Елена Станиславская
Медовый месяц в Мёртвом лесу

Глава 1

Говорят, давным-давно медовый месяц был другим. Молодые супруги проводили его вместе. Отправлялись в путешествие, только вдвоём. Днём – задушевные разговоры, ночью – любовные утехи, и каждую свободную минуту – поцелуи. Сладкие, как мёд. Такое было время.

А я думаю: брехня полная.

Только дурочки верят в эти сказки. Самое страшное время в жизни любой из нас никогда не могло быть таким. Не могло доставлять удовольствие и радость.

Уверена, медовый месяц выдумали старейшины. Поняв, что мужья не справляются в одиночку, правители Оста́ны призвали на помощь жён. Вот и вся история, без сладких поцелуев. Пока парни охотятся на бесовок, мы прикрываем тыл. А там есть, от кого.

Бесовки пробуждают мёртвых, создают чудищ из глины и коры, околдовывают зверьё. Вот от них-то, бесовкиных отродий, мы и бережём парней. Есть только одна загвоздка. Маленькая такая, прямо как жучок, ползущий сейчас по рукаву моей накидки. Нам, девушкам, не дают оружие. Всё, чем можно порезать или проткнуть, забирают мужчины. Да, им нужнее. Бесовки – куда более опасные противники. Я понимаю это. И всё-таки, когда возвращаюсь к мыслям об оружии, от несправедливости печёт в груди.

Я останавливаюсь у старой башни, подношу руку к кусту и терпеливо жду, когда жучок переползёт на лист. А потом, подпрыгнув, цепляюсь за выступ. Нога привычно находит выбоину, и я карабкаюсь вверх. Каждая вмятина, каждый неровный кирпичик знакомы мне с детства. Уж не знаю, почему, но меня всегда тянуло на высоту. Возможно, сердце чувствовало, что этот день настанет. День, когда я спрыгну с вершины и камнем полечу вниз.

Вот и зубцы. Остаётся лишь подтянуться, и башня снова покорена. Вороны с криками срываются с гнёзд, навитых за весну. До её конца – всего два заката. Скоро лето.

Я присаживаюсь на зубец, за много лет обкатанный дождями, и свешиваю ноги. В детстве башня казалась высокой, но теперь-то понятно – ерунда. Если знать, как правильно падать, сломаешь не так уж много костей. Хорошо бы повредить голень – и остаться хромой. Интересно, Кипрей уже отхватил себе палец?

Я встаю и смотрю на город: невысокие бурые дома, пыльные улицы, коричнево-зеленые квадраты огородов и блестящие крыши теплиц. Говорят, надо любить место, где родился, но я ничего не чувствую к По́дленецу. Только башня трогает сердце, но она не принадлежит городу. Она сама по себе. Каждый камень тут дышит потерянным временем. Вдох – вековая серость обтёсанных валунов с Ближних гор, выдох – бурый лишайник, единственный башенный сторож за сотни лет.

Многие страны, судя по рассказам Кипрея, по кусочкам восстанавливают старый мир. По крайней мере, стремятся к этому. Но только не Остана. В столице ещё ничего: снова осваивают электричество и заказывают у веленцев какие-то самоходные машины. А у нас, окраинных, свой путь: как-то выживать и бороться с бесовками. Сдерживать их натиск, беречь рубежи и не давать войти в силу. Не позволять разрушить новый мир – как они поступили со старым.

Помню, как подняла руку на уроке родной истории и спросила: «Почему из столицы не пришлют войска, чтобы они дрались с бесовками и отродьями? Они, а не мы?». Учитель, старик Гавро, разлепил сонные набрякшие веки: «Ты сомневаешься в нашей способности постоять за себя и других, Рури? Кажется, кого-то давно не запирали в кладовке».

Ветер колышет волосы и подталкивает в спину, напоминая, зачем я здесь. Пора прыгать. Глубоко вдыхаю, заношу ногу над пустотой и лечу. Но не вниз, а назад. Кто-то тянет меня за край накидки. Я вскрикиваю, больно приложившись копчиком о площадку башни, и оборачиваюсь. Кто посмел? Глаза упираются в круглощёкое и конопатое лицо моего жениха.

– Кипрей!

– П-прости! – Он тянет руки, чтобы помочь мне подняться, но я самостоятельно вскакиваю на ноги. – Не хотел, чтобы ты упала. Просто силу не рассчитал.

– Что ты тут делаешь? – я строго гляжу на него.

Веснушки Кипрея медленно растворяются в багрянце. Уж что-что, а мило краснеть он умеет: в такие моменты на его лице проступают детские черты. Вот он, мой малыш Кип, во всей красе. Этого достаточно, чтобы я перестала метать молнии из глаз.

Я не то чтобы без ума от жениха. Просто в нём сочетаются лучшие, на мой взгляд, мужские черты: скромность и внушаемость. К тому же, Кипрей – мой друг. Я знаю, что смогу жить с ним, не ломая себя.

Правда, вначале придётся сломать ноги.

Перевожу взгляд на руки Кипрея, всё ещё протянутые ко мне. У него короткие пухлые пальцы, густо заросшие рыжими волосками, но не это заставляет меня скривиться. Их десять. Пальцев по-прежнему десять.

– Так-так, – мой тон не обещает ничего хорошего. – Если бы знала, что струсишь, сама бы отхватила пару твоих пальчиков-корявчиков.

– Я не струсил. – Румянец разгорается с новой силой. – Просто утром ко мне зашёл Таран, и…

Будь я чайником, из носика сейчас повалил бы пар.

Таран не отличается ни скромностью, ни внушаемостью – следовательно, совершенно мне не нравится. Девушки шепчутся, что он красив, но я вижу лишь квадратный подбородок, несуразную гриву чёрных волос и прущие во все стороны мышцы. А сверху намазано густое и жирное самолюбие.

Большинство считает, что Висе, его невесте, крупно повезло. А я, когда вижу её у пруда, всегда с одной и той же зачитанной книжкой, задумчивую и воздушную – думаю лишь об одном: Таран раздавит её. Просто раздавит. И я сейчас не про тело.

Плохо, очень плохо, что они с Кипреем дружат. Крепко, с малолетства. Такую связь трудно разорвать.

– В общем, мы не можем так поступить. – С твёрдостью, совсем ему не свойственной, произносит жених. – Не можем дезертировать. Поэтому я не отрубил палец. И поэтому не дам тебе прыгнуть.

– Кип, ты чего? – Глаза рыскают по его лицу, выискивая хоть тень сомнения. Не находят, и сердце сжимается от тревоги. – Мы же всё решили…

– Послушай! – Обычно он не перебивает и не повышает голос, но сейчас всё наперекосяк. – Бороться с бесовками – наш долг. К тому же, Таран сказал, что это не так уж опасно. Отец по секрету открыл ему, что бесовки куда слабее, чем мы думаем. А значит, их отродья вообще ничего не могут! – Он решительно взмахивает рукой. – Нас просто готовят к худшему на всякий случай. Ну, чтобы были начеку. Тебе нечего бояться. А если что, я защищу тебя.

Я резко выдыхаю и сжимаю губы. Спорить бессмысленно: Кипрея не переубедить. В его глазах и позе читаются уверенность и убеждённость в правоте. Они чужие, занесённые извне, подселенные Тараном. И тем хуже: если бы Кип делился собственными мыслями, я бы в два счёта переболтала его. Увы, сегодня внушаемость жениха сыграла против меня.

Если бы мы покалечились, нас не отправили бы «исполнять долг». Беспалый и хромоножка – не лучшие охотники на бесовок и отродий. Мы спокойно отсиделись бы в городе. А потом, зализав раны, отправились бы в столицу, или в Велению, или ещё куда. Я не говорила Кипу, что хочу уехать. Но после женитьбы, уверена, смогла бы убедить его.

Какое гадкое зрелище: видеть, как твой план рассыпается в труху.

Ох, Таран-Таран, подери тебя бесовка!

Что бы ни плёл его отец, у меня есть глаза, уши и память. Я видела, слышала и накрепко запомнила, каков он на самом деле – медовый месяц в Мёртвом лесу. Мужья возвращаются оттуда уставшими, но довольными, и поздравляют друг дружку с удачной охотой. А жёны…

Помню опустошённые лица, точно огороды в годы засухи. Помню измождённые тела, что вздрагивают от любого шороха. Помню бледные ножки Костяники – как они покачивались в прелом воздухе теплицы.

Костя говорила, что каждую ночь ей снятся отродья. Безобразные, озлобленные. Не достав её в чаще, они дотянулись до неё через сны. Довели до петли.

Я не знаю, что лучше: вздёрнуться в родном городе или кануть в лесу. Иногда жёны не возвращаются – это я тоже помню.

Тех, кто погиб в борьбе с отродьями, не забывают и чтут. Правда, без лишнего рвения. Выходной в их честь, каждый год, сразу после окончания медового месяца – такова плата за жизнь. Правда, траурный день всегда превращается в праздник. С ярмаркой, карнавалом, уличными артистами, пьянством и драками. Такой ли памяти хотели несчастные жёны?

А впрочем, я сама люблю хорошенько гульнуть на празднике. Пятак, как говорится, измазан по самый хвостик.

– Ру, – окликает Кипрей, но я не готова говорить с ним. Даже смотреть на него не готова.

Уверена, вылазка в лес пройдёт для Кипа более-менее гладко. Он не попадёт в беду и вернётся домой героем, даже если палец о палец не ударит. А вот насчёт себя я такое утверждать не могу.

Нам с малолетства внушают, что дело в природе. Мужчины более ловкие, выносливые и смелые. Прирождённые охотники и защитники. Вот почему противники у них – сами бесовки, а не их отродья. Сильному герою – сильный злодей.

А женщины годятся только для тыла. Да и то с натяжкой, как многие считают. До меня не раз долетало: «Бабы слабы и трусливы, раз мрут в лесах». Не нужно далеко ходить, чтобы услышать такие разговоры. Они повсюду. Даже в кухне моего дома, когда к отцу приходят дружки, чтобы распить бутылку-другую. Вернее, ящик-второй.

А я вот что думаю: будь у женщин – у нас – оружие, всё было бы иначе.

Ну вот, опять печёт в груди.

– Рури! – снова окликает Кипрей.

– Если сдохну, моя кровь будет на твоих руках.

Отвернувшись, я запрыгиваю на зубец и наблюдаю, как Подленец варится в своём маленьком котле. С юга – чащи, аж до соседней Велении; с севера – Ближние горы, отделяющие от других городов Останы. «Кусок для двух глоток», так о нас говорят. На самом деле мы не нужны ни одной.

– Тебе не обязательно идти в лес, – тихо произносит Кипрей.

– Только если прыгну и сверну шею, – бросаю я через плечо. – Очнись, у нас нет выбора!

– Есть. Просто… – он глубоко вдыхает, – я не возьму тебя в жёны.

Между лопаток будто вонзается нож. Покачнувшись, я медленно поворачиваюсь к Кипрею. Мало мне одного рухнувшего плана. Теперь жених – бывший, по-видимому – решил разбить в пух и прах моё будущее. Не знаю, чего мне хочется больше – придушить его или разрыдаться от обиды. Я не делаю ни того, ни другого.

– Ах вот как. – Рот наполняется ядом. – Но ты же хочешь отправиться в Мёртвый лес. Хочешь убивать бесовок. Хочешь, чтобы другие парни звали тебя «Кипрей Отважный» или «Кип Смертоносный», а не «Кип-Кип-В-Какашку-Влип». – Он багровеет ещё сильнее. Это уже не стыдливый, а злой румянец. Ещё бы, я ведь припомнила его детское прозвище! – Скажи-ка, Кип-Кип, разве одиночек берут на охоту?

– Не берут. Но я не буду один. Я женюсь на другой, вот и всё.

– И на ком же, позволь спросить? – Губы кривятся в усмешке.

– Пока не знаю. Вас, девушек, много. На Осташке или Мальве.

Злость, а заодно и силы, с выдохом покидают тело. Ноги подкашиваются, и я сажусь на зубец. Действительно, я упустила из виду важный момент: незамужних девушек в городе куда больше, чем неженатых парней. Конечно, общая свадьба всего через три дня. Но, обойдя все дома, где живут девицы на выданье, Кипрей без труда найдёт мне замену. Да что там: первая, к кому он явится, ответит согласием! Кип – сын уважаемого доктора и сам будущий врач. Стать его супругой – почётно и выгодно.

Почётно и выгодно. Такой была моя первая мысль, когда Кипрей предложил выйти за него. Точно так же думает каждая девушка в Подленце. Ну, почти каждая. Кроме дурочек, верящих в любовь.

Что же мне теперь делать?

Избавленная от необходимости участвовать в медовом месяце, я не чувствую ни облегчения, ни радости. Кипрей, должно быть, мнит себя моим спасителем – вон как щёки надул, того гляди лопнут. Ни ногу ломать не нужно, ни с отродьями сражаться. Живи да радуйся.

Просто Кип – парень, и он не знает, что бывает с девушками-брошенками.

Весть о разорванной помолвке напечатают в газетах и растащат по всей Остане. Люди будут судачить, искать и находить во мне все мыслимые и немыслимые изъяны – ведь должна быть причина, почему парень отказался от женитьбы! И это ещё полбеды.

В моём табеле жизни, главном документе любой останки, появится позорная запись: «Отвергнута женихом». А уж это грязь, от которой не отмыться. После такого не берут замуж, но самое ужасное – накладывают обет оседлости. Я никогда, никогда не смогу уехать из Подленца. Как подумаю об этом – хочется выть.

Правда, я знаю о случае, когда отвергнутую позвали замуж. Вскоре после свадьбы она пропала, а через неделю безутешный вдовец надумал жениться вновь – и опять на брошенке. К её счастью, свадьба не состоялась, потому что в сарае у мужчины нашли бочку с отрезанными головами всех его жён. Их было пять.

Я смотрю сквозь Кипрея и чувствую, как силы вновь наполняют мышцы. Оказаться в списке жертв какого-нибудь кровопийцы – точно не для меня. Секунды отчаяния позади, в голове и теле пульсирует решительность. Теперь мне ясно, что делать.

Вскочив, я перемахиваю через зубец башни.

– Ру! – с отчаянием вскрикивает Кипрей.

Через мгновение я вижу его перекошенное лицо. Румянец схлынул, и кожа сделалась серой. Одарив бывшего жениха ухмылкой, я осторожно лезу вниз. Я уже не сержусь на Кипрея. Он, конечно, дурачок, но мой дурачок. Наша дружба – лучшее, что было у меня в Подленце.

– Кип! – я запрокидываю голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

– Да?

– Выбирай Мальву. Она ничего.

***

После встречи с Кипреем мне надо побыть одной. Вместо того, чтобы свернуть к пруду и короткой дорогой вернуться в город, я бесцельно брожу по опушке. Пинаю кучи старой хвои и думаю о бесовках. Дался им наш лес! Будь я могущественной колдуньей, создала бы себе летучего медведя из глины и умчала куда глаза глядят. Можно, конечно, сделать и лошадь, но зачем мелочиться? Мне всегда нравились медведи.

Так всё-таки, на кой бесовки торчат в нашем захолустье? Говорят, они вроде как подпитываются силой леса, но кое-что тут не сходится. Переворот бесовки пытались устроить в столице – значит, достаточно долго жили там. А я, хоть и не покидала ни разу Подленеца, обглядела карту в кабинете «Родной истории» со всех сторон. Нету вокруг столицы никаких лесов. Как же там выживали и, главное, колдовали бесовки?

От раздумий меня отвлекает дикое гиканье. У Рогатого камня, негласной границе человечьих и бесовкиных земель, играют мальчишки. Одни держатся подальше от леса: рубят осоку деревянными мечами, переглядываются, хихикают и подначивают друг дружку: «Ты иди! Нет, ты иди!». Остальные, их большинство, набирают воздуха и ныряют в лес, будто в холодную воду. Самые отчаянные ещё и покрикивают: «Бесовки-бесовки, отведайте морковки!» – и делают похабные движения бёдрами. Кто зайдёт дальше и проорёт громче – тот и победил.

Эта игра старее, чем прятки. Кип, Таран и другие тоже соревновались на смелость. Правда, бывший жених никогда не приближался к деревьям. Он был из тех, кто рубит осоку. А Таран – из тех, кто выигрывает.

По коже бегут мурашки. Каково Кипу будет там, в лесу? Как он справится, если на него нападут? Дурак, какой же дурак. Да, парни всегда возвращаются с медового месяца, но не каждый в целости и сохранности. У Еговы в прошлом году вышибло глаз. Волек вернулся больным – говорили, бесовки прокляли его – да так и не оправился, умер зимой. А у Феда помутился рассудок: в каждой встречной девушке он видел свою невесту, сгинувшую в лесу. Правда, он не бросался к ним с объятиями и поцелуями, а почему-то пытался изгрызть лицо. Его родителям пришлось посадить сына под замок.

Да взять хоть моего забулдыгу-отца: матушка рассказывала, что до медового месяца он был завидным женихом, а после стал никудышным мужем. Однажды, расчувствовавшись от бражки, отец мутным взглядом уставился на мать и пробормотал: «А я ж, правда, тебя любил». Она не сдержалась и с болью спросила: «Так что ж перестал?» Тогда он впервые ударил её.

Я не встала на защиту матери – мне было семь, и я испугалась, что тоже получу пощёчину. Убежав в свою комнату, я залезла под одеяло и зажала уши, чтобы не слышать новых ударов. Не знаю, были они или нет. Когда руки затекли, я опустила их и расслышала: отец что-то рассказывал матери – нудно, как старик Гавро. Не уловив ни слова, я погрузилась в тревожный сон. А на утро мать словно подменили. Она стала тише и настороженнее, но в то же время злее.

Вернувшись в город, я чувствую, что вокруг словно сгущается воздух. Хочется расстегнуть ворот рубахи. А заодно спрятать лицо в капюшоне. Все, кого я встречаю, либо пялятся на меня во все глаза, либо поспешно отводят взгляды.

Догадаться, что происходит, несложно: пока я гуляла, новость о расторгнутой помолвке разнеслась по городу. Теперь каждая собака знает, что одной брошенкой в мире стало больше.

Ну и пусть!

Нет, не пусть.

Я злюсь на себя за то, что мне не всё равно. Не всё равно на их мнения. На шепотки и переглядки. Нахмурившись, я стремительно пересекаю площадь Трёх защитников. На каждый шаг приходится слог: «Мне пле-вать! Мне пле-вать!». Ботинки мелькают всё быстрее, но тут я натыкаюсь на преграду.

– Смотри, куда прёшь!

Осташка потирает плечо и морщится. Если б она была змеёй, яд сочился бы у неё не из желёз, а прямо из чёрных глаз. Так и жалит взглядом!

Да Осташка, пожалуй, и впрямь похожа на змею – гибкая, плоскогрудая, и серо-зелёное платье облегает её, как чешуя. Вообще-то нам не советуют носить такую одежду до замужества, предпочтительны штаны и рубахи, но строгого запрета нет.

Зато есть лазейка в законе: если девушку изнасилуют, когда на ней юбка или платье, преступник отделается несколькими нравоучениями, а жертва, она же – провокаторша, загремит в Красный мешок. Да не на месяц, как при обычной потере невинности, а на три.

Так что Осташка рискует. Правда, несильно: на моей памяти в Подленеце было всего два изнасилования. Убийств, грабежей – тоже немного. Если не считать резчика голов, у нас тишь да гладь. Город слишком мал и все друг за другом присматривают. Как в хорошем, так и в плохом смыслах.

Понятно, на что Осташка надеется. Красивое платье на гибком теле (не сдержавшись, я морщусь от зависти) – последний шанс для неё. К следующему году подрастут новые невесты, и змеюка станет вторым сортом. Те, кто не вышли замуж в год своего восемнадцатилетия, остаются одинокими. На всю жизнь. Нет, конечно, бывают счастливые исключения. Но они так же редки, как преступления в Подленеце.

Мой взгляд задерживается на Осташкином подоле. Он темнее, чем верх. Почти чёрный. Раньше я этого не замечала, хотя уже видела это платье.

– Чего уставилась?– шипит Осташка, одёргивая подол. – Не хочешь извиниться? У меня будет синяк.

– Ага. Не заметила тебя, – бурчу я.

Думаю, это сойдёт за извинение. Ни огрызаться, ни язвить не хочется. Тем более, я действительно чуть не сбила змеюку с ног.

А вообще – нечего ошиваться на окраине города!

Обогнув Осташку, я продолжаю путь.

– В ратушу бежишь? – Несётся в спину. – Вот и правильно. Поспеши, а то скоро закроется.

– До свадьбы ещё два дня. Мало ли, что может случиться. – Обернувшись на ходу, я одариваю Осташку лукавой улыбкой. – Хотя, конечно, с некоторыми уже всё ясно. Чуда ждать не стоит. – Остаётся лишь добавить притворный вздох.

Я прекрасно понимаю, на что намекает змеюка – на позорную запись в моём табеле. Пара дней отсрочки – и на имя отца придёт штраф. Брошенке нельзя скрывать своё положение. Это роднит нас с теми, кто потерял невинность до свадьбы, только в их табелях пишут другое: «Доступная».

Осташка что-то бормочет вслед. Кажется, призывает быть осторожной. Это что, угроза? Я оборачиваюсь на мгновение и бросаю смешок.

Уверена, Кипрей последует моему совету и выберет Мальву. Будь Осташка полюбезнее со мной, да и с другими, я могла бы устроить её судьбу. А помогать змеюке – себе дороже.

И Мальва, и Осташка хороши собой, но обеим чего-то не хватает, чтобы получить предложение. Мальва тихая и робкая, в ней не достаёт огонька. А Осташка будет сварливой и требовательной женой, это уже сейчас заметно.

Я бы тоже оказалась в списке «чего-то не хватает», если бы не Кипрей…

А впрочем, я всё-таки тут. В списке.

Дома точно ждёт взбучка, и я не спешу показываться отцу и матери на глаза. Ноги сами приводят в кабачок «Солнцеворот» или, как его называют завсегдатаи, «У Альты».

Вот и моё «чего-то не хватает»: во мне маловато благопристойности. Я люблю ходить, куда не положено. И водиться с теми, с кем не следовало бы.

Хотя девушкам можно посещать некоторые кабаки и даже работать в них, такое поведение, мягко говоря, не поощряется. Добропорядочная останка должна проводить свободное время дома. С родителями, если не замужем. С супругом и детьми, если её судьба, по мнению большинства, сложилась удачно. А кабачок «У Альты» – для брошенок и тех, кого ни разу в жизни не звали замуж. Унылое место, где скапливаются одиночество и неустроенность.

Так считают те, кто ни разу тут не был.

Хозяйка «Солнцеворота» встречает меня широченной ухмылкой, совершенно не стесняясь беззубого рта. До Альты кабаком владел её отец. За жизнь он не обзавёлся ни сыном, ни зятем, ни каким-другим преемником. А потому, одряхлев и ослепнув, передал заведение дочери. Уж не знаю, по совпадению или нет, но вскоре в «Солнцеворот» перестали наведываться посетители. А вот посетительниц, наоборот, с каждым днём становилось больше. Так заурядный кабачок превратился в пристанище для одиноких женщин.

Тут совсем не уныло, что бы там не болтали. На каждом столе стоит глиняная кружка с букетиком полевых цветов: они маленькие, встрёпанные и трепетно жмутся друг к дружке. По тёмным стенам вьются алые, белые и золотые узоры, нанесённые рукой Горбатой Зольги. А запах в кабаке стоит такой, что слюна моментально наполняет рот. Вот сейчас воздух пропитан картофельной запеканкой с беконом, сыром и зеленью. Любой мужчина, попробовав стряпню Альты, облизал бы пальцы до костей и умолял о добавке. Да только мужчинам зазорно ходить в «бабское» место.

– А я говорила: будешь сюда наведываться, подцепишь от нас какую-нибудь заразу. Вшей или безбрачие, – произносит Альта вместо приветствия.

– Мне как обычно, – отвечаю я.

Плошка горячего бульона по секретному рецепту хозяйки (впрочем, никакого секрета тут нет – в суп просто вливается рюмка крепкой настойки) кому угодно вправит мозги. А мне как раз это и нужно. Хоть я и знаю, что хочу сделать, но пока не представляю, как. Надо всё хорошенько обдумать.

Альта, опустив плошку на стол, подсаживается ко мне. Слышу, как скрипят стулья и шуршат шаги. Посетительницы – Дубрава, Луфья, Полуносая Мида, Горбатая Зольга и другие – берут меня в кольцо. Вскинув голову, я скольжу взглядом по знакомым лицам. Чего им нужно? В глазах женщин – настороженность. В моих, думаю, тоже. Я не замечаю, кто первой протягивает руку, но вскоре все они кладут ладони мне на плечи. Прикосновения легки и ненавязчивы, от рук исходит тепло, но я всё равно вздрагиваю.

Это что, какое-то посвящение в старые девы?

«Нет, глупая, – подсказывает внутренний голос, – обыкновенное утешение».

– Как ты? – Альта прищуривается.

– Хорошо. Я хорошо. – Судя по лицам, женщины не верят, и тогда я рявкаю: – Всё хорошо!

Посетительницы покачивают головами и медленно расходятся, как круги на воде. Шуршат подолы. Здесь любят юбки и платья – никто уже не может указывать этим женщинам, что носить.

– Ну, раз орёшь – значит, точно правда, – насмешливо замечает Горбатая Зольга.

Я не до конца понимаю, что чувствую из-за разрыва с Кипреем. Так много всего – аж в груди тесно. Картинки несложившегося будущего всё ещё мельтешат перед глазами: сломанная нога, свадьба, отъезд. Новая жизнь. Я встряхиваю головой, отгоняя видения, и залпом выпиваю секретный бульон.

Пора подумать о том будущем, над которым я имею власть.

Пора подумать о побеге из города.

Вот он – мой, пока ещё не спланированный, план.

– Не сейчас, – шепчет Дубрава. – После медового месяца.

Она, единственная из всех, по-прежнему стоит рядом. Тяжёлые руки скрещены на груди, густые брови сведены к переносице. На меня не смотрит.

– Что? – вырывается у меня.

– Через горы – никак. Там нужна особая подготовка. Крюки, верёвки. Поэтому через лес, до границы с Веленией, там есть свой человек.

– Да о чём…

И тут я понимаю.

– Ты тоже? Тоже хочешь…

Кивок. Едва заметный.

– Почему через лес? – шепчу я. – Там же бесовки.

– После медового месяца их будет поменьше, так ведь? – она кидает на меня многозначительный взгляд, и я чувствую себя маленькой девочкой, хотя Дубрава всего на год старше.

– Надо всё обсудить. Что мне делать? Что взять с собой? – я стараюсь говорить одними губами, но на нас всё равно оборачиваются.

Не знаю, можно ли доверять женщинам, собравшимся тут. А самой Дубраве – можно? Узнай о моём плане Осташка, я тотчас загремела бы в Красный мешок. Сидела бы на голых камнях, отполированных сотнями задниц. Глазела на стены, кричащие одним алым словом: «Позор! Позор! Позор!» От одной мысли об этом – мороз по коже.

– У Рогатого камня, в день свадьбы, после заката, – успевает произнести Дубрава, и дверь «Солнцеворота» распахивается от мощного пинка.

Подпрыгнув на месте, я бьюсь коленями о стол. Пустая плошка, опрокинувшись на ребро, катится к краю.

На пороге стоит молодой мужчина. Я никогда не видела его раньше. У него тонкое, вытянутое лицо с широко расставленными глазами. Поверх узкой рубахи надета зелёная жилетка, а штанины заправлены в высокие сапоги. Так в Подленеце не ходят. От того, как не по-местному выглядит гость, у меня пресекается дыхание.

Плошка падает на пол. Незнакомец бросает быстрый взгляд на неё, а следом на меня.

– Думал, это каба-а-ак! – тянет он.

– Так и есть, почтенный господин, – отвечает Альта.

– Больше похоже на… – гость, покачиваясь, осматривается, – кружок выши… вышива-а-альщиц. Или вяза-а-альщиц. – Справившись со сложными словами, он победно икает.

– Вы видите тут спицы или пяльцы? – осведомляется хозяйка.

Незнакомец медленно поворачивается к ней и выпучивает глаза.

– Ты что, баба, хамишь? Мне?

– Ни в коем случае, почтенный господин.

– А, ну вас к отродьям! – Он отмахивается.

– Да не туда, не туда! – орут с улицы мужские голоса; грохочет хохот. – Ишь, прыткий! Пошли, столица, отведём в нормальное место!

Незнакомец, ещё раз бросив на меня взгляд, вываливается наружу.

– Это ещё кто? – хмурится Дубрава.

– Столичный. – Альта презрительно кривит губы. – Утром приехал. Говорят, хочет поглазеть, как проходит общая свадьба. У них же такого нет.

– А, ну да, – вспоминаю я, – года три назад тоже приезжали.

– Ездют, любопытничают, нет шоб самим на бесовок пойти…

– Ой, Луфья, жуй-ка лучше своё свиное копытце.

– А я шо, я ни шо.

Мой взгляд беспокойно прыгает по лицам: заметил ли кто-нибудь то же, что и я? Похоже, нет. Все возвращаются к своим питью, еде и тихим разговорам. Никто, вообще никто не увидел ничего странного. Кроме меня. По коже бегут мурашки.

Деля кров с пьяницей-отцом, я с детства на глазок умею определять, насколько глубоко человек утонул в бочке с бражкой. Готова поклясться, незнакомец из столицы не намочил и пяток. Он трезвее меня.

Глава 2

По дому разносится храп. В воздухе висит запах перегара и рвоты. На мою удачу, отец напился и впал в забытье. Сегодня у него даже был повод: нерадивую дочь отвергли накануне свадьбы, и его тонкая душа не выдержала такого позора. Ха.

А вот матушка не спит. Караулит, привалившись к дверному косяку кухни. Интересно, попробует ли влепить затрещину? Когда я была девчонкой, мать не брезговала поркой и оплеухами, но однажды я перехватила её руку, впившись отросшими ногтями в запястье. Я до сих пор помню это ощущение: как пальцы продавливают сухую кожу, а грудь распирает от страха и злой радости. Больше матушка меня не трогала. Решится ли сегодня? Жаль, что я недавно постригла ногти.

Сжав кулаки, я смотрю в холодные серые глаза. Даже немного обидно, что мне достались отцовские, похожие на переспелые вишни. «Тёплые» и «по-своему добрые», если верить словам Кипрея.

– Знаю, ты хотела сбежать, – медленно произносит мать.

Кровь покидает сердце и приливает к скулам. Я наклоняюсь, чтобы стянуть ботинки и спрятать покрасневшее лицо. Невероятно, что мать так быстро пронюхала о моём плане! Как и откуда? А главное: успела ли донести на меня?

– Не понимаю, о чём ты. – Я кидаю на неё осторожный взгляд.

– Ну не сбежать. – Мать морщится и подтыкает край рубахи, выползший из-за пояса юбки. – Ты хотела уехать. После медового месяца. С Кипреем.

Сдержав выдох облегчения, я разгибаюсь и повожу плечом.

– Этому не бывать, ты же знаешь.

– Да. Будешь и дальше жить со мной и отцом. Пока не помрём. А после, – она разводит руками и вдруг переходит на шёпот: – Будешь одна. Одна, Рури. Совсем одна.

Я не понимаю, что чувствует мать. Почему говорит это? Что выражает её странный тон? Бить меня она явно не собирается. Ругать, похоже, тоже. Так чего она хочет? Неужели, как женщины в кабачке, матушка надумала мне посочувствовать?

Я ошибаюсь.

– Это хорошо. – Она глядит в упор. Холодные, рыбьи глаза. Из-за них на языке привкус селёдки. – Тебе, и правда, лучше остаться одной. Незачем таким выходить замуж. Плодить дурную кровь. Так правильней.

Мать отворачивается, скрывается в кухне и прикрывает дверь, а я какое-то время стою в прихожей. Вот, значит, как. Матушка не рукой ударила, не отцовским ремнем, а словом. Дурная кровь. Я – дурная кровь.

Изо рта, как карканье, вылетает хриплый смешок. Отец замолкает на мгновение, а потом начинает храпеть вдвое громче. Стряхнув оцепенение, я иду в свою комнату. Шаг бодрый, пружинящий. А в чём, собственно, матушка не права? Я брошенка, а когда нарушу обет оседлости, стану преступницей. Как же меня называть, если не дурной кровью?

Жаль, что Дубрава хочет бежать после медового месяца, а не раньше. Я бы хоть сейчас сиганула в окно и помчалась к Ближним горам. Вот только одной, боюсь, мне не выжить. А Дубрава выглядит как человек, который может разорвать любое отродье голыми руками. А ещё ей, кажется, можно доверять. Да и план у неё вроде бы имеется. Надеюсь, завтра она поделится со мной подробностями. С этими мыслями я падаю на кровать, натягиваю одеяло до самой макушки и проваливаюсь в сон.

– Рури! – кто-то встряхивает меня за плечо.

Я распахиваю глаза и вижу матушкино лицо. Седые прядки выбились из причёски – висят и покачиваются перед носом, как паутина. Мой взгляд проясняется, и голова тоже. У матери дрожат губы, щёки блестят от слёз. Первая мысль: случилось что-то плохое. Вторая: кто-то умер. Третья: отец. Ёкает сердце, и я резко сажусь в кровати. Неужто допился?

– Рури, вставай. – Матушка вытирает лицо рукавом. – Нужна помощь.

Я мигом натягиваю штаны, застёгиваю рубаху и вслед за матерью выхожу за дверь. У меня нет ни единого сомнения: в соседней комнате стынет отцовский труп. В голове всплывает неожиданная картинка: мне три или четыре года, я устала идти, и он сажает меня на плечи. Страшно: вдруг упаду? А отец говорит: «Не бойся. Ты же храбрая девочка, Ру», – и крепко-крепко сжимает мои лодыжки. У него шершавые, тёплые ладони, и его прикосновение говорит: удержу. Во что бы то ни стало – я тебя удержу.

Иногда он не пил и бывал хорошим.

А сейчас я увижу его бездыханное тело. Во рту пересыхает, слюна будто превращается в песок. И в желудке – тоже песок, тяжёлый и рыхлый. Из такого хорошо лепить куличи. Картинка в голове меняется: пруд, жара, отец протягивает мне деревянную формочку, которую сам смастерил…

Переступив порог, я зажмуриваюсь от страха, и всё же сквозь ресницы вижу: отец, помятый, но живой, стоит в углу у входной двери. Он борется с вешалкой, пытаясь отнять у неё форменный китель.

Глаза щиплет от глупых слёз. Проморгавшись, я замечаю на скамье маму Висы – госпожу Доборею. В её лице ни кровинки, взгляд устремлён вниз, а в руках стиснута книга. Я перевожу непонимающий взгляд на матушку, а потом снова на книжку. С ней что-то не так. Страницы набухли и потемнели, обложка выгнулась, точно от боли. С корешка срываются капли и разбиваются об пол: плюм-плюм. Несмотря на покорёженный вид, я узнаю книгу. «Сказки и песни для благочестивых девочек». Виса любила читать её у пруда.

У пруда.

Я опять смотрю на матушку, потом на Доборею, и всё понимаю.

Предчувствие не обмануло меня. Кое-кто действительно умер. Только не отец.

Матушка, будто очнувшись, говорит мне:

– Рури, ты ходила вчера к пруду?

Я шумно сглатываю, и госпожа Доборея поднимает на меня взгляд. Глаза у неё красные и пылающие, как раскалённые угли. Она уже отплакалась, и теперь… что теперь? Ищет виновных? Жаждет мести?

– Нет, – выдавливаю я, и собственный голос кажется мне бесконечно лживым.

– Разве ты не лазила вчера на башню? – хмурится мать.

– Лазила. Но вернулась другим путём, по опушке. Меня видели мальчишки: Биш и другие. – Почему мне хочется оправдываться? – А что случилось? – Самое время притвориться дурочкой.

Несколько мгновений в прихожей звенит тишина – мерзкая муха, посидевшая на мертвечине, а теперь летающая по дому. Она несёт на лапках и крыльях следы трупного яда. Хочется прихлопнуть.

– Виса, – наконец выдыхает матушка, – погибла. Доборея хотела спросить…

– Ты видела её, Рури? – мать Висы не моргает; с книжки больше не капает вода. – В последний раз? Видела?

Я мотаю головой. Это правда. Сущая правда! Почему же меня не покидает ощущение, будто я что-то скрываю? И отчего мне кажется, что мать Висы думает так же?

Невольно я кидаю взгляд на отца. Лучше бы я этого не делала. Он смотрит так, словно у меня завелись вши и блохи. Смерть Висы отсрочила семейный скандал, но в конечном итоге усилит его. Теперь я не просто брошенка, а брошенка, которую в чем-то подозревают.

Я ведь, и правда, частенько ошиваюсь у пруда.

– Ты точно никого не заметила? – настаивает матушка. – Может, у башни? Или на опушке?

На дверь обрушивается стук, и все мы, кроме застывшей от горя Добореи, вздрагиваем. Мать открывает, и в дом вваливается господин Рожег. Он – отец безумного Феда, которого я вспоминала вчера во время прогулки. Примерно тогда же лёгкие Висы, должно быть, наполнялись водой.

Редкие седые волосы Рожега торчат во все стороны, от одежды несёт потом и бессонной ночью. Прозрачно-голубыми глазами, да и всем вытянутым лицом, он сейчас слишком похож на своего сына. Пугающе похож.

Мать обхватывает себя руками и кидает на меня быстрый взгляд. Да что происходит, отродья побери?

– Не вернулся? – хрипло спрашивает отец.

Рожег качает головой и, потупившись, бормочет в сторону Добореи:

– Это не Фед, Добо. Я знаю, он не стал бы. Фед, мой Федик, он – хороший мальчик…

Я ловлю себя на мысли, что все отцы говорят так о сыновьях. Даже если отпрыск пытался отгрызть кому-то нос. А вот про дочь, какой бы добропорядочной она ни была, редко такое услышишь.

Доборея переводит на Рожега немигающий взгляд. В комнате опять воцаряется молчание. Тяжёлое, невыносимое. Чтобы не слушать его, не быть в нём, я спрашиваю:

– Фед сбежал?

Вспоминается, как нынешней зимой он подкараулил меня на тропе, ведущей к башне. Тогда Феда ещё не запирали в доме, хотя все видели: с головой у него не порядок. Поначалу его нападения не несли большого вреда, но со временем становилось хуже. Он хватал девушек за руки – с такой силой, что оставались синяки. Вцеплялся в одежду – да так, что она рвалась. Волок жертв за собой – ничуть не беспокоясь о том, хотят ли они идти с ним.

Вот и меня Фед тянул, точно ослицу на привязи, и всё приговаривал: «Я спасу тебя, Луда. Спасу!» Тропа осталась позади, он волок меня через сугробы, и снег забивался в сапоги. Таял, пропитывая шерстяные чулки. Почему-то мне лучше всего запомнился этот мокрый снег – наверное потому, что он выражал безысходность. Как я ни вырывалась, как ни упиралась, ничего не помогало. Фед и раньше был крепким, но безумие придало ему ещё больше сил. Понимая, что сопротивление приносит мне лишь боль, я приказала себе расслабиться и идти за ним. Проваливаясь по колено в мягкий пухляк, я осипшим голосом бормотала: «От кого, Фед? От кого ты хочешь спасти меня? Мы не на медовом месяце. Бесовок тут нет». Он остановился, обернулся через плечо и шёпотом повторил: «Бесовок нет». Тогда я продолжила: «Луды тоже нет. Это я, Рури, помнишь меня?». Медленно моргнув, Фед выпустил мою руку, осел на колени и принялся молотить кулаками по голове. Дикий крик полетел над полем. Недолго думая, я припустила прочь.

Мне повезло. Следующая, на кого он напал, лишилась кончика носа и стала завсегдатаем «У Альты».

– Это случилось ночью, когда я пришёл сменить отхожее ведро. – Рожег возвращает меня из воспоминаний. – Федик обычно спал, но не в этот раз. Он толкнул меня и убежал. – Отец Феда бросает на Доборею беспомощный взгляд. – Он не мог, Добо. Клянусь жизнью, не мог!

– Никто не обвиняет ни Феда, ни тебя, – понимая, что Доборея не ответит, мать берёт слово.

– Мы найдём его, – гудит отец, непослушными пальцами застёгивая верхнюю пуговицу рубахи. – Соберём отряд, отправимся на поиски. Кинем все силы, чтобы отыскать твоего сына.

В его голосе слышится решимость. Я удивлённо покачиваю головой: надо же, кто-то вспомнил, что он у нас – главный страж города. Пусть и пропахший вчерашней рвотой.

– А убийца? – Доборея прижимает к груди мокрую книгу, словно компресс от боли. – Если ты кинешь все силы на поиски его сына, кто будет искать убийцу моей дочери?

Отец крякает и, не попав в рукав кителя с первого раза, говорит:

– Убийцу мы тоже поищем. Но ты должна понимать, Доборея: шансы невелики. Люди не всегда тонут от того, что их толкают в воду.

Мать Висы вздрагивает, как от пощёчины.

– Она не самоубийца! Она не делала этого! – теперь Доборея говорит точь-в-точь как Рожег: «Федик не стал бы. Он не мог».

– Юс имеет в виду, – вступает матушка, – что утонуть можно по случайности. Никто не говорит, что Виса сама…

– Она каждый день гуляла там. Каждый. День! – книга дрожит в руках Добореи.

Отец снова крякает. Одёрнув форменный китель и нахлобучив фуражку, он поворачивается к двери. Краем глаза я замечаю облегчение на его лице. Говорить с Добореей, просто смотреть на неё – в тягость отцу. Как и находиться со мной в одной комнате. Он кладёт ладонь на ручку, нажимает, заносит ногу…

– Надо допросить Тарана!

То, что вылетает из моего рта – полная неожиданность даже для меня самой. И всё же – это здравая мысль. Виса почти ни с кем не общалась, но с Тараном порой разговаривала. Вернее, слушала его россказни. Я пытаюсь убедить себя, что вспомнила о нём лишь потому, что он был женихом Висы. Однако мне навязчиво мерещатся его пальцы на тонкой шее. Руки с вечно вспученными венами, опускающие под воду маленькую Висину голову.

Отец оборачивается и смотрит на меня с недовольством и недоумением. К его щекам приливает кровь. Глаза по-прежнему мутны. Закон в его лице сегодня явно не в форме.

– До-про-сить? – по слогам повторяет отец.

– Спросить, – поправляюсь я.

– Без надобности. Таран наверняка весь день провёл с… – он багровеет. – Кипреем.

– Нет. – У меня такое чувство, что я рою себе могилу, но не могу остановиться. – Мы с Кипом встречались вчера. На башне. А с Тараном он виделся утр…

– Всё! – рявкает отец; его лицо, кажется, готово лопнуть и залить тут всё кровью. – Молчи, слышать тебя не могу!

Толкнув дверь, он вываливается наружу. Створка с грохотом закрывается, но не мешает отцовской ругани проникнуть в дом.

– Я слышал про помолвку, – бормочет Рожег, пятясь к выходу. – Мне жаль, Рури. Знаешь, Федик… может быть, в следующем году он захочет выбрать себе невесту… ну, когда выздоровеет. Ему лучше. Правда, лучше. Я скажу ему о тебе. Ну, когда он найдётся. Скажу ему.

Я не знаю, что ответить. Не понимаю: Рожег издевается, несёт чушь из-за волнения или говорит всерьёз? Не думает ли он, что делает мне одолжение? В одном я уверена точно: никогда, ни при каких обстоятельствах я не пойду замуж за сумасшедшего. За человека, способного впиться зубами в лицо девушки. Если не получится сбежать – лучше уж в пруд.

Может, Виса тоже так думала?

Постепенно дом пустеет: уходит Рожег, матушка уводит Доборею, и я остаюсь наедине со своими мыслями. Идти никуда не хочется. Учебка сегодня закрыта, в домах вовсю идут приготовления к общей свадьбе.

Женщины намывают и начищают дома до блеску, украшают пышными лиловыми гортензиями и белыми лютиками, вешают на двери невест и женихов алую букву «М». Она – многозначный символ: во-первых, «М» как бы состоит из двух отраженных половинок, точно жених и невеста, а во-вторых, напоминает о медовом месяце в Мёртвом лесу. Мужчины в то же время, собравшись на главной площади, мастерят общие столы – дел там на час, а разговоров и ругани на день.

Всюду, куда не зайдешь, пахнет пирогами и утюгами – готовятся угощения и наглаживаются брачные одежды. У всех на устах одно слово: «Завтра». Завтра женихи и невесты Подленца пышно отметят свадьбу, проведут свои первые брачные ночи, а на рассвете отправятся в лес.

Кто-то из девушек так же, как и я, не рвётся на медовый месяц, но большинство готово бежать за своими мужьями – хоть в когти к бесовкам, хоть отродьям в пасти. Дурочки верят, что истинная любовь, как покров, укутает молодожёнов и отведёт колдовство.

Сложно их винить: эту ерунду нам с малолетства скармливают в учебке, на уроке «Семейных ценностей». Так и вижу, как госпожа Ликода улыбается, не разжимая губ, а потом сладко-сладко тянет: «Любо-о-овь! Вот что сбережёт вас самих и ваших супругов. Нету такой силы, которая могла бы противостоять любви-и-и». Она глядит исподлобья, поначалу с благоговением, но вскоре взгляд суровеет. «А если не любите мужа, то нет вам спасения. Сгинете, сгинете в лесу!» Сама она вернулась с медового месяца без переднего зуба – отродье вышибло.

Перед глазами проплывают, кружась и хихикая, мои соучебницы. Как они будут там, в чаще? Справятся ли? Тиша, Услада, Мальва…

Мальва, которую, возможно, я обрекла на смерть.

Да что ж такое. Куда ни глянь, куда ни плюнь – угодишь в напасть. Не пойдёшь в лес – останешься на всю жизнь одинокой. А пойдёшь – можешь и не вернуться. Бесовка подери, какой богатый выбор!

На скамейке у двери я замечаю Висины «Сказки». Странно, что Доборея забыла их. А может, нарочно оставила? Как напоминание для главного стража города? Или потому, что мокрая холодная книга обжигала ей пальцы, напоминая о мёртвой дочери? Я собираюсь оставить «Сказки» на скамье, но внутри беспокойно: как бы родители не выкинули. Взяв искорёженную книгу, я отношу её в свою комнату и возвращаюсь в прихожую. Надеваю накидку, выхожу во двор.

Проведу, пожалуй, весь день на башне – к неудовольствию местных ворон. Пусть город тонет в предсвадебной суете. Без меня! А я усядусь на старые камни и буду думать о новой жизни. У меня тоже есть шанс на кое-какое будущее. Завтра у Рогатого, после заката, мы встречаемся с Дубравой. Стоит признать, она выбрала самое верное время и место. Пока все будут пировать да плясать, мы обсудим план побега.

До сумерек я бесцельно лазаю по башне: то поднимаюсь на вершину, то спускаюсь к подножью. Не даю покоя ни ногам, ни воронам. Зато мысли в порядке. Теперь я, как большинство сегодня, думаю об одном: «Завтра-завтра-завтра». Только для меня оно совершенно другое. Раскрашенное яркими красками, пропитанное запахом дороги, зовущее – далеко и навсегда.

Когда небо переодевается из красного в сиреневый, я бросаю последний камешек в город, спускаюсь с башни и отправляюсь домой. Надеюсь, отец уже напился и вырубился, или на полпути к этому. Я в него верю. Сегодня есть два возможных повода: радость от того, что Фед нашёлся, или огорчение от того, что нет. Да и вчерашняя причина никуда не делась: мы с Кипом подарили отцу возможность не просыхать годами.

Издалека доносится нескладная музыка: трубачи, скрипачи и бандурщики репетируют перед завтрашним выступлением. Каждый год они играют одно и то же, а вот поди ж ты – никак не разучат мелодии. Кто-то из музыкантов снова сбивается, и все инструменты умолкают. Кроме скрипки. Оставшись в одиночестве, она нервно плачет под вечерним небом.

Подойдя к дому, я замираю в недоумении. На двери висит большой деревянный знак – алая буква «М». Кто-то ошибся или нарочно, для смеху, пометил жилище «брошенки». Я кручу головой туда-сюда, пытаясь найти виновников. Никого. Тут либо мальчишки во главе с Бишем постарались, либо змеюка-Осташка. А, может, и правда – всего лишь ошибка? Поднявшись на крыльцо, я вцепляюсь пальцами в букву и тяну на себя, но не успеваю её отодрать. Дверь распахивается.

– Ру-ури! – ревёт отец.

Обдав запахом бражки, он обрушивает руки мне на плечи и втаскивает в дом. Из-за резкого движения я спотыкаюсь о порог, но отец не даёт мне упасть. Он крепко держит меня и потряхивает – с каким-то странным довольством, точно свинью-копилку, набитую монетами. Взгляд плавает по моему лицу. Глаза отца похожи на запотевшие стёкла, так и хочется протереть их рукавом, чтобы прояснились.

– Пусти! – я дёргаюсь в сторону, и тиски разжимаются.

– Не знаю, как ты это сделала, – говорит отец заплетающимся языком. – И знать не хочу. Пускай. Главное, теперь всё. – Он рубит воздух ребром ладони. – Всё правильно будет. Как надо! Как должно!

– Ты о чём? – я настораживаюсь.

– О чём, пф-ф? – отец надувает щёки и с шумом выпускает изо рта воздух. – О свадьбе! О медовом месяце! О лесе! О чём ещё? Пойдё-ёшь, как миленькая пойдёшь. Всё будет, как должно.

Я отступаю в сторону и, стягивая ботинки, бормочу:

– Совсем допился.

А потом замираю.

Схваченная отцом, я не сразу заметила, что воздух в доме переменился. Утром тут пахло по-обычному – деревом, старыми половиками, варёной картошкой и перегаром. А сейчас – пирогом, утюгом и, тонко-тонко, почти не заметно, лютиками и гортензиями. Руки прижимаются к груди, чтобы придержать рвущееся наружу сердце.

Буква на двери. Слова отца. Запах.

– Кто? – тяжело выдыхаю я. – Кто посватался ко мне? Кип? – Может, он передумал?

Из отцовского рта вылетает хриплый забродивший смешок. Развернувшись на пятках, он со второй попытки проходит в кухню и кричит:

– Бо-о-ося, а дочь-то у нас шутница!

Он так редко называет мать по имени, что я теряюсь ещё больше. Вместо того, чтобы заорать: «Да скажи, кто мой жених, отродья тебя побери!», я молча плетусь следом за отцом. Возле печи суета. У матери словно выросли две лишние руки и ноги, так быстро она двигается, так многое делает разом.

– Совсем, совсем не было времени на подготовку, – ворчит она, успевая бросать на меня суровые взгляды. – Не могла раньше сказать. Вот вечно ты!

– Что сказать? – окончательно сбитая с толку, я приваливаюсь к стене. – Если ты про жениха, так я сама ничего не знаю!

– Шутница! – фыркает отец, осушив стопку.

– Глупая девчонка, – беззлобно бросает мать.

Может, кто-то сделал мне предложение, а я забыла? От этой мысли хочется присоединиться к отцу: нахлебаться бражки и начать хихикать. Правда, желание быстро отступает. Лоб охватывает горячка, а ногам становится нестерпимо холодно. Так же холодно, как бывает, когда снег набивается в сапоги. В голове проносится: «Знаешь, Федик… может быть, в следующем году он захочет выбрать себе невесту… ну, когда выздоровеет. Я скажу ему о тебе».

А если – не в следующем?

А вдруг – в этом?

Еле шевеля губами, я спрашиваю:

– Фед нашёлся?

– Ой, Рури! – отец морщится, отмахивается и проглатывает ещё одну стопку.

– Повремени, – говорит ему мать, переключаясь с готовки на глажку, – завтра напьёшься.

Отец снова отмахивается, но неожиданно соглашается:

– Последняя. – Наливает и, не донеся до рта, добавляет: – Пред. Предпоследняя.

Мать закатывает глаза и наваливается на утюг. Под ним – серо-серебристое, кружевное, чуть расшитое бисером по подолу и рукавам. Моё брачное платье, заготовленное с прошлого года. Удивительно, что мать не разделалась с ним тотчас, получив известие о разорванной помолвке.

Я обхватываю лицо руками и сдавливаю.

Нет, нет, это не Фед. Не он, только не он! Просто Кипрей, остыв, решил восстановить помолвку. Пришёл к отцу, объяснил, что погорячился, и заново попросил моей руки. Тот, кто передумал однажды, может передумать и дважды. Больше-то свободных женихов у нас нет…

Нет же?

Голова превращается в раскалённую печку, из ушей того и гляди повалит пар, а изо рта – пироги бессмысленных восклицаний. В груди щемит, и ноги едва держат меня. Всё просто. Мой жених – не Кип и не Фед, а тот, кто сегодня лишился невесты. Больше мне незачем лезть к отцу с расспросами, я уверена, что догадка верна.

– Помогла бы хоть матери, что стоишь! – несётся мне в уши.

Развернувшись, я бегу в свою комнатушку. Если мать спалит пирог и прожжёт платье, я буду только рада.

Глава 3

Всю ночь я сижу на кровати, подтянув колени к подбородку, и думаю. Чем ближе к рассвету – тем темнее мысли. Для меня нет худшего исхода, чем стать женой Тарана. Это правда. Даже Фед кажется не таким страшным вариантом. Безумцы хороши тем, что могут запросто погибнуть по неосторожности – и никто особо не удивится. Да, я действительно думаю о том, что могла бы подстроить смерть Феда. Сделать то же самое с Тараном не получится. Ужиться с ним – тоже.

Зачем я ему? Почему он выбрал меня на замену Висе? Она была тихая, покладистая, совсем не такая, как я. Хотя откуда Тарану знать, что у меня на душе? Возможно, ему хватило нескольких черт, чтобы всё обо мне понять – и понять, конечно, неправильно. Решить, что я похожа на Вису.

Я не дружу с другими девушками на выданье, и она тоже была одиночкой. У меня не особо складывается с учёбой, а Виса преуспевала только в чтении и письме. Наконец, я не уродина. Далеко не уродина, и знаю это. Виса тоже была хороша собой. Среднего роста, с тонкой талией, блестящими тёмными волосами и живыми, хоть и печальными, карими глазами. Худее и бледнее, чем я, но это не так уж бросалось в глаза. Пожалуй, нас трудно было различить между собой, если глядеть издали.

А что, если Таран и вправду убил Вису?

Дверь распахивается, и я вздрагиваю. Мать, не поздоровавшись, принимается за упрёки:

– Ты белая, как поганка! Хочешь и нового жениха спугнуть? А вчера что делала? Закрылась, ни помощи от тебя, ни благодарности.

Я вскидываю подбородок. Если она замахнётся – перехвачу руку. А что делать, когда мать хлещет словами? Бить в ответ.

– Ты же не хотела, чтобы я выходила замуж. Плодила дурную кровь. – Кривлю рот в ядовитой усмешке. – Так чего стараешься?

Мать столбенеет. Лишь ноздри подрагивают, да покачиваются безжизненные паутинки волос.

– Может, кровь и не будет дурной, – медленно произносит она. – Если повезёт. Если родишь мальчика.

Откинув одеяло, я спрыгиваю с кровати и проношусь мимо. Слова матери жгут, будто она приложила к моему сердцу утюг. Наверное, ей самой ужасно хотелось сына, а вот поди ж ты – появилась я. Видно, мать считает женщин недостаточно хорошими, недостаточно умными и недостаточно сильными для этого мира. Просто-напросто недостаточными. Недолюдьми. Что ж, я давно об этом догадывалась. Она и к себе относится так же.

Если у меня будет дочь…

Хотя нет, нет! Никого у меня не будет. Моим мужем станет Таран, и я уж расстараюсь, чтобы не плодить его дурную кровь. В кабаке «У Альты» чего только не обсуждают.

Отродья побери! Почему Дубрава не сказала: «Давай сбежим завтра», и почему я сама не предложила это? Может, ещё не поздно? Надо найти её. Конечно, я знаю Дубравин ответ, но кровь бушует и мне хочется обмануть себя. Сказать, что побег возможен. Не после медового месяца, а сегодня. Сейчас! Разве горы так уж непроходимы? Я прекрасно лазаю по башне, одолею как-нибудь и кряж.

Ботинки, накидка, вслед летит упрекающий оклик матери. Я выбегаю на улицу и, чуть не сбив с ног старуху Луфью («Оголтелая!»), устремляюсь к «Солнцевороту». Дверь на засове, даже ставни закрыты. Ах да. Сегодня же свадьба, а значит, из всех кабаков работает только один – «Красный день». Я на миг закатываю глаза, вдруг поняв, что у названия есть второй смысл. Речь тут не только про праздник, но и про кровь. На втором и третьем этажах кабака располагаются комнаты. В обычное время в них никто не живёт, но раз в году они наполняются голосами и… другими звуками. Там молодожёны скрепляют свой брак. Проводят первую ночь.

Не думать, не думать об этом. О том, как Таран вжимает меня в кровать, давит всей горой мышц, и его патлы лезут мне в нос. Вот бы чихнуть на него хорошенько, забрызгав слюнями. Может, передумает липнуть ко мне?

– Кое-кому улыбнулась удача. Да, Рури? – скрипит над ухом.

Я оборачиваюсь. Старик Гавро оглядывает меня с ног до макушки. Глаза у него точно яйца перепёлки – навыкате, в крапинку и непонятного желтоватого цвета. А вокруг – гнездо из бесконечных бровей и глубоких морщин.

– Кто бы мог подумать, а? Я бы ломаного гроша не дал!

– О чём вы? – спрашиваю я, хотя и отродью понятно, что речь о замужестве.

Гавро цокает языком и качает головой.

– Даже не поздоровалась. Рури, Рури. Не завидую твоему женишку, – старик склабится.

– Вы первым со мной заговорили и тоже обошлись без приветствий, – бурчу я.

– Нет, ну кто бы мог подумать, – Гавро продолжает гнуть своё. – Редкостное везение. Второй жених за одну весну! Смотри, не упусти его. С твоим-то норовом. А этакий женишок легко ускользнёт, – со стариковских губ срывается смешок.

Ускользнёт. Я задумываюсь о смысле сказанного. Гавро имеет в виду, что муж будет изменять мне? Ой, ну это я переживу. Или старик намекает, что мой жених – вовсе не Таран? А тот, кто уже ускользал недавно. Буквально вчера. Мысли опять возвращаются к безумному Феду.

Гавро явно знает, за кого мне предстоит выйти замуж. Да чего уж там, весь город осведомлён об этом, кроме меня. Нацепив что-то вроде улыбки, я осторожно спрашиваю:

– Господин Гавро, а вы не видели моего жениха? Ну, где он сейчас, не подскажите?

– Где-где, на главной площади, небось, со всем остальным молодняком. – Он почему-то пятится, с подозрением глядя на мой рот. – Тебя что, тошнит от волнения?

Улыбка, похоже, вышла неудачной. Лучше прибрать.

– А как он сегодня выглядит? – Не отстаю я. Давай, старик: цвет глаз, рост, имя! – Ну, я имею в виду, во что одет? Очень уж любопытно.

Я осторожничаю, как могу: совсем не хочется, чтобы кто-либо догадался о моей проблеме. Тем более, такой болтун, как Гавро. «Рури, которая не знала, за кого выходит замуж» – звучит как название замечательной байки, которую можно рассказывать долгие десятки лет, добавляя всё более неправдоподобные детали. Учитель наверняка прикрутит что-нибудь этакое: «А потом она спросила меня, не вы ли, господин Гавро, мой жених? И полезла лобызаться!»

– Да ты иди, сама погляди, – фыркает он, и насмешливый тон заставляет меня насторожиться.

Махнув шляпой в сторону площади, Гавро переходит дорогу и шаркает к мясной лавке. Размышляя, я провожаю взглядом его тщедушную фигуру. На полпути старый учитель наступает в лошадиную кучу и, обернувшись, почему-то бросает на меня гневный взгляд. Я-то тут при чём? Задрав глаза к небу и сунув руки в карманы, я отправляюсь на площадь.

Кого мне там высматривать? Понятия не имею!

Хотя, если увижу Феда в штанах, надетых вместо рубахи, всё встанет на свои места. Старик неспроста хмыкал да фыркал.

Столы для свадебного пира уже сколочены и ждут белоснежных скатертей, серебряных блюд с пирогами от всех семейств Подленца, а главное, молодожёнов, что усядутся напротив гостей. Мужья за северный стол, жёны за южный, а остальные между. Наевшись и напившись, все сползутся на поляну, где на вкопанных столбах безжизненно висят сине-красные ленты, а трава свежа и сочна. Её вытопчут до былинки, танцуя «Вертянку» и «Лабуду», а потом до следующей весны будут готовить поляну к новой свадьбе.

В прошлые года я и сама любила размяться у столбов. А сегодня буду плясать без желания – лишь потому, что так принято.

Первыми на поляну, как и всегда, выйдут молодожёны и, под звуки цимбалы и голос певуньи, закружатся под «Будем долгу верны». Этот танец учат с детства, но исполняют лишь раз. Я должна была плясать с Кипом. А впрочем, какие танцы со сломанной ногой? Может, всё-таки стоило спрыгнуть? Хотя бы для того, чтобы не идти по поляне под руку с мерзким Тараном или безумным Федом.

Я приваливаюсь к стене Ратуши и скольжу взглядом по юношам, что собрались на площади. Феда не видать. Вот Кип, лицо у него красное и влажное. Рядом Таран, он что-то рассказывает и делает непристойные движения – ну понятно, речь идёт о брачной ночи. Нахмурившись, я придирчиво разглядываю его одежду. Вроде ничего необычного, вот только рубаха расстёгнута до пупа. Возможно, старика Гавро смутила Таранова грудина? Меня, если честно, она просто выводит из себя. А вот Осташка – я замечаю её на другой стороне улицы – не сводит взгляда с Тарановых мышц, да ещё и нижнюю губу покусывает. Может, со мной просто что-то не так?

Хлопает дверь ратуши, выводя меня из задумчивости. Старейшина, должно быть, уже записал имена новоиспечённых мужей и жён в книгу сочетаний. До того, как начнётся пиршество, он встанет на белокаменной лестнице, произнесёт напутствие, огласит список молодожёнов и объявит начало празднества. Вот и вся свадьба, а дальше – только пироги, бражка да пляски.

Когда-то давно браки заключали в церквях, но после Того Дня верования потихоньку отмерли. Бесовки тоже поклонялись кому-то из богов, его отменили первым, а потом и других предали забвению. Верить-то люди продолжали, но открыто почитать перестали. Теперь в Остане, да и во всём мире, шарахаются от всего потустороннего. Церкви давно разобраны, а люди женятся без сложных церемоний.

Тут в голове словно вспыхивает огонёк. Книга сочетаний – вот, что мне нужно! Если получится сунуть в неё нос, я точно узнаю, кто мой муж.

Стараясь не привлекать к себе внимания, я вдоль стенки крадусь ко входу в ратушу. Тяну за кольцо, и тяжёлая дверь неохотно поддаётся. Не представляю, где искать книгу, но ратуша не так уж велика. Главное, не попасться. Я заношу ногу, чтобы переступить порог, и тут мне на плечо обрушивается рука.

– Что ты задумала, Рури? – звенящим голосом спрашивает Мальва.

Я поворачиваюсь и чувствую запах ромашкового мыла, исходящий от новой невесты Кипа. Не сомневаюсь, что он выбрал именно её. Мальва сама как ромашка, простовата и бледновата, но не лишена деревенского обаяния. Волосы светлым пухом обрамляют круглое лицо, на щеках пыльцой золотятся веснушки. Мальва всматривается мне в глаза.

– Я знаю, зачем ты идёшь в ратушу, – заявляет она.

– Вот уж вряд ли.

– Тебе нужна книга, – голос звучит звонко, напряжённо, и люди начинают поглядывать на нас. – Книга сочетаний.

Мальва удивляет своей прозорливостью, но я стараюсь не подать виду.

– Не говори ерунды. Я просто… – повисает пауза: придумать причину для посещения ратуши не так-то легко.

– Ты решила расстроить свадьбу, так ведь? – Мальва сжимает кулаки и, словно испугавшись собственного решительного жеста, вздрагивает.

– И в мыслях не было.

– Хочешь украсть книгу. Или сжечь. Или вытворить ещё что-то!

– Потише. – На нас оглядываются всё чаще. – Разве не знаешь, мужья не любят крикливых жён.

Мальва, дрожа всем телом, встаёт между мной и дверью. Руки растопырены, подбородок выпячен, и весь вид говорит: «Не пущу!» Ума не приложу, с чего она решила, что я хочу уничтожить книгу?

– Я не позволю тебе всё разрушить, – звенит Мальва. – Кипрей принял решение, он не передумает, отпусти его!

Ах, вот в чём дело. Глупышка Мальва думает, что я вне себя от горя и мечтаю расстроить общую свадьбу, а всё потому, что Кип разорвал помолвку. Ей, похоже, жуть как хочется замуж за докторского сына. А может, вообще за кого угодно.

Вот она, благодарность, во всей красе. Будь Мальва поумнее, догадалась бы, почему Кип позвал её замуж. Поняла бы, кто поспособствовал. Ан нет.

– Опомнись. – Мой голос сух, как щепки для розжига. – Мне не нужна ни книга, ни Кип. У меня вообще-то есть другой жених. Ты что, не слышала?

Она опускает взгляд, но я успеваю прочесть в нём смущение и что-то ещё. Жалость? По-прежнему загораживая вход, Мальва бормочет:

– Да кто захочет за такого замуж…

Моё сердце начинает скакать из стороны в сторону, точно отплясывает «Лабуду». За какого «такого»? Вряд ли Мальва, как и я, невысокого мнения о Таране. Значит, всё-таки Фед. Меня выдадут за безумца.

Мальва больше не дрожит – настаёт моя очередь. Ночные мысли об убийстве, такие злые и смелые, теперь кажутся наивным самообманом. В своей постели, под покровом тьмы, все мы – отчаянные головы. А как доходит до дела… Впрочем, не буду прикрываться удобными «всеми». Речь обо мне. Я не смогу ничего подстроить. Не сумею лишить кого-то жизни. И не потому, что добрая. Просто я слабачка, верх дерзости для которой – перечить учителю и отсиживать наказание в кладовке.

К отродьям и книгу, и Мальву! Я отхожу в сторону, как бы случайно пиная щиколотку Киповой невесты. Она айкает – это достаточная мзда за её поведение. Надо найти Дубраву.

Городишко у нас не ахти какой большой, но затеряться можно. Среди теплиц, огородов и овощебаз, в яблочных и вишнёвых садах, на пыльных окраинах – я ищу Дубраву повсюду, но нигде не нахожу. Наверное, она отсиживается у себя дома, как любая невыбранная в день свадьбы. А где он, её дом, я понятия не имею. Жаль, что не спросила Луфью, когда столкнулась с ней сегодня. Больше никто из завсегдатаев «У Альты» не попадается мне на глаза. Близится час, когда старейшина выйдет на ступени Ратуши и произнесёт речь. Пора возвращаться домой, чтобы успеть переодеться в свадебное платье. Меня мутит от голода, усталости и чувства неизбежности.

Мать напускается на меня, точно на собаку, съевшую ужин хозяина. Я неблагодарная, безмозглая, наглая и только отродья знают, где меня носило. Словом, ничего нового.

– Опозоришь. Ты нас опозоришь, – твердит матушка, пытаясь расчесать мои волосы.

После беготни по городу они особенно всклокочены и непослушны. Сломав пару зубцов у гребня, мать прекращает бессмысленную борьбу. Наклонившись, она принюхивается ко мне, гневно машет рукой и велит немедленно принять ванну. Мои подмышки, и правда, темны от пота. День сегодня жаркий и душный: накидку, прихваченную утром, я полдня протаскала в руках.

– Только волосы, волосы не мочи! – доносится в спину. – Сто лет сохнуть будут.

Когда я, закончив мыться, возвращаюсь в общую комнату, мать продолжает:

– Намочила-таки! Что я тебе говорила, а? Совсем не слушаешь. Ничего-о, – она шумно выдыхает, – венок пышный, скроет. Спасибо цветочнице Улье, что сотворила такое чудо. – Мать с трепетом кивает на стол, где лежит нечто вроде гнезда, свитого из пушной травы, веточек плодовых деревьев и лютиков. – Ну, одевайся! Чего стоишь!

Может, сесть на пол, вцепиться руками в ножку дубового стола и рычать на каждого, кто приблизится? Мать ничего не сможет сделать, в этом я уверена, но отец сильнее. Если понадобится, он потащит меня вместе со столом.

Внутри сталкиваются своеволие и покорность, впитанная с молоком матери. Кровь, кажется, вот-вот закипит, а череп пойдёт трещинами от напряжения. Я не знаю, что делать. Совершенно не знаю. С этой мыслью я иду одеваться.

Может быть, рыба, заметив червя на крючке, догадывается, что тут есть какой-то подвох? Догадывается, но продолжает плыть к острию с разинутой пастью. Двигаться намеченным путём. Так и я плыву по течению к своему крючку.

Водрузив мне на голову венок, мать смотрит на часы, охает и под руки выводит меня на улицу. К нам тотчас подбегают девчонки-пироговщицы. Лет им от двенадцати до пятнадцати, и их задача на сегодня: доставлять к столам угощения, подливать бражку, подкладывать еду и напитываться силой великого праздника – на будущее. Мать охает снова, забегает в дом и возвращается с блюдом, отяжелевшим от двух пирогов – с квашеной капустой и яблочным вареньем. Двое девочек подхватывают блюдо, и мать мигом вцепляется в меня: будто боится, что дам дёру.

Из нескольких соседних домов тоже выходят девушки со своими матерями. Осиротевшие идут с мачехами или старшими сёстрами. На лицах у всех – волнение и радость. Хорошо, что я не вижу своё: зачем портить картину?

Мы неспешно движемся к главной дороге, где уже поджидают свадебщики со знамёнами, трещотками, барабанами и свистульками, что имитируют голоса птиц. На перекрёстке в нашу процессию вливаются другие, из ближних и дальних районов Подленца: невесты, женихи, матери, отцы, музыканты, знаменосцы и зеваки. Среди знакомых лиц я замечаю столичного хлыща – того, кто ввалился вчера к Альте. Он пританцовывает, хохочет и, похоже, снова изображает пьяного. Зачем ему это? Очевидно, чтобы втереться в доверие к деревенщинам и сойти за своего. Сам-то небось пьёт исключительно холодное пузырчатое вино, а у нас водится только бражка, вот хлыщу и приходится паясничать. Внутри у меня закипает раздражение: приехал ради потехи и играет с нами, как со зверушками. А потом вернётся в свою столицу, где нет ни общей свадьбы, ни медового месяца в Мёртвом лесу, ни смертей от бесовкиного колдовства. Вернётся, а мы останемся. Я останусь. Я и мой муж. Меня передёргивает, и мать шипит сквозь зубы: «Угомонись!»

Пары пока идут отдельно. Нам не дозволено объединяться аж до первого танца, а до него ещё долго. Для начала, пока мы ещё не дошли до площади, надо оплакать невест. Сегодня мы умираем для своей семьи, чтобы возродиться в новой. Все понимают: это иносказательная смерть, а потому не сдерживают улыбок. Только я мрачнее тучи.

Другие девушки, разумеется, знают, кто их будущие мужья. Пары перемигиваются, украдкой машут друг дружке, а кто давно в отношениях – обмениваются тайными знаками. Если бы моим женихом был Кип, я бы согнула левую руку и подняла локоть, а он отзеркалил бы мой жест: так в детстве мы сообщали, что всё в порядке. В плохие дни локти указывали в землю: мол, хоть в могилу ложись. Несмотря на то, что Кипрей – парень и сын уважаемого человека, в его жизни тоже не всё безоблачно. Искренне надеюсь, что новая невеста скрасит его дни.

Я нахожу их глазами в толпе: сначала Мальву, потом Кипа. Оба красные, как наливные яблоки, и не сводят взглядов друг с дружки.

– Совет да любовь, – бурчу я себе под нос, не сдержав гримасы.

А потом замечаю, что кое-кто тоже поглядывает на Мальву – и вовсе не так, как смотрят на невесту, мысленно желая ей счастья и благополучия. Осташка льёт на Мальву глазной яд: это длится недолго, но я успеваю заметить. Что они не поделили? Впрочем, мне всё равно.

Шествие движется к Ратуше, и каждый удар трещоток отдаётся у меня в голове. Скорее бы всё закончилось. Исподтишка, чтобы не раздражать мать, я озираюсь по сторонам. Феда не видно, а Таран вышагивает впереди с оголённой грудью и ни на кого не глядит.

– Рури, твой веночек чудо как хорош, – шепчет соучебница Услада, щурясь от удовольствия.

Я кривлю рот в улыбке, и она отступает назад, прямо как старик Гавро. Венок на моей голове – похоронный, но не иносказательно, в отличие от других. Что за Феда, что за Тарана – исход один. Если бы только мне встретилась утром Дубрава и я уговорила её сбежать до свадьбы. К закату мне никак не оказаться у Рогатого камня – в это время я буду плясать со своим мужем. В горле встаёт тошнотворный комок.

Словно подслушав мои траурные мысли, музыканты и певуньи смолкают. Теперь слышно, как в толпе подвывает младенец, шаркают о дорогу ботинки, а вдалеке заполошно покрикивает сойка. Женщины в алых платках выходят вперёд, и первая затягивает плач – тонко, жалобно, будто ветер в щелях. Другие подхватывают, голоса переплетаются, и некоторые матери вливаются в хор.

Петь невестам запрещено, хотя плачи исполняются от нашего лица. Я бы с удовольствием затянула с певуньями и матерями, но сдерживаюсь и повинуюсь правилам. Все невесты, как одна, опускают глаза, стискивают зубы и молча покачиваются под печальное песнопение.

Ой, матушка сыра земля,

приюти меня да схорони меня,

корнями затяни да рот мой залепи,

навек усыпи в холодной тени.

Плач нужно исполнить, пока не дошли до ратуши: в этом году певуньи, кажется, чуток припозднились. Вместо трёх куплетов они успевают спеть лишь два, и пресекаются, когда мы выходим на площадь. Солнце почти созрело для заката, но не утратило дневного жара. Душная волна катится над головами, и я чувствую, как пот выступает под венком и преют подмышки. Впереди, у ратуши, уже собрался народ – все ждут с нетерпением, когда начнётся веселье. Свадьба – словно ярмарка, только вместо товара невесты.

Я окидываю взглядом женихов. Они стоят отдельно, под знамёнами. Ветра нет, и полотнища на палках совсем не колышутся, как и ленты на столбах. Парни топчутся на месте, переглядываются между собой и с невестами, а некоторые посматривают на своих отцов – те держатся в стороне и сохраняют невозмутимый вид. В отличие от девушек, парням не нужно сопровождение. Плачей в их честь тоже никто не исполняет.

Музыканты подают сигнал с помощью народной «Заберухи», после чего женихи, невесты и их родители подходят к ступеням ратуши. Я не чувствую ног, и почти благодарна матери за то, что крепко держит меня.

Сверху раздаётся скрип. Тяжёлая дверь ратуши отворяется, и наружу выходит старейшина Куш. Он высок и худощав, если не считать выпирающего над поясом животика. На лысине, окаймлённой жидкими волосами, бликует свет. Куш несёт книгу сочетаний и треногу: том слишком тяжёл, чтобы держать его на весу. Освободив руки, старейшина обводит всех нас взглядом и щёлкает металлическими застёжками на обложке. Я задерживаю дыхание.

Голосом, натренированным за долгие годы, Куш произносит речь. Моё сердце колотится так, что я не слышу половины слов, но мне и не надо: во-первых, это пустая болтовня, а во-вторых, я помню речь наизусть. Куш, как и всегда, говорит про верность, честь, долг и новую жизнь, но всё, что мне нужно сейчас – услышать имя жениха. Услышать – и понять, насколько глубока яма отчаяния, в которую мне предстоит рухнуть.

– Сегодня, – вещает старейшина, – мы сплотим судьбы наших юных останцев и останок, чтобы укрепить рубежи родины и создать новые крепкие семьи.

Дальше он называет имена.

Кипрей и Мальва.

Жох и Услада.

Данек и Зарянка.

Ещё, и ещё, и ещё. Я ловлю каждое слово старейшины, и тут в голову врезается:

– Таран и В… – Куш заминается.

На его языке, очевидно, ещё вертится имя Висы, но в книге записано другое. Моё? Воздух, вмиг загустев, не лезет в лёгкие. Пот катится по вискам и шее. Подавшись вперёд, я сверлю Куша взглядом.

– …и Осташка, – произносит он.

Змеюка сияет всеми зубами и прикладывает руки к груди: её сердце, должно быть, заходится от восторга и готово выпрыгнуть наружу. Моё тоже готово, но по другой причине. Не знаю, не понимаю, что чувствую. Много всего: злость, безысходность и облегчение.

Всё разрешилось. Мой жених – Фед. Осталось понять, как жить с этим, и стоит ли вообще.

По толпе, в сторону Осташки, несутся поздравительные шепотки, и Таран удостаивает невесту короткого горделивого взгляда. Я кручу головой, выискивая глазами Феда, но замечаю лишь странное колыхание в ряду свадебщиков. До слуха долетает возглас: «Эй, погодь!» Мать крепко сжимает мою руку и шипит:

– Веди себя прилично, не вертись!

– И наконец, наша последняя в эту годину пара, – старейшина смотрит прямо на меня, и в его взгляде читается озадаченность.

Толпа резко вздрагивает, и это отвлекает Куша. Меня тоже. Раздаётся новый выкрик, и ещё, и ещё. В них – недоумение и тревога. Я встаю на цыпочки, чтобы хоть что-нибудь разглядеть. Воздух, разгорячённый и тяжёлый, давит мне на макушку. Перед глазами рябит. Ни отродья не видно!

– Федик! – я узнаю голос Рожега. – Федик, сынок!

Сквозь людей, разгребая их длинными руками, пробирается высокая сутулая фигура. Воздух становится ещё тяжелее, гнёт меня к земле и заставляет зажмуриться. Хотя нет, воздух тут ни при чём. Мне просто страшно. Страшно смотреть на жениха-безумца. На его жёлтый оскал, потрескавшиеся губы, дёрганую походку, грязную одежду, свалявшиеся волосы и клочковатую щетину.

– Фе-ед, – изумлённо тянет старейшина.

Я боюсь, что сейчас он добавит: «…и Рури», но Куш молчит. Преодолев ступени за два шага, Фед оказывается подле старейшины. Рука-грабля одним ударом сбрасывает с треноги книгу сочетаний. Куш шарахается в сторону, по толпе проносится возмущённо-испуганный крик, а Фед падает на колени. Вцепившись скрюченными пальцами в страницы, он комкает и рвёт их. Неистово, по-звериному. Клочки летят во все стороны, а некоторые Фед суёт себе в рот. Хохочет, давится и снова хохочет.

– Да приструните его кто-нибудь! – кричит старейшина.

Слова звучат как команда: Таран, Жох и другие парни срываются с места и бегут к Ратуше. Невесты и матери провожают их ахами и круглыми глазами, а мужчины уважительно гикают. Кое-кто из старшего поколения тоже выступает вперёд, но их медовые месяцы давно позади и кровь уже не так кипуча.

– Враньё, враньё! – сплёвывая бумагу, кричит Фед.

Рожег, мой отец и ещё пара молодых стражей вбегают по ступеням, опережая Тарана и его компанию. Отец одним рывком поднимает Феда и скручивает ему руки за спиной. Помощникам остаётся лишь бесцельно топтаться рядом.

Вероятно, Феда сейчас уведут и сунут в «Красный мешок». Означает ли это, что нашей помолвке конец? Я хмурюсь, принуждая себя не ликовать раньше времени, и тут Фед поворачивает ко мне голову. Зрачки безумца перестают метаться из стороны в сторону, и во взгляде читается узнавание.

– Я вспомнил тебя, вспомнил! Ты Рури! – Фед кричит изо всех сил: взбухают жилы на шее, лезут из орбит глаза. – Спой песню Луды! Спой, спой!

Он резко дёргается вперёд, будто намереваясь прыгнуть в толпу, и тогда мой отец бьёт его под дых. Фед сгибается и хрипит. Рожег причитает, суетится рядом, но боится оказать сыну помощь. Все вместе мужчины спускаются с лестницы.

– Расступись! – кричит один из стражников, и моего жениха уводят прочь.

Жители Подленца провожают взглядами Феда и стражников, а следом озираются по сторонам. На меня тоже посматривают, но не так много, как я ожидаю. Стыдятся, что ли? У одних на лицах написаны беспомощность и удивление, у других возмущение и гадливость. Таран и его компания, разумеется, относятся ко вторым. Оглядевшись, я замечаю, что Кип стоит рядом с Мальвой и сжимает её руку. Вот уж не думала, что он способен нарушить запрет и подойти к жене до первого танца. Мне же, вместо поддержки, достаются тычок в бок и шипение:

– Почему Фед говорил с тобой?

Какой глупый вопрос. Очевидно же: несмотря на безумие, Фед не забыл, кто его невеста. Потому-то и обратился ко мне. Луда, видимо, пела ему какую-то песню, и Фед решил, что пора попросить об этом новую будущую жену. Хотя нет, слово «попросить» тут неуместно. Скорее, потребовать.

Стиснув зубы, я цежу:

– Наверное, потому, что вы с отцом решили…

Меня прерывает громкий хлопок: старейшина закрывает потрёпанную книгу сочетаний. Прижав её к груди, он с трудом разгибается и окидывает толпу растерянным взглядом.

– На чём, кхе-кхе, мы остановились? – лицо Куша блестит от пота.

Выступив вперёд на полшага, мать подобострастно квохчет:

– На Рури, господин Куш. На моей дочери.

Она что, издевается?

Глава 4

Старейшина смотрит на мать и, медленно моргнув, переводит взгляд на книгу в своих руках. Из-под обложки торчат рваные края страниц.

– Мама, прекрати, – цежу я, чувствуя, как внутри разрастаются тьма и холод. – Это не имеет смысла.

Мать пропускает мои слова мимо ушей и даже не оборачивается; всё её внимание сосредоточено на Куше. Неужели она и вправду собирается настаивать, чтобы церемония продолжилась, и меня выдали замуж за Феда?

Не верю.

Старейшина откашливается.

– Да, так и есть. Мы остановились на Рури. На Рури, дочери Юса. – Мне кажется, что он почему-то тянет время. – Что ж. И правда, Рури и… её жених – наша последняя супружеская пара в эту годину. Властью, данной мне, я скрепляю их брак. – Куш делает паузу, во время которой мне хочется провалиться под землю. – Поздравляю всех вас, молодожёны! Любите друг друга и будьте верными союзниками в нашей борьбе. Мужья, защищайте жён и помогайте им. Жёны, почитайте мужей и берегите их. А сейчас, думаю, нам всем не мешало бы отдохнуть. Пироги да пляски – то, что нужно после встряски. – Он неловко смеётся.

Я жду, что Куш скажет ещё хоть слово, но он поспешно покидает ступени ратуши. Медленно повернув голову, я смотрю на мать. Она не выглядит довольной, но, кажется, более-менее удовлетворена. Губы поджаты, но не так сильно, как бывает порой.

– Что ты на меня волком глядишь? – отфыркивается она. – Потом спасибо скажешь.

Крепко взяв за руку, мать ведёт меня к южному столу. Я не сопротивляюсь.

Хочется смеяться – так, что щекочет в горле и носу. Неужели это происходит на самом деле? Меня выдали за безумца, только что рвавшего и жрущего книгу сочетаний, и все делают вид, что это нормально. Куш даже не смог произнести его имя – настолько был напуган поступком Феда, но всё равно «скрепил» наш брак. Как такое возможно?

Мать усаживает меня за стол между Мальвой и Зарянкой, а сама уходит к остальным гостям. Тогда я позволяю себе смешок – хриплый, громкий и совершенно безумный, под стать мужу. Мальва с Зарянкой одновременно отшатываются в разные стороны, а девушки, сидящие напротив, пронзают меня взглядами. Плевать. Зажмурившись, я смотрю на солнце. Закат начался.

Танцевать «Будем долгу верны» мне не с кем – так что, скорее всего, моё исчезновение заметят не сразу. Надеюсь, Дубрава всё-таки придёт к Рогатому камню. Удивительно, что малознакомая девушка из кабачка – моя последняя надежда.

Звучит перебор цимбалы, следом вступает скрипка, и певунья выводит:

Будем долгу верны,

Не уйдём от судьбы…

К южному столу подтягиваются женихи. Кип, даже не взглянув на меня, уводит Мальву, Данек подхватывает Зарянку, и места вокруг стремительно пустеют. Только я остаюсь на скамье, точно забытая кем-то вещь – шаль или шляпа – и отсчитываю мгновения. Пусть музыка войдёт в силу, молодожёны закружатся по поляне, и все взгляды прилипнут к ним. Тогда я встану и ускользну.

Не знаю, чем обернётся моя затея, но одно ясно: оставаться тут нельзя. Тут – на свадьбе. И тут – в Подленце. Чем думали эти люди, включая мать и отца, выдавая меня замуж за Феда? Его безумие не сочли веской причиной, чтобы отказаться от брака, а потому, боюсь, медовый месяц нас тоже ждёт. Меня и моего сумасшедшего мужа. Шансов выжить – буквально ноль.

Сердце начинает разбег, будто я тоже отплясываю на поляне. Солнце, садясь за верхушки деревьев, роняет на танцующих огненные полосы. Их лица то вспыхивают в лучах, то гаснут в тени. Я набираю воздуха в грудь и ободряюще киваю самой себе. Пора уносить ноги.

– Приглашаю тебя на танец, Рури, – раздаётся незнакомый голос.

Вздрогнув от неожиданности, я оборачиваюсь.

Столичный хлыщ, улыбаясь уголками рта, протягивает мне руку.

Отбросив смятение, я смеряю его взглядом. Волосы гладко-гладко зачёсаны назад, а одежда – наряднее, чем у некоторых невест. Высокие сапоги начищены до блеска. Жилетка, расшитая серебристым бисером, сверкает, как рыбья чешуя. Сорочка спорит в белизне с праздничными скатертями. Спорит – и выигрывает.

Дальше взгляд скользит по лицу незнакомца. Он отнюдь не красавец, хотя, стоит признать, в чертах есть что-то манящее. Тонкие изогнутые губы, длинноватый нос, а глаза по цвету – точь-в-точь болотная ряска. Говорят, у чудищ, созданных бесовками, радужки зависят от использованного материала. Если отродье сделано из глины, глаза у него коричнево-красные. Если из золы и угольев – чёрные с алыми прожилками. Если из старого металла – серо-рыжие. А если из тины, кувшинок, торфа и блуждающих огней – вот такие. Болотно-зелёные.

Хлыщ, конечно, не отродье. Обыкновенный мужчина, хоть и столичный.

– Нет, спасибо за приглашение.

Я встаю и, не притронувшись к узкой ладони, иду прочь от стола. Незнакомец – вот же настырный тип – вышагивает рядом. Он такой же высокий и длинноногий, как Фед. Только с хорошей осанкой. А ещё лощеный и пахнет фиалками.

– Нам лучше потанцевать, – в голосе звучат мягкая настойчивость и лёгкая насмешка.

– Отстань, столица, – бросаю я. – Ты не знаешь наших традиций. «Будем долгу верны» – для молодожёнов.

– В том-то и дело.

Его слова и тон заставляют меня остановиться. Подняв подбородок, я смотрю незнакомцу в глаза. Свет понимания медленно затапливает голову – да так, что мне хочется зажмуриться. Правда колет глаза – по-настоящему. Не сдержавшись, я тру веки, а следом спрашиваю:

– Вы мой муж? – сама не знаю, почему перестаю «тыкать».

Как же колотится сердце в ожидании ответа! Да что там сердце, всё, абсолютно всё внутри ходит ходуном: переворачивается желудок, сжимаются лёгкие и кровь словно начинает течь в обратную сторону.

Коротко вздохнув – мол, туповата ты, Рури, – незнакомец кивает и снова протягивает мне руку.

Что делать?

Новое знание не укладывается в голове. Я была готова к тому, что меня выдадут за Тарана и почти готова к тому, что за Феда, но не могла допустить и мысли о чужаке.

Тем не менее, всё встаёт на свои места: слова Мальвы, фырканье Гавро и даже то, что Куш не стал произносить имя моего жениха. Он просто-напросто забыл, как зовут приезжего. А подглядеть было некуда, поскольку Фед порвал и съел записи.

Так что же, бесовки подери, мне со всем этим делать?!

Солнце скрывается за макушками елей. Если Дубрава и пришла к камню, то ждать долго не будет. Однако во мне нет столько смелости, чтобы сорваться с места прямо сейчас, под взглядом мужа. Внутри у меня всё дрожит, а он твёрдо держит руку навесу и смотрит на меня сверху-вниз.

Сглотнув, я касаюсь протянутой ладони и позволяю отвести меня на поляну. По пути я не задаю ни единого вопроса, вообще не произношу ни слова: мне нужно время, чтобы хоть как-то уяснить произошедшее.

Итак. Хлыщ приехал пару дней назад. Увидел меня в кабачке. Посватался, и родители дали добро. Зачем ему понадобилось срочно жениться в Подленце? Очевидно, чтобы попасть на медовый месяц и поохотиться на бесовок. По слухам, люди в столице пресыщены, развращены и только и делают, что ищут новые острые впечатления. Некоторые приезжают, чтобы поглазеть на общую свадьбу и проводы в Мёртвый лес, но хлыщ пошёл ещё дальше. Я – его входной билет.

А как жить после медового месяца? Об этом он подумал?

Впрочем, если не заглядывать в будущее, всё не так уж плохо. Не Таран, вызывающий у меня рвотные позывы. Не Фед, которого я откровенно боюсь. Незнакомец, упавший мне на голову, кажется не таким уж дурным вариантом. Чувствую, как накатывает облегчение, но следом в голову влетает: а если он хуже Тарана, хуже Феда, хуже их вместе взятых? Я ведь совсем не знаю этого человека, и никто здесь его не знает. В памяти всплывают слова: «Ты что, баба, хамишь?», сказанные им Альте, и волна облегчения не докатывается до души.

Почему родители решили отдать меня чужаку? Ох, боюсь, ответ лежит на поверхности. Клеймо брошенки для них в сто раз хуже, чем незнакомец в зятьях.

С нашим миром определенно что-то не так. Кажется, он спрыгнул с башни, сломал все кости, и они криво срослись.

Сопровождаемые взглядами, мы с хлыщом выходим на поляну, в самый центр. Несколько пар, заметив нас, сбиваются с шага. Среди них – Осташка с Тараном, и я чувствую лёгкую щекотку злорадства. Мой муж откуда-то знает «Будем долгу верны» и уверенно ведёт в танце. Мы притоптываем и крутимся под финальный куплет. Не сводя глаз с незнакомца, я задаю первый и главный вопрос:

– После медового месяца ты заберёшь меня в столицу?

– Нет, – ответ бьёт обухом. – Я давно хотел перебраться в какое-нибудь тихое место. Так что не беспокойся, тебе не придётся покидать Подленец.

Именно это меня и беспокоит, но, думаю, пока рано делиться переживаниями с чужаком. Следя за выражением его лица, я спрашиваю:

– У тебя никогда не возникало желания отрезать девушке голову и положить её в бочку?

– Ты задаёшь интересные вопросы, – он выгибает бровь и как-то по-новому глядит на меня. – Нет, не возникало. Если мы говорим не о бесовках.

– Нет, не о бесовках. О девушках.

– У бесовок тоже есть пол.

– Да, но они старухи.

– Неужели?

– Да. Тот День был… – увы, уроки родной истории не слишком-то мне запомнились, – много лет назад. Больше ста. Бесовки очень старые. Они давно бы умерли, если бы их не поддерживал Мёртвый лес.

– А как именно это работает? Они едят какие-то ягоды или грибы? Хлещут себя ветвями? Мажутся смолой?

– Не знаю, – я хмурюсь.

– Вам, девушкам, не рассказывали об этом на занятиях?

– Говорили, бесовки подпитываются силой леса, но не уточняли, как именно. Кстати, я думала об этом недавно, – вспоминаю я. – О том, что вокруг столицы нет лесов. Раньше бесовки жили в Остановице, но у вас там степь, и им нечем было подпитываться.

Я сама не замечаю, как начинаю отвечать на вопросы незнакомца вместо того, чтобы задавать свои. А когда очухиваюсь и хочу спросить, почему его выбор пал именно на меня, музыка смолкает.

– Увидимся в «Красном дне», жёнушка! – вдруг заявляет хлыщ, да так громко, что все вокруг смотрят на нас.

К моим щекам приливает жар, а муж отворачивается и несётся к другим парням. Пихает Жоха, жмёт руку Тарану и бьёт в плечо Кипа.

– Ю-ху-у! – летят вверх две длинные руки. – Ну что, парни? Нажрёмся? Когда, если не сегодня?

Гикая, хохоча и подначивая друг дружку, мужья устремляются к своему столу. Только Кип оборачивается на мгновение: смотрит вначале на Мальву, а потом на меня. Он приподнимает локоть, но не решается закончить жест, и я не отвечаю.

– Повезло тебе, Рури, – мимо скользит Осташка. – Отхватила пьяницу, под стать папеньке. В семье будет мир да понимание.

Я измотана, чтобы огрызаться в полную силу, но с языка всё-таки соскакивает колкость:

– Повторить судьбу матери не так уж плохо. В моём случае, не в твоём.

Мать Осташки умерла при родах, так что сегодня на шествии её сопровождала двоюродная тётка.

– Это низко даже для тебя, – змеюка чуть запрокидывает голову и приспускает веки, от чего взгляд делается ещё более высокомерным. – Смотри, чтобы отродье не вырвало твой поганый язык.

Не удостоив её взглядом, я возвращаюсь за стол и обрушиваюсь на скамью. Ноги, если честно, совсем не держат: раньше я не подозревала, что тревога отнимает столько сил. Надо бы подкрепиться.

Я тянусь к пирогу с рыбой, чтобы положить себе кусок побольше, но тут подскакивает девчонка в фартуке и с лопаткой. Широкие плечи, густые чёрные брови – кого-то она мне напоминает, но я слишком устала, чтобы думать. Опуская угощение на тарелку, девчонка воровато оглядывается и шепчет:

– Сестрица просила передать поздравление.

Озадаченная её словами, я уточняю:

– А кто твоя сестра?

Вместо ответа девчонка косится на общий стол и, поставив передо мной пирог, стремглав убегает. Возможно, её спугивает Зарянка – она как раз возвращается на своё место.

Нахмурившись, я скольжу взглядом по гостям. Матери и отцы невест, отцы и матери женихов, несколько учителей, дети, супруги прошлых годин… И тут я чуть не подскакиваю на месте. Дубрава! Она смотрит прямо на меня. Брови, две мохнатые гусеницы, целуются на переносице.

Я сглатываю и с тоской понимаю, что кусок теперь вряд ли полезет в горло.

Дубрава злится на меня? Осуждает за слабость? Хочет лично окатить презрением? Поглядела бы я на неё, окажись она на моём месте!

Теперь мне уже не отвертеться от медового месяца. Да и с чего я взяла, что Дубрава согласилась бы на побег – сегодня, сразу, без подготовки? Думаю, если бы моим мужем оказался Фед, она не пошла бы на такой риск даже из жалости.

Так что нечего пялиться и супиться!

Я вопросительно поднимаю брови, и моя несостоявшаяся напарница отводит глаза в сторону.

Аппетит возвращается, но мысли о Дубраве не отпускают. Она пришла на свадьбу, хотя невыбранные обычно отсиживаются дома. Подослала ко мне младшую сестру, чтобы привлечь внимание. И смотрела, так смотрела… Может, она не сердилась, а пыталась что-то сказать? Доев пирог и хлебнув бражки, я решаю, что подойду к Дубраве чуть позже. Пусть толпа захмелеет и пустится в пляс.

Проходит совсем немного времени, и музыканты заводят «Лабуду». Гости быстро проглатывают всё, что есть на тарелках и в кружках, и устремляются на поляну. «Лабуда» – ленивый танец, совсем простой, знай себе прыгай из стороны в сторону. Не сплясать её на празднике приравнивается к тому, чтобы вовсе на него не прийти.

Дубрава, кажется, не собирается выходить на поляну. Глотнув ещё немного бражки для храбрости, я поднимаюсь и иду к общему столу. Краем глаза слежу за обстановкой. Мать прыгает на поляне с другими женщинами: давно я не видела её такой румяной и живой. Хлыщ – как же сложно называть его мужем! – пляшет с другими молодыми супругами. «Лабуда» не для пар, её исполняют компанией, и незнакомцу это явно по душе. Со мной он танцевал умело, но сдержанно, а тут входит в раж. Скачет, налетает на других парней, и над поляной летит хоровой басовитый смех. Мне бы порадоваться, что достался не бука и сыч, но в груди отчего-то подпекает. Голову не покидает мысль: «Я не знаю его. Никто его не знает». Что-то в нём есть странное. Ненастоящее, что ли. Или мне так кажется, потому что он – неместный? Обхватив Жоха за шею, хлыщ что-то весело орёт ему прямо в ухо, и оба валятся на траву. Я одёргиваю себя: хватит пялиться. Ещё насмотрюсь и, наверное, перестану видеть в муже чужака. Если не сдохну в Мёртвом лесу.

За общим столом почти никого нет: лишь беременные на позднем сроке, старики, малые дети и Дубрава. Я подхожу к ней и, стараясь сохранить спокойствие, говорю:

– Спасибо за поздравление. Твоя сестра передала.

– Не за что.

Сдержанно кивнув, Дубрава встаёт с места. В голосе вроде не звучало какого-либо недовольства. Тогда почему, при виде меня, она сразу решает сделать ноги?

Я ошибаюсь: Дубрава не уходит. Она наклоняется ко мне и, невесомо коснувшись рукава, шепчет:

– Я оставила для тебя свадебный подарок. – А следом почти беззвучно добавляет: – У Рогатого камня. Только забрать надо так, чтобы другие не видели. Никто не видел.

Я стараюсь не выдать лицом удивление, но вряд ли у меня получается. Едва шевеля губами, я спрашиваю:

– Какой подарок?

– Это мелочь. Одна вещица, – Дубрава делает паузу, – чтобы не повторить судьбу Луды.

– Что? – понимания у меня всё меньше, хотя вроде должно быть наоборот.

– Ру-ури! – раздаётся за спиной, и на плечи обрушиваются две большие ладони.

Развернув к себе, отец слегка встряхивает меня.

– Неподходящая компания, – он тяжело и неодобрительно глядит поверх моей головы. – Невыбранным да брошенным лучше держаться с такими же, как они. А замужним – с замужними.

– Дубрава просто поздравила меня со свадьбой.

– Кончай вертеться с этими «солнцеворотками», – отец качает головой.

Я оборачиваюсь, чтобы хоть словом, хоть взглядом задержать Дубраву, но её широкая спина уже мелькает среди танцующих. Она не пляшет – просто идёт через толпу, и я быстро теряю её из виду.

– Не знаешь, что ли, как говорят? – продолжает отец. – От кабака до «Красного мешка» – три вершка и два шажка. Найди себе подходящих женщин для общения, приличных, и помни главное: теперь муж – твой главный друг.

– Хотелось бы, чтоб так, вот только я совсем его не знаю, – подняв брови, я выразительно смотрю на отца. – Даже не представляю, как мы выживем в Мёртвом лесу. Нас должна беречь любовь, но невозможно полюбить человека за день.

Отец кашляет в кулак. Костяшки на нём выпирают так сильно, что, кажется, вот-вот прорвут кожу. Не сомневаюсь: сейчас отец сдерживает приступ недовольства. Он явно понимает, что я пытаюсь донести. «Вы отдали меня за незнакомца!»

– Ты неверно толкуешь любовь, Рури. Ты – за мужа, он – за тебя, и вы вместе идёте отдавать долг родине. Этого достаточно.

Я не развязываю спор, и отец разжимает кулак. Его лицо и плечи тоже расслабляются. Пригладив волосы, он прислушивается к музыке и неожиданно предлагает:

– Потанцуешь со своим стариком?

Удивительно, но он всё ещё не пьян, и я отвечаю кивком. Ведя меня к поляне под первые звуки «Яблоньки да яблочка», отец произносит полушутливым тоном:

– Кот в мешке лучше, чем пустой мешок. Уж поверь мне, дочь.

– Вот только мне жить с этим «котом» всю жизнь. У нас-то, в отличие от Велении, запрещены разводы.

– Ты где такого нахваталась? – отец пучит глаза. – Разво-оды. С этого-то всё и начинается. С придирок, приглядываний и думок: этот не такой, тот не сякой, пойду с другим, потом с третьим. А счастья как не было, так и нет. – Он берёт мои ладони в свои, и мы вышагиваем под голос певуньи:

Ох, яблочко, да покатилося,

Ох, яблонька, да накренилася.

– Как будто в Подленце все счастливы, – я кривлю губы.

– Да уж поболе, чем в Велениях всяких, – фыркает отец. – Его ж растить надо, счастье-то. Труд это, а не забава. А мыслишки и недовольства – от лишней свободы. Будь бесовки заняты мужьями, детьми и домом, ничего бы тогда не случилось.

Меня тянет припомнить ему все оплеухи, которыми он награждал мать, и спросить, так ли выращивают счастье, но я сдерживаюсь. Не хочется портить настроение ни ему, ни себе. Может быть, когда-нибудь я поговорю с отцом об этом, но не сейчас.

– Ты же говорил с ним, с моим мужем? – осторожно подступаюсь я. – Что он вообще за человек? Кем работал в Останице и что будет делать тут?

– Мы всё решили, – заявляет отец. – После медового ко мне пойдёт. Человек он порядочный, в столице стражем был, привёз рекомендательное письмо. Считай, одного поля ягоды.

«Под стать папеньке. В семье будет мир да понимание», – шипит в голове Осташка.

– А каков он в семье будет, это уже от тебя зависит, – добавляет отец.

Пока он не взялся за нравоучения на тему «что должна женщина», я перевожу тему:

– Как там Фед?

– Мы с Рожегом приладили в их доме цепь. Тянется от стены к ноге Феда, – отец морщится. – Временная мера. Пока парень не придёт в себя.

– Почему ты не посадил его в «Красный мешок»? – удивляюсь я. – Он съел книгу сочетаний.

Полгода назад я ждала, что Фед загремит в тюрьму из-за Миды и её носа, но тогда случилось непредвиденное: вначале жертва указала на сына Рожега, а потом отказалась от своих слов. Сказала, что было темно, и она толком не разглядела напавшего.

Теперь Полуносая Мида – частая гостья «У Альты».

– Тюрьма – не только место заточения, Рури, – отвечает отец. – Это место исправления. «Красный мешок» не поможет Феду. Ему лучше под присмотром отца.

– А что с Висой?

Отец шумно вздыхает и поворачивает меня вокруг оси.

– Сама знаешь, девчонка была странной, нелюдимой…

– Прямо как я.

Отец улыбается. Криво и неумело, но всё-таки искренне.

– Ну нет. У тебя неверное представление о самой себе. Ты храбрая девочка, Ру…

«Ты храбрая девочка, Ру», – эти слова звучат как эхо из детства и вызывают мурашки.

– …а теперь надо научиться быть благоразумной. – Отец подтягивает меня к себе и смотрит так, будто помнит. Помнит ту четырёхлетку, сидевшую у него на плечах. – На медовом месяце, – его шёпот пахнет вчерашней бражкой и капустой, – сиди в женском доме, с другими жёнами, не выходи без надобности. Лучше вообще не выходи. Парни сами разберутся. А там вернётесь и поглядим, что будет. – Он заминается, выпускает мои руки и, отвернувшись, зовёт: – Бо-ося! Иди сюда, спляшем, как в старые добрые.

Музыканты уже играют «Незабудку». Это парный танец, но, похоже, муж не спешит меня приглашать. Осташка, Зарянка, Услада и Мальва тоже остаются ни у дел. Наши супруги, сбившись гурьбой, что-то обсуждают на краю поляны. Судя по жестам, хлыщ спрашивает, другие парни отвечают, и все крайне взбудоражены разговором. Кип тоже, но ему, единственному из всех, отчего-то не по себе. Рдяный до ушей, он смотрит вниз и ковыряет землю ботинком.

Наверное, обсуждают брачную ночь. Ох, даже не представляю, как мы с…

Стоп.

Изо рта вылетает нервный смешок, когда я понимаю, что не знаю имени супруга. Ни личного, ни родового, никакого. Этак я могу оказаться госпожой Дристой, как музыкантша из учебки, или ещё кем похуже. Да и надо же как-то обращаться к мужу. Спросить бы отца, но он уже отплясывает с матушкой.

Можно и дальше использовать слова «хлыщ» или «незнакомец», но они слишком безличны. Пожалуй, надо придумать мужу прозвище. На время, пока не узнаю настоящее имя.

Направляясь к столу, я кручу в голове разные варианты. Серебряная Жилетка? Зализанная голова? Длинноногий? Всё не то. Незвучно, неинтересно. Усевшись, я машу девчонке-пироговщице, чтобы принесла кусок крыжовенника со сметаной и подлила бражки. Разломив пирог ложкой, я смотрю на светло-зелёное варенье, и меня осеняет. Губы растягиваются в ухмылке.

Глаза у мужа как у болотного отродья. Так почему бы не назвать его Болотник или, если ещё короче, Болот. Сгодится на первое время!

Идея кажется мне остроумной, и я позволяю себе громкий и бесстыдный хохоток. Мальва, сидящая рядом, поворачивается на звук и негромко произносит:

– Прости за то, что я сказала сегодня, Рури.

– Фто? – рот у меня забит крыжовенником.

– Я плохо высказалась о твоём муже, – её щеки заливает нежный розовый румянец. – Он приезжий, и я судила по себе – ну, когда говорила, что за такого никто не захочет пойти. Думала, он навсегда останется тут чужим, но этого не будет, – смущённо улыбаясь, она кивает в сторону наших мужей. – Он уже подружился с Кипреем и другими.

Я хочу сказать, что она просто боялась за своё будущее с Кипом, но прикусываю язык. Такой уж сегодня день: я помалкиваю больше обычного. Неужели к замужеству прилагается пресловутая «женская мудрость»?

– А ты ведь угадала, – я хмыкаю. – Книгу сочетаний действительно испортили.

Выражение лица у Мальвы меняется: становится серьёзным, задумчивым и в то же время растерянным. Протянув руку к своему венку, она вырывает лютик и мнёт его в пальцах. Глаза опущены.

– У меня бывают предчувствия, – тихо говорит Мальва. – Как картинки в голове. Они сбываются, но неточно.

– Вот как? – без интереса спрашиваю я, прихлёбывая из кружки. – Что скажешь про медовый месяц? Никто не помрёт?

Вырвав ещё один лютик, Мальва превращает его в уродливый комок и роняет под ноги.

– Мне нельзя об этом говорить.

Стоит мне услышать слово «нельзя», как тотчас просыпается любопытство.

– Это ещё почему?

В голове уже есть предположение: болтать о предчувствиях Мальве запретили родители. Потому что всё это чушь, небывальщина и, как говаривал на уроках старик Гавро, «опасные игры в колдовство, которые его оправдывают и делают привлекательным для неокрепших умов». Он, правда, имел в виду девчачьи гадания на суженого.

Мальва молчит, и тогда я решаю последовать совету отца: попробовать завести подружку среди других жён. Не то чтобы я этого хочу, просто тарелка и кружка пусты, девчонка-пироговщица крутится у другого конца стола, а музыканты играют торжественно-нудную «Защитникам Останы». Так что мне скучновато.

– Наши мужья уже подружились, – я киваю на парней, – может, и нам стоит? Кип был бы рад. Мы с ним… – надо быть осторожной в подборе слов, – как брат и сестра. На самом деле я никогда не хотела за него замуж, а он не видел во мне жену. Просто мы не знали, что можно по-другому.

Думаю, речь звучит достаточно убедительно. Тем более, в ней нет ни слова лжи.

Мальва моргает и, помедлив, подаётся вперёд. Взволнованно сопит, теребит скатерть, но слова всё-таки срываются с губ:

– Я видела смерть Осташки.

Её шёпот отзывается у меня колкими мурашками.