный боб, светлый и опасный. Он не смягчал, не украшал, не звал к себе рукой. Он отсекал. Отмечал дистанцию. Чёрный комбинезон из плотной ткани. Он сидел по фигуре, подчёркивая силу, но не давая повода для соблазна. Ни излишков, ни намеренных провокаций. На ногах – плоская подошва. Мои шаги не звенели каблуками – они были бесшумны, как шаги хищника. Я не пришла, чтобы соблазнять. Я пришла, чтобы решать. Ни серёжек, ни кольца, ни даже тонкой цепочки. Каждое украшение – это приглашение к взгляду. А я не оставляла пространства для оценки. Только для страха. Винтовка в моих руках не была оружием – она была частью меня. Продолжением моего намерения. Я не держала её угрожающе. Мне не нужно было целиться. Сам факт того, что она у меня – уже был достаточно красноречив.

Передо мной – двое. Мужчины, которым судьба отвела слишком короткую дорожку, чтобы избежать моей руки.

Первый – неряшливо закатанный рукав, прикурил с дрожащими пальцами. Он затягивался слишком быстро, будто дым мог стереть контуры его страха. Но я видела – пальцы у него предательски дрожали, а глаза метались, не находя зацепки. Второй – тишина в человеческом облике. Он сидел почти неподвижно, лишь слегка сжал руки на коленях. Его лицо было без выражения, как маска. Это не спокойствие, а паника, задавленная, спрятанная под броню. Умело, грамотно, почти мастерски. Почти.

– Правила просты. Я не ошибаюсь. Моя цель – выбрать тот грех, который разрушит вашу жизнь. Не буду слушать оправдания, не буду смотреть на ваши лица. То, что скрыто глубоко внутри, то, что вы пытаетесь скрыть, я увижу, – слегка улыбнувшись, в глазах играло недоброе веселье.

Тишина охватила зал. Вокруг зрители уже шептались, обсуждая ставки.

– У каждого из вас есть грех, – голос звучал ровно, почти ласково. – И лишь один окажется тем самым – искомым, выстраданным, неизбежным. Сегодня не стану заглядывать вам в глаза. Выбор ляжет глубже. Туда, где скрыто то, чего вы сами о себе не знаете.

Пауза. Напряжение повисло, как тонкий лёд – предательски звонкий и хрупкий.

– Зрители, вы можете сделать свои ставки, – добавила, уже жёстче, – ставки на пороки одного из этих мужчин. Кто из них поглотит свою вину? Кто столкнется с последствиями? Вы определяете, чью жизнь я разрушу сегодня. Но помните, что на этом пути нет гарантии.

Зрители начали шептаться, их глаза блестели от желания. Одни в предвкушении того, как сыграет их жизнях, другие в страхе от того, кто окажется целью. Это был не просто азарт – это была игра на выживание. Эти жертвы были не просто фигурами в игре, они стали частью шоу для зрителей, чьи глаза были наполнены азартом. И хотя для них это была просто игра, для тех, кто оказался на проигравшей стороне, это был конец. Публика делала свои ставки, но она никогда не задумывалась о том, что стоит за этими грехами – личные трагедии, карьеры, семьи.

Прицел лег в плечо, как родной. Движение – медленное, точное, будто сама винтовка подсказывала, где остановиться. Перед глазами – второй. Тот, кто пытался спрятать страх за непроницаемым выражением, но мышцы на его шее выдавали правду. Каждый крошечный вздох, каждое дрожание ресниц – всё говорило громче слов. Сквозь полотно ночи, которое охватывало комнату, раздался звук выстрела. Легкий, но смертельный – резкий, безжалостный. И, в тот же момент, один из сидящих мужчин почувствовал, как его жизнь рухнула.

Выстрел не прошел мимо. Он точно попал в цель – в его грех. Грех, который до сих пор был скрыт, но теперь он стал явным, доступным для всех, как холодная судья, произнесла вслух:

– Это твой порок. Ложь и обман – всё, что ты когда-либо скрывал, будет обнародовано.

Проигравший осел, как статуя. Пытался заговорить, но в моём присутствии даже голос предавал. Здесь не было возможности оправдаться. Роль сыграна, маска сброшена, фигура с доски убрана. Грех был разоблачен. Скрипы металлических дверей, когда его проводили за пределы клуба, были почти не слышны. Он пытался бороться, но уже знал: его жизнь будет разрушена. В тот момент, когда правда стала достоянием общественности, его карьеру, его репутацию, его будущее – всё это разлетелось, как мозаика, разваливающаяся на тысячи частей.

Зал наполнился шепотами. Люди начали расходиться, но остались те, кто ждал результатов. Тот, кто проиграл, теперь был на грани уничтожения. Выбор был сдан в руки хакеров, его личные данные, его тайны – всё слилось в СМИ. Поддельные скандалы, ложные обвинения, подставы и компрометирующие материалы заполонили страницы газет и экраны новостей.

Каждый выигравший уходит с деньгами, с уважением и с признанием. Но для тех, чьи поступки были раскрыты, не было спасения. В их мире не было прощения. Игра закончена. Теперь всё зависело от того, кто следующий окажется на месте проигравшего, и чьи темные секреты будут обнародованы. Но в этом мире всё было связано не с тем, кто ты есть, а с тем, какой грех ты скрываешь.

Неожиданно нарушается спокойствие, двери внезапно распахиваются. Все взгляды в зале с интересом поворачиваются к входу, и среди них появляется он – высокий, с характерным спокойствием на лице, но с уверенной походкой. Мужчина шёл сквозь зал с чуть вьющимися чёрными волосами и смуглой кожей. Он был одет в тёмно-синий костюм, почти небрежный, но безупречно сшитый. Галстук – ослаблен, манжеты расстёгнуты. Его походка – ленивое равнодушие крупного зверя, которому всё позволено.

Он не сел к толпе, не направлялся к тем, кто делал ставки.

Стоя на своей позиции, как всегда точно выверенной, сразу уловила его. Нет, он был не из тех, кто приходит ради зрелища или делает ставку ради азарта. В этом мужчине не ощущалось ни капли интереса к правилам. Его появление нарушало привычный порядок, как будто кто-то незаметно подменил сценарий прямо посреди действия. Он остановился в центре зала, не обращая внимания на остальные взгляды, которые были прикованы к нему. Взгляды зрителей липли к нему, но тот в упор их не замечал. Будто всё происходящее вокруг не касалось его вовсе. И всё же, когда взгляд скользнул по фигуре, сердце сжалось. Незнакомое ощущение – почти тревога – промелькнуло, прежде чем разум снова взял верх. Мужчина не делал ставки, не занимал место в игре. Просто стоял. И ждал.

– Вы не сделали ставку? – спросила, удерживая ледяную нотку в голосе, хотя в глубине что-то зашевелилось: интерес, которого не должно быть.

Незнакомец приблизился, не спеша, взглядом легко задевая тех, кто уже начал перешёптываться в полумраке. Но ни один из этих лиц его не задержал. Лишь мои глаза были целью.

– Я не буду участвовать.

Бровь непроизвольно приподнялась. Редкость – услышать подобное здесь. Почти вызов.

– Тогда зачем вы здесь? – спросила, не скрывая ни удивления, ни лёгкой настороженности.

Он не отвёл взгляда. В его глазах – ни вызова, ни страха, и всё же внутри будто что-то дрогнуло. Незаметно, почти на уровне инстинкта.

– Я пришел не для этого, – и его взгляд был спокоен. – Я здесь по другой причине.

Пальцы, привычно обвившие рукоятку винтовки, неожиданно предали. Незначительное, почти незаметное движение – но я ощутила его слишком чётко. Это был сбой. Не снаружи – внутри. Этот мужчина, не сделавший ставку, был чем-то большим, чем остальные участники. Его присутствие в этом зале казалось неслучайным. Он был не просто игроком. Что-то под кожей зашевелилось. Не страх. Не интерес. Скорее, осознание, что ритуал больше не принадлежит мне целиком. А отказ – невозможен. Правила не прощают слабости.

Выстрел – чёткий, быстрый.

Пуля… ушла в сторону.

Промах. Случайность, невозможная в этих стенах.

Ошиблась.

Зал замер. Будто вдохнули – и не смогли выдохнуть. Даже стены, казалось, насторожились. А выстрел… выстрел ушёл в пустоту. Не потому что рука дрогнула. Не потому что цель ускользнула. Потому что что-то – кто-то – вырвал контроль у меня из рук.

Он.

Единственный, кто стоял передо мной, не сделав ставки. Не испугавшись. Не попытавшись угадать исход. Просто стоял. Спокойно, выверено, с такой внутренней тишиной, что она казалась громче любого крика. И в этой тишине мой выстрел стал признанием. Он не смотрел с насмешкой, не искал в моих глазах поражение. Но в его взгляде жило понимание – глубокое, почти древнее. Словно знал, что именно это и должно было случиться. Мой промах. Мой сбой. Я пыталась найти ответ в его лице, но не нашла. Зато услышала его молчание – громче, чем слова. Он пришёл не играть. Не ставить. И тогда впервые я почувствовала: это не просто игра. Не просто шоу, в котором я вершила судьбы. Это – вызов. Личный. Холодный и точный, как лезвие по коже. И сейчас оно коснулось меня.

Мир вокруг будто сдвинулся на долю градуса. Всё, что раньше казалось незыблемым – моя уверенность, власть, система, в которой не было случайностей, – дрогнуло. От одного его присутствия. Я посмотрела на него снова. Этот мужчина не был просто фигурой на поле. Он сам – чужое поле. Он не пытался быть частью мира, который я контролировала. Он стоял вне его, а потому – оказался опаснее любого, кого я встречала.

Мой промах был не случайностью. Он был следствием. Его выбор – не действием, а катализатором.

И теперь вопрос повис в воздухе не для него. А для меня.

Кто в этой игре – цель?

– Ты неуязвима, – произнёс мужчина, как будто говорил о погоде. Спокойно. Уверенно. Без вызова, без восхищения. Просто – факт.

И всё же эти слова зазвучали внутри меня странно громко. Не потому, что были новыми. Напротив – слишком знакомыми. Я слышала их много раз, почти привыкла к ним. Но сейчас… сейчас что-то изменилось.

Сегодня – нет.

Я неуязвима. Всегда была. В этом зале, на этой позиции, с винтовкой в руках – я становилась безошибочной. Молниеносной. Хладнокровной. Уверенность жила в каждом движении. Она была плотью и кровью.

– Я не промахиваюсь, – слова слетели с губ почти машинально, будто заклинание, от которого зависело больше, чем я готова была признать. Только сейчас голос дал трещину. Лёгкую, едва слышную… но я её ощутила.

Он сделал шаг вперёд. Один-единственный, но этого хватило, чтобы его тень пересекла границу, где заканчивалась моя власть. В этом приближении было что-то личное. Не дерзость, не провокация – уверенность. Та, что приходит не от силы, а от знания. Он приблизился не к телу – к уязвимости, к моей единственной трещине, которую, возможно, только он заметил.

– Но всё же промахнулась, – его голос был тёплым, почти интимным, едва уловимым. И в этой тишине, которая повисла между нами, его присутствие прозвучало как приговор.

Он не радовался. Не торжествовал. Просто напомнил мне о факте, который я отчаянно пыталась вытеснить: я дала осечку. Пусть даже на долю секунды. И этого было достаточно, чтобы понять – незнакомец изменил ход игры. А, может, и её смысл. Сердце сбилось с ритма. Всего на миг – короткий, дерзкий сбой, будто организм не знал, как справиться с тем, что только что произошло. Я не позволила себе показать это. Ни один мускул не дрогнул, ни один взгляд не выдал. Уязвимость – роскошь, которую здесь не прощают. Он наклонился ближе. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы его дыхание коснулось кожи. Не жаркое, не обжигающее – уверенное. Мужчина не нуждался в громких словах, не повышал голос, говорил тихо, и от этого его слова проникали глубже, как яд, от которого не найти противоядия.

– Сегодня игра шла по моим правилам, – прозвучало это почти на ушко.

Что-то внутри сдвинулось. Я шагнула вперёд – без плана, без расчёта. Инстинктивно. Может, чтобы стереть эту усмешку с его губ. Может, чтобы вернуть контроль. А может… чтобы понять, где заканчивается этот человек и начинается угроза.

– Думаешь, ты победил? – Слова вышли ровными. Чёткими. Такими, какими я всегда их произносила. Как выстрелы. Как приговор.

Он не ответил сразу. Только усмехнулся – лениво, почти мягко, но в его глазах вспыхнул огонёк. Не триумф. Не насмешка. Удовольствие. Он получил то, что хотел. Вывел меня из равновесия.

– Нет, – сказал наконец, и это прозвучало как обещание. – Я только начал.

Он не сделал ни шага. Остался там, где стоял. Не нарушил ни одного правила. Но этого хватило. Его присутствие ощущалось повсюду – в воздухе, в кожей. Как будто всё, что окружало меня, поддалось под его вес.

А потом сделал это.

Медленно, не отводя взгляда, протянул руку и положил на край моей винтовки металлический жетон. Лёгкий, холодный, с глухим звоном, будто отсчёт уже пошёл. Он не нужен был словам – этот жест сказал больше, чем можно было выразить голосом.

– Увидимся, когда ты будешь готова к реваншу.

И таинственный человек ушёл.

Не быстро, не внезапно – как будто знал, что каждая секунда его ухода будет отдаваться во мне эхом. Ни оглядки, ни слов прощания. Только лёгкий запах табака, оставшийся в воздухе, как след его присутствия. Он не рассеивался – он врастал, впитывался, как заклинание, как предупреждение.

На винтовке остался жетон.

Холодный. Тяжёлый. Словно пульс чужой воли, запечатанный в металле. Не просто вызов – он был утверждением. Заявлением. “Я здесь. И ты – уже не та, кем была до этой минуты.” Я осталась в круге. Посреди пустоты, наполненной чужими взглядами. Одинокой – но не сломленной. Нет. Но что-то внутри уже сдвинулось. Чуть-чуть. Почти незаметно. Как трещина в стекле – ещё не разрушила, но её уже нельзя игнорировать. Это не страх. Но то, что стоит совсем рядом. Я не промахиваюсь. Так звучал мой голос, столько лет, столько раз. Он был моей бронёй, моей сутью. А теперь, сквозь него, как сквозняк в сломанном окне, вползло его:

– Сегодня – да.

Незнакомец увидел это первым. Ту долю секунды, где я дрогнула. Уязвимость. Впервые. Я не успела скрыть. Он не дал. И всё, что я построила, всё, чем стала, вдруг стало под вопросом.

Потому что он появился – и вычеркнул правило.

Глава 2

Сон так и не пришёл. Вместо него – тишина, вязкая, будто пыльная вуаль, и ощущение, что что-то важное произошло, но разум не спешил это распутывать. Я стояла перед зеркалом – без макияжа, в простом чёрном свитшоте, с мокрыми после душа волосами, распущенными, как мысли. На вид – всё та же женщина. Холодная. Точная. Девять лет, девять лет выстрелов без дрожи в пальцах.

Но глаза… В них что-то изменилось. Стало больше тишины. И меньше уверенности. Не страха – нет. Но уверенность ушла гулять. Без предупреждения.

Я надела кожаную куртку и нащупала в кармане жетон. Такой же холодный, как его голос, как его взгляд. Снаружи жизнь продолжалась, не зная, что внутри меня что-то сместилось. Кто-то выгуливал собаку, лениво тащась мимо витрин. Школьники орали, как будто пытались перекричать саму жизнь. Из пекарни тянуло сладким, масляным. Всё было, как обычно.

Прошла вдоль стены, где кто-то нарисовал белую птицу. Крупная, выверенная рукой, с раскинутыми крыльями. Под ней чья-то надпись: «Слишком свободна, чтобы остаться здесь.» я усмехнулась. Не знаю, над чем – над собой, над птицей, над тем, как глупо точно попадает случайное в голову. Во дворе ждала старая “Хонда” с поцарапанным капотом. Я села, завела мотор и поехала. Без музыки, без мыслей. Просто вперёд. Туда, где всё должно быть по правилам. И в этом, как ни странно, было что-то успокаивающее. Будто реальность решила не давить на виски, не вызывать на бой. Просто день. Серый, равнодушный – почти нежный в своей обыденности.

Клуб просыпался к полудню. Потягивался ленивым золотом от подвесных ламп, щёлкал стеклом бокалов на барной стойке, будто перебирал зубы после сна. Бармены расставляли лед, охрана заполняла тени. Только зал ставок молчал – как зверь, который пока не выбрал, голоден ли он сегодня.

Я вошла без слов. Шаги были точны, взгляд спокоен, но пальцы… Они помнили. Будто ружьё, из которого промахнулась, не просто вырвало контроль – оно оставило ожог. И теперь этот след жил со мной, стучал током в кончиках. Напоминанием.

– Опаздываешь, – бросила Лора, остро, как всегда. Её слова всегда резали, не касаясь кожи.

– Я не опаздываю. А появляюсь, когда нужно, – бросила в ответ, толкнув дверь плечом.

Лора уже ждала – выпрямленная, как струна, с тем самым выражением лица, которое рушит самооценку одним взглядом. Рыжие волосы уложены идеально, ни единой пряди не выбилось. В пальцах – сигарета, разумеется незажжённая. Атмосфера, а не рутина. Она всегда выглядела так, будто собиралась не на работу, а на премьеру, где она – главная звезда. Только глаза у неё были не глянцевые. Холодные, как гололёд в марте.

– Ну что, как твоя легендарная промашка? – язвительно бросила Лора, словно это был вызов, а не вопрос.

– Больше не повторится, – ответила я сухо, сдержанно. Не столько потому что была уверена, сколько потому что не могла позволить себе иначе.

– Жаль, – протянула рыжеволосая подруга, прищурившись. – Это было чертовски сексуально. Все офигели. Даже Хуан. А у него, как ты знаешь, лицо движется только при землетрясениях.

Я невольно усмехнулась. В этом была вся Лора – жёсткая, быстрая, точная. Сердце закулисья. Если клуб и дышал, то потому что она держала ему ритм. Она знала всё: кто с кем спал, кто сорвёт ставку, кто врёт, кто заплатил вперёд. Лора не делала ставки – она была их логикой. Мы свернули в боковой коридор, и мимо промелькнул техник – в ухе гарнитура, в руках папка, в глазах – тревога. Один из хакеров спорил с кем-то у кофейного автомата, бормоча что-то про сбои в системе. Запах – странная смесь металла, кофе, парфюма и лёгкой паники. Родной коктейль. А я шла сквозь всё это, чувствуя, как под кожей ещё пульсирует остаточное эхо вчерашнего выстрела. Промах не исчезает – он живёт.

– Кстати, у нас сегодня двое новых, – обронила Лора, перебрасывая сигарету из одной руки в другую. – Пришли по закрытому каналу. Обработал их Лис.

– Лис? Это тот параноик, что шифрует даже напоминание про день рождения?

– Он самый. Псевдонимы, блокчейн, паранойя в чистом виде. Уверен, что за ним охотятся семь спецслужб.

– Может, и правда охотятся, – пробормотала я. С ним никогда не знаешь, где бред, а где следы настоящей охоты.

Мы свернули в помещение технического узла – тесное пространство, полное кабелей, гудящих вентиляторов и света от экранов, мерцающего, как в операционной. Это был мозг этого места. Подземный, живой, упрямый.

На одном из мониторов застыло знакомое лицо. Фото с камер прошлой ночи. Лёгкий поворот головы, тень на скуле, выражение, в котором – ничего лишнего. Я остановилась.

– Что накопали? – голос мой был спокоен, но внутри что-то сжалось.

Лора кивнула хакеру, тот не отрывался от клавиш, лишь сказал:

– Меньше, чем ожидали. Ни налоговой базы, ни соцсетей, ни цифрового шума. Чисто. Словно жил под землёй.

– Но одно совпадение есть, – добавила Лора. – Имя: Рафаэль Ферран. Герцог Ровельский. Французская ветвь. Титул официально признан в 2020 году.

– Герцог? – переспросила я, чуть приподняв бровь. Звучало абсурдно. Почти комично – если бы не фото передо мной.

– Из тех, что живут не в сказках, а за глухими воротами, с охраной, озёрами и штатом юристов, – Лора пожала плечами. – Но вот чего не нашли – так это его намерений.

– А вы часто выуживаете чьи-то намерения из архивов?

– Нет, – ухмыльнулась она. – Но с ним… хотелось бы.

Мы переглянулись. Между нами – как всегда, искра. Не подруга. Не враг. Кто-то, кто видел меня без грима гораздо раньше, чем я сама это признала.

– Послушай, Эв… – её голос стал тише, почти серьёзным. – Ты можешь его ненавидеть. Можешь снова нацелиться и выстрелить. Но только не делай вид, будто он не задел тебя.

И сжала челюсть. Ответ хотелось выдать быстрый, колкий. Но всё, что вышло:

– Он просто сбил мне прицел.

– Нет, – сказала Лора мягко. – Он нажал на курок внутри тебя.

Я замолчала. Не потому что согласна. Просто не смогла вывернуть всё это в шутку, как обычно.

Лора выпрямилась, стряхнула несущественный пепел с пальцев.

– Ладно, у нас аукцион. Проверь сцену и костюм. Надень чёрное. Ты в нём особенно… беспощадная.

– Я всегда беспощадна.

– Ага. Особенно к себе, – бросила она через плечо и ушла, оставив за собой шлейф табака и правды, которую никто не просил.

На экране – кадр, в котором он смотрел в камеру, будто сквозь линзу. Сквозь систему. Сквозь меня. Я шла быстро, но без лишней спешки, не нужно было думать – ноги сами вели. Эти коридоры были частью меня, как шрамы на теле. Я знала каждый сантиметр: где под ногами чуть проседает плитка, где в воздухе повис запах йода от медблока, где лестница едва слышно скрипнет на четвёртой ступени, даже если наступить осторожно. И всё же сегодня что-то было иначе. Не стены – они остались прежними. Не свет, не запах. Это я была другой. Или, быть может, впервые – настоящей.

Раздевалка встретила меня тишиной. Холодный свет одинокой лампы отсвечивал от металлической вешалки, обнажая трезвую стерильность пространства. Здесь не было места эмоциям, только подготовке. Только превращению. Я расстегнула рубашку. Ткань соскользнула с плеч, как прошлое – без сопротивления. Ни украшений, ни макияжа, никаких отвлекающих деталей. Надела топ – плотный, чёрный, который облегал грудь и живот без всяких деталей, потом надела специальные брюки – матовые, эластичные, подчёркивающие бёдра, но совсем не вызывающие. Эти брюки созданы не для соблазна, а для полной свободы движений.

Последней достала куртку – кожаную, укороченную, с высокими лацканами и тиснением на правом плече. Знак был почти незаметным, но все знали: он означал, что ты не просто игрок. Ты – оружие. Образ был готов. Ничего лишнего, ни капли слабости. Всё чёрное, от головы до ног, будто ночное небо решило принять форму женщины. И только мой взгляд в зеркале был живым. Немного ярче, чем обычно. Немного опаснее. Провела пальцами по шее – там, где когда-то носила цепочку, остался лишь след воспоминания. Я выпрямилась, задержала взгляд на себе в зеркале – и вышла, оставляя позади отражение.

Персонал двигался с точностью военной машины – хакеры, стрелки, аналитики, медики. Никто не смотрел друг на друга, не болтал лишнего, каждый был частью этого механизма. И только в этой безмолвной слаженности ощущалась жизнь – быстрая, затаённая, готовая вспыхнуть в любой момент. Пройдя вдоль главного зала, чувствуя, как за спиной смыкаются шёпоты и шаги. Руки привычно скользнули к креплению на бедре – проверка оружия давно стала не просто рутиной, а почти молитвой. После того единственного промаха моё тело натянулось, словно струна.

– Ты слышала? – старшая по техконтролю появилась рядом так внезапно, что казалось, она материализовалась из воздуха.

– Одна из «центральных ставок». Совет уже здесь.

Я замерла, будто мир на секунду остановился. Не от страха – от осознания. Совет – не просто владельцы. Это те, кто решают, кому жить, а кого вычеркнуть.

– Легенда?

– Реальность. Южный вход. Без имён. С ними – Лео.

Имя всплыло в сознании, холодным лезвием прошив позвоночник – Леокадия Винтер. Белая акула, скользящая по мутным глубинам. Появлялась она лишь тогда, когда клубу требовался резкий поворот или когда нужно было избавиться от ненужного груза.

Без слова кивок – и шаги продолжили свой ровный бег. Пальцы хакера, словно клавиши пианино, легко касались воздуха, когда он догнал у экрана:

– Они уже на галерее. Просила держать под контролем. Там, – он указал взглядом вверх.

За зеркальным стеклом второго этажа стояли трое. Два силуэта, скрытые в тени, словно расплывшиеся тени дыма, неуловимые и призрачные. А между ними – она. Вся в белом, словно холодный пепел на бархате ночи. Леокадия. Её взгляд не просто смотрел вниз – он пронзал пространство, словно вгрызался зубами в реальность. Не наблюдала. Оценила. Судила. И её холод был тяжелее любого оружия. Свет изменился – стал резким, сконцентрированным, будто заострённым до боли. Он вырезал из темноты круг, в который невозможно было не войти. Всё остальное исчезло. Остались только шаги, гулкие и точные, направленные в центр напряжения, в само сердце игры. Тишина замерла. Воздух стал плотным, словно боялся сдвинуться с места. Мир сузился до одного момента – до той самой грани, где больше нет масок, только голая истина. Свет прорезал тьму и вырвал из неё мой силуэт – как чёрную фигуру, брошенную на доску без права на отступление.

Голос вышел спокойно, без надрыва. Как холодное лезвие, медленно проходящее по коже. Ни дрожи. Ни тени сомнения.

– Это не клуб. Это грань. Между правдой и иллюзией, между тем, кем ты кажешься, и тем, кто ты есть. Здесь каждый получает не то, чего ждал, а то, чего боится больше всего.

В зале сгустилась тишина. Взгляд прошёл по силуэтам, ловя не глаза, а трещины. В каждом – дрожащая суть, та, что прячется под глянцем уверенности.

– Сегодня нет судей. Только отражения. Посмотри в него – и увидишь себя. Здесь не прощают. Не награждают. Здесь делают ставки на правду – и редко её выдерживают.

В зале что-то сдвинулось – лёгкий шорох, как дыхание перед бурей. Напряжение стало почти осязаемым.

Но круг уже принял. И игра началась.

– Вам кажется, что вы выбираете? – голос звучал почти шёпотом, но каждое слово вонзалось в воздух, как гвоздь. – Но именно здесь вы – объект. А это место – наблюдатель. Он видит сквозь и решает цену.

Взгляд скользнул выше голов, туда, где за зеркальным стеклом прятались те, кто привык считать себя создателями. Создателями правил, пространства, власти, но зверь, однажды выпущенный, больше не слушается команды, дышит отдельно, живёт отдельно. И он хочет есть. Молчание сгустилось – будто само помещение затаило дыхание. Всё вокруг застыло в ожидании следующего удара.

Потом это случилось, огни ставок вспыхнули разом, в зал ворвался гул, как раскат азарта, сорванного с цепи. Экран за спиной ожил. Два игрока. Их лица, цифры, движения – всё втягивалось в воронку внимания, система проснулась. Снова. Но теперь – под наблюдением тех, кто считал себя вершиной. Цель появилась не сразу. Сначала – просто точка, едва различимое движение. Неуловимое, зыбкое, ускользающее, почти живое, и всё лишнее исчезло. Осталось только дыхание. Стойка – как клик замка. Руки – натянутые нити, в которых нет ни капли сомнения. Внутри – только ровное, замедленное биение, будто сам мир решил подстроиться под ритм.

Всё исчезло, свет, Леокадия, осталась только цель.

Раз.

Два.

Выстрел.

Щёлчок – тише дыхания, но в нём спрессовалось всё: сдержанный гнев, холодная сила, обострённая точность. Возвращённая ясность – как лезвие в темноте. Я слышала, как кто-то выдохнул слишком громко, как металл отозвался в каблуке, как хрустнула кость в чьей-то сжатой ладони. Но всё это было фоном. Потому что на экране – белый всплеск. Дёрнулось изображение, будто кто-то резко выдернул клуб из сна и попытался проснуться. Я уловила это в первый миг. Мелькание. Нарушение. Ошибка, которой здесь не должно быть. И в ту же секунду заметила Лору. Она уже стояла у выхода, недвижимая, как статуя в дымке, смотрела прямо на меня, долго, не моргая. И не раздумывая и вышла из круга, и всё сразу замерло, как будто вырвала себя из сцены. Как будто мир внутри клуба отрезали ножом, оставив за спиной только фантомы.

Порог за кулисами – граница. Здесь ничего не мигает. Здесь всё либо реально, либо смертельно. Лора ждала сигарета в пальцах почти догорела, но не докуривала. Я заметила это, и она что-то знала.

– Пошли, – её голос был хриплым от табака, но коротким, как команда, и в нём что-то вибрировало – настороженность, раздражение… или страх.

Мы шли по внутреннему коридору, где пахло пылью и металлом. Здесь редко бывали посторонние. Серверы внизу тихо звенели, как пчёлы в улье. И с каждым шагом чувствовала: что-то пошло не так.

– Утечка, – выдохнула она, не глядя. – Чьи-то профили, личное, адреса, настоящие имена. Кто работал раньше. Кто работает сейчас, с кем спит, кому должен, что скрывает. Всё.

Я замедлила шаг, информация в клубе – не просто данные, а скорее валюта.

– Пока только часть. – Лора наконец обернулась. – И только избранные – всё ещё в тени. Я – не среди них.

Пауза. А потом:

– А вот ты – нет.

Слова ударили не громко, но точно. Как плоская ладонь по голой коже. Я ничего не сказала. Просто смотрела. А она – на меня. И в этом взгляде не было ни сомнения, ни любопытства. Только чёткий, холодный анализ.

– Я не знаю твоего настоящего имени. Не знаю, где ты живёшь, чем дышишь, откуда ты вообще. – Она склонила голову чуть набок. – Ты не водишься ни с кем. Не пьёшь. Не играешь. Не спишь с клиентами. Не хвастаешь выстрелами. А стреляешь… как будто пуля у тебя в крови. Как будто кто-то когда-то вложил в тебя чёткий, безошибочный механизм. Ты не мажешь. Никогда.

Я промолчала. Хотелось бы сказать, что это дар. Или проклятие. Или просто тренировка. Но всё это – слишком просто. Правда в другом. В глубже.

Флешбек подступил не как воспоминание, а как приступ.

Тот старый тир, где земля, пахнущая железом и потом и серые стены. Мужчина, который говорил: «Страх – не враг. Он – часть прицела. Если ты его не слышишь, значит, целишься не туда». Первый выстрел, маленькие пальцы на тяжёлом оружии. Мир распался на фокус и гул. Цель. Щелчок. И попадание. И снова. И снова. Пока не осталось ни сомнений, ни выбора. Только это. Только точность. Они называли это “талантом”. На самом деле – просто то, что выжило.

И посмотрела на Лору прямо и спокойно, словно выдохнула изнутри все свое прошлое.

– Я просто стреляю. Всё остальное – неважно.

Лора кивнула медленно, будто не в знак согласия – в знак понимания. Она знала, что я не лгу.

– Тогда готовься, сегодня что-то сдвинулось и дрожит. А ты – в центре. Не просто как участник. Как маркер. Как что-то, что хотят понять… или уничтожить.

И она ушла вперёд, оставив меня в коридоре, где воздух казался слишком плотным. А где-то внизу, в гудении серверов, будто рождалась новая игра.

Экран, оставшийся позади, снова мигнул. Будто кто-то посторонний коснулся вен систем, осторожно, почти ласково, но с намерением. Я это почувствовала кожей. Кто-то открывал дверь, которая, казалось, была закрыта навсегда.

– Ладно, – сказала Лора, обернувшись и подходя вплотную. – Игра продолжается. Сделай то, за что ты здесь. Покажи, почему тебя оставили в тени. А потом… тебя позовут. Уже почти зовут.

•

Они действительно пришли. Во время паузы – странной, зыбкой, когда публика гулко перекатывалась к бару, ещё обсуждая выстрел, ещё споря, был ли он случаен или слишком точен, чтобы быть случайностью. Воздух дрожал от недавнего напряжения, но в этой дрожи почувствовала холодный сдвиг: кто-то вошёл, и зал словно сразу узнал хозяев.

Леокадия. Она всегда входила, как лезвие в мягкую ткань – остро, звонко, так, что воздух резонировал, будто хрусталь под ударами когтей. На ней не было ни одного лишнего движения. Она существовала так, будто сама была законом: смотри, но не трогай, или обожжёшься. В ней было что-то от стекла, от ртути, от хищника в шелковой оболочке. Я знала – если к ней прикоснуться, пальцы запомнят не гладкость, а боль. Но рядом с ней – мужчина. Совершенно другой ритм. Он был тих, но это молчание было куда страшнее её блеска. Костюм дорогой, но не как у тех, кто демонстрирует силу. Его одежда была всего лишь оболочкой привычки. Он сам – привычка к власти. Той власти, что не требует слов и движений. Я впервые увидела человека, который может приказать, даже не открывая рта. И подчиняться будут. В его взгляде было архивное спокойствие. Глаза, куда не заносят имена, только ошибки. Твои. Чужие. Все уже давно учтены, подписаны, упакованы. Когда его взгляд задержался на мне, я поняла – моя ошибка тоже там. Или ещё только будет. Но место для неё уже приготовлено.

– Это она? – спросил он тихо, и это “тихо” оказалось сильнее грома.

– Да, – ответила Леокадия. Не мне, не ему – самой сути происходящего. – Та, что не промахивается. Та, что видит суть до того, как мы расскажем правила.

И в этот миг я ощутила: мир сдвинулся.

Ничего не рухнуло, никакой драмы, никаких вспышек. Только внутренний толчок – будто почва ушла на полсантиметра вниз, и теперь стою уже на другой земле.

– Мы хотим предложить тебе нечто большее, – произнёс мужчина. – Другая арена. Другие цели. И оружие – тоньше, чем винтовка. Ты видишь глубже, бьёшь точнее. Ты не просто стрелок.

Я знала: это не предложение. Это – почти приговор или приглашение в клетку, где прутья позолочены. Но что-то внутри меня, упрямое и тихое, шептало: «Скажи “нет”. Хотя бы один раз».

– Лестно, – сказала я вслух. Голос вышел ровный, сухой. Только пальцы чуть дрогнули, будто куртка неожиданно стала тесной в плечах.

Леокадия улыбнулась краем губ.

– Главное – не ошибись, с кем ты, – её голос был мягок, почти заботлив. Так змеи приглаживают добычу хвостом перед укусом.

Позже, у выхода, я задержалась на миг. Привычка: застегнуть куртку, отрегулировать ремни рюкзака, вдохнуть, выдохнуть. Всё должно быть под контролем. Контроль – моя единственная опора. И вдруг – прикосновение, лёгкое, осторожное к локтю из-за чего резко обернулась.

Парень из техников, всегда где-то в тени, у проводов, с руками, которые умеют починить невозможное. Его тишина всегда была громче чужих слов. Он редко говорил. Но когда говорил – слушала, даже если не хотела. Сотрудник не поднял на меня глаза. Только вложил в ладонь чёрную визитку.

– Зачем? – вырвалось у меня, больше раздражения, чем любопытства.

– Хочу знать, – ответил он. Голос чуть хрипел, будто недосказанность всегда жила в его горле. – Каково это – быть той, от кого бегут даже тени. Ты не человек.

И ушёл спокойно, будто не бросил в меня нож, который остался внутри, а не снаружи.

Я осталась стоять с визиткой в руке. Фраза застряла между рёбер, там, где, как и всегда думала, пустота. Я берегла это место – как тишину. Но оказалось, что там всё ещё можно попасть.

Я улыбнулась. Не громко, не всерьёз. Просто уголком губ. Впервые за очень долгое время. Не потому что стало легче. А потому что кто-то, пусть чужой, увидел не просто выстрел, не просто броню. Увидел трещину. Ту, через которую всё ещё пробивается нечто живое.

Глава 3

Я осталась с чёрной визиткой в руке – гладкой, без подписи, без надежды, но внутри что-то дрогнуло. Не страх, не интерес, не азарт, а скорее отклик, будто меня позвали по давно забытому имени. Спрятала визитку в карман, захлопнула дверь и пошла по коридору, мимо мигающих ламп, раскаленного северного оборудования и изношенных углов.

Почему всё начало рассыпаться именно сейчас? Почему Лора вдруг задала вопросы глубже обычного? Она никогда не любопытствовала. Просто смотрела с некоторой тревогой или холодной симпатией. Но сегодня в её голосе звучало больше, чем контроль или профессиональный интерес. Будто что-то знала или догадывалась.

Я не позволяла копаться в себе, потому что если задеть основание, всё рассыплется.

Сев в машину, я ощутила тишину. Старая, поцарапанная Honda откликнулась хрипом мотора, но я не сразу завела её. Сидела, глядя на тень своих рук на руле, пальцы всё ещё сжимали невидимое оружие. Кожа помнила холод металла, плечо – отдачу, спина – чужие взгляды. Скользнув рукой в карман, достала телефон и разблокировала экран. Лента новостей – пыль, кровь, красивые обёртки, скрытые катастрофы. На третьем заголовке – громкий арест по экономической схеме. Я знала это имя. Это слишком близко к тем, кто играет на высоких уровнях.

Закрыла экран, поставив лимит, забила код, который вряд ли вспомню. Хватит. Не хочу снова нырять в этот омут, где каждый клик затягивает. Не искать отца в уголовных делах, не ловить имя в надежде, что кто-то помнит.

Только дорога, ночь и я. Сквозь город, который казался знакомым, но больше не безопасным. На перекрёстке вспыхнула тьма. Фонарь резко погас, но под ним кто-то стоял, фигура в капюшоне, неподвижная, как изваяние, без очертаний, скрывала лицо. Или его не было? Мой взгляд зацепился и не отпускал, человек не двигался, но казалось, что он чувствует мой взгляд.

Сердце замерло не от страха, а от первобытного инстинкта. Ощущение, что за тобой наблюдают, даже если никто не шевелится, даже если ты просто проезжаешь мимо. Вдох. Я не остановилась, но руки на руле дрогнули.

Город не защищал, он наблюдал. Витрины магазинов отражали чужие жизни, не тронутые страхом. Манекены в вечерних костюмах казались участниками другого мира. Вечный спектакль для пустых улиц. Лампочки в кофейнях мерцали, как сигналы тревоги, которые никто не слышал. Всё вокруг кричало: ты меняешься. Не к свету, не к злу, а к правде, которую долго игнорировала.

Дверь квартиры захлопнулась почти бесшумно, но звук отозвался в груди. Не включая свет, проходя мимо кухни и спальни, не чувствуя голода или усталости подошла к ящику, низкому, тяжёлому, скрытому под книгами и папками. Открыв его, я увидела кейс: синий, строгий, с зацепками. Его прикосновение было как вскрытие раны. Ручка с вмятинами от ладоней, когда отец учил меня держать оружие, каждая деталь была знакома, как шрам, который не видишь, но помнишь. Я взяла винтовку и поставила её на пол.

Затем потянулась к полке, где лежала старая книга по психологии. Мамины заметки и дневник. Открыв дневник и прочитала первую строчку.

«Тишина давит. Ром допит, но не приносит забвения. Снова эти записи, словно фрагменты чужих душ, моя коллекция. Я всегда видела больше. Не лица, а схемы. Скрытые структуры. Профайлинг – не просто слово, а способ проникнуть в истину. Это не поверхностное чтение, а препарирование глубин. Власть? Да, и жуткое осознание собственной бездны.

Глаза – не зеркало, а линза. Усталость – не мешки под глазами, а пустота внутри. Боль – расширение зрачка, попытка абсорбировать свет, чтобы рассеять тьму. Или вспышка ненависти, фанатизма, патологического влечения.

Руки – не просто жесты, а неврологические паттерны. Дрожь пальцев – не волнение, а разрыв когнитивных связей. Сжатые кулаки – не ярость, а компрессия психической энергии, готовность к выбросу. Воздух вокруг таких моментов сгущается, предвещая энтропию.

Голос – не интонация, а акустический спектр души. Дрожь – не ложь, а деформация частоты от внутреннего конфликта. Срыв – не отчаяние, а критическая точка напряжения. Иногда его вибрации проникают в меня, вызывая резонанс с моими внутренними деформациями.

Самое ценное? Не эмоции, а первичные драйверы: власть, аффилиация, самосохранение, разрушение. Это обнажённая суть, дешифровка, притяжение и риск.

Я вспоминаю его. Взгляд – чистый шторм. Прикосновения – граница между анестезией и электрическим разрядом. Голос – гипнотический резонанс. Он был моей самой сложной интерпретацией, проектом, который поглотил меня. Наша связь – не близость, а слияние сознаний. Мы понимали друг друга через искажения, и это была моя тёмная романтика.

Видеть так много – это не проклятие, а перманентная диагностика. Каждый смех – компромисс. Каждое обещание – уязвимость. Каждый взгляд – незавершённый нарратив. Но я не могу прекратить этот анализ. В этих человеческих глубинах я нахожу свою матрицу. И в этой тьме ощущаю максимальную степень активации.

Встать? Нет. Мысли – рекурсивный цикл, слишком много теней. Но страха нет. Только принятие. Завтра – новые данные. Я готова их обработать.»

Воспоминания всплыли в голове, искажённые, как сквозь воду. Мама рядом, папа напротив, лица без лиц, маски памяти, где страницы дневника пахли выцветшими чернилами и чем-то ещё – будто тонким налётом пепла, осевшего из прошлого. Запах был сухим, усталым, и, казалось, впитывал в себя всё недосказанное, что мать оставила между строк. Я захлопнула его резко, словно от этого могла защититься, словно сами буквы были раскалённым железом, которое вот-вот прожжёт кожу.

Её слова – такие хрупкие, тонкие, как трещины на стекле, – резали не болью, а чем-то глубже: той тишиной, где пряталась злость. Она не вспыхнула сразу, а вытекала из меня медленно, густо, как ночная река. Я сидела неподвижно, и в этом молчании чувствовала, как внутри поднимается холодная, упрямая ярость, та самая, что не умеет кричать, но умеет разрушать.

И вдруг всё вокруг изменилось. Стены моей комнаты показались мне чужими, как будто и они участвовали в чьём-то заговоре. Вспомнились лица из клуба – их выверенные улыбки, их взгляды, их тишина. В каждом жесте, в каждом небрежном слове я теперь слышала скрытый подтекст. Они знали, каждый из них носил во взгляде что-то, о чём мне не говорил. Слишком много совпадений, слишком много пустот, за которыми всегда стояла тень, отбирая у меня право на правду – и делали это молча, так, будто я должна была оставаться слепой.

Я поднялась, чувство, что сидеть рядом с этим дневником – всё равно что дышать в закрытой комнате, стало невыносимым. И тогда я вспомнила о записке.

Я поднялась с пола, шторы пропускали мягкий свет фонарей с улицы, и он ложился на мебель —неброскую, купленную много лет назад разом, в одном дыхании. Я ничего не меняла и не добавляла новых деталей, не избавлялась от старых, всё оставалось таким, каким было, квартира существовала не для жизни, а для хранения памяти. Я прошла мимо гостиной: книги на полках стояли ровными рядами, но я не прикасалась к ним годами. На столике – чашка с пересохшими разводами чая, оставшаяся с утра. Всё выглядело опрятно, но в этой опрятности было что-то мёртвое, словно каждая вещь ждала, когда её тронут, а я лишь проходила мимо.

Коридор встретил меня зеркалом в старой раме. В нём отражался свет из кухни – холодный, белёсый. Я видела себя мельком: белые волосы, усталые глаза, отвела взгляд и пошла дальше. Мимо спальни, там всегда царил порядок – застеленная кровать, слишком аккуратно сложенные пледы, ни единой вещи, оставленной на виду. Как в гостинице, где никто не задерживается надолго.

Спальня не дышала теплом, и я давно перестала воспринимать её как место отдыха. Дальше – маленькая комната, где стоял письменный стол, когда-то принадлежавший отцу. На нём я не работала: бумаги лежали ровно, ручки в подставке, всё выглядело завершённым и чужим. Но каждый раз, проходя мимо, я чувствовала, что этот стол наблюдает за мной. И, наконец, угол прихожей.

Я остановилась, и пустила руки в карман куртки. Бумага была чуть мятым прямоугольником, пахнущим сыростью и чужими руками. Я держала её и знала: каждая комната в этой квартире молчала со мной годами, а эта бумага могла заговорить. И в этот миг во мне родилось странное, противоречивое желание. Позвонить. Услышать голос по ту сторону и узнать хоть что-то, что прорывало бы этот вязкий круг молчания. Но и страх был рядом: если я сделаю это – всё изменится

Телефон оказался в руке раньше, чем я успела подумать. Будто сам – тяжёлый, знакомый, почти чужой предмет. Пальцы нажимали на кнопки сами по себе, и я только смотрела, как цифры выстраиваются в ряд. Странно – я всегда считала себя хозяйкой своих решений, но в этот момент я просто позволила телу сделать то, чего боялась. Гудки. Один, другой. Они тянулись бесконечно, как шаги в пустом коридоре. Сердце билось медленнее, чем обычно, я ожидала его голос – низкий, спокойный, тот, который легко рушил мой контроль одним своим присутствием. Но вместо этого раздался женский:

– Вы позвонили в дом семьи Ферран. Ночной секретариат. Кого вы хотите услышать?

Секретариат. Дом. Холодные слова, всё это звучало так официально, так безжизненно, что мне вдруг стало стыдно – как будто я вторглась туда, куда мне не было дороги.

– Мне нужен Рафаэль, – выдохнула я. Сухо. Без оттенков, без надежды.

– К сожалению, господин Ферран недоступен для прямых звонков в это время. Могу ли я…

– Нет, – перебила я резко. – Мне нужно с ним говорить сейчас.

Мгновение тишины. И снова её ровный голос – отточенный, безупречно вежливый, ледяной, словно этот сценарий она повторяла сотни раз:

– Понимаю. Но это невозможно.

Не дрогнуло ни одно слово. Она не просила прощения, не пыталась сгладить углы, это был голос-стена. Я сжала телефон сильнее. Глупо. Глупо верить, что одним звонком можно разорвать этот круг, что он вдруг поднимет трубку и скажет что-то, что изменит всё. Что он – вообще существует для меня за пределами клуба. Может быть, я придумала его себе слишком настоящим?

– Тогда не утруждайте себя, – бросила я, и в голосе прозвучала злость. Не на неё, а на себя.

Гудок обрыва. Тишина.

Осталась только лампа с тёплым светом, мои собственные руки. И этот ком внутри, тугой и острый, словно я проглотила камень. Я медленно опустилась на кровать. Тело будто налилось свинцом, а мысли, наоборот, метались, сталкивались друг с другом. Злость держала меня на поверхности, но усталость была сильнее. Я закрыла глаза, сжимая ладонью край покрывала. Я хотела только одного – чтобы сон пришёл, смыл остатки этого дня, забрал с собой запах чернил и пепла, холодный голос секретарши, пустой вызов. Но где-то глубоко я уже знала: утро не принесёт облегчения, а наоборот оно откроет новый круг. И я снова буду идти по нему – сама, шаг за шагом, с тем же комом внутри.

Глава 4

Утро разрезал короткий, резкий звонок и подскочила мгновенно, будто всю ночь только этого и ждала. Сердце ударило в рёбра так сильно, что воздух вышибло. В голове мелькнула мысль – он. Рафаэль. Кто же ещё? Это должно быть он.

Даже не посмотрела на номер, рука сама нажала кнопку, будто тело давно знало, что сделает это. Я хотела услышать его голос, больше, чем готова была признать.

– Алло? – выдохая, голос дрогнул, хотя и старалась держать спокойствие.

Тишина, на миг показалось, что провалюсь в неё – и останусь там, но тишина оказалась длиннее, чем позволено чужой надежде.

– Доброе утро, – чужой мужской голос, сухой, голос не похожий на Рафаэля. – Вам назначена встреча с госпожой Леокадией. Сегодня в её кабинете.

Слово «назначена» прозвучало, как печать на приговоре. Мое тело медленно опустилось обратно на постель, сжимая телефон так, что пальцы побелели.

– Поняла.

Гудки и оборванный конец линии. И вдруг тишина комнаты стала в разы тяжелее. Только сейчас заметила: дыхание сбилось, грудь будто теснее стала, чем раньше. Я не ждала именно этого звонка, но он всё равно пришёл, работа снова забирала меня – шаг за шагом, медленно и безвозвратно. И это уже не было работой, не ролью, это начинало напоминать жизнь.

И эта мысль пугала сильнее всего, потому что знала: всё, что клуб называет жизнью – на самом деле приговор.

●

Кабинет Леокадии был пространством, где не существовало дыхания. Слишком пустой, слишком стерильный, словно даже воздух здесь проходил через фильтр, прежде чем осмелиться коснуться её. Никаких деталей, за которые мог зацепиться взгляд. Время здесь будто не задерживалось. Она сидела за массивным столом, безупречно собранная. Её холод – это не отсутствие тепла, а оружие, доведённое до совершенства, улыбка, которой она меня встретила, имела в себе что угодно контроль, насмешку, уверенность, но только не тепло.

– Присаживайся, Эвелин, – голос мягкий, но внутри слышалась сталь, та самая, которая ломает хребет. – Мы обсудим твои новые условия.

Я села и почувствовала, как стул подо мной словно стал частью конструкции, в которую меня встроили. Понимая: речь не о работе, речь обо мне, о том, какой буду, когда выйду отсюда, и выйду ли.

– Теперь всё сложнее, – начала Леокадия, медленно, словно раскладывая каждое слово на весы. – Здесь важен не твой выстрел. Не техника, не точность, не скорость. Важен выбор, каждый день перед тобой будут сидеть двое. И тебе придётся решать… Кто из них хуже. Кто заслуживает падения. Кто оставит за собой руины.

Слова ударили о грудь, будто ледяной молот. Я знала, что умею видеть чужие ошибки – всегда видела, но сделать это официальной обязанностью? Поставить себя над жизнями, над судьбами. Этот холодный вес ответственности почти свалил меня с места.

– И что, если я откажусь? – выдохнула, хотя дыхание уже казалось мне чужим, сжатым в железной клетке.

Леокадия слегка наклонилась вперёд, посмотрев на меня своими глазами, холодными, без эмоций, но с искоркой, которую невозможно было игнорировать.

– Тогда тебя заменят. – Слова прозвучали легко, но внутри них скрипела сталь. – Но ты же понимаешь, Эвелин… тебя так просто не отпустят. Ты – не просто сотрудник, ты— инструмент. И инструменты, которые могут принести результат, ценятся дороже всего.

Стиснув пальцы на коленях, ощутила, как ладони побелели. Сердце билось быстрее, хотя и пыталась сохранять равновесие, пытаясь дышать ровно, но грудь стесняло так, что казалось – каждая клетка требует обороны.

– И что за люди будут передо мной? – спросила, чуть сильнее, чем собиралась. – Те, чьи жизни я решаю?

– Разные, – холодно ответила Леокадия. – Люди с прошлым, секретами, которые ломают семьи, разрушают карьеры. Одни пытаются скрыться, другие не подозревают, что за ними наблюдают. Ты будешь видеть правду и решишь, кто останется в тени, а кто окажется на виду.

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Ощущение – будто стоишь на краю пропасти и знаешь: один неверный шаг – и падение неизбежно.

– А условия? – почти машинально выдыхая, потому что мысли о новой роли не отпускали. – Время? Расписание? Зарплата?

Леокадия откинулась на спинку кресла, руки сложила на столе, как статуя.

– Рабочий день… гибкий. Ты появляешься тогда, когда это нужно. Иногда – ночами. Иногда – утром. Зарплата – достойная. Достаточно, чтобы понять: твой выбор стоит больше, чем жизнь обычного человека. – Её взгляд сжал меня крепче, чем любая рука. – Но помни: высокая цена всегда сопровождается риском. Каждый шаг – проверка и каждое решение – потенциальная ловушка.

– То есть… нет выхода? – тихо спросила, глотая сухость во рту.

– Выход всегда есть. – Леокадия улыбнулась, но улыбка не согревала. – Только он редко ведет туда, куда хочешь ты. Иногда он ведет туда, где тебя ждут страх и разочарование. Иногда к краю, с которого уже нельзя спрыгнуть.

Я сжала колени сильнее, внутри рвалось и горело, но голова требовала холодного расчёта. Представляя себе новые лица, новые истории, которые станут моим приговором, каждое решение – нож, слово – выстрел.

– И кто будет наблюдать за мной? – спросила, наконец, чувствуя, как слова дают опору. – Люди… какие?

– Кто угодно, – тихо, почти шёпотом ответила она. – От игроков до тех, кто стоит за кулисами. От тех, кто жаждет твоих ошибок, до тех, кто молча изучает тебя. Каждый твой промах станет их добычей. Каждый успех – вызовом и если ты с этим справишься… – Леокадия сделала паузу, откинувшись ещё сильнее, – ты станешь не просто стрелком. Ты станешь законом.

Я кивнула, даже не осознавая, что согласие уже начало жить внутри меня, как тёмная искра. Тонкая дрожь пробежала по пальцам, сердце билось быстрее. Голову всё равно давили мысли: «Смогу ли? Выдержу ли?»

А она лишь смотрела, холодная, неизменная, как лёд, и в этой тишине между нами чувствовалась угроза. Просто факт: она знала цену выбора, и теперь знала, что придётся платить.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда тебе нужно попасть туда, прежде чем темнеет. Я вызову водителя.

По телу прошлось напряжение: новый маршрут, новые правила, новое место. Леокадия достала телефон и, с лёгким движением руки, передала мне сообщение:

– Водитель приедет через десять минут. Адрес отправлю тебе на устройство. Не опаздывай.

Пространство между нами было холодным, как всегда. В её голосе не было просьбы, только приказ, и я не могла позволить себе колебаний.

Десять минут тянулись как часы. Проверяя всё – одежду, куртку, рюкзак, оружие, всё должно быть на месте, каждый предмет – под контролем. Когда машина подъехала, водитель в темном костюме уже стоял у двери, руки сложены. Я не сказала ни слова, только кивнула, и он открыл дверь. Садясь на заднее сидение, ощущая, как холод стекол и воздух ночи смешались с предчувствием. Новое место работы, подумала я, и не будет привычных правил, ставки выше и всё, что знала до этого момента, может не работать.

По дороге улицы постепенно исчезали, свет фонарей редел, асфальт сменялся узкими трассами, которые, казалось, вели в никуда. Город остался позади, и чем дальше мы ехали, тем сильнее ощущалась пустота вокруг, как будто мир сокращался до машины и дороги.

– Чёрт, – пробежала мысль. Снова на отшибе, место, где никто не увидит и не вспомнит.

Водитель не задавал вопросов, лишь спокойно ехал, следя за линией горизонта, за редкими огнями, которые вспыхивали и гасли, словно маяки чужой реальности. И чем дальше мы уезжали, тем яснее становилось, что это уже не просто клуб, не просто азарт. Это территория, где всё решается другими законами, которые придётся осваивать на ходу.

Глубоко вздохнув, скользнула взглядом по салону и снова сосредоточилась на предстоящем.

– Я готова, – прошептала себе, и слова, как заклинание, помогли сдержать тревогу.

Машина свернула на узкую дорогу, и впереди показались тёмные силуэты нового клуба, почти растворяющиеся в ночи. Здесь всё было иначе, зная: завтра начнётся настоящее испытание.

Директор встретил меня ещё до того, как успела полностью освоиться с новым пространством. Лёгкая прохлада кондиционера смешивалась с запахом кожи и дорогого дерева, а я стояла на пороге кабинета, оценивая – здесь всё чужое, и всё сразу говорит о власти.

– Присаживайся, – сказал он ровно, спокойно. – Нам нужно обсудить твою первую работу.

Я села, следя за каждым его движением. Слово «работа» теперь имело другой вес. Не карточки, не фишки, не шум ставок.

– Начнём с расписания, – продолжил он, не поднимая глаз от бумаг. – Завтра, девять вечера. Арена будет готова к десяти. Двое участников, как ты знаешь. Ты будешь наблюдать, оценивать… и принимать решение.

Ощущая, как ладони слегка потеют. Внутри всё так же холодно, но разум уже считал шаги наперёд.

– И как подготовиться? – спросила, не скрывая интереса.

Он откинулся на спинку кресла, руки на столе.

– Смотри, ты уже знаешь основное: взгляд, интуиция, точность, но теперь добавляется ещё одно – понимание того, как человек ведёт себя под давлением. Смотри не только на руки и выражение лица, на паузы в речи, на дыхание, на то, как глаза ищут опору.

Я кивнула снова, внутренне повторяя все свои старые методы, превращая их в рабочий алгоритм.

– Продолжительность каждой игры – максимум пятнадцать минут. После – небольшой перерыв, разбор, анализ. Ты будешь записывать всё. Каждую деталь. Любую реакцию. Любое движение, которое может выдать скрытое.

Внутри что-то напряглось, пятнадцать минут на принятие решения, от которого может зависеть больше, чем жизнь участников.

– И что если… – начала я, но остановилась. Не нужна была паника. – Если что-то пойдёт не так?

Он поднял глаза.

– Всё под контролем. Но помни: здесь нет права на промах, любая ошибка – это уже результат. И для тебя, и для них.

Не страх, нет, скорее осознание: это больше, чем прежние игры. Здесь каждый взгляд, каждый шёпот часть механизма, и я должна быть точной.

– Завтра ты будешь готова, – сказал он, и в этом простом утверждении слышалось не угроза, а неизбежность. – Всё, что осталось – убедиться, что ты знаешь, как держать ситуацию под контролем.

В этом мире нет тренировочных сессий. Решая остаться, хотя разум подталкивал – уйди, закрой за собой дверь, забудь. Но шаги повели меня обратно в зал, туда, где воздух уже был пропитан ожиданием и чем-то тяжелым, липким, словно дым. Решив, если хочу понять, во что меня втягивают, нужно смотреть, не через чужие слова, не через намёки, а глазами.

Зал постепенно оживал. Два мужчины, разные по телосложению, но с одинаково злые глазами. Один шире в плечах, грубый, с побитыми руками – видно, опыт имел. Второй моложе, поджарый, с напряжённой челюстью. Их не представляли, не объявляли правил, просто толпа стихла, и стало ясно, что бой начинается. Первый бросок был быстрым, молодой прыгнул вперёд, ударил в лицо, и зал отозвался ревом. Секунду спустя его схватили за шею и впечатали в пол. Глухой звук, короткий крик и снова удары. Кулаки обрушивались один за другим, будто кто-то выбивал долг. Кровь пошла почти сразу.

Красное пятно растянулось по коже, потом капнуло вниз. Толпа оживилась, кто-то свистнул, кто-то выкрикнул имя бойца.

Я смотрела спокойно, но внутри что-то неприятно шевельнулось. Подпольные бои всегда вызывали у меня чувство отторжения. Здесь только хаос, ни красоты, ни чести. Лишь толпа, которая жаждет чужой боли, и двое, готовых продать свои кости ради её аплодисментов.

Молодой попытался подняться, схватил противника за руку, вывернул. На миг показалось, что он возьмёт верх, но массивный удар локтем перечеркнул попытку. Зал взревел, когда он снова оказался на полу, захлёбываясь собственным дыханием.

Это зрелище казалось слишком предсказуемым. Здесь никто не побеждал. Один останется лежать дольше другого вот и весь итог.

Устроившись в тени, подальше, в уголке. Сразу заметила рядом с каждым мужчиной в зале ходили девушки. Их движения были слишком лёгкими, словно они не касались пола, а улыбки – слишком отточенными. Они предлагали напитки, себя, всё, что угодно, чтобы отвлечь от боли.

Я наблюдала молча и, наверное, слишком заметно – потому что вскоре кто-то подошёл ко мне.

– Не думал, что вы задержитесь, Эвелин, – голос был низкий, спокойный, но с насмешкой. – Обычно стрелки не заглядывают дальше своих мишеней. Но вы выглядите усталой, можете отдохнуть у меня.

Подняв взгляд, увидела мужчину, того самого, что всегда держался рядом с Леокадией. Он улыбался слишком нагло, но уверенный в себе до дрожи.

– Решила посмотреть. Чтобы знать, где нахожусь.

Думала я, что смогу уйти, но алкоголь делал его навязчивее. Его рука сжала мое запястье сильнее, чем позволено и шепот в ухо был лишен маски:

– И? – он прищурился, будто развлекаясь. – Уже пожалели?

Моя голова склонила в сторону.

– Нет.

Он усмехнулся, шагнул ближе, опираясь на спинку кресла напротив.

– Тогда вы не просто стрелок. Те, кто остаются здесь, ищут не только точность выстрела. Вы ищете место. – он говорил почти шёпотом, но каждое слово звучало отчётливо. – Но я бы был осторожнее с отказами на предложение. Вы мне по вкусу.

Бой продолжался, а кровь падала на пол, и гул толпы рос. А сидя, и во мне сталкивались два чувства: брезгливость и странное, холодное любопытство.

Но ненадолго. Выходя из полутемного коридора, шаги гулко отдавались в тишине. Воздух снаружи показался холоднее, чем внутри помещения, будто ночь знала больше. Уже тянувшись к основному выходу, мой взгляд зацепился за чёрный силуэт у тротуара и машина, чья дверца приоткрылась, и мужчина вышел навстречу.

Его движение было спокойным, но в нём читалось ожидание. Он открыл дверь, словно этот жест был заранее предрешён. Я остановилась, в груди кольнуло лёгкое беспокойство. Всё это выглядело не случайно, ждали меня.

На сиденье машины меня ждала коробка с чёрная роза на крышке. Внутри кинжал, тонкий, холодный, сделанный для того, чтобы быть всегда при теле. К нему прилагалась записка.

“Прости за то, что тогда не смог ответить. Это сделал секретариат. Я постараюсь связаться снова, если ты все еще не передумала.”

Пальцы сами сжали записку, не зная, что ощущаю – облегчение или злость.

– Передай ему, что хочу поговорить, – тихо сказала я водителю.

Он лишь кивнул, не глядя в зеркало.

И в этот миг вдруг поняла: сон не принесет покоя. Но впереди будет разговор, который изменит все.

Глава 5

Проснувшись с ощущением, будто ночь проскользнула мимо, оставив после себя только усталость. Солнечные лучи едва пробивались сквозь плотные шторы, создавая на полу причудливые узоры. Я медленно поднялась с кровати, чувствуя, как каждый мускул моего тела протестует против утренней лени. Подойдя к зеркалу в ванной комнате, и увидела своё отражение: белые короткие волосы растрёпаны, кожа бледнее обычного, под глазами залегли тёмные круги.

Включив холодную воду, я подставила лицо под ледяные струи. Только так смогла открыть глаза и вдохнуть свежий утренний воздух. Накинув на себя чёрную рубашку с мягким воротом, заправила её в узкие брюки, а сверху надела длинное пальто, которое скрывало мою фигуру, но придавало уверенности.

Коробка, оставленная на тумбочке, снова привлекла моё внимание. Она лежала там же, вместе с запиской, сложенной пополам. Я взяла её в руки и развернула, внутри были слова, написанные чужим почерком, и почувствовала, как по спине пробежал холодок. В этих словах было что-то странное, что-то, что заставляло меня задуматься о том, кто мог оставить это послание от Рафаэля.

Машина встретила резким запахом бензина и холодным рулём. Повернув ключ в замке зажигания, и двигатель ожил, наполнив салон низким урчанием. Внутри салона было темно и тихо, только гул двигателя нарушал эту безмолвную тишину, но холод руля не отпускал, заставляя меня сжаться на сиденье и крепче вцепиться в руль.

Дорога к прежнему месту работы тянулась бесконечно. Казалось, что каждый перекрёсток это новая возможность развернуться и уехать. Но что-то удерживало меня. Может быть, это было чувство, что я должна дойти до конца, до этого места, где всё началось или, может быть, это был страх перед неизвестностью.

Я смотрела на дорогу, которая уходила вдаль, теряясь в утреннем свете. Фары освещали лишь небольшой участок перед машиной.

Наконец, увидела клуб «Грех». Его фасад был тем же, что и всегда закрытый, мрачный, будто всё это место никогда и не принадлежало живым. Тёмные окна, тускло освещённые солнцем, которое ушло под тучи, создавали атмосферу таинственности и угрозы. У входа стояла охрана – два высоких мужчины в чёрных костюмах, с безразличными лицами. Их взгляды скользнули по мне, не задерживаясь, и я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось.

Дверь открылась почти мгновенно, и передо мной появился мужчина в тёмном костюме. Приглушённые лампы едва освещали стены, создавая ощущение, что я нахожусь в каком-то подземном лабиринте. Гул голосов за дверями смешивался с запахом сигаретного дыма, который, казалось, пропитал каждую стену этого места.

Шагая по коридору, чувствуя, как напряжение внутри меня нарастает. Не зная, что меня ждёт впереди, но я была готова к любому испытанию. Кабинет был в конце, за матовой перегородкой. Наверное, Лора сидела за столом, по-прежнему с тонкой сигаретой в пальцах, которую не зажигала. Тонкие черты лица, чуть раскосые глаза, в которых всегда пряталась насмешка. В её красоте было что-то холодное, как у фарфоровой куклы, только с возрастной твёрдостью, которая делала её опаснее любых слов.

Останавливаясь у одной из дверей и, постучала. Через несколько секунд дверь открылась, и увидела Лору, которая стоял передо мной. Её глаза были холодными и безразличными, но в них я заметила что-то ещё, что заставило меня вздрогнуть.

– Ты пришла рано, – заметила она, прищурившись. – Обычно появляешься, когда всё уже пылает.

Я положила записку на стол.

– Ты знаешь, что это? – спросила, стараясь скрыть волнение.

Она развернула листок, её глаза пробежались по строчкам. Угол губ едва дрогнул, но в глазах мелькнуло что-то похожее на радость.

– Хм… Записка и извинение, и скорее просьба поговорить, – медленно произнесла она, откладывая листок.

– Ты думаешь, это правда? – я не могла отвести от неё взгляд.

Лора задумчиво покрутила в пальцах сигарету, постучала фильтром по столу.

– Похоже на его почерк, – наконец сказала она. – И, если Ферран сам передаёт записки, значит, дело серьёзное.

– Но как она оказалась у меня?

– Хороший вопрос, – она чуть склонила голову, внимательно глядя на меня. – Кто-то из близких, кому он доверяет. Ты ведь понимаешь, что подобные вещи не оставляют просто так.

– Значит, кто-то играет на два фронта, – задумчиво произнесла я.

– Может быть, – сказала она спокойно, но в её голосе прозвучала лёгкая настороженность. – Но будь осторожна. Если это действительно от него, то слишком личное, чтобы оставлять на виду.

Убрав записку обратно в карман пальто, в груди неприятно сжалось раздражало всё: её холодное спокойствие, чужая игра, сам факт, что меня снова втягивают туда, где я не хочу быть. Но выбора не было.

Рафаэль извинился и просил о встрече. Слова были мягкие, непривычно доверительные, будто написаны только для меня и именно это тревожило больше всего. Такие вещи не приходят случайно их кто-то приносит. А значит, есть след, и мне нужно его найти.

Пока вокруг меня выстраивались новые правила, я решила использовать время. Понять главное: кто в клубе играет на стороне Феррана.

Сначала я задавала вопросы осторожно, будто между делом. В коридорах, мимоходом. Никто не ожидал, что я вдруг начну интересоваться мелочами.

– Кто передавал бумаги вчера вечером? – спросила у девушки на ресепшене, делая вид, что речь идёт о рабочих документах. Она лишь пожала плечами:

– У нас всё через канцелярию, как всегда.

Спустившись ниже, туда, где за столами сидели работники. Листы шуршали, телефоны звонили, печати хлопали по бумагам. Повседневность, за которой прятались самые нужные вещи. Я знала именно здесь проходят все поручения, все послания, все «случайные» находки.

Стараясь не вызывать лишнего внимания, я вглядывалась в лица. Кто-то писал, кто-то листал бумаги, кто-то разговаривал в полголоса. Обычные жесты, обычные движения, но именно среди этой обыденности должен был быть человек, который принёс мне его слова.

– А как вы регистрируете письма без подписи? – задала вопрос стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо.

Парень за столом нахмурился, будто мой интерес показался ему лишним.

– Обычно такие письма сразу отправляют на проверку. Кто-то из руководства должен их одобрить.

– А кто именно? – я чуть склонила голову, будто вопрос был случайным.

– Старший, – ответил он неохотно, кивнув в сторону угла. Там за отдельным столом сидел пожилой мужчина, сосредоточенно выводил строчки в блокноте, не поднимая глаз.

Я поблагодарила и направилась к нему. С каждым шагом напряжение росло – именно такие люди редко говорят больше, чем считают нужным.

Кивнув и переведя взгляд на старшего менеджера, заметила, как он выглядел серьёзным и сосредоточенным, что-то быстро писал в своём блокноте. Я решила, что это именно тот человек, с которым мне нужно поговорить.

– Извините, – остановившись рядом, продолжила. – Меня зовут Эвелин. Думаю, вы знаете, кто я. Мне нужно уточнить пару моментов по срочным запискам.

Мужчина поднял взгляд и чуть прищурился. На лице мелькнула усмешка, в которой не было дружелюбия, скорее любопытство.

– Чем могу помочь?

– В день сбоя в системе мне передали бумагу без подписи. Кто проверял такие сообщения? – я старалась говорить ровно, но внутри дрогнуло слишком прямой вопрос.

Я соврала, на самом деле меня интересовал не день сбоя, а то, кто пустил записку Рафаэля ко мне в руки. Но признаться в этом было бы слишком опасно.

Его лицо стало серьёзнее.

– Это конфиденциальная информация. Зачем вам это?

– Просто хочу понять, как могло произойти, – ответила я, выдерживая его взгляд и делая вид, что речь о пустяке.

Он какое-то время молчал, будто решал, стоит ли вообще продолжать разговор, затем медленно кивнул и протянул мне папку.

– Здесь все записи за тот вечер. Смотрите сами, но учтите: большая часть шла через пейджер и техников.

Я листала папку, пока не наткнулась на нужную строчку: письмо от Рафаэля было зарегистрировано именно старшим менеджером. Подтверждение того, что оно прошло через официальные руки. Зацепка, но слишком хрупкая, лишь начало пути.

Техники всегда стояли ближе к источнику и если кто-то мог знать, как это письмо оказалось у меня, то именно они.

Я нашла Лиса в одной из подсобных комнат. Он сидел за столом, уткнувшись в экран, быстро перебирая строки кода, будто весь мир для него сводился к этим мигающим символам. На стук он не сразу отреагировал, потом поднял голову. Его взгляд был настороженным, слишком внимательным для случайной встречи.

– Эв, что ты здесь делаешь? – голос звучал тихо, как будто он заранее был готов к неприятным вопросам.

– Мне нужно поговорить, – переступая порог, зашла внутрь. – Это касается документов.

Он нахмурился, но не прогнал, лишь отодвинул стул, жестом пригласив сесть напротив. Я сделала вид, что держусь спокойно, хотя чувствовала, как его взгляд оценивает каждое моё движение.

– В тот вечер прошли бумаги без подписи, – начала говорить первая. – Я хочу понять, кто их проверяет.

Лис чуть усмехнулся, больше нервно, чем с иронией.

– Это не для посторонних. Ты же знаешь.

– Я не посторонняя, и ты понимаешь, что мне нужно это знать.

Молчание затянулось, он откинулся на спинку стула, разглядывал меня долго, словно решал, стоит ли впускать. Потом выдохнул и покачал головой, будто сдаваясь.

– Ладно. Только между нами. – Его голос стал ниже. – У каждого документа есть цепочка. Подпись, регистрация, проверка. Если подписи нет проверяем мы. Но последнее слово всегда остаётся за теми, кто выше.

Он говорил медленно, не раскрывая лишнего, но в его тоне слышалось больше, осторожное доверие, хрупкое, как будто он впервые позволял себе разорвать тишину ради меня.

Когда разговор закончился, Лис быстро вернулся к экрану, словно обрубил тему. А я вышла с ощущением, что теперь держу в руках тонкую ниточку, которая может привести гораздо дальше, чем он сам предполагал.

Если Рафаэль действительно хотел, чтобы я прочитала его слова, он бы не доверил это случайному человеку из клуба. Значит, он передал их через тех, кто отвечает за все потоки информации. Через тех, кто каждый день остаётся незаметным, но держит в руках ключи от системы.

Секретариат.

Я почувствовала, как в груди поднимается знакомое напряжение: я почти дошла до того, кто именно доставил эту бумагу. И если я найду его то, возможно, впервые услышу правду о Рафаэле не из чужих уст, а напрямую.

К девяти вечера я уже ехала в новое место, которое называли клубом лишь условно, не блеск и азарт, арена, сырость и тени. Совсем другой мир.

Меня провели вниз, туда, где воздух был густым от металла и влаги. Коридор был узкий, стены серые, местами облупившиеся. Под ногами скрипел бетон, пахло железом и сыростью. С каждым шагом воздух становился тяжелее, холоднее, словно мы спускались не в подвал, а глубже туда, где людей уже перестают считать людьми.

Мужчина, вошедший в комнату, сразу привлек мое внимание. Я узнала в нем директора, с которым общалась вчера. Вспоминая, что узнала его имя у Лоры – Саймон.

Он выглядел так, будто сошёл с чужого портрета: высокий, сухощавый, с выправкой военного или человека, который всю жизнь держал чужие судьбы в руках. Волосы с проседью убраны назад, лицо резкое, с чёткими скулами и узким ртом. Очки в тонкой оправе делали взгляд ещё более холодным, будто он смотрел сквозь тебя.

Когда он говорил, в голосе не было ни капли лишней эмоции, только отточенная деловая интонация. И от этого каждое его слово звучало как приговор.

– Пойдём, – сказал он. – Я покажу, чем тебе придётся заниматься.

Мужчина шагнул первым, и я пошла за ним.

Осмотрев его спину, заметила, что костюм сидел идеально, движения были точными, экономными, лишёнными спешки. В нём не чувствовалось ни тени сомнения, человек, который привык подчинять пространство себе и других тоже.

И чем дальше мы шли, тем яснее становилось: он не ведёт меня знакомиться с «работой». Он испытывает, вытягивает из меня реакцию, ловит каждый мой шаг, каждый вдох. Мы остановились у тяжёлой железной двери. Саймон толкнул её, и запах сырости ударил сильнее. Внутри, посреди комнаты, стоял стул. На нём мужчина, руки связаны за спиной, голова чуть опущена. На лице напряжение и усталость, глаза метались в сторону двери. Он ждал.

И именно тогда директор заговорил:

– Эмоции не врут. Ты должна уметь читать их быстрее, чем они успевают спрятаться. Сегодня у тебя всегда будет не один человек. Два игрока, два подозреваемых, две жизни. Ты выбираешь, кто нам нужнее. Второй, можно сказать, исчезает.

Я слушала его и думала: передо мной не просто начальник. Передо мной человек, который всю жизнь обрезает чужие судьбы так же спокойно, как бумаги на столе. И мне предлагали встать рядом с ним.

И именно в этот момент я почувствовала чужой взгляд. Он был слишком настойчивым, чтобы спутать его с чем-то другим. Я подняла глаза и заметила фигуру в углу.

Высока фигура в тёмном костюме, будто вырезанная из той же тени, что и стены подвала. Он не прятался и не делал попыток скрыться, но и не приближался. Просто стоял, наблюдая за нами.

– Вы всё это время здесь? – спросила я прямо.

Он не отвёл глаз. Лишь едва заметно склонил голову, будто признаваясь в том, что видел больше, чем должен.

Холод прокатился по позвоночнику.

Таинственный мужчина следил за мной.

Глава 6

В течение семи дней, затем ещё пяти, временные рамки утратили чёткость, растворяясь в череде восходов и закатов. Утренние часы ознаменовывались пребыванием в клубе, вечерние – возвращением туда же. Жизнь снова трансформировалась в монотонный ритм, напоминающий шаги по пустому коридору без выхода.

В новом клубе тренировочный процесс не связан со стрельбой или повышению точности, а представлял собой психологическое насилие. Участников помещали в кресла, связывали и подвергали допросам. Эти «процедуры» проводились не только с целью получения информации, но и для удовлетворения садистских наклонностей зрителей. Зал с зеркальными стенами создавал иллюзию сцены, где желающие могли наблюдать за страданиями других людей, приобретая своеобразные «билеты» на чужую боль. Всё это преподносилось под эгидой игры, что для меня стало прикрытием для морального падения.

Мне предписывалось применять пытки, психологическое давление и поиск уязвимостей в жертвах. Казалось, что задача проста: выбрать одного из двух человек, руководствуясь логикой и страхом. Однако вместе с этим обучали жестокости, требуя использования угроз и давления, которые разрушали изнутри сильнее, чем любой огнестрельный выстрел.

На первых порах я сохраняла эмоциональную отстранённость, ощущая внутри леденящий холод. Однако с течением времени слова перерастали в крики, и границы между чужими и моими эмоциями начали стираться. Лицо игрока, искажённое страданиями, слилось с моим отражением в зеркале, что стало воплощением моего внутреннего разложения.

Я проснулась в полной темноте, ощущая мучительную боль внутри, которая, казалось, проникала в каждую часть моего тела. Этот сон всегда приходил ко мне, звал меня, будто стоял рядом, готовый к моему неизбежному разговору.

В этом сновидении я увидела отца на солнечной лужайке. Ему было немного больше тридцати, его волосы светились золотом в лучах солнца, а в его глазах застыло глубокое спокойствие. Он протянул ко мне руку, приглашая подойти.

Маленькая девочка с длинными светлыми волосами, инстинктивно бросилась к нему, ища защиты и утешения. Но первой рядом с ним оказалась взрослая Эвелин. Я будто видела себя со стороны. Две части моей личности – одна уязвимая, другая изломанная, тянулись к его руке, словно к символу спасения и прощения.

Но, как всегда, я проснулась. Вместо солнечной лужайки я увидела спальню, мою реальность. Холод стекла заменил тепло отцовской руки, напоминая о безнадежности моих надежд. Я поняла, что эти видения лишь призраки прошлого, и спасение, которое так отчаянно ищу, никогда не придет.

С глухим стуком сердца найдя старую тетрадь, которую отец оставил в шкафу в своем кабинете. Пожелтевшие страницы, исписанные карандашом, номера без имён, наугад набрала первый. Долгое молчание повисло в трубке, затем ответил низкий мужской голос.

– Алло? – голос был хриплый.

– Добрый день. Меня зовут Эвелин. Я… дочь Артура.

Тяжёлое, гнетущее молчание повисло в воздухе, словно трубка тянула меня вниз.

– Артур… – наконец произнёс мужчина. – Давненько я не слышал это имя.

– Вы были его другом? – слова срывались быстрее, чем хотела. – Я должна узнать, что с ним происходило в последнее время? Почему он ушёл от нас и исчез?

Он кашлянул.

– Никто толком ничего не знает, – сказал он. – Артур много работал. Слишком много. Он был… непростым человеком.

– Что значит «непростым»? – перебила я. – Он был в чём-то замешан? С ним что-то случилось на работе?

– Эвелин… – голос стал мягче, но в то же время и холоднее. – Не копай там, где давно зарыли. Твой отец делал то, что считал нужным. Остальное тебе не поможет.

– Но я имею право знать! – слова сорвались криком. – Он был моим отцом. Я должна понимать, куда он пропал!

В ответ снова наступила тишина, а потом – сухое:

– Прости. Возраст, память… я почти ничего не помню. Береги себя.

Линия оборвалась.

Я ещё долго держала телефон у уха, хотя там была лишь тишина. Папа уходил, унося с собой тайны. А его знакомые оказался глухой стеной. В этот критический момент я поняла: если Рафаэль действительно владеет нужной информацией, нужно принять его условия.

Я снова взяла телефон и набрала номер из записки.

– Секретариат семьи Ферран, – ответил вежливый, но слишком официальный голос.

– Это Эвелин. Мне нужно поговорить с Рафаэлем. С ним, а не с вами.

– Господин Ферран сейчас занят…

– Передайте ему, – мой голос стал жестким. – Если он хочет, чтобы я согласилась на его условия, пусть сам мне ответит.

После паузы, во время которой, показалось, трубку сменили, я услышала низкий, спокойный голос Рафаэля, он звучал так, словно был в моей голове все эти дни.

– Эвелин, – сказал он успокаивающе.

Его присутствие показалось слишком реальным.

– Наконец-то решили говорить? – произнесла, стараясь скрыть раздражение и облегчение.

– Я знал, что ты работаешь слишком усердно, – ответил он спокойно.

Я стиснула зубы, чтобы не выдать эмоции.

– Хорошо. Если единственный способ узнать правду – это принять ваши условия… Я согласна.

В трубке повисла тишина, но я чувствовала за ней улыбку.

– Тогда игра только начинается, – предупредил он, оставляя меня в напряжении и ожидании.

Ближе к вечеру на телефон пришло сообщение.

«Завтра в 19:00 – личная встреча. Место узнаешь утром».

Подпись была лаконичной – R.

Перечитывала его слова снова и снова, и каждый раз моё сердце билось чуть быстрее. Это была наша первая настоящая встреча, не через посредников, не через записки он сам прийдёт. Впервые за долгое время мои мысли были не о работе, не о подвалах, а о мужчине.

Утро принесло хаос, я стояла перед зеркалом, разглядывая вещи в гардеробе, и меня охватывало лёгкое беспокойство. Хотела ли я, чтобы он увидел меня такой, какой видят все остальные? Или лучше, чтобы он увидел меня другой?

За годы тренировок моё тело стало сильным и гибким. У меня узкие бёдра, плоский живот и крепкие руки и ноги, моё тело не казалось мягким и нежным, оно скорее твёрдое и угловатое. Я провела рукой по животу и почувствовала свои рёбра. В такие моменты чувствую себя как хищник. Но сегодня я хотела быть другой, хотела почувствовать себя привлекающий внимание. Девушкой, которой можно восхищаться.

Мой взгляд упал на строгий, но в то же время соблазнительный образ. Верх – чёрный топ на тонких бретелях, обтягивающий и подчеркивающий каждый изгиб, он казался почти невесомым, но при этом дерзким. Сверху бомбер, тоже чёрный, с едва заметной надписью "Paris", добавляющий образу лёгкой небрежности.

Юбка из плотного материала, струилась вниз, обволакивая бёдра и плавно расширяясь к самому полу, создавая элегантный и удлинённый силуэт. На ногах сапоги Givenchy на каблуке, высокие, обтягивающие щиколотки, с пряжками, похожими на замки. Мой взгляд упал на сумку со строгой геометрической формы, с металлическим декором, напоминающим клавиатуру или шифр.

Никаких случайных деталей. Всё продуманное, из коллекций, купленных на те деньги, которые я получала в клубе. Да, я не была «бедной девочкой в старой машине». Та машина память. Но знала цену себе и тому, что зарабатывала.

Локация встречи оказалась не изысканным рестораном, не роскошным поместьем, а уютным кафе. Тёмный зал с винтажной мебелью создавал интимную атмосферу, в воздухе витал аромат свежесваренного кофе и древесины, добавляя месту особый шарм. Удивительно, но именно здесь возникло чувство, как могу дышать полной грудью, словно это место освобождало меня от суеты и стресса.

Я заметила его сразу. Рафаэль поднялся из-за стола, будто всё это время ждал только меня. В движении было что-то сдержанное, но в глазах спокойствие, почти мягкость, непривычная для человека его положения.

Высокий и широкоплечий, с небрежно уложенными тёмными волосами и едва заметной тенью щетины, выглядел человеком, привыкшим к комфорту и элегантности. Его образ был тщательно продуман: простая рубашка с расстёгнутым воротом, чёрный пиджак, небрежно накинутый на плечи, классические брюки, туфли и стильные часы. Всё это выглядело не вычурно, но явно указывало на его принадлежность к высшему социальному кругу.

– Добрый вечер, Эвелин, – произнёс он с лёгкой улыбкой, в его голосе звучала теплота, что свидетельствовало о попытке создать доверительную атмосферу.

Я села напротив, чувствуя, как напряжение сковывает мои пальцы.

– Наконец-то, – выдохнула с едва уловимым упрёком, хотя и не собиралась его выражать.

Его взгляд был внимательным, в нём читалось нечто большее, чем простое любопытство.

– Признаю, я ошибся, – наконец сказал он. – Когда передали записку в машине… Я должен был сам ответить. Но решил, что не стоит отвлекать тебя от обязанностей. Это было не лучшее решение.

Я смотрела ему прямо в глаза, не желая выдавать больше, чем нужно.

– Что вы хотите? – спросила я, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри всё бурлило.

Он чуть наклонился вперёд, словно готовясь к главному. Официант поставил передо мной чашку кофе, хотя я ничего не заказывала.

– Мне нужна твоя помощь, – сказал он серьёзно. – Не как стрелка в чужом клубе и не как участница чьей-то игры, нужен профессионализм.

Слова прозвучали весомо, из-за чего почувствовала, как подозрение закрадывается в мою душу. За стеной кто-то тихо рассмеялся, звук чужой радости больно прорезал тишину, в которой мы сидели.

– Твоя помощь… это охрана? Вам нужна защита? – уточнила я.

Рафаэль усмехнулся.

– Ты права, – подтвердил он. – Твоя стойкость, хладнокровие и умение замечать то, что ускользает от других, очень ценны. Эти качества не должны быть растрачены на второстепенные задачи.

Я не отводила глаз, чувствуя, что он ведёт какую-то игру, правила которой мне неизвестны.

– Что будет, если соглашусь? – спросила я, стараясь сохранять невозмутимость.

Рафаэль ответил спокойно:

– Тогда у тебя появится выбор. Ты сможешь действовать не как инструмент в чужих руках, а как самостоятельная личность, принимающая решения.

Я прищурилась, чувствуя, что его слова слишком хороши, чтобы быть правдой.

– Значит, под вашим руководством я получу больше свободы?

На его лице промелькнуло что-то похожее на улыбку – быстро, почти незаметно.

– Столько свободы, сколько ты сама решишь.