Станислав Жоглик, Константин Аверин
Лисы не строят нор

Серия «Записки российских блогеров»

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

Yana Lyso, Karim Osama, Arthur Balitskii, amakara, KiraDesign, frozenbunn, ElenaZakhart, cgterminal, Alexander_P, Morphart Creation, Istry Istry, Polina Tomtosova, Sketch Master, Tartila, Elegant Solution / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

©  Аверин К.А., Жоглик С.Ю., текст, 2025

©  Утенко В., иллюстрация на обложку, 2025

©  Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1
Отдельные сцены из жизни лис обыкновенных

Иногда спрашиваю себя: «Алиса, что же стало последней каплей?»

Звучит как поисковый запрос. Кстати, интересно, что думает на этот счет моя искусственно-интеллектуальная тезка?

– Скажи-ка, Алиса…

Ну-у, начала опять бубнить что-то про «пределы терпения». Да что ты знаешь о терпении, бесчувственная ты дубина?

А если «последняя капля» выглядит как пронизывающий ливень с градом размером в сливу и ветром, сбивающим с ног?

В понедельник меня уволили с работы. Так легко и буднично. Директор музея, где я почти десять лет батрачила хранителем, просто вызвал меня и сказал:

– Алиса, вы же понимаете, какие сейчас времена…

– Понимаю, – кивнула я.

Черт меня дери, я такая понятливая.

– Культура сейчас никому не нужна… Культура сейчас в афедроне, – со знанием дела добавил директор, побрякивая по столу брелком сигнализации от новенькой иномарки.

В переводе на простой язык это значило, что я сейчас никому не нужна и могу спокойно отправляться в то место, куда директор поместил культуру.

– А как же моя коллекция? – беспомощно проблеяла я.

– Да не переживайте вы, кому она нужна? – засмеялся директор. Это прозвучало как приговор.

Я с горечью вспомнила, как годами описывала экспонаты, атрибутировала неизвестные работы, как в бездне музейных хранилищ опознала самого Марка Антокольского, великого скульптора, который…

Тьфу, пропасть, как скучно и глупо звучит теперь.

Вечером же понедельника после утери работы я отправилась в школу, где учится мой двенадцатилетний сын Сережа. Серенький.

Директриса вдруг изъявила желание пообщаться. Думала, попаду на очередной родительский мозговой штурм, как с помощью поборов на шторы и окна водрузить славное знамя нашей школы на небывалую доселе высоту, однако же…

– Алиса Викторовна, так дальше жить нельзя, – внезапно строго заговорила со мной директриса. Я опешила от такой подачи. Прежде наши отношения плавали в фарватере благожелательного равнодушия.

Из-за спины директрисы робко выглядывали классная руководительница и несколько папаш и мамаш одноклассников Серенького. Выражения их лиц словно сбежали с полотен Брейгеля. Мелочность и озлобленность, помноженные на глупость и страх.

Более других на этом фоне выделялся родитель Михайлов. Он навис надо мной, как кран над недостроенным зданием, и завел свой визгливый монолог, отделяя абзацы залпами слюны в атмосферу.

Из этих криков благородного отца семейства я узнала, что мой маленький сынок чуть ли не Аль Капоне местного разлива: держит в страхе всю школу, избивает и мучает одноклассников.

Святая корова, а на первый взгляд и не скажешь!

– На физкультуре Сергей пнул мяч и угодил прямо в грудь Ниночке, – вдохновленная визгом Михайлова, в дискуссию ворвалась классная руководительница и зачем-то в качестве доказательства показала на объемнейшую грудь Ниночкиной мамы.

– Стало быть, не угодил ей… – попробовала отшутиться я, но тут же осеклась под разрастающимся шепотом: «Посмотрите-ка на нее, оправдывает сынка, смешно ей, мать, называется».

– Моего сына Кирилла он чуть не задушил на перемене, – влез еще один рассерженный родитель Антон Сивков – мелкая шишка в департаменте образования.

«Взять бы да запретить все эти перемены. Не надо нам никаких перемен», – подумала я, но вслух не сказала.

Атмосфера накалялась. Меня же охватило чувство тоски. Я представила, как мой тишайший ребенок душит своего приятеля Кирилла, произнося при этом что-нибудь эпическое: «Молился ли ты на ночь, сын Антона…». Бред какой-то. Они же всегда были закадычными друзьями.

– Если ты не хочешь решать вопрос, я сам его решу… По-мужски. И с тобой тоже, – махая кулаками, духарился родитель Михайлов, чувствуя поддержку товарища Сивкова. Директриса и другие родители явно поощряли такую форму общения. Я смотрела на них с плохо скрываемым презрением.

– Марина Осиповна, у нас документы готовы на отчисление? – спросила директриса у классной руководительницы. Та подобострастно закивала.

«Что за бред? Отчисление? Реально? В мае?», – крутилось у меня в мозгу. От ощущения безнадеги я опустила голову и принялась растирать виски. Надо мной стоял адский гул, из которого я иногда выхватывала только отдельные реплики: «на музыке он не поет, только рот открывает», «на уроках физики ерзает», «разбил колбу», «назвал педагога матерным словом», «устроил травлю»…

«Так, стоп. Травля? Это я знаю. Это я переживала. Да вот, собственно, здесь сейчас, в этом кабинете, с этими милыми людьми», – думала я.

Увидев, что психологическая атака имеет успех, и я практически сломалась, директриса вдруг перешла на лукавый сочувствующий тон.

– Поймите, Алиса, вашему Сергею просто не хватает культуры общения, культуры воспитания…

– Культура в афедроне! – словно очнувшись от оцепенения, сорвалась я. Затем резко встала и под обалдевшие взгляды родителей вышла вон из кабинета.

Казалось бы, существует ли худшее завершение этого понедельника?

Существует. Поздним вечером ко мне вернулся муж. Точнее сказать, его вернули. Моя бывшая подруга Танечка привела его за руку, словно потерявшегося ребенка.

– Слушай, Алиска, ну это же совсем никуда не годится. Он же ничего не может, – высказала она претензию, словно накануне взяла у меня напрокат сломанный перфоратор.

Мишаня (мой полумуж, полупапа для Серенького) смотрел на меня в этот момент взглядом голодной игуаны, которая, укусив, участливо заглядывает в глаза в томительном ожидании, когда ты уже наконец сдохнешь от яда.

Последние годы я в шутку звала его налоговиком, потому что, как он считает, ему все должны – родители, знакомые, работодатели, государство. Но по призванию он мебельщик. И очень хороший. Не может оторваться от своих изделий. В частности, от одного конкретного – дивана.

Эх, Мишаня-Мишаня, что же стало с тобой – некогда неплохим, нескучным и неглупым парнем? Как за тринадцать лет жизни со мной ты растерял все частицы «не» в этих эпитетах?

Его уход к Таньке-вертихвостке стал для меня легким шоком. Возвращение же – катастрофой.

Тогда я думала: «Ого! Оказывается, он еще способен на гормональные пляски». От естественной обиды отошла за неделю и уже на вторую желала ему всяческих благ на новом месте. Поскольку наши отношения так и не были зарегистрированы, я восприняла этот уход просто как передачу эстафетной палочки.

Однако же эта палочка бумерангом вернулась назад.

Выслушав все претензии по эксплуатации этого неисправного «чайника», я захлопнула дверь за Танькой и молча указала Мишане на кухонный диван.

Серенький даже не вышел из комнаты.

Все. Хватит. На фиг мне такие понедельники. Еще одного я точно не выдержу. Нужно кардинально менять жизнь. Кар-ди-наль-но! То есть полностью. На фиг музей, на фиг школу, на фиг Мишаню, на фиг Таньку, на фиг вообще весь этот замороженный город!

Я ворвалась в комнату к сыну, крутанула стоящий на его рабочем столе старый глобус и, закрыв глаза, ткнула пальцем в первую попавшуюся точку. Присмотревшись, я испытала внутреннее смятение: «Спасибо, что не в Африку!».

Жестом я попросила сына снять наушники и торжественно произнесла:

– Мы переезжаем в Калининград!

Серенький спокойно посмотрел на меня и меланхолично ответил:

– Одеваться?

Зачем я сейчас рассказываю эти факты моей биографии? Возможно, они помогут вам лучше понять, почему спустя год я стала частью жестокой игры, игры в кальмара, игры на выбывание, где, чтобы достичь победы, нужно столкнуть себя с крыши родного дома. Вот почему сейчас я нахожусь здесь, перед древним замком, с мечом в руках, а рыцарь моего сердца удаляется от меня. И, кажется, навсегда.

Кровь капает с моего клинка. Но только не слезы из глаз.

Глава 2
Основы ориентирования на картах местности

– Алиса, как захватить город?

Моя подруга Ирусик уверяет, что путь к сердцу мегаполиса лежит через крепкое мужское плечо. Честно говоря, с трудом представляю, что это за часть тела. Прежде не сталкивалась. Не та ли это часть, через которую меня раньше «кидали»?

Однако, если Ирусик говорит, стоит прислушаться. В конце концов, моя жизнь сейчас – коллекция полных одиночества и уныния вечеров. Фиг с ним, если одним экспонатом здесь станет меньше. Решено: иду на свидание с Вадимом. Он, конечно, не Аполлон Бельведерский… Скорее даже Вакх Рубенса. Но да и я не Венера Урбинская.

Мы познакомились на калининградских экскурсиях. Я начала работать гидом, а он… странным местным, который уже в третий или четвертый раз пришел в мою группу изучать древности своего региона. Солидный, уверенный в себе мужчина, явно с достатком. В моем вкусе? Пожалуй, что нет…

Впрочем, если вспомнить полумужа Мишаню, возникает вопрос: у меня вообще есть вкус?

Первая наша беседа была на высоте. Примерно пятьдесят метров. Стоя на смотровой площадке правдинской колокольни, я размашисто описывала туристам диспозицию войск Леонтия Беннигсена времен Фридландского сражения. Тут-то Вадим и пошел в атаку.

– А я помню эту битву! В кино смотрел. «Гардемарины», кажется. Там еще этот Алешка Корсак на коне скакал… Эх, украли тогда победу у наших ребят. А всему виной что? Измена! Верно я говорю? – последние слова явно обращались лично ко мне. Я на секунду растерялась. Измена всему виной? Что он имеет в виду? Он что-то знает про меня, про мою жизнь? Про Танюху и Мишаню? Глупости, просто обычная реплика желающего привлечь к себе внимание туриста.

– До Фридландской битвы Корсак не доскакал бы даже на коне, – не поддаваясь на провокацию, спокойно ответила я. – Она произошла на полвека позже событий, показанных в советском фильме.

Вадим ничуть не сконфузился. Напротив, «подмигнул» мне улыбкой, словно специально ляпнул эти слова, чтобы меня проверить.

И, похоже, я прошла проверку.

Вечером с незнакомого номера пришло сообщение: «Спасибо за экскурсии. Хочу вернуть долг. Обед или ужин? Вадим».

Полдник, екаламана! Я опешила от такой бескомпромиссности. Кажется, он даже не допускал мысли, что я могу отказаться. Впрочем, веяло чем-то теплым от этой, без сомнения, беспардонной мысли. Ужин. Теплый ужин. Вкусный ужин с человеком. Последние месяцы мои трапезы проходили по банальному сценарию. Я накладывала еду Серенькому, который две минуты ковырялся вилкой в тарелке и уходил в гаджеты. А я оставалась одна.

Вся кутерьма с переездом, обустройством и новой (во всех смыслах) работой выбивала из колеи. Сил жить свою новую жизнь явно не хватало. Может, дело было не в городе?

Одна радость – школьная подруга Ирусик, которая по счастливому совпадению лет тринадцать назад обосновалась в Калининграде.

– Переезжай не раздумывая! – кричала она мне в трубку, когда впервые за эти годы я набралась смелости позвонить ей. – Что тебя держит в вашей черной дыре? Большая и Малая Медведицы? А здесь море, климат, зеленая трава и совсем другие счастливые созвездия.

С Ирусиком мы учились на истфаке и были довольно дружны. Но после универа связь как-то внезапно прервалась. Подруга быстро вышла замуж за какого-то афериста и переехала в Калининград. Их брак был недолгим, зато ярким. Как и все у Ирусика. Мужа вскоре смыло волной новых махинаций, а моя амига обосновалась здесь. Город ее принял.

Именно она помогла найти работу в экскурсионном агентстве, отрекомендовав меня с лучшей стороны своим бесконечным местным знакомым.

Так, некогда старший научный сотрудник крупного регионального музея превратился в экскурсовода.

Правильно говорили древние – друзья познаются в вине. Или что-то вроде того. А с такой подругой, решила я, можно и в омут с головой, не то что в Калининград с его прудами, каштанами и влажным уютом.

Все бытовые сложности – жилье, школа для Серенького, работа, – что представлялись непреодолимыми джунглями, Ирусик с легкостью изрубила в труху тесаком своей неиссякаемой энергии.

Один из ее бойфрендов (по виду педагог – мастер деления и вычитания) без проблем устроил в школу сына, другой (вылитый риелтор – мастер сложения и умножения) нашел нам квартиру: недорогую двушку в старой панельке, зато рядом с Нижним озером – древнейшим рукотворным объектом города.

Помню, как впервые вышла к этому водоему. Ко мне подплыла лебедушка – белая грациозная красавица, раздвигающая озерную гладь своей изогнутой грудкой.

«Одинокая, как и я. Видимо, тоже бросила своего охламона где-то в Тунисе и отправилась искать счастье», – думала я, разглядывая птицу на почтенном расстоянии.

Калининград мне понравился. Такой контрастный, непохожий на другие российские города. Здесь мало широких проспектов и много укромных улочек с брусчаткой. Здесь готические кирхи соседствуют с куполами православных соборов, а иногда золотые маковки венчают бывшие католические звонницы. Здесь я впервые увидела каштаны и вязы, цветение магнолий и рододендронов…

Еще одно сообщение от Вадима: «Завтрак?»

Ишь какой настойчивый… В недоумении я скопировала сообщение и отправила Ирусику. Пусть советует. Она лучше разбирается в местной фауне.

– Одно дело – водить экскурсии по храмам и кирхам, и совсем другое – реально стать монашкой… – из телефонной трубки раздался озорной голос Ирусика. – Оно, конечно, странно, когда в первом же сообщении приглашают сразу на завтрак…

– Во втором, – педантично уточнила я.

– Во втором? Так это же совсем другое дело… – обрадовалась подруга. – Соглашайся! Пожрешь хоть нормально… Эх, помнишь, в студенческие времена ходили к физикам в общагу… Так там из еды были только… – Она едва не задохнулась от смеха.

Ее веселый настрой взбодрил и несколько успокоил меня, добавил уверенности. Я ответила на сообщение с элементом кокетства: «Не уверена, что мне подойдет местная кухня».

«Уверен. Подойдет», – написал он. Ответ снова резанул своей категоричностью. Впрочем, может, в этом есть своя прелесть? Прежде я не имела дел с такими заточенными на результат мужчинами.

У нас завязался диалог. Так, ни о чем. Пустая болтовня об экскурсиях, городе. Вадим искренне интересовался моей жизнью. Но о себе говорил редко. Как я поняла, он работает «важным человеком» – не то чиновником, не то бизнесменом. А впрочем, есть ли разница?

Я вспомнила первую нашу встречу с Ирусиком в Калининграде несколько месяцев назад.

– Чтобы город тебя принял, его, как в Средние века, нужно осадить. Еще эффективнее – устроить подкоп, даже несколько. А лучшие копатели – мужики, как ни крути, – делилась опытом подруга. – Но для четкой работы нужна система и стержень. У тебя как со стержнем? Есть за что зацепиться? Увлекаешься астрологией? Религией? Есть прямая связь с космосом через матку, чакру, мантру, внутреннюю ось, высокоранговый портал?

– Да не особо, – смутилась я.

– Плохо дело, – расстроилась Ирусик. – Ну ничего, есть у меня одна секретная метода специально для тебя. Моя бабушка-цыганка научила. Она всю молодость по городам и весям шаталась. И везде ее принимали как родную, потому что она чувствовала людей и знала, к кому на какой хромой козе подкатить. Короче, представь, что у тебя в руке семь карт. У каждой своя фигура. И запомни простой стишок:

– Счастье торговца – в цене.
Рыцаря сила – в войне.
Лекарь, сановник, судья,
Юрод, предатель и я.

Скептицизм прогулялся по моему лицу, но из уважения к подруге спрятался где-то в бровях. Чисто механически я повторила четверостишие.

– В общем, работает так, – увлеченно объясняла Ирусик. – Каждый раз, когда встаешь перед сложным, как тебе кажется, выбором, ты мысленно тянешь одну карту из колоды и… разрешаешь себе любой поступок. Даже самый необычный, дикий, который сроду бы не совершила. Например, добивается твоего внимания прекрасный рыцарь… В прошлой жизни ты бы прошла мимо и не задумалась – у тебя все-таки сын, муж, музей, положение в обществе… А теперь ты достаешь из воображаемого расклада карту «Рыцарь» и сбрасываешь.

– И все? – воодушевленно воскликнула я.

– Да. И идешь навстречу судьбе. И чем больше карт откроешь, тем ближе к цели.

Мой скепсис по носу спустился с бровей и начал дергать уголки губ вверх.

– Зря смеешься! – делано надулась Ирусик. – Вот ты спрашиваешь меня, как я в этом городе обустроилась. А вот именно так.

– Это что-то вроде Таро?

– Нет. Проще и сложнее одновременно. Но есть и что-то общее, уходящее в глубины нашего подсознания. Ты же знаешь, что даже Юнг воспринимал карты Таро как путь к бессознательному.

Я пожала плечами.

– И сколько карт тебе понадобилось? – стараясь скрыть иронию, спросила я.

– А вот этого я тебе сказать не смогу. У каждого свой расклад, – таинственно ответила тогда подруга и покровительственно приобняла меня. – Ты, главное, стишок запомни. Там есть продолжение…

– Ой, – запротестовала я, – дай хотя бы с этим разобраться.

Пожалуй, Ирусик права. Надо расслабиться и дать жизни возможность наполнить меня новыми событиями, эмоциями и людьми.

Если бы она так же легко – словно взмахом волшебной палочки – могла решить все остальные мои проблемы. Как же тяжело в мои годы круто менять жизнь, город, окружение, да еще и с ребенком в раннем пубертате. Все родные остались там – в далекой «дыре». Временами становилось так одиноко, что я думала вернуться обратно, расписаться в своем бессилии что-то изменить и продолжить старую понятную беспросветную жизнь.

Может, пойти на бачату или аргентинское танго? Как же весело эти танцоры изгаляются на Зеленоградском променаде.

Впрочем, хватит танцев с бубнами. Я мысленно представляю себе колоду, вытягиваю карту «Рыцарь» и пишу Вадиму: «Ужин».

Следующий день в ожидании свидания прошел в суете экскурсионной работы.

– Как вам сыр? – Моя группа участвовала в дегустации в Шаакен Дорфе.

– Хороший, – бодро отрапортовал мужчина с натруженными рабочими руками и лицом счастливого ребенка. – Но вот крабы у нас на Востоке все же вкуснее!

Обожаю наблюдать за туристами с Дальнего Востока. Приводишь их на дюны – впечатляющие песчаные громадины, а они, мол, да, красиво, а у нас на Востоке сопки… Показываешь бушующее Балтийское море, а они – у нас Тихий океан из окна видно… И потом еще рассказов на полчаса о прелестях их края. Такое ощущение, будто эти ребята путешествуют по стране, только чтобы донести до всех, как же классно у них на родине. Открытые, искренние люди.

Остаток рабочего дня был наполнен пруссами и тевтонами, историями о рыцарях и первых переселенцах. Я рисовала образы гроссмейстеров и комтуров с их войском, их уставшие обветренные лица… Говорила, по сути, о таких же людях, как и я, только пришедших сюда семь сотен лет назад, чтобы построить новую жизнь.

– Алло, Ирусик, привет. Одолжи на вечер свое синее платье.

– Та-а-а-ак, – заговорчески прозвучало в трубке. – Проголодалась, значит? Так обед или ужин?

– Завтрак, – попыталась отшутиться я. Мне было неловко.

Теплый июльский ветер разглаживает складки на синем платье. Чувствую себя не в своей тарелке. Последний раз была на свидании лет …дцать назад с Мишаней. Как вообще это делается? Кто-то явно уже написал методичку, типа, «Восстановление навыков хождения по свиданиям». Хотя кто сейчас пишет методички? Только такие музейные хламовники, как я. Сейчас в моде курсы, челленджи, интенсивы. «Пробуди в себе храпящую после развода львицу за пять дней». Будь у меня чуть меньше совести и больше цинизма, сама бы запустила такой курс.

Черная представительская машина остановилась на мощеной площади у еще не разрушенного Дома Советов. Вадим вышел и открыл мне дверь. На сиденье лежал букет из белых роз и таких же белых и нежных веточек маттиолы.

– Это букет. Тебе, – сказал он.

Хм, с корабля и сразу на «ты». Какой все-таки решительный… Или, точнее, беспардонный? Пусть пока побудет решительным… В конце концов, когда последний раз мужчина дарил мне цветы?

– Чайка у озера, – сказал он и въедливо посмотрел на меня.

– Это вы обо мне? – растерялась я. Вообще-то за эти месяцы я привыкла ассоциировать себя с лебедем.

– Ресторан так называется, – хмыкнул он.

Мы двинулись по Пролетарской вдоль озера, пересекли Черняховского, затем парк «Юность». Вадима я не раз видела на экскурсиях, но смотрела на него как на туриста (а туристы для меня на одно лицо). Теперь же захотелось взглянуть на него как на мужчину. Эх, до чего ж неловко пялиться на человека в машине, сидя на переднем сиденье. Поэтому я отвернулась к окну, обозревая прекрасную набережную, детей, играющих на площадках, неторопливых прохожих. Вадим поддерживал огонек беседы вопросами об экскурсиях, туристах и их впечатлениях. Мы свернули на Верхнеозерную, где старые и новые виллы смешались в одну дружную линейку. Дорога вильнула, и мы пронеслись под ветвями чудесной плакучей ивы, шатром раскинувшейся над тротуаром.

Зал ресторана был небольшой и уютный. Окна выходили на озеро. Все столики у окон были заняты. Мы прошли в глубь зала и разместились под огромной картиной с цветастой капустой – смесь Пикассо с калининградским рынком.

Этим самым Вадим, видимо, хотел продемонстрировать, что «капусты» у него много. Ах, этот милый символизм.

Я наконец смогла рассмотреть своего ухажера. Мужчина, одной ногой подошедший к пятидесяти, рост примерно метр восемьдесят – восемьдесят два, широкие крепкие плечи и в то же время и ощутимое брюшко, вздыбленное под предательским парусом рубашки. Аккуратно уложенные, но уже познавшие дефицит волосы. Кожа нежная, лоснящаяся, ровные крепкие зубы, добавляющие его красивой улыбке ауру хищника. Кольца на пальце я не обнаружила, но сомневаюсь, что у мужчины в таком возрасте не имеется за плечами никакого социального «багажа».

– Расскажи о себе. – Я решила взять инициативу в свои руки и тоже наконец перейти на «ты». Он поднял брови от удивления, впрочем, выдержав паузу, все-таки начал рассказ.

Я узнала, что Вадим, если так можно выразиться, «потомственный калининградец». Его дед участвовал в штурме Кёнигсберга и затем служил в местной комендатуре. А после войны осел на гражданской должности, познакомился с девушкой и пустил здесь корни.

– Я одна из веточек от этих корней, – улыбнулся Вадим.

– Милая история, – задумчиво произнесла я.

– О-о-о, – протянул Вадим, – здесь, в Калининграде, очень много интересных и даже таинственных историй… Впрочем, кому я об этом рассказываю… Из нас двоих все-таки ты экскурсовод. Наверное, часами сидишь в библиотеках, листаешь страницы старых книг… Так, стоп! Предлагаю тост. За новую страницу в твоей жизни.

Мы выпили вина. Потом еще. Алкоголь устремился по моему телу, сшибая на своем пути все плотины и баррикады, возведенные психикой за последнее десятилетие. Впервые за долгое время я почувствовала себя нужной.

– Я живу в довоенном особняке в районе Кутузова. Теперь моя очередь проводить экскурсии. – Фраза Вадима не предполагала моего активного согласия, поэтому я просто опустила взгляд в знак покорности. Пожалуй, я уже поняла, чем может закончиться для меня эта «экскурсия».

Он притянул меня к себе уверенным движением. Его губы оказались совсем рядом. Я чувствовала их влажное дыхание.

«Карта брошена…», – промелькнуло в моей голове. Закрыв глаза, как школьница, я отдалась потоку этой горячей и, как мне тогда еще казалось, светлой энергии.

Глава 3
Трудности перевода на ночное время

– Алиса, как сделать ремонт в комнате своей души и не поехать крышей?

Для очередной встречи Ирусик выбрала любопытное, расположенное недалеко от меня заведение – имя ему «Марсианин». Видимо, это такой тонкий намек, что я здесь пришелец. Впрочем, Ирусик и сама не от мира сего: количество ее социальных связей – это просто какая-то симфония космических сфер. Потому что обычный человек не способен дружить сразу с тридцатью, например, Максимами – таксистом и кинологом, кассиром, маркетологом, охранником, проктологом, солистом консерватории Максимом Ростиславовичем, Максиком – просто хорошим человеком… и еще кучей тому подобных.

В кофейне почти не было мест, но я точно знала: Ирусик сейчас сделает свой фирменный жест (указательный палец вверх, мерцание глазом и легкое обнажение красивого правого клычка), и кто-то из знакомых бариста, подобно ветхозаветному богу, раздвинет для нас волны уткнувшихся в ноутбуки завсегдатаев.

В моей жизни маркером крутости была импортная пачка сигарет, невзначай брошенная на стол, затем появились радиотелефоны, и, наконец, ключи от автомобилей. Когда мы встречались с более успешными однокашниками моего полумужа и они пафосно бросали брелки от своих новых тачек на стол, Мишаня подкладывал в эту кучку ключи от нашей первой каморки и говорил: «А я на квартире приехал».

Когда-то он был забавным.

Сегодня же маркер крутости – занятость. Чем больше вкладок открыто в ноутбуке у человека, чем более выпученные глаза он имеет, чем громче говорит с невидимыми собеседниками, тем он круче. Да, здесь, в кофейне, я сижу один, зато там – в глобальном мире – меня хотят миллионы. Для современного поколения занятость – кастовая идентификация. Как для наших пращуров были, например, языки – французский, древнегреческий или латынь.

Зачем нам сегодня а posteriori, если можно все скачать в App Store? Звучит цинично, но логично.

Ну вот – опять брюзжать начала. Еле удержалась у обрыва: «а в наши-то годы…». Надо что-то с этим делать. С таким бабкиным вайбом я до своего сына не достучусь.

Мы с Ирусиком расположились в углу у окна, чтобы до ближайших ноутбукеров было хотя бы полметра. На повестке заседания стояла сложная для меня тема – вчерашнее свидание с Вадимом. Даже два уха Ирусика были для меня избыточной аудиторией, что уж говорить про россыпь зумеров вокруг. Они, конечно, увлечены исключительно собой, но, думаю, фразу «он жестко взял меня за волосы» вычленят из общего шума и набросают повсюду своих поллюций.

Отказаться от встречи с подругой, которая сделала для меня столько за эти месяцы, я не могла, поэтому была готова немного приоткрыть для нее завесу своих внезапных отношений.

Тянуть волынку Ирусик не стала и после первого же маленького глотка кофе выпалила:

– Ну и как он? – Глаза ее при этом блестели, как у шулера, который осуществил удачную «сплавку» – вовлек недотепу в свою игру. – Ресторан и прогулку можешь пропустить. Давай сразу к «домашним делам»…

Меня царапнула такая постановка вопроса. Похоже, Ирусик даже не сомневается, что у нас с Вадимом что-то было. Неужели она совсем не верит в стойкость моих бастионов? Впрочем, стоит ли на нее дуться, учитывая ее правоту?

В волнении я уцепилась за фразу «домашние дела» как за спасательный круг:

– Что тут скажешь, дом у него как музей – картины, гобелены, мебель…

– Вот-вот, про мебель давай поподробнее, про столы там всякие, кровати… – елозила Ирусик.

– А что мебель? Мебель винтажная, – пытаясь не покраснеть, продолжала я. – Самое интересное, когда Вадим реставрировал этот дом, то заказывал метлахскую плитку у того же производителя в Германии, что и первый владелец. Представляешь, эта компания до сих пор существует и может изготовить образцы по каталогам столетней давности…

– Ты сейчас серьезно? Это для тебя самое интересное? Милочка, не расчесывай мне нервы. Какое мне дело до того, как он плитку укладывал. Я хочу знать, как он укладывал тебя… – вскипела Ирусик, но, осознав, что перегнула палку, тут же посмотрела на меня очень заботливо, словно старшая сестра. – Ладно, прости, я погорячилась. Я, ну, знаешь, хотела вскрыть тебя, как подарочную коробку, чтобы хвать-хвать, вот так и все эмоции наружу. Ну ты понимаешь? Я думала, тебе полезно будет. Ты зажатая вся, как килька в банке. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя счастливой. А счастливый человек всегда делится счастьем.

С Ирусиком было сложно спорить. Самый мощный аргумент в пользу ее теории как раз находился прямо напротив меня.

– Ну а что тебе рассказать? Как темный локон пал на спелый плод груди, когда властитель обнажил свой жезл страсти?.. – Я поморщилась. – Ирусик, пойми, мне даже мыслить так тяжело. У меня мозг начинает чесаться. Я больше десяти лет занималась «этим» только с Мишаней. Мы так и говорили: «заниматься этим». Не сексом, не любовью, а именно «этим». Знаешь, такое ни «то» ни «се», а «нечто». Вот и с Вадимом у нас тоже случилось «кое-что». У меня, видимо, внутренний оценщик ушел в запой, забыв про отчет. Я могу лишь сказать, что Вадим уверенно двигался к собственной цели, а я не оказывала сопротивления. Может, просто нужны тренировки. – Я хитро подмигнула Ирусику, чтобы удалить с ее лба напряженный треугольник.

Тактика сработала мгновенно.

– Ну вот, совсем другое дело! – вновь засветилась всеми красками калининградской осени Ирусик. – А может, надо и тренера сменить.

Она радостно хохотнула. Я подыграла, возмущенно закатив глаза, хотя внутри себя испытала облегчение. Наконец-то мы можем перейти от мучительных «прелюдий» к обычному разговору.

– Меня смутила одна фраза Вадима. За завтраком он сказал: «Как удачно, что я тебя встретил».

– Как ми-ми-мило. – Ирусик сложила кулачки в форму сердечка, на ее лице за десять секунд, кажется, отобразились все сюжеты серии вкладышей «Лав из». – И что же тебя смутило?

– Слово «удачно», – пожала я плечами, – как-то излишне прагматично, что ли.

– «Удачно»? – Ирусик повертела его на языке. – И че? Нормальное слово. Еще бы! Такую партию отхватить. Это большая удача! Да ты посмотри на себя в зеркало.

Я напряглась. Обычно после такой фразы в зеркало лучше не смотреться.

– Ты же красавишна намбер ван, – Ирусик продолжала с необычайным задором.

Меня это смущало. Уже лет десять в зеркальном отражении я в первую очередь видела музейного работника, а потом уже, если присмотреться, все остальное.

– Какие перышки, какой носок… И это еще… Как ты там сказала? А! Спелый плод грудей! – Ирусик веселилась от души. – Разве что тут малость подрумянить, тут масочками обойдемся, тут с осанкой поработаем…

Я почувствовала себя обнаженной натурщицей под въедливым взглядом Пикассо.

И чего я так привязалась к этому слову – «удачно»? А как он должен был сказать? «Как прекрасно, что я тебя встретил?» Банально. «Как волшебно?» Слишком пафосно. «Как здорово?» Как-то по-комсомольски. «Как круто?» Инфантильно. «Как классно?» Вообще по-идиотски…

Алиса, возможно ли тебе угодить?

Попрощавшись с Ирусиком, я еще немного покружилась с воспоминаниями о пережитой ночи с Вадимом. Да, этот мужчина не выставочный стенд. Его мотивы туманны, слова выверены, как пудовые гири, движения отточены. Он знает, чего хочет. Может быть, я хочу того же? Надо дать время этим отношениям. В конце концов, у каждого из нас свой бэкграунд.

Мой «бэкграунд» как раз зажужжал в кармане. На экране телефона светилась надпись: «Мишаня, полумуж». Помню, как его бесила это фразочка. Надо уже заменить на что-то более формальное.

Брать трубку не хотелось. После нашего переезда в Калининград мы едва созванивались, и всякий раз беседа превращалась в акцию – две обиды по цене одной. И все ж взяла.

– Да, – спокойно ответила я.

– Алиса, я категорически не согласен с твоим решением о переезде в Калининград! Я имею право общаться с ребенком! Я отец! – истерически выпалил мой бывший. Сложилось ощущение, будто он разбил наконец копилку с решительностью, которую прятал много лет.

– Так общайся. Кто тебе мешает? – меланхолично отреагировала я.

– Как кто? Ты! Ты создала непреодолимые барьеры для нас, – возмущенно взвизгнул он. – Ты ж уперла его куда-то на край географии.

– Мишань, ну заканчивай, а? Для тебя все выходящее за край дивана – край географии, – устало ответила я, вспоминая «непреодолимые барьеры» в виде стен разных комнат в общении отца и сына времен их совместной жизни.

– Алиса, пойми! Не дело это, чтобы пацан без отца рос. Тем более в таком возрасте, – полумуж говорил речь словно по написанному. – Я считаю, Сережка должен вернуться… И ты тоже. Я тут поговорил с мамой…

Я не удержалась и перебила:

– Меня не интересует мнение твоей мамы относительно моего сына. Пусть она займется воспитанием своего.

– Алиса, я в суд подам! Я заставлю тебя вернуть мне ребенка, а если… – Я отключилась, не дослушав угрозу. Наверное, это крайняя степень равнодушия в отношении человека, когда скучаешь даже от его угроз.

У меня мелькнула мысль: а как бы Вадим повел себя в такой ситуации?

То, что он способен подчинять себе людей, я уже поняла, но могу ли я представить его визжащим в трубку на мать своего ребенка? Может, здесь и проходит грань между мужчиной и пацаном?

Когда я вернулась домой, Серенький сидел в своей комнате, уткнувшись в гаджеты.

– Папа звонил… – сказала я, пытаясь вытянуть из сына хоть какую-то эмоциональную реакцию.

– М-м, – безразлично протянул он и посмотрел на меня в ожидании продолжения, мол, не ради же этой фразы ты начала разговор, так говори.

– Сказал, нам надо вернуться обратно. Как тебе идея? – аккуратно, словно шагая по битому стеклу, произнесла я.

– Это ему нужно вернуться, – холодно ответил сын.

– Куда? – не поняла я.

– Туда, где ему было хорошо. Он потерялся.

Минуту мы просидели молча.

– Тебе нравится в Калининграде? – Я нежно провела рукой по детским волосам. Он отстранился, намекая, что ему неприятно.

– Норм, – отрезал он и уткнулся в гаджет, с очевидностью давая понять, что светскую беседу пора заканчивать.

Как же быстро растут наши дети. Кажется, только вчера мне дали в руки крохотный кулечек с этим человеческим детенышем. Маленькие ручки, синенькие пяточки. Я помню этого беспомощного человечка, который с закрытыми глазами нащупывал губами мой сосок. Как пахло от его темечка. Помню первые робкие шаги, первый смех, когда я закрывала глаза ладошками и говорила: «Где мама? Нет мамы».

Могла ли я тогда подумать, что спустя десяток лет настанут времена, когда этот вопрос будет мысленно звучать от него?

Я сосредоточенно смотрела на Серенького. Вот он, в метре от меня, а на самом деле уже очень далеко. Его силуэт словно расплывается в глазах где-то там за горизонтом, за чертой миражей.

Крикнуть ему – но хватит ли голоса? Бежать за ним? Но как искать потерянного человека потерявшему себя?

Глава 4
Некоторые нюансы библиотечного дела

– Алиса, как прожить идеальную жизнь?

Нужно сдать ее как квартиру в доверительное управление Ирусику. Уж она наведет там порядок. Повышвыривает хлам болезненных воспоминаний, настроит систему подачи душевной энергии, прочистит вытяжку тревог и раздражения, расставит по своим местам эмоциональную мебель – счастье, радость, любовь, долг.

Благодаря Ирусику я уже обновила город, гардероб и сексуальный виндоус. Пью кофе из термокружки, гуляя вдоль озера, высматриваю свое отражение в витринах больших магазинов, хожу на свидания, а теперь еще и поперлась на корпоратив со своими коллегами-гидами в честь закрытия активного туристического сезона.

Казалось бы, где я и где корпоративы? Раньше, празднуя День музейного работника, мы собирались на десять минут вшестером (я, бывшая подруга Танечка, билетерша Анна Петровна и «три сестры на диване» кисти художника-модерниста Машкова), слушали духоподъемную речь о том, что «никто, кроме нас», быстро подъедали бисквитный рулет, щедро подаренный руководством нашего учреждения, и разбегались. А тут целая компания – пятнадцать человек, жаждущих культурного единения и разложения.

– У меня будет для тебя задание, – заговорщицким тоном произнесла накануне Ирусик. – Вы куда ехать-то собираетесь?

– Далеко. Кажется, место называется Краснолесье… – с нарастающим любопытством ответила я.

– Ого! Это ж километров за двести от Калининграда… А впрочем, оно и к лучшему. – Ирусик улыбалась, потирая ладошки, словно муха, что замыслила плюхнуться в самое вкусное блюдо на столе. – С ночевкой, значит?

– Даже не знаю, – промямлила я, – мне сказали, там будет домик на пятнадцать спальных мест. Можно остаться. Не ехать же обратно. В ночь. На такси. Дорого. А у Серенького я на сутки отпросилась.

– Так, отлично! Значит, начинаем операцию «Проверочное слово», – торжественно изрекла Ирусик.

– Какое-какое слово? – с опаской уточнила я.

– То самое! – ликовала моя подруга. – За базар, короче, будем подтягивать.

Ирусик умела и любила иногда понизить уровень изысканности своих лексических конструкций, чтобы смысл слов быстрее долетал до адресата. Видимо, этот навык являлся отражением какого-то неизвестного мне периода ее жизни.

Для большей театральности она придвинулась ко мне и чуть не на ухо объяснила, что нужно сделать. Мимика на моем лице в этот момент отплясывала что-то от тревожного соло злого Зигфрида до игривого танца маленьких лебедей.

Путь в Краснолесье по узким дорогам, обрамленным вековыми деревьями, казался мне путешествием в какую-то волшебную страну. Неудивительно, что и попутчики достались сказочные…

В пятиместном кроссовере, куда мы не без компромиссов поместились, я никого лично не знала. Бόльшую часть коллег видела только в фотографическом воплощении на сайте нашего турагентства, но пощупать их за харизму только предстояло.

– Алиса, водку будешьте? – произнес сидевший впереди меня на пассажирском месте Борис – сорокапятилетний бородач с маленькой, но удивительно совершенной с геометрической точки зрения лысиной на затылке.

Я стушевалась. Крепкие напитки явно не мой фаворит, но в первый же день знакомства изображать из себя фифу некомпанейскую тоже не хотелось.

– А я буду. Обильно, – не дожидаясь моего ответа, честно предупредил Борис.

Я испугалась, что мужчина сейчас достанет бутылку и немедленно выпьет из горла, как делают плохие русские в плохих голливудских фильмах. К счастью, пронесло, ибо, прежде чем перейти к делу, мужчина хотел поговорить.

– Водка – как литература, – сообщил мой попутчик, – пить ее малыми порциями – то же, что читать книгу по абзацу в день. Что сильнее пахнет пошлостью, как недочитанная книга? Только недопитая бутылка.

– Ой, Борян, опять ты завел свою шарманку. Отвянь от Алисы, – рявкнула на него моя соседка по заднему креслу, Юлия – рыжая худышка со скептическим выражением лица.

Я изобразила приветливую улыбку.

– Нет-нет, все в порядке, – наконец выдавила я несколько вежливых фраз. – Борис высказал очень интересную, можно даже сказать, философскую мысль.

Я догадалась, что эту «интересную» мысль он дарил миру при любом удобном случае.

– Да какой из Боряна философ? Шарманщик он с сизым носом. Вот Веталь – да! Он у нас настоящий Спиноза, – с теплотой в голосе произнесла Юлия.

Борис подхихикивал, довольный тем, что стал героем женского обсуждения, хоть и в столь сомнительном контексте.

В разговор вмешалась «баба Наташа» – девушка с обаянием серой шерстяной шали:

– Борис Борисыч, ну что вы такое говорите? Согласно статистике, каждый год в нашей стране от злоупотребления алкоголем умирает более пятидесяти тысяч человек. Эта ваша водка является причиной большинства заболеваний сердечно-сосудистых, кишечно-пищевого тракта, печени…

– Все есть лекарство, и все есть яд. Дело в дозе. Так вот, водка в малых дозах есть яд, – веселился Борис, и даже совершенный кружок его лысины, казалось, подсмеивался ему в такт.

«Баба Наташа» от этих слов лопнула, как переспевшая тыква, забросав нас семенами своих экспертных знаний. Она была из тех, кого по-настоящему увлекают только разговоры о лекарствах, знала все о диагнозах и препаратах и абсолютно любую тему могла превратить в медицинскую:

– Дорогая, посмотри, какие звезды на небе…

– Белые и маленькие, как таблетки. Кстати, ты выпил их? Антибиотики нельзя пропускать, они…

И так далее.

Уверена, ее экскурсии носили не только познавательный, но и оздоровительный характер.

«Баба Наташа» меж тем перешла от проблем лечения алкоголизма к рассуждениям о пользе пищевых добавок.

– Наташ, завязывай. Аж есть захотелось… – попыталась остановить этот поток Юлия.

– Ну, уж потерпи. Вот приедем на базу, и Виталя нас такими шашлыками накормит. В этом деле он мастер! – На секунду Наталья отвлеклась от любимой темы, но тут же ворвалась в нее с новыми силами: – Надеюсь, свинину не с рынка покупали. Еще не хватало трихинеллез поймать. Хотя его лечат тиабендазолом, однако же…

– Вороны на деревьях сидят. К беде, – внезапно произнес водитель Максим, прежде упрямо хранивший молчание.

Я отвернулась и углубилась в себя. За окном мелькали кадры пасторальных пейзажей этой древней и богатой историями земли.

Через пару часов мы прибыли на место. От бесконечных разговоров о водке и таблетках мне уже самой хотелось принять лекарство. А может, и рюмку.

В уютном двухэтажном доме, который принял нас в свои объятия, вовсю шла дележка спальных мест. Наш суеверный молчун Максим с главой турагентства Алексеем Константиновичем колдовали у камина, девушки суетливо собирали легкие закуски на стол.

Мне безумно захотелось на свежий воздух, и я прибилась к понятному персонажу – Борису. Бородач шел к мангалу, аргументируя это тем, что якобы без него там никак не справятся. Истинные, хоть и не такие благородные, цели в этот момент уже булькали за пазухой.

Осеннее солнце просигналило о скором уходе.

Мы вышли на задний двор, и пред нами наконец предстал тот самый Веталь – философ и кулинар, имя которого мне, как пробку в ухо, вбивали коллеги.

Это был высокий, стройный парень лет тридцати пяти, может, чуть младше. Утонченные, даже немного детские черты лица, густые насыщенного цвета соломы волосы, милая улыбка, красивые руки, заметно напрягающие ткань джемпера в области бицепса, – все это явно показывало, что мы имеем дело с призером генетического соревнования.

Веталь уверенно работал опахалом над мангалом, словно дирижировал огненной сонатой. В голове сам собой возник затасканный сюжет красного хоровода кисти Матисса.

– Замерзли? – дружелюбно приветствовал нас шашлычник. – Подходите к огню, грейтесь.

– А у нас и без этого есть чем согреться, – гордо отрапортовал Борис и углубился куда-то в бездны своей безразмерной куртки.

Мы понимающе переглянулись с Виталием.

Борис достал бутылку, несколько пластиковых стаканчиков и призывно посмотрел на нас. Я отрицательно мотнула головой.

– Рано. До первого шашлыка нельзя, – со знанием дела произнес Веталь. – Кстати, давай, Борисыч, подключайся, нанизывай мясо на шампур.

– Шашлык не терпит женских рук, – ни к селу ни к городу пропел Борис и удовлетворенно крякнул, опрокинув в рот первую порцию «сугрева». Его слова звучали странно, учитывая, что сам он явно не собирался копаться в кастрюле с маринованным мясом. Обижаться на бородача-сексиста было глупо. Я раскусила его еще в машине: Борис – генератор случайных реплик, слова из его горла выскакивают по принципу плохо настроенной нейросети. Но было приятно, что Виталий заступился за меня:

– Борисыч, а ты кто по первому образованию?

– Ну как? Инженер-геодезист, – с достоинством ответил тот.

– Так вот, шашлык не терпит рук геодезиста. Ваша чопорная геодезия весь вкус убивает. А нежные женские руки, наоборот, наполняют шашлык любовью.

Борис хмыкнул и выпил вторую.

От тепла костра и слов шашлычника стало вдруг так комфортно и легко, что я неожиданно для себя произнесла:

– Вы, Борис, давеча спрашивали меня, буду ли я… А пожалуй, буду… одна шалость за день мне не повредит.

Бородач посмотрел на меня почти уважительно, Виталий – с интересом.

Борис налил нам обоим по полному стакану и тут же опрокинул свой в бездонный колодец рта. Я слегка пригубила, ощутив на языке знакомую со студенческих времен горечь.

В четыре руки мы принялись с Виталием за шашлык. Дело спорилось под легкую светскую беседу. Борис методично подливал себе и осушал тару, оправдывая свое мужское слово, что пить будет обильно. В очередной раз «начислив» себе дозу и глянув на мой недопитый стакан, мужчина с геометрической лысиной (а какая еще может быть у геодезиста?) обидчиво произнес:

– Понимаешь, Веталь, водка – как литература. Ее нельзя пить маленькими порциями. Это… Ну как читать книгу по слову в день, по одной ма-а-аленькой такой буковке… – театрально повторял Борис, демонстрируя уверенную стадию опьянения.

– О-о-о, старик. Я смотрю, ты уже хорошую библиотеку собрал, – пошутил Виталий, чем вызвал и у меня короткий одобрительный смешок.

– Да, я собрал. Собрал! – хорохорился пьяный Борис. – А теперь возьму и сожгу все, как Герострат, к чертовой матери. Я Герострат!

Мы недоуменно переглянулись с Виталием.

– А при чем тут Герострат? Он сжег не библиотеку, а храм… А впрочем, Борисыч, ты прав. В конце концов, каждый из нас немного Герострат. И работаем мы для таких же геростратов. Люди ежедневно жгут культуру в своих сердцах. Давай я выпью с тобой. – Виталий взял мой стакан и осушил залпом. Я оценила этот жест как нечто на грани интимности.

– Ребята, когда уже будут шашлыки? – Из домика выбежала ватага веселых девиц, судя по всему тоже согревшихся. И не только у камина.

– Готово! – по-солдатски отчитался Виталий, собирая с мангала на блюдо гроздья шампуров. Затем вполголоса обратился к товарищу: – Давай, Борисыч, наливай. Дело сделано, теперь можно.

Бородатый одобрительно зашуршал одеждами, извлекая оттуда вторую бутылку. Я невольно отметила некую непоследовательность между уже выпитым Виталием стаканом водки и фразой «теперь можно». Словно первая порция была ненастоящей.

Вся наша шумная компания расположилась в домике за большим обеденным столом. Только бокал наполнился вином, как в меня прилетел первый тост от нашего шефа Алексея Константиновича.

– Алиса, – патетично обратился он ко мне, но в этот момент кто-то тихонько квакнул: «Скажи погоду». По залу разнесся легкий хохоток. Мне не понравилась эта шутка. Несмешная. Банальная. Выясню, кто это сказал, и плюну ему в лицо на фото в социальных сетях.

– Мы очень рады, что ты стала частью нашего дружного коллектива… – шеф еще продолжал речь, когда Виталий подмигнул мне и выпил рюмку.

– Блин, Веталь, я же еще не закончил говорить про Алису, – пожурил его Алексей Константинович.

– А за Алису можно и дважды выпить! – отшутился Веталь. – Наливай, Борисыч.

– Это был хороший сезон, – покачав на него головой, продолжил глава турагентства, – мы провели двести восемнадцать экскурсий. Это на тридцать процентов больше, чем в прошлом году. Получили на сорок два процента больше положительных отзывов на нашу работу. Про рост доходов я уж промолчу. Все люди взрослые, считать умеем.

– Вот здесь можно и поподробнее, – полушутя снова дал реплику Веталь под одобрительное кивание Бориса. – Это же главное! А не экскурсии.

– А вы, Виталий, только ради денег работаете? – вмешалась я. Хотелось попробовать на зуб этого философа, поскольку как шашлычник он меня вполне устроил. – Как же высокая миссия – нести людям свет просвещения?

– Ой, Алиса, Прометей принес людям огонь, и потом орел клевал его печень тридцать тысяч лет. А мне моя печенка дорога, – словно в насмешку над собой, Виталий тут же выпил еще одну рюмку водки. Борисыч, как верный паж, поддержал и тут же наполнил снова.

– Вот зачем люди ходят на экскурсии? – Веталь задал вопрос и тут же сам на него ответил: – Чтобы тешить свое самое низшее мещанское чувство – соответствие стандартам. Стандартам, которые установили давным-давно совсем другие герои. Искусство и историю творили гениальные безумцы, а наши туристы жаждут нормальности. Они слушают о величайших демиургах прошлого, а думают об отбивной в ближайшей харчевне. И хорошо, чтобы там в свое время отужинал тоже некто великий.

Большое искусство уподобляется абонементу в закрытый гольф-клуб. Понимать – необязательно. Гораздо важнее ощутить соответствие, причастность. И желательно в удобное время. «Анжелочка, вы видели Колизей?» – «Конечно, как же можно быть в Риме и не увидеть Колизей?».

Виталий попытался по ролям разыграть этот диалог. И в этом кривлянии, как в зеркале, отразилось его довольно быстро захмелевшее выражение.

Увлеченный своей пламенной речью философ тут же выпил еще и продолжил:

– В американском метро в час пик играл бездомный скрипач. Он великолепно исполнял Баха и Шуберта. Без оваций и цветов. За час ему в футляр накидали лишь около тридцати долларов. Почти никто не остановился, чтобы послушать виртуозную игру… – Виталий многозначительно поднял палец вверх. – Это был выдающийся скрипач Джошуа Белл. Он держал в руках инструмент Страдивари стоимостью около четырех миллионов долларов. А накануне у него был концерт в Вашингтоне. Аншлаг. Четыреста долларов билет в первых рядах. А тут вот вам, бесплатно. И никому не надо… Если на шедевр не поместить ценник, никто и не поймет его величия. Поэтому для меня абсолютная ценность – деньги. На них всегда все правильно и честно написано. – Он немного зловеще рассмеялся.

Интеллигентный образ темнел в моих глазах, как серебро. Для меня – музейного работника – его слова были плевком в самое мое глубинное нутро.

– Да, вокруг достаточно невежества, суеты, поверхностности, зацикленности на себе… Но тяга к искусству, к прекрасному – это воздух, которым дышит наша цивилизация. Даже если порой в ответ мы слышим только кашель. Искусство – это грубая веревочная лестница для ленивой души, а не волшебная таблетка… – сказав эти слова, я тут же поняла, какую ошибку совершила. «Баба Наташа» ворвалась в спор, как доктор Айболит, похоронив философский диспут под грудой рассказов о полезных для здоровья лекарствах.

Застолье покатилось по своему привычному маршруту: рассказы про детей, мужей и кошек, рыбалку, баню, баб с обложек… Дальше компания разбрелась по интересам – кого-то закружила Терпсихора, кто-то сразу прыгнул в объятия Морфея.

В какой-то момент мы оказались втроем у камина с Веталем и скептической Юлей, которая питала некий интерес к потухшему философу.

– Знаешь, Виталька, я так далеко, как ты, в суть вещей не заглядываю. Но искусство делает меня лучше. – Она выпила вина и как бы невзначай положила руку ему на плечо.

Веталь вяло кивнул, уронив голову и показывая тем самым, что тема, как и сам приятный вечер, исчерпаны.

Мне стало скучно. Захотелось сбежать куда-нибудь. Я взглянула на телефонные часы – цифры недавно отбили десять вечера. В мозгу, как бешеная лиса, носилась мысль – задание от Ирусика «Проверочное слово». Я нервно опустошила бокал вина, открыла мессенджер и тут же отправила сообщение. Вадиму. «Привет. Можешь меня забрать? Алиса в Краснолесье».

Отложила телефон и затаила дыхание. Мне было не по себе. Просить мужчину приехать за мной куда-то за тридевять земель в ночи… А если не ответит? Как же глупо я буду выглядеть завтра. А вдруг он занят? Во всех смыслах – чем-то или кем-то. Вот и выясним заодно – в этом и заключался расчет Ирусика.

Экран телефона загорелся. Я подождала минуту и посмотрела сообщение. От Вадима: «Скинь гео. Буду через 2 часа».

Я выдохнула и словно растворилась в нежном теле дивана. Часы пролетели почти незаметно под болтовню Юли, сопение Веталя и молчание подкидывающего дровишки в камин Максима.

– Ребят, спасибо за компанию. Мне пора, – засобиралась я, получив долгожданное сообщение. Юля сделала удивленные глаза, но спорить не стала, видимо обнаружив внезапные плюсы в моем исчезновении. Молчун пошел меня проводить.

– Сыч кричит. К дождю, – сказал мне Максим на прощание.

Я села в машину Вадима, и мы стремительно выехали на трассу. Несколько минут двигались молча. Получив награду в виде «рыцаря на черном коне», я теперь не знала, как ей правильно распорядиться.

– Что отмечали? – спросил Вадим, прервав тягостное молчание.

– Конец активного туристического сезона, – слегка запинаясь, выговорила я, – теперь до весны работы почти не будет.

Я озвучила это безо всякой задней мысли, но пьяненький акцент, дьявол его побери, внес несколько просительных нот.

– Будет тебе работа, – как всегда, категорично произнес Вадим, – в Штадтхалле есть теплое местечко. Мой друг, замминистра культуры, похлопочет.

«Наверное, это неправильно», – подумала я, но мысль тут же захлебнулась во внезапно обрушившемся на лобовое стекло ливне.

Глава 5
Принципы создания бородатых анекдотов

– Алиса, скажи что-нибудь на футбольном?

– Ну что, Серенький? Кто с мячом к нам придет, тот от мяча и… – Я попыталась взять сына за руку, но он аккуратно улизнул от прикосновения. И в то же время еле заметно улыбнулся. Наверное, впервые за последнее время.

Переезд в Калининград, мой внезапный роман с Вадимом, новая работа в областном музее усилили турбулентность в наших отношениях. Желание стабилизировать совместный полет толкнуло меня на самый циничный путь к этому маленькому (но уже такому мужскому) сердцу. Через футбол.

Непутевые родители делают так во всех американских фильмах.

Поэтому в то октябрьское воскресное утро, вместо того чтобы нежиться в постели, я имитировала болельщицу на окружных школьных соревнованиях по мини-футболу.

Сразу признаюсь, отношения с этим видом спорта у меня как-то не заладились. (Алиса, а какие отношения у тебя вообще заладились?) И все благодаря бывшему полумужу и страстному болельщику, который являлся олицетворением мяча, летящего в аут.

Накануне я записала советы Ирусика, как должен вести себя правоверный фанат на матче. Несложно: не тупить в телефон, драться с болельщиками команды соперника (надеюсь, не пригодится) и радостно вскакивать с места, кричать и хлопать, когда наши забили гол. Одна загвоздка – как понять, какие ворота наши? Это вам не постимпрессионисты, тут с ходу не разберешься.

В первой же игре пришлось изрядно попотеть. Опасаясь пропустить что-то важное, я подскакивала с лавочки каждый раз, когда мальчишки сбивались в кучу и дрыгали ногами, исполняя круазе и фуэте. Впрочем, первые соперники больше напоминали выставку скульптур, между которыми умело шныряла команда моего сына. Только Серенький забил половину из восьми голов. Я была поражена, насколько технично он обращается с мячом. Это так странно – вдруг узнавать, что твой угрюмый сын в чем-то чертовски хорош.

Во время второго и третьего матча появилась возможность немного отдохнуть. Число голов и ударов по воротам сократилось, но оппоненты все равно рассыпались под мощными атаками наших нападающих: Серенького и его одноклассника – крупного вихрастого пацана, которого я окрестила про себя почему-то Дзюба. Этот верзила действовал не так эффектно, как мое чадо, зато эффективно. Его стиль больше напоминал игру в регби. Рук в его игре было заметно больше, чем ног. Дзюба подобно тарану врезался в клубок футболистов, превращая их в бублик. Один соперник-мальчуган, отутюженный таким образом, даже отправился на замену. Будь я его мамашей, вероятно, полезла бы в драку. Впрочем, благодаря этому методу наша команда вышла в финал.

Здесь-то и произошло нечто ужасное, что я долго не могла осмыслить.

Финальный матч развивался напряженно, вязко. Мяч словно лишили свободы передвижения по полю и заточили в угловую камеру, где «надзиратели» отрабатывали его ногами. Ребята заметно нервничали. Их лица покрылись пунцовой крошкой, пот, как с горки, катился по волосам за шиворот. Основное время игры закончилось вничью. Судья принял решение играть до первого гола. Команда сына поддавливала соперника, и я почти не сомневалась в скорой победе. Но тут вихрастый товарищ снова кого-то уронил у ворот противника – арбитр наконец назначил штрафной.

Я не успела понять, что происходит: несколько ловких пасов, и чужой нападающий уже в зоне наших ребят. На пути у него только мой сын и Дзюба, которого не так-то и легко обойти – больно уж крупная особь наросла. Еще секунда, и вихрастый Дзю рухнул, как подкошенный ковыль, а Серенький сделал шаг в сторону, освобождая противнику коридор для прохода. Чужой игрок нырнул в эту щель, и уже через мгновение зал взорвался бешеным криком – го-о-о-о-ол!

По инерции я вскочила на ноги, но тут же закрыла лицо руками, осознав, что Дзюба отлетел в сторону после мощного толчка моего сына.

Дальше, как в замедленной съемке, только кадры перед глазами: команда соперника качает на руках победителя, Дзюба орет на моего сына, хватая его за руки, Серенький молча отмахивается и уходит в раздевалку, тренер нашей команды с перепуганным лицом убегает, прикладывая к уху телефон.

Забегая вперед, скажу: эти соревнования имели важнейшее значение для директора школы, поскольку влияли на его карьерные перспективы.

Дорога домой стала для нас тягостным испытанием. Мы шли и молчали. Единственное, что нас объединяло, – необъяснимое желание шагать в такт, будто мы два синхронизированных устройства.

– Ты отлично играл сегодня, – попыталась я подлизаться к сыну, но он мгновенно раскусил меня, одарив довольно снисходительным взглядом.

Решила зайти с другой стороны:

– Я правда не понимаю, зачем ты толкнул своего приятеля?

– Вижу, что не понимаешь… – как нечто само собой разумеющееся констатировал мальчик.

Дома мы разошлись по разным комнатам и несколько часов сидели как в заточении. Ощущения – потерянная почва под ногами. Необходимость – срочно найти опору. У меня появилась мысль.

Я приоткрыла дверь в комнату сына.

– Ты знаешь, я тут подумала…

– Да-да, мама, конечно, иди. Коллекционеру привет! – кивнул он, словно прочитав мои мысли.

Ощутив неловкость, я не придумала ничего лучше, чем глупо улыбнуться и закрыть дверь в его комнату.

Я люблю музеи: их мудрую, несколько высокомерную тишину, широкие пространства, наполненные спаривающимися друг с другом сюжетами экспонатов, выставленных здесь в разное время. Люблю узкие рабочие каморки и закоулки хранилищ, где заточенные внутрь произведений страсти мастеров причудливо пляшут на стенах. Подобно тайному любовнику, ежедневно пробираюсь я в эти залы, чтобы насытиться негой искусства и с закатом солнца улизнуть через балкон.

Но я не представляю – как в музее жить?

Вадим чужд этих предрассудков. Он потребляет жизнь во всем ее многообразии: пьет чай из костяного фарфора позапрошлого века, подает фрукты на антикварном блюде на винтажный стол редких древесных пород.

Изгиб дутой ножки стола упирался мне в бедро и создавал неудобства, Вадим же восседал в полнейшей гармонии, отклячив левое колено максимально далеко от правого.

– Из этих чашек страшно пить. Вдруг разобью. Что тогда будет? – осторожно спросила я.

– Будет сервиз не на шесть, а на пять персон, – спокойно ответил Вадим.

Он будто почувствовал, что я нуждаюсь в безусловном принятии, даже если выяснится, что все косяки мира со времен кайнозойской эры – дело моих рук.

Я бросила сына в тяжелый период и уехала к любовнику. И самое ужасное – я точно знаю: так реально лучше для нас обоих.

– Не переживай. Все с твоим пацаном нормально. Я в его возрасте и не такие кренделя выкручивал. – Вадим усмехнулся, видимо вспомнив один кренделек. – Он у тебя футболист, спортсмен, значит, мужик. А к мужику в душу лезть бесполезно… Жди, пока сам впустит.

– А я и не лезу. Поэтому пилю себя. Вдруг он не знает, как дверь открывается, и думает, что его заперли. – Я раскисла, едва не затянув что-нибудь жалостное в стиле «он же еще совсем маленький».

– Не лезешь и правильно делаешь. За это и ценим, – проигнорировав часть смыслов, которые я пыталась донести, сказал Вадим. – Знаешь, отец в детстве читал мне сказку «Синяя Борода». Страшная вещь. Но завораживающая. Столько лет прошло, а я до сих пор думаю: что увидела в чулане первая суженая Синей Бороды? Следующие жены понятно – нашли трупы предшественниц. А первая? Думаю – ничего. И Синяя Борода казнил ее. За то, что залезла в душу без спроса. Так первая жена запустила цепную реакцию. Об этом сказочник и написал.

Мне стало жутковато от слов собеседника, и я попыталась перевести все в шутку.

– Так, Вадим, забудь все вопросы, что я тебе задавала…

Он рассмеялся:

– Успокойся. Свои секреты я открою сам. Созрел. Хочешь увидеть мой чулан? – Вадим с прищуром посмотрел на меня.

За время нашего общения я привыкла: если Вадим задает вопрос, ответ не требуется. Он уже все решил за тебя.

Холодок прогулялся по спине.

– Синюю бороду клеить не будешь? – осторожно уточнила я.

– Борода у меня растет плохо. К тому же рыжая. Пойдем. Тебе понравится. – Мужчина встал из-за стола, уверенно взял меня за руку и повел за собой.

Мы вышли из гостиной через кухню и оказались в коридоре. Изогнутая лестница вела на верхние этажи, но Вадим, как в шпионских фильмах, нажал на какой-то рычаг у светильника, и под лестницей открылась потайная дверца куда-то в подвал.

Меня охватило некоторое оцепенение. Самые дикие мысли полезли в голову. Что у Вадима на уме? Я же почти ничего о нем не знаю. Тот факт, что мы наблюдали за оргазмами друг друга, еще не повод считаться близкими людьми. Почему я ничего не знаю о его личной жизни? Был ли он женат в свои-то сорок шесть лет? И если да, где его жены? Не хотелось бы сейчас познакомиться с ними или с тем, что от них осталось.

Мысли в голове цеплялись друг за друга, устраивая реальное побоище, а ноги послушно шли за мужчиной.

Мы спустились по лестнице и оказались в довольно просторном помещении. Дышалось здесь свободно: я не чувствовала сырости и затхлости старых подвалов. Вадим включил свет. Я осмотрелась: ощущение, что попала в залу, куда все вельможи древности принесли свою любимую вещь.

На стенах располагались картины в массивных резных рамах. От узнавания характерных цветовых гамм и техник кружилась голова. По углам стояли стеллажи с книгами, серебряными блюдами и прочей антикварной посудой. На опорных столбах висели мечи, шпаги, кортики и прочее колющее-режущее.

Акцент комнаты – два огромных, великолепно отреставрированных дубовых кресла и хрустальная люстра с медной позолоченной арматурой над ними. Она казалась здесь неуместной. Обычно такими украшают парадные или гостиные, но не подвальные помещения. Меж креслами находился местами истлевший ковер с геральдическим узором.

Вадим усадил меня в одно из них, а сам достал из стоящего рядом шкафа два позолоченных, украшенных металлической вязью кубка.

Любая девушка на моем месте, наверное, почувствовала бы себя королевой. Я же ощутила себя средневековой ведьмой, попавшей в руки инквизиции: еще немного, и хруст застежки испанского сапога на моей лодыжке отзовется подвальным эхом.

Мой кавалер занырнул в какой-то закуток и через несколько минут предстал передо мной с наполненными чашами.

– Это вино – наш с тобой суммарный ровесник. Ему чуть более восьмидесяти лет, – сказал Вадим, передавая мне кубок.

– Не стоит… Я совсем не разбираюсь в дорогом вине. – Я решила немного пококетничать, хотя организм буквально пихал меня в бок, требуя дозы быстрого дофамина.

– Оно не дорогое, – лукаво улыбнулся Вадим. – У этого вина нет цены. Его не существует для всего мира. Только для нас с тобой. «Блютгерихт» номер семь – бочка из ресторана, уничтоженного английским огнем в 1944 году. «Блютгерихт» переводится как «кровавый суд». Символично, не правда ли?

Я сделала глоток вина. Красное. Если хотите знать больше, кислотность его танинов ферментировалась в аппелласьоне (спасибо дубине GPT-чату).

– Вадим, откуда все это? – спросила я и тут же прикусила язык, вспомнив про предупреждение не лезть в душу без спроса.

– Спасибо деду за победу… – ухмыльнулся он. – После войны здесь такая движуха началась. Кругом разруха, голод, а люди на черном рынке выкупали бесценные предметы искусства за хлебные карточки. Потом массовая депортация немцев из Калининграда. А мой дед курировал это направление от комендатуры. Ну, ты понимаешь, какие возможности открывались? У кого вошь в кармане, тот мог только триста килограммов барахла на всю семью вывезти… А за такую чашу, как у тебя в руках, и пару грузовиков с сопровождением можно было организовать. И еще половину имущества «прикопать» до времени и заплатить за «присмотр». Ты не представляешь, сколько ценностей таит в себе город, когда начинаешь его ворошить. Одна проблема – где все это хранить? Советское общество стяжательства не поощряло. Но дед придумал несколько схем. Башковитый был мужик.

Вадим одобрительно кивал. Я же пыталась прислушаться к себе – как отзывается во мне информация о фактическом ограблении побежденного населения?

– Так складывался наш семейный «фонд», – продолжал Вадим, – отсюда посуда королей, картины великих мастеров, редкая мебель, вековое вино, чеканные монеты, бесценные книги… Затем дедовское дело продолжил отец. В начале восьмидесятых, будучи комсомольским секретарем, он отвечал за деятельность поисковых отрядов, тех, что вели раскопки на полях сражений. А таких полей здесь хватает… После одной только Восточно-Прусской операции по три покойника на квадратный метр. Но увековечение памяти павших воинов было скорее красивой ширмой. Пользуясь официальными полномочиями, мой батька развернул такую бурную деятельность по поиску немецких схронов, что чуть не загремел под вышку. Впрочем, дед помог, отмазал. Уважали его шибко. А в девяностые годы началось уже мое время. Пошел ностальгический туризм. Немцы начали стекаться в регион. Кто-то только взглянуть на старые пенаты, а кто и закопанное проверить. Так и закрутилось. Одна из моих фирм занималась оценкой и выкупом немецкого жилого фонда. Где-то по старым, еще дедовским, наводкам, где-то в сговоре с потомками бывших хозяев, но мы знатно потрошили старые сады и усадьбы. Представляешь, некоторые даже мраморных львов закапывали! Конечно, большую часть ценностей давно нашли… Но и мне удалось внести свою лепту в семейную коллекцию.

Я встала со своего «королевского» кресла и прогулялась по экспозиции. Некоторые полотна шокировали именными автографами. Другие – безымянные, но, подобно отпечаткам пальцев, не могли скрыть рук, их создавших. Многие работы удавалось атрибутировать довольно точно. Как слепой музыкант определяет ноты на слух. Иные же картины заставляли крепко задуматься. Несколько глотков вина дали мне желанное спокойствие. Похоже, Вадим не Синяя Борода. Это плюс. Но кто же он тогда – Коробочка, Манилов, Ноздрев?

– И ты один наслаждаешься всем этим искусством? – как бы невзначай обронила я.

– Сейчас вдвоем, – спокойно ответил Вадим.

– Знаешь, лет в двенадцать я впервые побывала в Москве. Ездила на олимпиаду. И нас повели в Третьяковку, где я увидела «Всадницу» Брюллова: грациозную, утонченную красавицу на черном резвом коне. А рядом маленькую девочку, что с восхищением взирает на это блистательное, но столь недосягаемое великолепие. Я узнала себя в этой девочке. И наверное, именно тогда решила, что всю жизнь буду гнаться за этой чудесной красотой, искать ее повсеместно в предметах, в людях, в отношениях. И однажды оседлаю ее. Поэтому и на истфак пошла. Сейчас мне страшно представить, что эта картина лежала бы недоступной в чьем-то подвале…

– Понимаю, куда ты клонишь. – Вадим выстроил свои ровные зубы в частокол снисходительной улыбки. – В моем, как ты говоришь, подвале швейцарская система поддержания климата за триста тысяч долларов. За каждым экспонатом наблюдают лучшие реставраторы, как за здоровьем советских генсеков. А у вас в Штадтхалле штукатурка с потолка осыпается, в хранилищах вечная сырость, и всюду шныряют крысы – гурманы редких книг. Народ – скверный хозяин.

Я никогда не любила вещать от имени народа, но в этот момент в меня словно вселился пламенный трибун. Захотелось поставить Вадима на место, стать той маленькой народной частичкой, которая ценит, понимает и бережет. Мой взгляд забегал по периметру комнаты в поисках известных объектов, историю которых Вадим наверняка не знал.

«Будет тебе экзамен, – хорохорилась я про себя, – растопчу и брошу в пыли твоего невежества».

Вдруг мое внимание сосредоточилось на небольшом полотне. Прежде я уже скользила по нему взглядом, но мозг, спотыкаясь, стыдливо уползал в сторону. И тут меня осенило. Да это же «Суд Великого Мейстера» – утерянная работа безымянного ученика художника Ловиса Коринта. Стоящие в полукруг семь черных силуэтов в остроконечных капюшонах, похожих одновременно и на корону, и на средневековую люстру с оплавленными свечами. Все вместе они составляли идеальную гармонию, хотя фигуры располагались асимметрично. В каталогах не было этой работы, ее сюжет существовал лишь в устных пересказах, как часть региональной искусствоведческой мифологии.

– Чья это работа? – забыв про мелкую месть, взволнованно спросила я у Вадима.

– Не знаю, – почти равнодушно ответил он. – Надо в списке посмотреть. У меня все ходы записаны.

Мужчина допил вино, поднялся с кресла и направился ко мне.

– Да. Я не являюсь знатоком искусства, – сказал он примирительным тоном, – но эта коллекция достанется моим детям, внукам, правнукам. Кто-то из них, я уверен, сможет оценить ее по достоинству.

«Моим детям» – фраза вонзилась мне в голову. Нынешним? Будущим? Общим? Вадим, почему я так мало о тебе знаю?

В этот момент я почувствовала, как тяжелый аромат красного вина окутал меня, словно вуаль. Вадим стремительно приблизился, и его руки – крепкие, умелые – засуетились по моему телу. Поцелуи-уколы жалили в губы, шею и плечи. Моя кофта уже лежала на ковре с геральдическим узором, там же через пару минут оказалась и я. Нелепо и размашисто мы ерзали по полу, сшибая редкую мебель. Королевский кубок грохнулся со столика и покатился со звоном. Вадим не придал этому никакого значения. Он взял меня как вещь и добавил в каталог.

«Никакая ты не “Всадница”, Алиса, – гудело в голове, – ты просто попала под лошадь».

Глава 6
Особенности пересечения темных и светлых лесополос

– Алиса, где начинается боль?

В рефлексах? Тело первым принимает «удар» уверенных мощных рук. Они вонзаются в запястья, плечи, шею и затылок, скользят по коже и «ласкают», оставляя едва заметные иссиня-красные следы – печать вожделения. Но разве это боль?

Может, в рассудке? Что трусливо шепчет: «Нет-нет, Алиса, это только энергия страсти. Ты просто забыла, как это бывает. Разве же это боль?»

Или в сердце? В этом океане эмоций, где хищно рыщут острые плавники самообманов: «Это любовь. Это влечение. Это обладание. Это ответственность за тебя», – шепчут они. Или все-таки боль?

– Даже не знаю, подруга, что тебе посоветовать, – сказала мне Ирусик после очередного сеанса товарищеской терапии в «нашем» кафе «Марсианин», – я-то и сама порой люблю пожестче… Знаешь, так, чтобы волосы в кулаке оставались. Но это мой выбор… У тебя другая история. А ты не пробовала с Вадимом словами через рот поговорить?

– Словами не пробовала… – ответила я и покраснела. – А что я ему скажу? Что в понедельник лечу себя мазями от ссадин, а в пятницу как полоумная лечу в его объятия? Мы с ним такие разные. Я смотрю на вещи как на людей, а он – на людей как на вещи… Но какая-то сила нас связывает. Да чтоб тебя! Гребаные мошенники!

Телефон сбил меня с мысли. Уже десятый звонок подряд с незнакомого номера. Надо было сразу заблокировать.

– А ну-ка дай его сюда. Прикольнемся. – Ирусик буквально выхватила у меня из рук мобильник и, нажав на кнопку с иконкой трубки, ответила голосом Фаины Раневской: – Слушаю вас. Конечно-конечно. Очень приятно. Откуда-откуда?

Я улыбалась, наблюдая, как Ирусик куражится. Как так вышло, что я погрязла в звериной серьезности и не могу просто получать удовольствие от дуракаваляния?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.