Эдуард Сероусов
Музей живых экспонатов

Часть I: "Коллекция"

Глава 1: "Экспонаты"

Это не музей.

Это не зоопарк.

Это не психиатрическая клиника.

Виктор Нейман повторяет эти фразы каждое утро, спускаясь по узкой лестнице в подземный бункер. Сто двадцать семь ступенек вниз. Всегда одинаковое количество. Он считает. Всегда считает.

Его шаги отдаются глухим эхом в бетонном тоннеле. Звук, который успокаивает. Звук, который говорит – ты здесь один. Ты контролируешь ситуацию. Ты бог этого маленького подземного мира.

Это коллекция, думает Виктор. Уникальная, бесценная коллекция.

Воздух внизу прохладный и сухой. Идеальная температура 18 градусов. Идеальная влажность 45 процентов. Идеальные условия для сохранности экспонатов. Как в хранилище редких книг. Как в хранилище старых пленок. Как в морге.

Дверь в центральный отсек бункера – массивная стальная плита с цифровым замком. Код меняется каждый день. Сегодня это 09-08-71. День и месяц смерти его матери. Год рождения его отца. Виктор любит такие комбинации. Они имеют смысл только для него. Они создают порядок в хаосе.

Замок щелкает. Дверь открывается с тихим шипением пневматики. Внутри – его кабинет. Стерильно-белые стены. Стерильно-белый пол. Стерильно-белый потолок. Как внутри черепной коробки, очищенной от мозга. Как чистый лист, на котором еще предстоит написать историю.

Единственное цветное пятно – мониторы. Девять экранов на стене напротив стола. Девять окон в девять разных миров. Девять экспонатов его коллекции.

Виктор садится в кресло. Идеальная осанка. Идеально выглаженный костюм цвета мокрого асфальта. Идеально уложенные волосы с проседью на висках. Он включает мониторы по одному, в определенной последовательности. Утренний ритуал. Священнодействие.

Экран первый. Экспонат №1.

Михаил Левин. 40 лет. 3841 день в коллекции.

Камера показывает комнату, заполненную блокнотами. Сотни, может быть, тысячи блокнотов. На полках, на полу, на кровати. Некоторые открыты, некоторые закрыты. Некоторые новые, некоторые истрепаны до состояния рваных клочков бумаги, скрепленных скотчем.

В центре этого хаоса – человек. Худой, с всклокоченными седеющими волосами. Он сидит на полу, скрестив ноги, и пишет. Неистово, исступленно пишет. Заполняет страницу за страницей мелким почерком. Не останавливается. Не поднимает головы.

Гипертимезия. Совершенная память. Помнит каждую секунду своей жизни с фотографической точностью. Каждый вдох. Каждый взгляд. Каждую мысль.

Проклятие, а не дар.

Виктор нажимает кнопку на панели. Включается микрофон.

– Доброе утро, Михаил. Как продвигается работа?

Человек на экране вздрагивает. Поднимает голову. Его глаза – воспаленные, красные, с расширенными зрачками – смотрят в камеру.

– 7:15:32. Виктор Нейман здоровается со мной. Его голос звучит на четыре децибела громче, чем вчера. У него легкая простуда. Начальная стадия. Он еще не знает.

Виктор хмурится. Проводит рукой по горлу. Действительно, легкое першение. Экспонат №1 всегда замечает такие детали.

– Что ты записываешь сегодня?

Михаил смотрит на блокнот в своих руках, как будто впервые его видит.

– 12 апреля 1997 года. С 14:28:17 до 14:32:44. Я жду автобус на остановке "Проспект Ленина". Рядом стоит женщина в красном пальто. Она беременна. Третий триместр. Ест яблоко. Зеленое. Сорт Гренни Смит. Откусывает ровно семь раз. На седьмом укусе часть яблока падает на землю. Женщина не поднимает. Проходит голубь. Клюет упавший кусок. Глотает целиком.

Виктор кивает. Бессмысленные детали. Бесконечные, утомительные, бессмысленные детали. Но для Михаила они все имеют значение. Все должны быть записаны. Иначе они заполнят его мозг, как вода заполняет легкие утопающего.

– Продолжай, – говорит Виктор и переключается на следующий экран.

Экран второй. Экспонат №2.

Андрей Корнеев. 28 лет. 2133 дня в коллекции.

Комната, обитая мягкими панелями. Ни одного острого угла. Ни одного твердого предмета. Ничего, чем можно причинить боль. Себе или другим.

Человек на кровати. Привязан широкими кожаными ремнями. Капельница в руке. Кормление через назогастральный зонд. Слюна стекает из уголка рта.

Виктор смотрит на показатели мониторов. Пульс, давление, дыхание. Все в пределах нормы.

CIPA. Врожденная нечувствительность к боли с ангидрозом. Редчайшее генетическое заболевание. Андрей не чувствует боли. Вообще. Никакой. Ни от пореза, ни от ожога, ни от перелома кости.

Казалось бы, дар. Но на самом деле – смертный приговор.

До того, как попасть в коллекцию, Андрей сломал себе пятнадцать костей. Прокусил язык до мышц. Выдавил себе левый глаз, просто чтобы проверить, как это ощущается. Никак. Это не ощущается никак.

Сейчас он под постоянной седацией. Для его же безопасности.

Виктор проверяет дозировку препаратов. Все по графику. Экспонат стабилен.

Экран третий. Экспонат №3.

Лиза Новикова. 25 лет. 1095 дней в коллекции.

Комната похожа на декорацию из детского сериала. Яркие цвета. Плюшевые игрушки. Постеры с единорогами и феями на стенах. Пастельное постельное белье.

Девушка сидит перед зеркалом и расчесывает волосы. Длинные, светлые, как у куклы Барби. Она улыбается своему отражению. Что-то напевает.

Кажется, все нормально. Но это только кажется.

Конфабуляция. Синдром ложной памяти. Лиза не помнит свою настоящую жизнь. Вместо этого она постоянно создает новые воспоминания. Новые личности. Новые истории.

Сегодня она может быть принцессой в изгнании. Завтра – секретным агентом под прикрытием. Послезавтра – путешественницей во времени, застрявшей в нашей эпохе.

Виктор включает микрофон.

– Доброе утро, Лиза. Как ты сегодня?

Девушка оборачивается к камере. Ее улыбка становится шире.

– Доброе утро, Виктор! Я так рада, что ты зашел! Ты помнишь, что сегодня мой день рождения? Ты обещал торт с клубникой и свечками. И подарок. Ты обещал подарок.

Сегодня не ее день рождения. У нее был день рождения месяц назад. И месяц до этого. И два месяца до этого.

– Конечно, – говорит Виктор. – Я помню. Олег принесет торт позже.

Она хлопает в ладоши от восторга. Ее восторг искренний. Ее воспоминания – реальны для нее. И в этом красота ее расстройства.

Виктор переключается на следующий экран.

Экран четвертый. Экспонат №4.

Николай Васнецов. 33 года. 827 дней в коллекции.

Полная противоположность комнате Лизы. Минимализм. Голые стены. Железная кровать. Стол. Стул. Лампа.

Мужчина сидит за столом и смотрит в одну точку. Не двигается. Кажется, даже не моргает.

Абулия. Патологическое отсутствие воли. Неспособность принимать решения и действовать.

Николай может сидеть так часами. Днями. Если его не кормить принудительно, он умрет от голода, просто не найдя в себе силы встать и дойти до подноса с едой.

Идеальный экспонат. Никаких проблем. Никаких сюрпризов.

Виктор делает пометку в блокноте. Сегодня эксперимент. Убрать поднос с едой на расстояние трех метров от стула. Засечь время, которое потребуется Николаю, чтобы преодолеть эти три метра. Если вообще преодолеет.

Экран пятый. Экспонат №5.

Глеб Романов. 36 лет. 742 дня в коллекции.

Комната с мягким приглушенным светом. Акустическая изоляция. Никаких резких звуков. Никаких ярких цветов.

Мужчина сидит в позе лотоса на полу. Медитирует. Его лицо спокойно. Почти безмятежно.

Но Виктор знает, что происходит под этой маской спокойствия.

Гиперэмпатия. Экстремальная форма эмпатии, когда человек буквально чувствует физическую и эмоциональную боль окружающих.

Раньше Глеб был успешным психотерапевтом. Помогал людям справляться с травмами. Потом его эмпатия вышла из-под контроля. Он начал чувствовать боль своих пациентов как свою собственную. Каждый перелом. Каждый ожог. Каждую мигрень. Каждую депрессию. Каждую паническую атаку.

Медитация – его способ отгородиться от мира. Построить стену между собой и чужими страданиями.

Виктор не включает микрофон. Не нарушает концентрацию экспоната. Сегодня у него другие планы для Глеба.

Экран шестой. Экспонат №6.

Сергей Демидов. 52 года. 594 дня в коллекции.

Больничная палата. Медицинское оборудование. Мониторы. Капельницы.

Мужчина на кровати. Изможденный. Кожа да кости. Дышит с трудом.

Ипохондрия. Патологический страх болезней. Сергей уверен, что умирает от рака. Или от СПИДа. Или от туберкулеза. Или от всего сразу.

Его организм здоров. Все анализы в норме. Но его разум убивает его тело.

Виктор наблюдает, как медленно поднимается и опускается грудь экспоната. Каждый вдох – это борьба. Каждый выдох – это победа.

Как долго еще продержится его тело, прежде чем сдаться перед натиском разума? Интересный эксперимент.

Экран седьмой. Экспонат №7.

Алла Петровна Кузнецова. 68 лет. 412 дней в коллекции.

Комната, стилизованная под православный храм. Иконы на стенах. Свечи. Аналой с раскрытой Библией.

Пожилая женщина стоит на коленях перед импровизированным алтарем. Молится. Ее губы двигаются, но звука нет – Виктор не включает аудио.

Религиозный бред. Убежденность в своей избранности. Алла верит, что разговаривает с ангелами. Что через нее говорит Бог.

До коллекции она собрала вокруг себя небольшую секту. Двенадцать последователей. Апостолы новой эры. Они голодали по сорок дней. Они бичевали себя кожаными плетками. Они ждали конца света, который Алла назначила на конкретную дату.

Конец света не наступил. Но один из апостолов умер от истощения. Еще двое попали в психиатрическую больницу. Остальные разочаровались и разошлись.

А Алла попала в коллекцию.

Виктор иногда включает аудио и слушает ее проповеди. В ее бреду есть система. Логика. Почти поэзия.

Экран восьмой. Экспонат №8.

Эдуард Вайнштейн. 45 лет. 273 дня в коллекции.

Комната, напоминающая рабочий кабинет ученого. Книжные полки. Доска, исписанная формулами. Компьютер без доступа к интернету.

Мужчина в очках сидит за столом и что-то пишет в блокноте. Его движения быстрые, нервные. Он то и дело вскакивает, подходит к доске, стирает одну формулу, пишет другую, возвращается к столу.

Сверхценная идея. Мономания. Эдуард одержим созданием вечного двигателя. Он уверен, что нашел способ обойти второй закон термодинамики. Что все ученые до него ошибались. Что он – единственный, кто видит истину.

Его формулы – бессмыслица. Его чертежи – фантазии. Но для него они абсолютно реальны и логичны.

Виктор предоставляет ему все необходимые материалы для работы. Бумагу. Карандаши. Калькуляторы. Книги по физике и инженерии. Все, кроме инструментов, которыми можно причинить себе вред.

Забавно наблюдать, как острый ум расщепляется об одну-единственную идею. Как отчаянно цепляется за нее. Как искажает реальность, чтобы она соответствовала этой идее.

Экран девятый. Экспонат №9.

Пустая комната. Белые стены. Белый пол. Белый потолок.

Ждет своего обитателя. Своего экспоната.

Виктор смотрит на пустой экран дольше, чем на все остальные. Представляет, кто займет это пространство. Какое уникальное искажение разума будет демонстрировать.

В кармане вибрирует телефон. Виктор достает его. Сообщение от сестры.

"Нашла то, что ты искал. Медсестра из реанимации. 32 года. Пациенты умирают в точности так, как она предсказывает. Персонал называет ее Кассандрой. Подробности при встрече."

Виктор улыбается. Редкий случай, когда его лицо выражает настоящую эмоцию.

Кассандра. Пророчица, которой никто не верил.

Виктор верит в пророчества. Верит в предсказания. Верит в судьбу.

Но больше всего он верит в свою коллекцию. В свой музей человеческого разума, где каждый экспонат – это окно в другую реальность. Реальность, которая существует только в одной конкретной голове.

Он встает из-за стола. Расправляет несуществующие складки на пиджаке. Проверяет галстук. Идеальный виндзорский узел.

Пора познакомиться с новым экспонатом.

С Кассандрой.

С той, кто видит будущее.

Виктор не осознает иронию ситуации. Не понимает, что приобретение этого экспоната станет началом конца. Его конца. Конца его коллекции. Конца всего, что он построил.

Но это будущее еще не наступило. Пока что оно существует только в голове женщины, которую он скоро встретит.

Женщины, которая увидит на нем метку смерти.

Глава 2: "Приобретение"

Больницы всегда пахнут одинаково.

Антисептик. Хлорка. Страх. Моча. Отчаяние.

Виктор Нейман идет по коридору городской больницы №6, и этот запах пробуждает воспоминания. Не самые приятные.

Десять лет назад он сам был частью этого мира. Доктор Нейман. Блестящий психиатр. Восходящая звезда. Человек, который понимает человеческий разум лучше, чем кто-либо другой.

Потом был скандал. Эксперименты, выходящие за рамки этичных. Подопытные, чье состояние ухудшилось. Расследование. Лишение лицензии. Волчий билет.

Теперь Виктор не лечит людей. Он коллекционирует их.

– Где реанимационное отделение? – спрашивает он у проходящей мимо медсестры.

– Третий этаж, направо по коридору, – отвечает она, не поднимая глаз от карты пациента.

Виктор благодарит кивком головы и движется дальше. За ним, в нескольких шагах, следует Олег. Крупный мужчина в форме охранника. Его настоящая должность – смотритель музея. Его настоящая работа – обеспечивать безопасность коллекции.

В лифте Виктор проверяет время. 14:28. По данным Ирины, медсестра Вера Соколова должна заканчивать смену в 15:00. У них есть полчаса, чтобы понаблюдать за ней в естественной среде обитания.

– Помни, – говорит Виктор, не глядя на Олега, – мы просто наблюдаем. Никаких контактов. Никаких разговоров. Сбор информации и только.

Олег хмыкает. Он знает протокол. Он участвовал в приобретении восьми предыдущих экспонатов.

Двери лифта открываются на третьем этаже. Запах здесь острее. Интенсивнее. Ближе к смерти.

Реанимационное отделение отгорожено от остального мира двойными дверями и постом медсестры. Виктор подходит к посту. На стуле дремлет пожилая женщина в белом халате.

– Добрый день, – произносит Виктор своим самым профессиональным тоном. – Я ищу доктора Климова. У меня назначена консультация.

Медсестра вздрагивает, просыпаясь. Смотрит на Виктора мутными глазами.

– Климов? Он оперирует сейчас. Будет через пару часов.

– О, – Виктор изображает разочарование. – А мне сказали, что он освободится к трем. Ну что ж, я подожду.

Он отходит в сторону, к ряду пластиковых стульев у стены. Садится. Олег устраивается рядом, доставая телефон и делая вид, что погружен в игру.

Виктор наблюдает. Это то, что он делает лучше всего. Наблюдает за людьми. За их движениями. За их микровыражениями. За тем, что они показывают миру, и за тем, что пытаются скрыть.

В 14:42 двери реанимации открываются, и оттуда выходит она. Вера Соколова. Медсестра, которую прозвали Кассандрой.

Невысокая. Худая до истощения. Бледная кожа. Длинные черные волосы, собранные в тугой пучок. Темные круги под глазами, как будто она не спала несколько суток.

Но глаза… Глаза привлекают внимание Виктора мгновенно. Ярко-голубые. Слишком яркие для такого бледного лица. Они словно светятся изнутри.

Вера подходит к посту медсестры. Что-то говорит пожилой коллеге. Та кивает, поднимается со стула и уходит внутрь отделения, оставляя Веру на посту.

Идеальный момент для наблюдения.

Вера садится. Берет какие-то бумаги. Начинает заполнять. Ее движения механические, автоматические. Как будто она делала это тысячи раз и могла бы делать с закрытыми глазами.

Виктор замечает детали. Ее руки дрожат. Совсем немного, но дрожат. Она часто облизывает губы. Нервный тик? Или просто сухость во рту от кондиционированного больничного воздуха? Она постоянно поглядывает на двери палат. Ждет чего-то.

В 14:53 происходит то, на что рассчитывал Виктор. Из лифта выходит мужчина средних лет. Обычный, ничем не примечательный человек в сером пальто. Он подходит к посту медсестры.

– Здравствуйте, – говорит он. – Я к Алексею Петровичу Дорохову. Это мой отец. Палата 312.

Вера поднимает глаза от бумаг. Смотрит на мужчину. И в этот момент Виктор видит то, о чем говорила Ирина. То, о чем шептались медсестры. То, почему Веру прозвали Кассандрой.

Ее лицо меняется. Глаза расширяются. Рот приоткрывается в беззвучном вскрике. Она смотрит не на мужчину в сером пальто. Она смотрит сквозь него. На что-то, видимое только ей.

Это длится всего секунду. Потом она моргает. Возвращается к нормальному выражению лица. Но ее голос, когда она начинает говорить, звучит иначе. Мягче. С нотками сочувствия.

– Да, конечно. Палата 312. Сейчас там врач, но вы можете подождать здесь.

Мужчина благодарит ее и садится на стул недалеко от Виктора. Вера возвращается к своим бумагам, но теперь ее руки дрожат сильнее. Она несколько раз промахивается ручкой мимо нужных граф.

Виктор незаметно достает телефон. Отправляет сообщение Олегу, хотя тот сидит рядом: "Запомни этого мужчину и его отца. Имя, палата, все данные."

Олег не подает виду, что получил сообщение, но Виктор знает, что он понял.

В 14:58 из палаты 312 выходит врач. Подходит к посту медсестры. Что-то тихо говорит Вере. Она кивает. Врач уходит.

Вера поднимается. Подходит к мужчине в сером пальто.

– Вы можете пройти к отцу, – говорит она. – Доктор только что закончил процедуры.

Мужчина встает, благодарит ее и идет к палате. Вера смотрит ему вслед. В ее глазах – странное выражение. Смесь сочувствия и отстраненности. Как будто она уже попрощалась с кем-то, кто еще жив.

В 15:00 на пост возвращается пожилая медсестра. Вера передает ей какие-то бумаги, снимает бейдж и уходит в комнату персонала.

Виктор кивает Олегу. Тот встает и направляется к посту медсестры.

– Простите, – говорит он, включая все свое грубоватое обаяние. – Мне кажется, я знаю ту медсестру, которая только что ушла. Вера, верно? Мы учились вместе. Давно не виделись. Не подскажете, когда у нее следующая смена? Хотел бы поздороваться.

Пожилая медсестра смотрит на Олега с подозрением, но потом смягчается.

– Она будет завтра с восьми утра. Но я бы не советовала вам ее беспокоить. Она… не в лучшем состоянии сейчас.

– Что-то случилось? – спрашивает Олег с наигранной заботой.

Медсестра наклоняется ближе, понижая голос до шепота.

– Между нами… У нее не все в порядке с головой. Знаете, что персонал ее называет? Кассандра. Как ту греческую пророчицу. Она… видит смерть. На лицах людей. За несколько дней до того, как это случается.

Олег изображает недоверие.

– Серьезно? И что, сбывается?

Медсестра оглядывается по сторонам, убеждаясь, что их никто не слышит.

– Всегда. Понимаете? Всегда. Если Вера посмотрела на пациента странно, значит, ему осталось не больше трех дней. Мы уже проверяли. Статистика стопроцентная.

Олег присвистывает.

– Жуть какая. И давно это у нее?

– Около года. После того, как ее мать умерла от рака. Вера ухаживала за ней до конца. Может, что-то с ней случилось тогда… Кто знает?

Олег благодарит медсестру и возвращается к Виктору. Они вместе выходят из больницы.

– Ну? – спрашивает Виктор, когда они оказываются на улице.

– Все подтверждается, – отвечает Олег. – Персонал верит в ее способности. Говорят, стопроцентное попадание.

Виктор кивает. Его лицо не выражает эмоций, но внутри он ощущает знакомое возбуждение. Охотничий азарт. Предвкушение нового приобретения для коллекции.

– Нужно проверить, – говорит он. – Мужчина из палаты 312. Проследи за ситуацией. Если пациент умрет в течение трех дней, значит, она настоящая.

– А если не умрет? – спрашивает Олег.

Виктор пожимает плечами.

– Тогда мы зря потратили время.

Но он знает, что пациент умрет. Он видел глаза Веры. Видел, как она смотрела на мужчину в сером пальто. Это был взгляд человека, который знает то, чего не знают другие.

Взгляд, который скоро будет частью его коллекции.

Три дня спустя Виктор сидит в своем кабинете под землей и просматривает информацию на планшете. Свидетельство о смерти Алексея Петровича Дорохова. Остановка сердца в 4:27 утра. Ровно через 61 час и 34 минуты после того, как Вера Соколова посмотрела на его сына в больничном коридоре.

Она настоящая. Она действительно видит смерть.

Виктор откладывает планшет и поворачивается к Ирине. Его сестра сидит в кресле для посетителей, элегантная и холодная, как арктический пейзаж. Черное платье-футляр. Жемчужные серьги. Идеальный маникюр.

– Ты была права, – говорит Виктор. – Она идеальна для коллекции.

Ирина улыбается. Ее улыбка не достигает глаз.

– Я всегда права, братец. Когда ты уже это запомнишь?

Виктор игнорирует ее сарказм.

– Мы возьмем ее завтра. После смены. Олег уже изучил ее маршрут от больницы до дома. Есть идеальное место для перехвата.

Ирина наклоняется вперед, ее глаза сужаются.

– Нужно быть осторожнее, чем обычно. Она не бездомная алкоголичка и не сумасшедшая из подворотни. Она медсестра. У нее есть коллеги. Друзья. Ее будут искать.

Виктор поднимает руку, останавливая сестру.

– Все продумано. Заявление об увольнении с ее подписью уже в отделе кадров больницы. Билет на самолет до Таиланда забронирован на ее имя. Сообщение от ее имени отправлено соседке – просьба поливать цветы в течение месяца, пока она в отпуске.

Ирина кивает, удовлетворенная.

– А квартира?

– Оплачена на три месяца вперед. Потом – естественное выселение за неуплату. Ее вещи отправятся на свалку, и никто не задаст лишних вопросов.

Ирина откидывается в кресле, улыбаясь шире.

– Всегда восхищалась твоей методичностью, Виктор. Никаких следов. Никаких зацепок.

Виктор не отвечает на комплимент. Методичность – это не достоинство. Это необходимость. Это единственный способ выживания в мире, полном хаоса.

– Девятая камера готова? – спрашивает Ирина.

– Да. Специальное освещение. Зеркала на всех стенах. Минимум мебели. Максимум пространства для наблюдения.

– Замечательно, – Ирина встает, поправляя платье. – Не могу дождаться, когда увижу ее в деле. Особенно интересно, как она отреагирует на других экспонатов. Увидит ли она метку смерти на них? Или только на обычных людях?

Виктор тоже встает. Провожает сестру к двери.

– Скоро узнаем.

Когда Ирина уходит, Виктор возвращается к своему столу. Включает монитор, показывающий девятую камеру. Пустую. Ждущую.

Завтра она уже не будет пустой.

Завтра коллекция пополнится.

Вера Соколова идет домой. Как всегда, пешком. Три километра от больницы до хрущевки на окраине города. Ей нравится ходить. Нравится чувствовать свое тело в движении. Нравится смотреть на людей на улицах. На обычных людей. Без меток.

Сегодня была тяжелая смена. Трое пациентов с метками. Все в реанимации. Все без шансов. Она ничего не сказала врачам. Никогда не говорит. В начале, когда только начала видеть метки, пыталась предупреждать. Ее посчитали сумасшедшей. Отправили к психиатру. Прописали таблетки.

Таблетки не помогли. Метки не исчезли. И люди продолжали умирать точно так, как она видела.

Теперь она молчит. Делает свою работу. Меняет капельницы. Ставит уколы. Обрабатывает пролежни. И знает, кто выйдет из больницы на своих ногах, а кого вынесут в пластиковом мешке.

Она сворачивает с оживленной улицы в тихий двор. Здесь меньше людей. Меньше шансов увидеть еще одну метку. Она устала от меток. Устала от знания, которое не приносит ничего, кроме боли.

Узкая дорожка между гаражами. Короткий путь к ее дому. Она ходит здесь каждый день. Знает каждую выбоину в асфальте. Каждую граффити на стене.

Белый фургон, припаркованный в конце дорожки, – единственное, что выбивается из привычной картины. Вера замедляет шаг. Что-то внутри нее кричит об опасности. Какое-то шестое чувство. То же самое, что позволяет ей видеть метки.

Но уже поздно.

Дверь фургона открывается. Крупный мужчина выпрыгивает наружу. Двигается к ней с неожиданной для его комплекции скоростью.

Вера разворачивается. Пытается бежать. Но второй мужчина уже позади нее. Худой. В костюме. С холодными серыми глазами.

– Не сопротивляйтесь, Вера Алексеевна, – говорит он спокойным, почти гипнотическим голосом. – Это бесполезно.

Она открывает рот, чтобы закричать. Но крупный мужчина уже рядом. Его рука с тряпкой, пропитанной чем-то резко пахнущим, прижимается к ее лицу.

Вера пытается задержать дыхание. Пытается оттолкнуть руку. Пытается ударить ногой. Но мужчина слишком силен. Слишком опытен.

Ее легкие горят. Ей нужен воздух. Она делает вдох.

И мир исчезает.

Последнее, что она видит перед тем, как потерять сознание, – лицо худого мужчины в костюме. И на этом лице – метка. Яркая. Отчетливая. Неизбежная.

Метка смерти.

Глава 3: "Адаптация"

Сознание возвращается медленно. Сначала звуки. Приглушенное гудение вентиляции. Тихое пиканье какого-то прибора. Потом ощущения. Мягкая поверхность под спиной. Прохладный воздух на коже. И наконец, запахи. Стерильная чистота. Антисептик. Что-то металлическое.

Вера открывает глаза.

Белый потолок. Слишком белый. Неестественно белый. Не больничный – в больнице всегда есть какие-то пятна, трещины, следы времени. Этот потолок идеально чист. Как новый лист бумаги.

Она пытается поднять руку. Получается с трудом – тело еще не полностью слушается. В вене правой руки – катетер. Капельница. Прозрачная жидкость медленно стекает по трубке.

Физраствор? Успокоительное? Снотворное? Она не может определить. Голова слишком тяжелая. Мысли слишком путаные.

Вера заставляет себя сесть. Осматривается.

Комната. Небольшая, примерно четыре на пять метров. Стены белые, как потолок. Пол – серый, бетонный. Мебель – минимальная. Кровать, на которой она лежит. Стул. Маленький столик. В углу – дверь в крошечную ванную комнату. Унитаз, раковина, душ. Все белое, стерильное.

Напротив кровати – зеркало во всю стену. Огромное. Вера видит в нем свое отражение. Бледное лицо. Темные круги под глазами. Больничная рубашка из тонкой хлопчатобумажной ткани.

Она смотрит вверх. Под потолком – камера наблюдения. Маленькая, почти незаметная. И еще одна – в углу над дверью. И третья – над зеркалом.

Вера понимает, что зеркало, скорее всего, одностороннее. С другой стороны кто-то наблюдает за ней.

Страх, притупленный лекарствами, начинает просачиваться в сознание. Где она? Кто ее похитил? Зачем?

Она вспоминает человека в костюме. Его холодные глаза. И метку на его лице. Метку смерти.

Дверь открывается. Тот самый человек входит в комнату. Худощавый. Подтянутый. В идеально выглаженном костюме. С идеальной прической. Лицо – без единой эмоции. Маска из плоти и крови.

– Доброе утро, Вера Алексеевна, – говорит он. Голос спокойный, профессиональный. Голос врача, сообщающего диагноз. – Рад, что вы наконец очнулись. Меня зовут Виктор Нейман. Я – куратор этого учреждения.

Вера смотрит на него. На его лице все та же метка. Но в искусственном свете комнаты она выглядит иначе. Более четкой. Более определенной. Она говорит: 33 дня. Именно столько осталось этому человеку.

– Где я? – спрашивает Вера. Ее голос хриплый, будто она не говорила несколько дней.

– В безопасном месте, – отвечает Виктор. – В месте, где ваш дар будет изучен и оценен по достоинству.

Он подходит ближе. Проверяет капельницу. Смотрит на показания монитора. Все как в больнице. Но это не больница. Это что-то другое.

– Что вы со мной сделали? – Вера пытается звучать твердо, но голос дрожит.

– Ничего плохого, уверяю вас. Легкая седация для транспортировки. Профилактика обезвоживания. Стандартные процедуры.

Он говорит как врач. Возможно, он и есть врач. Или был им когда-то.

– Зачем я здесь?

Виктор отходит к стулу. Садится. Складывает руки на коленях. Его поза – воплощение спокойной уверенности.

– Вы здесь, потому что вы особенная, Вера Алексеевна. Вы видите то, чего не видят другие. Вы предсказываете смерть с поразительной точностью.

Вера напрягается. Как он узнал? Она никому не говорила. После первых нескольких случаев, когда ее подняли на смех, она научилась скрывать свой дар.

– Я не понимаю, о чем вы, – пытается она отрицать.

Виктор улыбается. Его улыбка не затрагивает глаза.

– Пожалуйста, Вера Алексеевна. Не нужно лжи. Мы наблюдали за вами. Мы проверили ваши предсказания. Алексей Петрович Дорохов. Палата 312. Вы увидели метку смерти на его сыне. И через 61 час и 34 минуты пациент скончался. Именно так, как вы предвидели.

Вера чувствует, как холодеет спина. Они следили за ней. Они знают.

– Чего вы хотите?

Виктор наклоняется вперед. В его глазах появляется что-то похожее на интерес. Первая настоящая эмоция, которую она видит на его лице.

– Я хочу понять, как работает ваш дар. Хочу изучить его. Задокументировать. Вы – уникальный феномен, Вера Алексеевна. Единственная в своем роде.

– Я не подопытный кролик, – говорит Вера, чувствуя, как внутри поднимается гнев. Гнев – это хорошо. Гнев вытесняет страх.

– Конечно, нет, – соглашается Виктор. – Вы – ценный экспонат моей коллекции. Живой, мыслящий экспонат с уникальной способностью.

Экспонат. Коллекция. Слова вызывают новую волну страха.

– Вы сумасшедший, – шепчет Вера.

Виктор не обижается. Он кивает, как будто ожидал этих слов.

– Гениальность часто путают с безумием, Вера Алексеевна. История полна примеров. Ван Гог. Тесла. Ницше. Люди не понимали их при жизни. Признание пришло позже. Так будет и со мной. С моей коллекцией.

Он встает. Поправляет манжеты рубашки.

– У вас будет все необходимое. Пища. Вода. Медицинское обслуживание. Книги. Даже телевизор, если захотите. Единственное, чего у вас не будет – свободы выбора. Вы останетесь здесь. Будете участвовать в моих экспериментах. Будете демонстрировать свой дар.

Вера смотрит на метку на его лице. Она стала еще отчетливее.

– А если я откажусь? – спрашивает она, уже зная ответ.

– Тогда условия вашего содержания станут менее комфортными, – отвечает Виктор. В его голосе нет угрозы. Просто констатация факта. – Но вы все равно останетесь здесь. И все равно будете изучены. Выбор за вами – делать это в относительном комфорте или в страданиях.

Вера молчит. Что она может сказать? Как может возразить человеку, который говорит о ней как о вещи? Как об экземпляре редкого вида, помещенном в клетку зоопарка?

– Я оставлю вас на сегодня, – говорит Виктор, направляясь к двери. – Отдыхайте. Восстанавливайтесь. Завтра мы начнем первый этап изучения.

Он выходит. Дверь закрывается с тихим щелчком. Вера слышит, как поворачивается ключ в замке.

Она остается одна. В белой комнате. Под прицелом камер.

Экспонат в чьей-то безумной коллекции.

Ночь – самое тяжелое время. Свет в комнате приглушен, но не выключен полностью. Камеры продолжают наблюдать. Красные огоньки горят в темноте, как глаза невидимых хищников.

Вера лежит на кровати, глядя в потолок. Сон не идет. Слишком много мыслей. Слишком много страха.

Она пытается оценить ситуацию. Человек по имени Виктор Нейман похитил ее из-за ее способности видеть метки смерти. Он называет ее "экспонатом" своей "коллекции". Это значит, что она не первая. Есть и другие. Другие люди, запертые где-то здесь. Люди с какими-то особыми способностями или отклонениями.

Вера вспоминает его слова о "гениальности" и "безумии". Он считает себя непризнанным гением. Коллекционером человеческих аномалий. Это похоже на бред психически больного человека.

Но метка на его лице реальна. Тридцать три дня. Она не знает, как он умрет. Никогда не знает. Видит только неизбежность смерти, не ее причину.

Может ли она использовать это знание? Сказать ему о метке? Напугать его? Заставить отпустить ее?

Но что, если это только разозлит его? Что, если он решит, что она пытается манипулировать им? Условия ее содержания могут стать "менее комфортными", как он выразился. Что бы это ни значило.

Тишину нарушает странный звук. Тихий, металлический. Ритмичный. Как будто кто-то стучит по трубе. Вера прислушивается. Стук повторяется. Три коротких удара. Пауза. Два длинных. Пауза. Снова три коротких.

Она садится на кровати. Звук идет из вентиляционной решетки под потолком. Маленькое отверстие, слишком узкое, чтобы через него можно было пролезть. Но достаточное для звука.

Три коротких. Два длинных. Три коротких. Повторяющийся паттерн.

Это не случайный шум. Это сигнал. Кто-то пытается привлечь ее внимание.

Вера встает с кровати. Оглядывается на камеры. Они смотрят безучастно. Регистрируют, но не анализируют. Наверняка записи просматривают утром, а не наблюдают круглосуточно.

Она подходит к вентиляционной решетке. Стук становится громче. Она поднимается на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь. Темно. Ничего не видно.

– Кто там? – шепчет она, стараясь, чтобы звук не уловили микрофоны камер.

Стук прекращается. На несколько секунд наступает тишина. Потом – шепот. Тихий, едва различимый.

– Новенькая? Как тебя зовут?

Мужской голос. Немолодой, с хрипотцой.

– Вера, – отвечает она так же тихо. – Кто ты?

– Михаил. Экспонат номер один. Добро пожаловать в ад, Вера.

Она чувствует, как по спине пробегает холодок. Экспонат номер один. Значит, она была права. Здесь есть и другие.

– Где мы? – спрашивает она.

– В его коллекции. В музее Неймана. Под землей.

– Под землей? – переспрашивает Вера, чувствуя, как сжимается желудок.

– Бывший военный бункер. Глубоко. Никто не услышит. Никто не найдет.

Отчаяние накатывает волной. Если они действительно глубоко под землей, шансы на побег минимальны.

– Сколько… сколько здесь людей? – спрашивает она, пытаясь собраться с мыслями.

– Восемь. Теперь девять, с тобой. Каждый – со своей "особенностью". Каждый – экспонат в его безумной коллекции.

– Что он с нами делает?

Пауза. Потом снова шепот, еще тише.

– Изучает. Экспериментирует. Показывает своим богатым друзьям. Мы для него – не люди. Мы – экземпляры редких видов. Живые экспонаты его музея психических отклонений.

Вера чувствует тошноту. Это еще хуже, чем она думала.

– Как давно ты здесь? – спрашивает она.

– Десять лет, семь месяцев, двадцать один день, четырнадцать часов и… примерно тридцать восемь минут. Я помню каждую секунду. Это мое проклятие.

Десять лет. Целая вечность в подземной тюрьме. В безумном музее живых экспонатов.

– Есть… есть способ выбраться отсюда? – Вера боится ответа, но должна спросить.

Смех. Тихий, горький.

– Только один. В пластиковом мешке. Когда ты перестанешь быть интересной для него. Когда твой "экспонат" наскучит публике.

Вера закрывает глаза. Пытается сдержать слезы. Нельзя сдаваться. Нельзя терять надежду. Даже если ее нет.

– Расскажи мне о других, – просит она. – Кто они? Какие у них… особенности?

– Долгая история. Не сейчас. Скоро утро. Он придет. Делай, что он говорит, Вера. Не сопротивляйся. Не дерзи. Это бесполезно. Только хуже будет.

– Но…

– Тише. Камеры. Он просматривает записи по утрам. Не должен знать, что мы общаемся. Поговорим завтра ночью. Будь сильной, Вера.

Стук возобновляется. Три коротких. Два длинных. Три коротких. Потом тишина.

Вера возвращается к кровати. Ложится. Закрывает глаза.

Завтра. Завтра ей предстоит первый день в роли экспоната. Первый день изучения и экспериментов.

Но теперь она знает, что не одна. Где-то рядом, за стенами ее камеры, есть другие. Такие же пленники. Такие же экспонаты.

И на лице их тюремщика – метка смерти. Тридцать три дня. Осталось тридцать три дня.

Утро начинается с пробуждения от яркого света. Лампы на потолке включаются одновременно, слепя глаза. Вера садится на кровати, щурясь.

Сколько она проспала? Час? Два? После разговора с невидимым Михаилом сон долго не шел. А когда пришел, был наполнен кошмарами. Белые коридоры. Стеклянные клетки. Люди внутри, как насекомые в коллекции энтомолога. И Виктор Нейман, наблюдающий за ними холодными глазами.

Дверь открывается. Входит крупный мужчина в форме охранника. Тот самый, который набросился на нее возле дома. Грубое лицо. Маленькие глаза. Тяжелая челюсть.

– Завтрак, – говорит он, ставя поднос на стол. – У тебя пятнадцать минут.

Вера смотрит на поднос. Овсянка. Тост. Яблоко. Стакан воды. Как в больнице. Но это не больница.

– Где я могу умыться? – спрашивает она.

Охранник кивает в сторону маленькой двери в углу.

– Там. Пять минут на гигиену. Потом завтрак. Потом тебя заберут на первый осмотр.

Он выходит. Дверь закрывается. Снова щелчок замка.

Вера идет в крошечную ванную комнату. Унитаз. Раковина. Душевая кабина без двери. Никакой приватности. Камера в углу под потолком. Они наблюдают даже здесь.

Она быстро умывается холодной водой. Находит зубную щетку и пасту на полке над раковиной. Чистит зубы. Расчесывает волосы пальцами – расчески нет.

Когда она выходит, то замечает, что на стуле лежит стопка одежды. Серые хлопчатобумажные брюки. Серая футболка. Серые носки. Все безликое, унисекс. Одежда заключенных.

Она переодевается, стараясь не смотреть на камеры. Потом садится за стол. Заставляет себя есть. Нужны силы. Нужна энергия. Для чего? Для выживания. Для сопротивления. Для надежды на побег, даже если ее нет.

Ровно через пятнадцать минут дверь снова открывается. На этот раз входит Виктор Нейман. Сегодня на нем другой костюм – темно-синий вместо вчерашнего серого. Но та же безупречная прическа. То же безэмоциональное лицо. И та же метка смерти, видимая только Вере.

– Доброе утро, Вера Алексеевна, – говорит он. – Надеюсь, вы хорошо отдохнули.

Она не отвечает. Просто смотрит на него. На его метку.

Виктор не настаивает на ответе. Он привык к сопротивлению новых экспонатов. Это часть процесса адаптации.

– Сегодня мы проведем первичное обследование, – говорит он. – Медицинский осмотр. Анализы. МРТ головного мозга. Стандартные процедуры для новых приобретений коллекции.

– Я не вещь, – говорит Вера тихо, но твердо. – Я не "приобретение". Я человек.

Виктор смотрит на нее с легким интересом, как на насекомое, совершающее неожиданный маневр.

– Конечно, вы человек. Уникальный экземпляр человека с редчайшей способностью. Именно поэтому вы здесь. Именно поэтому вы ценны.

Он делает паузу, ожидая реакции. Когда ее не следует, продолжает:

– Пойдемте. Лаборатория готова. Не бойтесь, все процедуры безболезненны.

Он отступает к двери, пропуская вперед охранника, который появляется в коридоре. Вера встает. Что ей остается? Сопротивляться бессмысленно. Михаил был прав. Нужно играть по их правилам. Пока что.

Она выходит в коридор. Длинный. Белый. С рядом дверей по обе стороны. За каждой дверью – камера. За каждой камерой – человек. Экспонат.

Охранник идет впереди, Виктор – позади. Вера – между ними. Как заключенная в сопровождении конвоя. По сути, так оно и есть.

Они проходят мимо нескольких дверей. На каждой – номер. 1, 2, 3… Вера вспоминает слова Михаила. Он – экспонат номер один. Дольше всех в коллекции. Десять лет в подземной тюрьме.

Коридор заканчивается массивной стальной дверью. Охранник прикладывает карту к считывателю. Дверь открывается с тихим шипением.

За ней – другой мир. Просторное помещение, похожее на больничную лабораторию. Белые стены. Яркий свет. Медицинское оборудование. МРТ-сканер. Аппарат для УЗИ. Лабораторные столы с микроскопами и центрифугами.

– Впечатляет, не правда ли? – говорит Виктор, заметив удивление на лице Веры. – Все самое современное оборудование. Лучше, чем в большинстве городских больниц.

Вера не отвечает. Она смотрит на аппаратуру и думает, сколько денег вложено в этот подземный комплекс. Кто финансирует безумие Виктора Неймана? Кто позволяет ему создавать музей живых экспонатов?

– Присаживайтесь, – Виктор указывает на медицинское кресло в центре комнаты. – Начнем с простого осмотра.

Вера садится. Что ей остается? Она смотрит, как Виктор надевает медицинские перчатки. Как берет стетоскоп. Как проверяет ее пульс, давление, дыхание. Все как в обычной больнице. Все по стандартному протоколу.

– Когда вы впервые заметили свою способность? – спрашивает он, делая записи в планшете.

Вера молчит. Не хочет отвечать. Не хочет помогать ему.

Виктор поднимает глаза от планшета. Его взгляд холодный, оценивающий.

– Вера Алексеевна, я понимаю ваше сопротивление. Это естественная реакция. Но поверьте, сотрудничество в ваших интересах. Чем больше информации вы предоставите, тем легче будет процесс адаптации.

Он делает паузу, ожидая ответа. Когда его не следует, продолжает:

– Из ваших медицинских карт я знаю, что год назад вы были на приеме у психиатра. Жаловались на галлюцинации. Видели "странные метки" на лицах пациентов. Это было началом?

Вера вздрагивает. Он изучил ее медицинские карты. Он знает о ней все.

– Да, – отвечает она тихо. – Это началось после смерти матери. Я ухаживала за ней в хосписе. Видела, как она угасает день за днем. А потом… потом я начала видеть метки на других людях. И все они умирали. Точно так, как я предвидела.

Виктор кивает, записывая ее слова.

– Интересно. Психологическая травма как триггер экстрасенсорной способности. Классический случай.

Он откладывает планшет. Смотрит на Веру внимательнее.

– Опишите метку. Как она выглядит? Как вы ее воспринимаете?

Вера колеблется. Но потом решает говорить. Возможно, если он поймет ее дар, он отпустит ее. Наивная надежда, но других у нее нет.

– Это не физическая метка. Не пятно, не символ. Это… как будто тень на лице. Тень смерти. Я вижу ее только на тех, кто скоро умрет. За два-три дня до смерти она появляется. Сначала слабая, едва заметная. Потом становится все отчетливее. В последние часы она почти черная. Почти осязаемая.

Виктор слушает с искренним интересом. Впервые Вера видит на его лице настоящую эмоцию.

– Вы видите только факт приближающейся смерти или также ее причину? Способ? Обстоятельства?

Вера качает головой.

– Только факт. Только неизбежность. Не как, не почему. Просто – когда.

– И насколько точно вы можете определить время?

– С точностью до нескольких часов. Чем ближе смерть, тем точнее я могу ее почувствовать.

Виктор делает еще несколько заметок. Потом отходит к столу с инструментами.

– Мы проведем ряд тестов. Анализ крови. ЭЭГ. МРТ. Возможно, ваша способность имеет физиологическую основу. Повышенную активность в определенных отделах мозга. Изменения в химическом составе крови.

Он возвращается с подносом, на котором лежат пробирки и иглы для забора крови.

– Это не займет много времени. Потерпите.

Вера молча подставляет руку. Она знает эту процедуру. Сама проводила ее сотни раз, работая медсестрой. Теперь она – по другую сторону иглы. По другую сторону стетоскопа и фонендоскопа. По другую сторону всей медицинской системы.

Пока Виктор берет кровь, она смотрит на его лицо. На метку, которая становится все отчетливее. Тридцать два дня. Осталось тридцать два дня.

Она думает, стоит ли сказать ему. Предупредить о приближающейся смерти. Может быть, это шокирует его. Может быть, это даст ей преимущество.

Но не сейчас. Еще не время. Сейчас нужно узнать больше. О музее. О других экспонатах. О возможных выходах и слабых местах в системе безопасности.

Информация – это власть. Даже в подземной тюрьме. Даже в музее живых экспонатов.

День проходит в бесконечных тестах и обследованиях. МРТ. ЭЭГ. Анализы крови, мочи, слюны. Проверка зрения, слуха, рефлексов. Виктор методичен и тщателен. Он проверяет все, что можно проверить.

К вечеру Вера измотана физически и эмоционально. Ее возвращают в камеру – комнату №9. На столе – поднос с ужином. Суп. Хлеб. Яблоко. Стакан воды. Все как в больнице. Все безвкусное и безликое.

Она ест, потому что нужны силы. Потом ложится на кровать, глядя в потолок. Камеры наблюдают. Красные огоньки горят в полутьме, как глаза невидимых хищников.

Вера думает о доме. О своей маленькой квартире в хрущевке. О работе в больнице. О пациентах, которых она больше не увидит. О коллегах, которые, наверное, даже не заметят ее исчезновения. Она всегда была одиночкой. Всегда держалась особняком. Особенно после того, как начала видеть метки смерти.

Сколько времени пройдет, прежде чем кто-то забьет тревогу? Неделя? Месяц? Или вообще никогда?

Виктор говорил, что все продумано. Заявление об увольнении. Билет на самолет. Сообщение соседке. Идеальная легенда. Идеальное исчезновение.

Свет в комнате постепенно тускнеет. Наступает ночь. Искусственная ночь в подземном бункере, где нет солнца и луны. Где нет смены дня и ночи. Где время измеряется не часами, а процедурами и приемами пищи.

Вера почти засыпает, когда слышит стук. Тихий, металлический. Ритмичный. Из вентиляционной решетки. Три коротких. Два длинных. Три коротких.

Михаил. Экспонат номер один.

Она встает. Подходит к вентиляционной решетке. Становится на цыпочки.

– Я здесь, – шепчет она.

– Как первый день? – спрашивает голос из темноты.

– Тесты. Обследования. Бесконечные вопросы.

– Он всегда так начинает. Изучает. Классифицирует. Пытается понять механизм.

Вера прислоняется к стене. Усталость наваливается тяжелым грузом.

– Ты обещал рассказать о других, – напоминает она. – Кто они? Какие у них способности?

Пауза. Потом тихий вздох.

– Нас восемь. Теперь девять, с тобой. Каждый со своей "особенностью". Я – первый. Гипертимезия. Помню каждую секунду своей жизни. Каждую. До мельчайших деталей.

– Это должно быть…

– Мучительно, – заканчивает он за нее. – Это мучительно. Помнить каждую боль. Каждую обиду. Каждую потерю. Ничего не забывается. Ничего не стирается.

Вера чувствует комок в горле. Какое страшное проклятие – помнить все.

– Кто еще? – спрашивает она, пытаясь отвлечь его от болезненных воспоминаний.

– Андрей. Экспонат номер два. CIPA. Не чувствует боли. Вообще никакой. Виктор держит его под седацией большую часть времени. Для его же безопасности.

Михаил делает паузу, как будто вспоминая.

– Лиза. Номер три. Конфабуляция. Создает ложные воспоминания и верит в них. Сегодня она принцесса, завтра – шпионка, послезавтра – инопланетянка. Она единственная, кто счастлив здесь. В своем выдуманном мире.

Вера слушает, пытаясь представить этих людей. Этих пленников безумного коллекционера.

– Николай. Номер четыре. Абулия. Полное отсутствие воли. Не может принимать решения. Не может действовать без внешнего стимула. Глеб. Номер пять. Гиперэмпатия. Чувствует боль других как свою собственную. Физическую и эмоциональную.

Голос Михаила становится тише, как будто он боится, что их могут услышать.

– Сергей. Номер шесть. Ипохондрия в крайней степени. Умирает от болезней, которых у него нет. Его тело разрушается из-за убеждений его разума. Алла Петровна. Номер семь. Религиозный бред. Верит, что разговаривает с ангелами. Что через нее говорит Бог.

Он делает паузу. Долгую паузу.

– И Эдуард. Номер восемь. Мономания. Одержим созданием вечного двигателя. Уверен, что нашел способ обойти законы физики.

Вера закрывает глаза. Восемь судеб. Восемь трагедий. Восемь жизней, украденных безумным коллекционером человеческих аномалий.

– А ты? – спрашивает Михаил. – Какой у тебя дар? Почему он выбрал тебя?

Вера открывает глаза. Смотрит на камеру под потолком. Красный огонек горит неизменно. Но она уверена, что ночью записи не просматривают. Иначе Михаил не рисковал бы говорить с ней.

– Я вижу смерть, – отвечает она тихо. – На лицах людей. За несколько дней до того, как это произойдет.

– Мрачный дар, – замечает Михаил. – Но полезный. Ты видишь метку на нем? На Викторе?

Вера напрягается. Михаил догадался. Или уже знал?

– Да, – признается она. – Тридцать два дня. Он умрет через тридцать два дня.

Тишина. Долгая, тяжелая тишина.

– Ты уверена? – наконец спрашивает Михаил. В его голосе странная смесь надежды и страха.

– Абсолютно. Метка очень четкая. Очень определенная. Тридцать два дня.

Снова тишина. Потом – тихий смех. Не радостный. Не злорадный. Просто… облегченный.

– Ты можешь быть нашим шансом, Вера. Нашим единственным шансом за все эти годы.

Вера не понимает. Как предсказание смерти Виктора может помочь им?

– Что ты имеешь в виду?

– Он боится смерти, – объясняет Михаил. – Боится больше всего на свете. Поэтому и создал эту коллекцию. Пытается понять человеческий разум. Пытается победить страх. Если ты скажешь ему о метке… если ты предскажешь его смерть… это сломает его.

Вера обдумывает эту идею. Сказать Виктору, что он скоро умрет. Наблюдать, как это знание разрушает его изнутри. Видеть, как он превращается из охотника в жертву.

– Это опасно, – говорит она. – Он может разозлиться. Может сделать что-то… непредсказуемое.

– Риск есть всегда, – соглашается Михаил. – Но подумай. Десять лет я здесь. Десять лет наблюдаю за ним. Изучаю его, пока он изучает нас. Я знаю его слабые места. Знаю его страхи. Смерть – его главный страх. Его кошмар.

Вера прислоняется лбом к холодной стене. Мысли кружатся в голове. Предсказать Виктору смерть. Использовать свой дар как оружие. Это против всего, во что она верит. Против клятвы Гиппократа, которую она, как медсестра, давала, пусть и не формально.

Но разве у нее есть выбор? Разве у нее есть другой шанс?

– Я подумаю, – говорит она наконец. – Нужно выбрать правильный момент. Правильные слова.

– Не затягивай, – советует Михаил. – Чем раньше, тем лучше. Пока он еще не привык к тебе. Пока ты еще новинка. Пока твои слова имеют вес.

Стук в вентиляцию. Предупреждающий.

– Кто-то идет, – шепчет Михаил. – Охранник делает обход. Быстро в кровать. Притворись спящей.

Вера не задает вопросов. Возвращается к кровати. Ложится. Закрывает глаза. Дыхание ровное, глубокое. Притворяется спящей.

Через несколько минут слышит, как открывается смотровое окошко в двери. Кто-то заглядывает внутрь. Проверяет. Потом окошко закрывается. Шаги удаляются по коридору.

Вера выдыхает. Открывает глаза. Красные огоньки камер смотрят безучастно. Регистрируют, но не анализируют.

Она думает о словах Михаила. О метке на лице Виктора. О возможности использовать свой дар как оружие. О шансе на свободу, пусть и призрачном.

Тридцать два дня. Осталось тридцать два дня до смерти Виктора Неймана. До смерти человека, создавшего музей живых экспонатов.

Она не знает, как он умрет. Никогда не знает. Видит только неизбежность, не причину.

Но, может быть, она станет этой причиной. Может быть, ее предсказание станет началом конца. Началом освобождения.

Вера закрывает глаза. Пытается заснуть. Завтра важный день. День, когда она должна решить – использовать свой дар как спасение или как оружие. День, когда она может изменить судьбу всех обитателей подземного музея.

День, когда она предскажет смерть своему тюремщику.

Глава 4: "Диагностика"

Второе утро в подземном бункере начинается так же, как первое. Яркий свет, бьющий в глаза. Охранник с подносом. Пятнадцать минут на завтрак. Пять минут на гигиену.

Но Вера уже не та растерянная, испуганная женщина, которой была вчера. Теперь у нее есть план. Или, по крайней мере, его начало. Теперь у нее есть союзник – невидимый голос из вентиляции. И теперь у нее есть оружие – знание о смерти Виктора Неймана.

Она ест овсянку, думая о предстоящем дне. Как сказать Виктору о метке? Когда? Какими словами? Как использовать его реакцию?

Дверь открывается ровно через пятнадцать минут. На пороге – Виктор. Сегодня на нем темно-зеленый костюм. Такой же безупречно выглаженный, как и предыдущие. Такой же безукоризненный, как его прическа. Такой же идеальный, как маска на его лице.

– Доброе утро, Вера Алексеевна, – говорит он своим ровным, профессиональным голосом. – Сегодня у нас насыщенный день. Мы продолжим диагностику вашей способности.

Вера смотрит на его лицо. На метку, которая становится все отчетливее. Тридцать один день. Осталось тридцать один день.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает Виктор, заметив ее пристальный взгляд.

– Как может чувствовать себя человек в заключении? – отвечает она вопросом на вопрос.

Виктор слегка наклоняет голову, изучая ее, как редкий экспонат в своей коллекции.

– Это не заключение, Вера Алексеевна. Это привилегия. Вы – часть уникального эксперимента. Часть истории, которая будет изучаться долгие годы после нас.

– После вас, – поправляет его Вера. – Не после нас. После вас.

Что-то мелькает в глазах Виктора. Тень беспокойства? Раздражения? Сложно сказать. Его лицо быстро возвращается к обычной бесстрастной маске.

– Пойдемте, – говорит он, указывая на дверь. – Лаборатория готова.

Вера встает и следует за ним. Сегодня нет охранника. Только они вдвоем идут по длинному белому коридору. Мимо дверей с номерами. Мимо других камер. Мимо других экспонатов.

Она думает о них. О Михаиле, который помнит каждую секунду своей жизни. О Лизе с ее выдуманными воспоминаниями. О Глебе, который чувствует чужую боль как свою собственную. Восемь судеб. Восемь трагедий. Восемь жизней, украденных безумным коллекционером.

Они входят в лабораторию. Сегодня здесь иначе. В центре комнаты – стол с разложенными на нем фотографиями. Десятки фотографий людей разного возраста, пола, расы.

– Сегодня мы проверим точность вашего дара, – объясняет Виктор, указывая на фотографии. – Это снимки пациентов городской больницы №6, где вы работали. Все эти люди уже мертвы. Некоторые умерли от естественных причин, некоторые – в результате несчастных случаев или преступлений. Задача проста: скажите, на каких из них вы видите метку смерти.

Вера подходит к столу. Смотрит на фотографии. Лица мужчин и женщин. Молодых и старых. Больных и здоровых. Некоторых она узнает – они действительно были пациентами больницы. Некоторых видит впервые.

– Я не вижу метки на фотографиях, – говорит она. – Только на живых людях. Лицом к лицу.

Виктор кивает, как будто ожидал этого ответа.

– Интересно. Значит, ваша способность требует непосредственного контакта. Прямого наблюдения. Взаимодействия с аурой человека, если хотите.

Он убирает фотографии и достает из ящика стола планшет.

– В таком случае, перейдем к видео. Возможно, движущееся изображение активирует вашу способность.

Он включает планшет. На экране – запись из больничного коридора. Люди проходят мимо камеры. Пациенты. Врачи. Посетители.

– Это запись, сделанная за день до смерти нескольких пациентов, – поясняет Виктор. – Посмотрите внимательно. Вы видите метки?

Вера смотрит на экран. Наблюдает за движущимися фигурами. Ищет знакомое ощущение – то, что возникает, когда она видит метку. Но его нет. Только плоские изображения на экране. Только пиксели и свет.

– Нет, – отвечает она. – Я не вижу меток на видео. Только вживую.

Виктор выключает планшет. Делает пометку в своем блокноте.

– Очень интересно. Ваша способность имеет четкие ограничения. Работает только при прямом контакте. Это важная информация для понимания механизма.

Он откладывает блокнот и смотрит на Веру с новым интересом.

– Скажите, Вера Алексеевна, вы пытались когда-нибудь предотвратить смерть, которую предвидели?

Вера напрягается. Конечно, пыталась. Много раз. И каждый раз – безуспешно.

– Да, – отвечает она тихо. – В начале. Когда только обнаружила эту способность. Я предупреждала людей. Говорила им быть осторожнее. Менять планы. Отменять поездки. Обращаться к врачам.

– И что происходило?

– Никто не верил. Считали меня сумасшедшей. Или шутницей. Или пытались вызвать полицию. А потом… потом они все равно умирали. Даже если меняли планы. Даже если отменяли поездки. Даже если обращались к врачам. Смерть находила их. Другим способом. В другом месте. Но в тот же день.

Виктор кивает, как будто это подтверждает его теорию.

– Предопределенность. Неизбежность. Вы не создаете будущее своим предвидением. Вы просто… видите его. Как уже свершившийся факт.

Он делает еще одну пометку в блокноте.

– Давайте продолжим. У меня есть гипотеза, которую нужно проверить.

Виктор подходит к двери лаборатории. Открывает ее. Что-то говорит кому-то в коридоре. Через минуту в комнату входит Олег, а за ним – немолодая женщина в больничной пижаме. Седые волосы. Морщинистое лицо. Горящие глаза. Она двигается с неестественной грацией для своего возраста, как будто в трансе.

– Вера Алексеевна, познакомьтесь, – говорит Виктор. – Это Алла Петровна. Экспонат номер семь.

Алла смотрит на Веру без удивления, как будто ожидала этой встречи.

– Пророчица, – произносит она тихим, хриплым голосом. – Та, что видит конец пути. Та, что носит черное солнце в глазах.

Вера вздрагивает. Откуда эта женщина знает о ее способности? И что значит "черное солнце в глазах"?

Виктор наблюдает за их взаимодействием с явным интересом.

– Алла Петровна страдает религиозным бредом, – поясняет он. – Верит, что общается с ангелами. Что через нее говорит Бог. Очень интересный случай. Одна из жемчужин моей коллекции.

Он говорит об этой женщине как о вещи. Как о редкой книге или картине. Без тени эмпатии.

– Мне интересно, – продолжает Виктор, – видите ли вы метку смерти на других экспонатах коллекции. На людях с психическими отклонениями. Взгляните на Аллу Петровну. Что вы видите?

Вера смотрит на пожилую женщину. На ее морщинистое лицо. На ее горящие глаза. Ищет знакомое ощущение – то, что возникает, когда она видит метку.

И находит. Но это не обычная метка. Она слабая. Размытая. Неопределенная. Как будто смерть Аллы Петровны – не ближайшее событие, а отдаленная возможность.

– Да, – говорит Вера тихо. – Я вижу метку. Но она… странная. Не такая, как обычно. Более слабая. Более неопределенная.

Виктор подается вперед, его глаза сужаются от интереса.

– Что это значит? Когда она умрет?

Вера качает головой.

– Не скоро. Не в ближайшие дни. Может быть, недели. Может быть, месяцы. Метка слишком слабая, чтобы определить точно.

Алла Петровна улыбается, как будто услышала что-то забавное.

– Смерть играет со мной в прятки, – говорит она. – Приходит и уходит. Заглядывает в окно, но не входит в дверь. Ангелы держат ее за руки. Не дают забрать меня. Еще не время. Еще не конец истории.

Виктор игнорирует ее слова. Делает еще одну пометку в блокноте.

– А теперь, – говорит он, – самое интересное. Вера Алексеевна, посмотрите на меня. Что вы видите?

Вот оно. Момент, которого она ждала. Момент, о котором говорил Михаил. Шанс использовать свой дар как оружие.

Вера смотрит на лицо Виктора. На метку, которая становится все отчетливее с каждым днем. Тридцать один день. Осталось тридцать один день.

Сказать или нет? Сейчас или позже? Здесь, в присутствии Аллы Петровны и охранника, или наедине?

Она решает ждать. Еще не время. Нужен правильный момент. Правильные обстоятельства. Максимальный эффект.

– Ничего, – говорит она, глядя прямо в глаза Виктору. – Я не вижу на вас метки смерти.

Это первая явная ложь, которую она произносит с момента похищения. И Виктор, кажется, не верит ей. Его глаза сужаются еще сильнее.

– Вы уверены? Посмотрите внимательнее.

Вера не отводит взгляд. Не моргает. Не выдает себя ни единым движением.

– Абсолютно уверена. Никакой метки.

Алла Петровна вдруг смеется. Громко, хрипло, как ворона.

– Ложь, – говорит она, указывая скрюченным пальцем на Веру. – Ложь течет из твоих глаз, пророчица. Черное солнце видит правду. Черное солнце не может лгать.

Виктор переводит взгляд с Веры на Аллу и обратно. В его глазах – замешательство. Первая настоящая эмоция, которую Вера видит на его лице.

– Что вы имеете в виду, Алла Петровна? – спрашивает он осторожно.

Пожилая женщина поворачивается к нему. Ее глаза сверкают лихорадочным блеском.

– Ангелы говорят со мной, Виктор Андреевич. Говорят, что твоя нить коротка. Говорят, что ножницы Парки уже открыты. Говорят, что пророчица видит твой конец. Но молчит. Хранит тайну. Думает, что это оружие. Не понимает, что это дар.

Вера чувствует, как холодеет спина. Как эта женщина узнала? Как она прочитала ее мысли?

Виктор смотрит на Аллу с раздражением. Потом – на Веру с подозрением.

– Олег, – говорит он, не отводя взгляда от Веры, – отведите Аллу Петровну обратно в ее комнату. На сегодня достаточно.

Охранник кивает. Берет пожилую женщину под руку и выводит из лаборатории. Алла не сопротивляется. Только оборачивается в последний момент и подмигивает Вере, как будто они делят общий секрет.

Когда дверь закрывается, в лаборатории воцаряется тишина. Виктор и Вера смотрят друг на друга. Два противника, оценивающие силы друг друга перед решающей схваткой.

– Не обращайте внимания на Аллу Петровну, – говорит наконец Виктор. – Ее слова – просто бред. Религиозные метафоры, лишенные смысла.

Но Вера видит, что он не верит собственным словам. Видит тревогу в его глазах. Видит, как его пальцы слегка дрожат, когда он закрывает блокнот.

– Давайте продолжим диагностику, – говорит он, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. – У меня есть еще несколько тестов, которые мы должны провести.

Но момент упущен. Атмосфера в лаборатории изменилась. Между ними теперь не просто отношения похитителя и жертвы, исследователя и объекта исследования. Между ними – невысказанная истина. Истина о метке смерти на лице Виктора Неймана.

И они оба это знают.

Остаток дня проходит в напряженной тишине. Виктор проводит еще несколько тестов. Показывает Вере фотографии людей в разных эмоциональных состояниях, чтобы проверить, влияет ли это на восприятие метки. Включает разные типы освещения, чтобы определить, зависит ли ее способность от внешних условий.

Все это время он избегает прямого зрительного контакта с Верой. Не смотрит ей в глаза. Как будто боится того, что она может увидеть. Или уже увидела.

В конце дня он отводит ее обратно в камеру. Молча. Без обычных объяснений и комментариев. Просто открывает дверь, пропускает ее внутрь и закрывает замок.

Вера садится на кровать. Выдыхает. День был изнурительным. Физически и эмоционально. Но она выдержала. Не сломалась. Не выдала своего знания. По крайней мере, не напрямую.

Но Алла Петровна знает. Каким-то образом эта странная женщина с религиозным бредом прочитала ее мысли. Увидела ее план. Назвала ее "пророчицей" и сказала о "черном солнце в глазах".

Что это значит? И что значили ее слова о "даре", а не "оружии"? Как знание о чьей-то смерти может быть даром, а не проклятием?

Вера лежит на кровати, глядя в потолок, когда слышит стук. Тихий, металлический. Ритмичный. Из вентиляционной решетки. Три коротких. Два длинных. Три коротких.

Михаил. Экспонат номер один.

Она встает. Подходит к вентиляционной решетке. Становится на цыпочки.

– Я здесь, – шепчет она.

– Ты сказала ему? – спрашивает голос из темноты. Нетерпеливый. Взволнованный.

– Нет, – отвечает Вера. – Еще нет. Но он подозревает. И Алла… Алла знает. Она каким-то образом прочитала мои мысли.

Тихий смех из вентиляции.

– Алла Петровна. Наша пророчица. Она действительно что-то видит. Что-то чувствует. Не ангелы, конечно. Не Бог. Но что-то реальное. Что-то за пределами обычного восприятия.

Вера прислоняется к стене. Странно слышать, как один "экспонат" говорит о способностях другого как о чем-то реальном, а не как о психическом расстройстве.

– Ты веришь в ее дар? – спрашивает она.

– Я верю, что человеческий разум способен на большее, чем мы думаем, – отвечает Михаил. – Я верю, что границы между нормой и патологией, между реальностью и безумием не так четки, как нам хочется верить. Я верю, что Алла видит вещи, недоступные обычному восприятию. Как и ты. Как и я, в своем роде.

Вера думает об этом. О границе между даром и проклятием. Между особенностью и патологией. Между гениальностью и безумием.

– Она сказала, что метка на Викторе – это дар, а не оружие, – говорит Вера. – Что это может значить?

Пауза. Потом тихий вздох.

– Не знаю. Алла часто говорит загадками. Метафорами. Притчами. Иногда в них есть смысл. Иногда – только бред. Сложно отличить одно от другого.

Вера вспоминает слова Аллы. Нить жизни. Ножницы Парки. Древнегреческие метафоры смерти.

– Когда мне сказать ему? – спрашивает она. – Когда будет правильный момент?

– Скоро, – отвечает Михаил. – Очень скоро. Он уже подозревает. Уже боится. Нужно использовать этот страх. Усилить его. Довести до паники. До отчаяния.

Вера не уверена, что это правильно. Использовать чей-то страх смерти как оружие. Даже если этот человек – ее похититель. Даже если он держит людей в подземной тюрьме как экспонаты своей безумной коллекции.

– А что потом? – спрашивает она. – Что будет, когда я скажу ему?

– Он сломается, – уверенно отвечает Михаил. – Он потеряет контроль. Начнет делать ошибки. Создаст возможности для побега. Для нас всех.

Вера не так уверена. Виктор не похож на человека, который легко теряет контроль. Даже перед лицом смерти.

– А если нет? Если он просто станет более жестоким? Более опасным?

Пауза. Долгая пауза.

– Тогда мы в беде, – признает наконец Михаил. – Но какой у нас выбор? Сидеть здесь вечно? Ждать, пока он наиграется с нами и избавится, как от надоевших игрушек? Это наш единственный шанс, Вера. Единственный за все эти годы.

Он прав, думает Вера. Какой у нас выбор? Какие альтернативы? Только смирение и отчаяние. Только медленная смерть духа, а потом и тела.

– Я скажу ему завтра, – решает она. – Во время очередного теста. Когда мы будем наедине. Когда он снова спросит, вижу ли я метку на его лице.

– Хорошо, – одобряет Михаил. – Только будь осторожна. Он непредсказуем. Особенно когда боится.

Стук в вентиляцию. Предупреждающий.

– Кто-то идет, – шепчет Михаил. – Охранник. Быстро в кровать.

Вера не задает вопросов. Возвращается к кровати. Ложится. Закрывает глаза. Притворяется спящей.

Через несколько минут слышит, как открывается смотровое окошко в двери. Кто-то заглядывает внутрь. Проверяет. Потом окошко закрывается. Шаги удаляются по коридору.

Вера выдыхает. Открывает глаза. Красные огоньки камер смотрят безучастно. Регистрируют, но не анализируют.

Она думает о предстоящем дне. О разговоре с Виктором. О метке на его лице. О словах, которые она скажет. О реакции, которую они вызовут.

Тридцать один день. Осталось тридцать один день до смерти Виктора Неймана. И завтра он узнает об этом.

Ночью Вере снится сон. Она стоит на краю пропасти. Глубокой, бездонной пропасти, из которой поднимается туман. Белый, густой туман, похожий на дым.

Рядом с ней – Виктор Нейман. Он не смотрит в пропасть. Он смотрит на Веру. Его глаза – не холодные и бесстрастные, как обычно. Они полны страха. Ужаса. Отчаяния.

– Скажи мне, – просит он, и его голос дрожит. – Скажи мне, что ты видишь.

Вера смотрит на его лицо. На метку, которая теперь черная, как смоль. Как будто кто-то нарисовал ее углем. Выжег ее на коже.

– Я вижу твою смерть, – отвечает она. – Она близко. Совсем близко.

Виктор отступает на шаг. Еще на шаг. Край пропасти крошится под его ногами. Камешки падают вниз, исчезая в тумане.

– Нет, – говорит он. – Нет. Это невозможно. Я не могу умереть. Я не готов.

– Никто не готов, – отвечает Вера. – Никто никогда не готов.

И тогда Виктор делает еще один шаг назад. Последний шаг. Земля уходит из-под его ног. Он падает. Не кричит. Просто падает. Молча. С выражением удивления на лице. Как будто не верит, что это происходит с ним.

Туман поглощает его. Скрывает от глаз Веры. И она остается одна на краю пропасти. Глядя в белую бездну, которая только что забрала жизнь ее тюремщика.

И тогда из тумана появляется фигура. Не Виктор. Кто-то другой. Кто-то в белом халате. С сединой на висках. С добрыми глазами.

Отец Веры. Врач, который умер от инфаркта десять лет назад. Человек, который научил ее помогать людям. Лечить их. Спасать их.

– Дочка, – говорит он, и его голос звучит как из далекого прошлого. – Что ты наделала?

Вера просыпается с криком. Сердце колотится в груди. Пот стекает по спине. Она садится на кровати, пытаясь успокоить дыхание.

Сон. Это был просто сон. Но такой реальный. Такой яркий. Как предупреждение. Как предзнаменование.

Что ты наделала?

Эти слова звенят в ее ушах. Что она собирается сделать? Использовать свой дар как оружие? Напугать человека до смерти? Стать причиной его гибели?

Но разве у нее есть выбор? Разве есть другой путь к свободе? К спасению не только себя, но и других "экспонатов" безумной коллекции?

Вера ложится обратно. Закрывает глаза. Пытается снова заснуть. Но сон не идет. Мысли кружатся в голове, как птицы в клетке. Ищут выход. Ищут решение. Ищут оправдание.

Что ты наделала?

Голос отца. Голос совести. Голос клятвы Гиппократа, которую она давала, пусть и не формально, как медсестра.

Не навреди. Первый принцип медицины. Основа всего.

Но разве она навредит, если скажет правду? Если предупредит человека о том, что уже неизбежно? Если даст ему шанс подготовиться? Попрощаться? Закончить дела?

Может быть, в этом смысл слов Аллы? Может быть, метка – это не оружие, а дар? Не проклятие, а благословение? Шанс узнать о неизбежном заранее. Шанс подготовиться. Шанс прожить последние дни осознанно.

Вера не знает ответов на эти вопросы. Не знает, прав ли Михаил, считая, что Виктор сломается от страха смерти. Не знает, права ли Алла, говоря о "даре", а не "оружии".

Она знает только одно: завтра она скажет Виктору правду. Скажет ему о метке на его лице. О тридцати одном дне, которые у него остались.

А потом будь что будет.

Утро начинается с привычного ритуала. Яркий свет. Охранник с подносом. Пятнадцать минут на завтрак. Пять минут на гигиену.

Но сегодня Вера не может есть. Кусок не лезет в горло. Мысли о предстоящем разговоре с Виктором лишают ее аппетита. Она только пьет воду, готовясь к тому, что должна сделать.

Дверь открывается ровно через пятнадцать минут. На пороге – Виктор. Сегодня на нем черный костюм. Траурный цвет. Ирония судьбы или предзнаменование?

– Доброе утро, Вера Алексеевна, – говорит он своим обычным ровным голосом. Но Вера замечает темные круги под его глазами. Он плохо спал. Возможно, его тоже мучили кошмары. – Сегодня у нас запланирован важный эксперимент. Пойдемте.

Вера встает и следует за ним. Сегодня снова нет охранника. Только они вдвоем идут по длинному белому коридору. Мимо дверей с номерами. Мимо других камер. Мимо других экспонатов.

Но сегодня они идут не в лабораторию. Они проходят мимо массивной стальной двери, ведущей туда, и продолжают движение по коридору. Дальше. Глубже в подземный комплекс.

– Куда мы идем? – спрашивает Вера, чувствуя, как нарастает тревога.

– В специальное помещение, – отвечает Виктор, не оборачиваясь. – Для особого эксперимента.

Они доходят до конца коридора. Еще одна стальная дверь. Виктор прикладывает карту к считывателю. Дверь открывается с тихим шипением.

За ней – небольшая комната. Почти пустая. Только два кресла в центре, обращенные друг к другу. Между ними – маленький столик с двумя стаканами воды. На стенах – зеркала. Огромные зеркала, занимающие все пространство от пола до потолка.

Вера понимает, что зеркала, скорее всего, односторонние. С другой стороны кто-то наблюдает за ними. Возможно, даже не один человек. Возможно, целая аудитория.

– Присаживайтесь, – говорит Виктор, указывая на одно из кресел.

Вера садится. Что ей остается? Она смотрит на свое отражение в зеркалах. Бледное лицо. Темные круги под глазами. Серая безликая одежда заключенной.

Виктор садится напротив нее. Так близко, что их колени почти соприкасаются. Интимность этой позы контрастирует с холодной формальностью его тона.

– Сегодня мы проведем эксперимент по прямому взаимодействию, – объясняет он. – Я хочу, чтобы вы смотрели на меня. Внимательно. Долго. И говорили все, что видите. Без фильтров. Без утаивания. Абсолютно честно.

Вера смотрит в его глаза. Серые. Холодные. Как лед. Но под этим льдом – страх. Тщательно скрываемый, но все же заметный страх.

И на его лице – метка. Четкая. Отчетливая. Тридцать один день. Осталось тридцать один день.

Момент настал. Момент, которого она ждала. Момент, о котором говорил Михаил. Шанс использовать свой дар как оружие. Или как дар, как сказала Алла.

– Что вы видите, Вера Алексеевна? – спрашивает Виктор, и его голос, обычно такой ровный и контролируемый, слегка дрожит. – Что вы видите на моем лице?

Вера смотрит. Долго. Внимательно. Метка на его лице пульсирует, как живое существо. Становится то ярче, то тусклее. Но не исчезает. Никогда не исчезает.

Она делает глубокий вдох. Момент истины. Точка невозврата.

– Я вижу метку смерти, – говорит она тихо, но твердо. – На вашем лице. Очень четкую. Очень определенную.

Виктор не двигается. Не моргает. Не дышит. Как будто время остановилось для него.

– Когда? – спрашивает он наконец, и его голос звучит как скрип несмазанной двери. – Когда это произойдет?

– Через тридцать один день, – отвечает Вера. – Плюс-минус несколько часов. Метка становится все отчетливее. Все чернее. Все неизбежнее.

Виктор закрывает глаза. Открывает. Смотрит на Веру с новым выражением. Не страх. Не гнев. Что-то другое. Что-то более сложное. Смесь отрицания, любопытства и смирения.

– Вы уверены? – спрашивает он, и в его голосе больше профессионального интереса, чем личной тревоги. – Абсолютно уверены?

– Да, – отвечает Вера. – Я никогда не ошибаюсь. Метка всегда означает одно и то же. Всегда ведет к одному и тому же финалу.

Виктор встает. Делает несколько шагов по комнате. Останавливается перед одним из зеркал. Смотрит на свое отражение, как будто ожидает увидеть метку сам.

– Интересно, – говорит он, и его голос звучит почти нормально. Почти контролируемо. – Очень интересно. Это открывает новые горизонты для исследования.

Вера не понимает. Это не та реакция, которую она ожидала. Не та реакция, о которой говорил Михаил. Где страх? Где паника? Где потеря контроля?

– Вы… вы не боитесь? – спрашивает она с недоумением.

Виктор оборачивается. На его лице – странная улыбка. Не счастливая. Не злая. Просто… странная.

– Бояться? Чего? Смерти? – он качает головой. – Я боялся смерти всю свою жизнь, Вера Алексеевна. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Этот страх – моя постоянная компания. Мой вечный спутник.

Он возвращается к креслу. Садится. Смотрит на Веру с новым интересом.

– Знаете, почему я создал эту коллекцию? Этот музей человеческого разума? – спрашивает он, не ожидая ответа. – Потому что я искал. Искал способ понять смерть. Приручить ее. Может быть, даже победить ее.

Он делает паузу, глядя в пространство над головой Веры, как будто видит там что-то, недоступное ее глазам.

– Когда мне было двенадцать, я видел, как умирает мой отец. Рак легких. Медленная, мучительная смерть. Агония, растянутая на месяцы. Я сидел у его постели каждый день. Смотрел, как жизнь покидает его. Как человек превращается в тень. В оболочку. В ничто.

Виктор моргает. Возвращается к реальности. К комнате с зеркалами. К Вере, сидящей напротив него.

– С тех пор я ищу ответы. Изучаю человеческий разум. Его крайние проявления. Его возможности и ограничения. Пытаюсь понять, что происходит в момент смерти. Что мы чувствуем. Что мы видим. Куда мы уходим.

Вера слушает с растущим недоумением. Это не похоже на речь безумного коллекционера. Это похоже на исповедь человека, измученного экзистенциальным страхом. Человека, который пытается найти смысл в хаосе жизни и смерти.

– И теперь, – продолжает Виктор, – теперь у меня есть уникальная возможность. Благодаря вам. Благодаря вашему дару. Я могу изучить свою собственную смерть. Заранее. С полным осознанием. С научной точностью.

Он наклоняется вперед. В его глазах – лихорадочный блеск. Блеск человека, который нашел то, что искал всю жизнь.

– Тридцать один день, – говорит он, как будто пробуя эти слова на вкус. – Тридцать один день, чтобы подготовиться. Чтобы задокументировать. Чтобы создать самый важный экспонат моей коллекции – мою собственную смерть.

Вера чувствует холодок, пробегающий по спине. Это безумие. Чистое, концентрированное безумие. Но в нем есть своя логика. Своя последовательность. Свой извращенный смысл.

– Как? – спрашивает она, почти против своей воли. – Как вы умрете? От чего?

Виктор качает головой.

– Вы не знаете, верно? Видите только факт, не причину. Только время, не способ. – Он задумывается на мгновение. – Это делает эксперимент еще более интересным. Непредсказуемость в контролируемых условиях. Идеальная научная модель.

Он встает. Поправляет пиджак. Его движения снова контролируемые. Точные. Механические.

– Благодарю вас, Вера Алексеевна, – говорит он официальным тоном. – Вы оказались даже более ценным экспонатом, чем я предполагал. Вы помогаете мне создать главный шедевр моей коллекции – каталогизацию собственной смерти.

Виктор направляется к двери. Останавливается. Оборачивается.

– Отдыхайте сегодня. Набирайтесь сил. Завтра начнется новый этап нашего эксперимента. Самый важный этап.

Он выходит. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Вера остается одна в комнате с зеркалами. С отражениями, которые смотрят на нее со всех сторон. С невидимыми наблюдателями за стеклами.

Она не понимает, что произошло. Не понимает, почему ее план провалился. Почему Виктор не сломался от страха смерти. Почему он принял это известие с таким… энтузиазмом.

Возможно, Михаил ошибался. Возможно, страх смерти – не слабость Виктора, а его одержимость. Его движущая сила. Его raison d'être.

А может быть, Алла была права. Может быть, метка – это не оружие, а дар. Не проклятие, а благословение. Шанс узнать о неизбежном заранее. Шанс подготовиться. Шанс прожить последние дни осознанно.

Но если так, то Вера только что дала Виктору самый ценный подарок. Самое важное знание. Самую сильную мотивацию.

И она понятия не имеет, что он сделает с этим даром в оставшиеся тридцать один день своей жизни.

Когда охранник возвращает Веру в ее камеру, она падает на кровать, измотанная эмоционально и физически. День выдался тяжелым. Совсем не таким, как она ожидала. Не таким, как обещал Михаил.

Виктор не сломался. Не потерял контроль. Не совершил ошибок, которые могли бы дать шанс на побег. Наоборот, он словно обрел новую цель. Новую энергию. Новую одержимость.

Вера лежит, глядя в потолок, когда слышит стук. Тихий, металлический. Ритмичный. Из вентиляционной решетки. Три коротких. Два длинных. Три коротких.

Михаил. Экспонат номер один.

Она встает. Подходит к вентиляционной решетке. Становится на цыпочки.

– Я здесь, – шепчет она.

– Ты сказала ему? – спрашивает голос из темноты. Нетерпеливый. Взволнованный.

– Да, – отвечает Вера. – Сказала. Но все пошло не так, как ты предсказывал.

– Что значит "не так"? – В голосе Михаила слышится напряжение. – Как он отреагировал?

Вера прислоняется к стене. Усталость наваливается тяжелым грузом.

– Он… обрадовался, – говорит она, и сама слышит, как абсурдно это звучит. – Не испугался. Не запаниковал. Обрадовался. Сказал, что теперь может изучить свою собственную смерть. Задокументировать ее. Сделать ее главным экспонатом своей коллекции.

Тишина. Долгая, тяжелая тишина.

– Этого я не ожидал, – признает наконец Михаил. – Не думал, что он отреагирует так… нестандартно.

– Алла предупреждала, – говорит Вера. – Говорила, что метка – это дар, а не оружие. Что я не понимаю ее истинного значения.

– Алла… – В голосе Михаила слышится сомнение. – Иногда в ее бреде есть зерно истины. Но чаще – только бред.

Вера вспоминает горящие глаза пожилой женщины. Ее странные слова о "черном солнце" и "ножницах Парки". Может быть, в этих метафорах скрыт ответ?

– Что теперь? – спрашивает она. – Что будет дальше?

– Не знаю, – честно отвечает Михаил. – Мы никогда не были в такой ситуации. Виктор всегда был… предсказуемым. В своей методичности. В своей одержимости контролем. Теперь… теперь он может сделать что угодно.

Вера думает об этом. О непредсказуемости человека, знающего дату своей смерти. О возможностях, которые открывает такое знание. О решениях, которые можно принять, когда время ограничено и конкретно.

– Может быть, он отпустит нас? – предполагает она, не веря собственным словам. – Может быть, перед лицом смерти он осознает, что делал? Раскается?

Тихий смех из вентиляции. Горький. Безнадежный.

– Ты плохо знаешь Виктора, – говорит Михаил. – Он не из тех, кто раскаивается. Не из тех, кто меняется. Даже перед лицом смерти.

Вера знает, что он прав. Видела это в глазах Виктора. В его реакции на новость о собственной смерти. Не страх. Не отрицание. Не гнев. Только… любопытство. Научный интерес. Холодный расчет.

– Тогда что нам делать? – спрашивает она. – Ждать? Наблюдать? Надеяться на чудо?

– Да, – отвечает Михаил после паузы. – Именно это. Ждать. Наблюдать. И быть готовыми использовать любую возможность, которая появится. Любую ошибку, которую он совершит. Любую трещину в его идеальной системе.

Вера вздыхает. Не самый вдохновляющий план. Не самая обнадеживающая перспектива. Но что еще им остается?

– Я устала, – говорит она. – Этот день… он вымотал меня.

– Отдыхай, – советует Михаил. – Набирайся сил. Они нам понадобятся. Все еще может измениться. Все еще может получиться не так, как мы думаем.

Стук в вентиляцию. Предупреждающий.

– Кто-то идет, – шепчет Михаил. – Не сейчас. Позже. Будь осторожна, Вера.

Звук затихает. Вера возвращается к кровати. Ложится. Закрывает глаза. Пытается не думать о том, что произошло сегодня. О том, что может произойти завтра. О тридцати одном дне, которые остались у Виктора Неймана.

Тридцати одном дне, которые могут изменить все. Или не изменить ничего.

Вера просыпается от странного звука. Не яркий свет, как обычно. Не шаги охранника. Другой звук. Механический. Ритмичный. Как будто кто-то открывает и закрывает двери по всему коридору.

Она садится на кровати. Прислушивается. Звук приближается. Ближе. Ближе. И вот – ее дверь открывается.

На пороге – Виктор. Но не такой, каким она видела его раньше. Не в идеально выглаженном костюме. Не с безупречной прической. Не с бесстрастным лицом.

Он выглядит… иначе. Растрепанные волосы. Расстегнутый воротник рубашки. Покрасневшие глаза, как будто он не спал всю ночь. И выражение лица – смесь возбуждения, нетерпения и какой-то странной радости.

– Вставайте, Вера Алексеевна, – говорит он, и его голос звучит на октаву выше обычного. – У нас мало времени. Всего тридцать один день. Нельзя терять ни минуты.

Вера медленно встает с кровати. Настороженно смотрит на Виктора. Что произошло? Что изменилось за ночь?

– Куда мы идем? – спрашивает она.

– На встречу, – отвечает Виктор. – Важную встречу. Собрание всех экспонатов моей коллекции. Первое в истории музея.

Вера не понимает. Собрание экспонатов? Всех вместе? Это нарушение всех правил, которые сам Виктор установил. Нарушение контроля, который он так ценит.

– Зачем? – спрашивает она.

Виктор улыбается. Широко. Неестественно. Как человек, который давно разучился улыбаться и теперь пытается вспомнить, как это делается.

– Объявление, – говорит он. – Важное объявление. Изменение в протоколе. Новое направление исследований.

Он делает нетерпеливый жест рукой.

– Пойдемте. Все уже собрались. Ждут только нас.

Вера выходит из камеры. Идет за Виктором по коридору. Мимо открытых дверей других камер. Пустых камер. Их обитатели действительно куда-то перемещены.

Они доходят до конца коридора. До массивной стальной двери, ведущей в лабораторию. Виктор прикладывает карту к считывателю. Дверь открывается с тихим шипением.

За ней – не лаборатория. Другое помещение. Большое. Просторное. Что-то вроде конференц-зала. Длинный стол в центре. Стулья вокруг него. И на этих стульях – люди. Экспонаты коллекции Виктора Неймана.

Вера видит их впервые. Всех вместе. Всех живьем, а не в описаниях Михаила.

Пожилой мужчина с всклокоченными седыми волосами и воспаленными глазами – должно быть, Михаил, экспонат номер один. Молодой человек с пустым взглядом, привязанный к креслу – Андрей, экспонат номер два, который не чувствует боли. Девушка с ярко-розовыми волосами, одетая как принцесса из детской сказки – Лиза, экспонат номер три, с синдромом ложной памяти.

И другие. Мужчина, который, кажется, не замечает ничего вокруг – Николай, экспонат номер четыре, с патологическим отсутствием воли. Человек, сидящий с закрытыми глазами, как будто пытается отгородиться от мира – Глеб, экспонат номер пять, с гиперэмпатией. Измождённый мужчина, который постоянно проверяет свой пульс – Сергей, экспонат номер шесть, умирающий от болезней, которых у него нет.

Алла Петровна – экспонат номер семь, с горящими глазами, как будто видящая то, что недоступно другим. И мужчина в очках, который нервно чертит что-то на листе бумаги – Эдуард, экспонат номер восемь, одержимый созданием вечного двигателя.

Все они здесь. Все собраны в одном месте. Все смотрят на Виктора со смесью страха, недоумения и, в некоторых случаях, надежды.

– Прошу, Вера Алексеевна, – говорит Виктор, указывая на свободный стул. – Присаживайтесь. Мы начинаем.

Вера садится. Осматривается. Пытается поймать взгляд Михаила. Понять, что происходит. Но он не смотрит на нее. Он смотрит на Виктора. Внимательно. Изучающе. Как будто пытается разгадать его новую игру.

Виктор встает во главе стола. Обводит взглядом своих "экспонатов". Прочищает горло.

– Дамы и господа, – начинает он официальным тоном. – Я собрал вас сегодня, чтобы сообщить важную новость. Новость, которая изменит направление наших исследований. Изменит саму природу нашего музея.

Он делает паузу. Драматическую паузу, как актер на сцене.

– Я умираю, – говорит он просто. – Через тридцать дней меня не станет. Это не предположение. Не догадка. Это факт, подтвержденный уникальной способностью нашего нового экспоната – Веры Алексеевны.

Все взгляды обращаются к Вере. Некоторые с удивлением. Некоторые с недоверием. Некоторые – как взгляд Аллы Петровны – с пониманием.

– Это открывает перед нами беспрецедентные возможности, – продолжает Виктор. – Возможность изучить процесс умирания изнутри. Задокументировать его. Каталогизировать. Сделать его главным экспонатом нашей коллекции.

Он ходит вокруг стола, жестикулируя более оживленно, чем Вера видела раньше.

– Но для этого мне нужна ваша помощь. Каждого из вас. Ваши уникальные способности. Ваши уникальные перспективы. Ваши уникальные… патологии.

Он останавливается позади Михаила. Кладет руку ему на плечо.

– Михаил, с вашей совершенной памятью, будет документировать каждую секунду. Каждое изменение. Каждый нюанс моего состояния.

Переходит к Андрею.

– Андрей будет моим контрольным субъектом. Человеком, который не чувствует боли. Антитезой умирающему, который чувствует только боль.

К Лизе.

– Лиза со своими ложными воспоминаниями поможет мне исследовать границу между реальностью и иллюзией. Между правдой и самообманом.

И так далее. Каждому "экспонату" – своя роль. Своя функция в грандиозном эксперименте Виктора Неймана. В изучении его собственной смерти.

– А вы, Вера Алексеевна, – говорит он, подходя к ней, – будете моим компасом. Моими часами. Вы будете говорить мне, сколько времени осталось. Насколько близка смерть. Насколько отчетлива метка.

Вера смотрит на него с недоумением. Это безумие. Чистое, концентрированное безумие. Но в нем есть своя логика. Своя последовательность. Свой извращенный смысл.

– С сегодняшнего дня, – объявляет Виктор, – мы меняем формат нашего музея. Больше нет отдельных камер. Отдельных экспериментов. Отдельных экспонатов. Есть один большой эксперимент. Одна большая инсталляция. Один главный экспонат – моя смерть.

Он обводит взглядом стол. Проверяет реакцию своих подопечных. Кто-то смотрит с недоумением. Кто-то – с страхом. Кто-то – как Алла Петровна – с улыбкой, как будто все идет по какому-то известному только ей плану.

– У вас будет больше свободы, – продолжает Виктор. – Больше взаимодействия друг с другом. Больше доступа к различным частям комплекса. Но с одним условием – вы должны помогать мне. Участвовать в моем эксперименте. Быть частью моего последнего и величайшего творения.

Он делает еще одну паузу. Еще более драматическую.

– А через тридцать дней, когда меня не станет, вы получите то, что хотите больше всего. То, о чем мечтаете долгие годы. Вашу свободу.

По комнате проходит волна шепота. Недоверчивого. Удивленного. Надеющегося.

– Да, – подтверждает Виктор. – Свободу. В моем завещании уже указано, что в случае моей смерти, все вы должны быть освобождены. С достаточной суммой денег, чтобы начать новую жизнь. С документами, подтверждающими, что вы были участниками законного научного эксперимента, а не пленниками подземного бункера.

Он улыбается. Той же неестественной, забытой улыбкой, что и раньше.

– Это мой последний дар вам. Моя благодарность за участие в величайшем эксперименте в истории психиатрии. В каталогизации человеческой смерти.

Вера не верит своим ушам. Не верит Виктору. Не верит в его внезапное великодушие. В его обещание свободы. В его "последний дар".

Но что, если он говорит правду? Что, если известие о близкой смерти действительно изменило его? Что, если в этом и был смысл слов Аллы о "даре", а не "оружии"?

Вера смотрит на лица других "экспонатов". На их реакцию. На их эмоции.

Михаил – настороженный, недоверчивый, анализирующий каждое слово Виктора.

Лиза – восторженная, счастливая, воспринимающая все как очередную захватывающую историю в своем выдуманном мире.

Алла Петровна – спокойная, улыбающаяся, как будто все идет именно так, как она предвидела.

Остальные – смесь недоверия, надежды, страха и растерянности.

– Итак, – заключает Виктор, – с этого момента начинается новая глава истории нашего музея. Последняя глава. Финальный аккорд. Мы создадим нечто беспрецедентное. Нечто, что изменит представление человечества о смерти. О сознании. О самой природе бытия.

Он садится. Улыбается каждому из своих "экспонатов". Как радушный хозяин. Как щедрый благотворитель. Как умирающий, который примирился со своей судьбой и хочет оставить после себя что-то значимое.

Но Вера видит метку на его лице. Видит ее отчетливее, чем когда-либо. И что-то в этой метке, в ее пульсации, в ее оттенках говорит ей, что все не так просто. Что игра Виктора Неймана сложнее, чем кажется. Что его обещания могут быть такой же иллюзией, как выдуманные воспоминания Лизы.

Тридцать дней. Осталось тридцать дней до смерти Виктора Неймана. Тридцать дней, которые могут изменить все. Или не изменить ничего.

Тридцать дней, которые покажут, был ли прав Михаил, считая метку оружием. Была ли права Алла, называя ее даром. Был ли прав Виктор, видя в ней шанс на бессмертие через свой последний эксперимент.

Тридцать дней до истины. До освобождения. Или до нового уровня кошмара.

Глава 5: "Закрытый показ"

Новый порядок в подземном музее устанавливается быстро и странно. Двери камер остаются открытыми. "Экспонаты" свободно перемещаются по коридорам. Общаются друг с другом. Собираются в столовой, оборудованной в одном из технических помещений. Смотрят телевизор в импровизированной гостиной. Почти как обычные люди. Почти как свободные люди.

Почти. Но не совсем.

Охранники все еще на месте. Ключ-карты для некоторых дверей все еще только у них. Лекарства для тех, кто в них нуждается, все еще выдаются по расписанию. И выход на поверхность все еще закрыт. Наглухо. Без исключений.

Это не свобода. Это иллюзия свободы. Красивая клетка вместо тесной. Но все же клетка.

Вера адаптируется к новой реальности. Знакомится с другими "экспонатами". Изучает бункер. Ищет возможности. Слабые места. Пути эвакуации. На всякий случай. На случай, если обещание Виктора окажется ложью. Если свобода через тридцать дней не наступит.

Михаил, экспонат номер один, становится ее главным союзником. Они проводят много времени вместе. Разговаривают. Планируют. Вспоминают, хотя воспоминания Михаила слишком детальны, слишком болезненны, чтобы делиться ими полностью.

– Ты веришь ему? – спрашивает Вера на пятый день новой жизни, когда они сидят в дальнем углу столовой, вдали от камер и микрофонов. – Веришь, что он отпустит нас после своей смерти?

Михаил смотрит на нее своими воспаленными от бессонницы глазами. В них – усталость десяти лет в подземной тюрьме. Десяти лет, каждую секунду которых он помнит с фотографической точностью.

– Не знаю, – отвечает он честно. – Никогда не видел его таким. Таким… воодушевленным. Таким целеустремленным. Как будто он наконец нашел то, что искал все эти годы.

Вера кивает. Она тоже заметила изменения в Викторе. Исчезла его механическая размеренность. Его педантичный контроль. Его бесстрастная маска. Теперь он похож на одержимого ученого из фильмов. На гения на грани безумия. На человека, который видит что-то, недоступное другим.

– Но что именно он нашел? – спрашивает она. – Что дало ему известие о скорой смерти?

Михаил задумывается. Его взгляд становится отсутствующим, как будто он просматривает архивы своей идеальной памяти. Ищет ответ в прошлых разговорах, наблюдениях, деталях.

– Цель, – говорит он наконец. – Конкретную, ограниченную во времени цель. Раньше его исследования были бесконечными. Бессистемными. Он собирал нас, изучал, экспериментировал, но без четкого плана. Без конечной точки. Теперь у него есть дедлайн. Буквально – линия смерти. И это… фокусирует его.

Вера понимает, о чем говорит Михаил. Иногда ограничение – это освобождение. Иногда знание о конце пути помогает выбрать правильное направление.

– Но я все равно не верю в его внезапное великодушие, – продолжает Михаил. – Не верю, что он просто отпустит нас. Должен быть подвох. Всегда есть подвох.

Вера тоже чувствует это. Интуитивно. На уровне, который трудно объяснить. Что-то не сходится в новой картине мира, нарисованной Виктором. Что-то скрыто за его обещаниями свободы и его одержимостью последним экспериментом.

– Может быть, стоит поговорить с Аллой? – предлагает она. – Она, кажется, что-то знает. Что-то видит.

Михаил хмурится.

– Алла… сложный случай. Иногда в ее бреде есть прозрения. Иногда – только бред. Сложно отличить одно от другого.

Но Вера уже решила. Алла Петровна, с ее странными метафорами и пророческими высказываниями, может знать больше, чем кажется. Может видеть то, что скрыто от остальных.

Алла Петровна сидит в своей бывшей камере, теперь просто комнате. Но в отличие от других "экспонатов", она не пользуется новой свободой передвижения. Не выходит в общие помещения. Не общается с другими. Сидит в своем маленьком пространстве, оформленном как импровизированный храм, и… ждет.

Когда Вера входит, Алла не удивляется. Не поднимает глаз от раскрытой Библии на коленях. Как будто знала, что у нее будет посетитель. Как будто ждала именно Веру.

– Пророчица, – говорит она, не глядя на вошедшую. – Та, что носит черное солнце в глазах. Та, что видит конец пути.

Вера садится на край кровати. Не знает, с чего начать. Как спросить о том, что ее беспокоит.

– Я хотела поговорить с вами, – говорит она наконец. – О Викторе. О его плане. О его обещании.

Алла поднимает глаза от Библии. Смотрит на Веру с улыбкой, которая кажется слишком знающей. Слишком понимающей для женщины с предполагаемым религиозным бредом.

– Он не лжет, – говорит она просто. – Не в том смысле, в каком ты думаешь. Он верит в то, что говорит. Верит, что отпустит вас после своей смерти. Верит, что создает величайший эксперимент в истории психиатрии.

Вера чувствует облегчение. Но только на мгновение. Потому что в словах Аллы есть продолжение. Невысказанное "но", которое висит в воздухе.

– Но? – подсказывает Вера.

Алла закрывает Библию. Откладывает ее в сторону. Наклоняется ближе к Вере, понижая голос, хотя в комнате только они вдвоем.

– Но Виктор не единственный, кто принимает решения. Не единственный, кто контролирует этот музей. Есть другие. Тени за его спиной. Голоса в его ухе. Руки, дергающие за ниточки.

Вера хмурится. Это звучит как очередная метафора. Как часть религиозного бреда Аллы. Но что, если за этими символами скрывается реальность?

– Вы говорите о… – Вера пытается найти правильные слова. – О реальных людях? О тех, кто помогает Виктору? Финансирует его? Защищает?

Алла кивает. Ее глаза горят лихорадочным блеском.

– Сестра, – шепчет она. – Змея в райском саду. Та, что нашептывает грехи. Та, что собирает плоды с древа познания.

Сестра. Вера вспоминает первый день в бункере. Сообщение на телефоне Виктора. От сестры. Той, что нашла медсестру, видящую смерть. Той, что помогла похитить ее.

– Ирина, – произносит Вера. Имя, которое она услышала от Михаила. Имя сестры Виктора.

Алла улыбается шире. Как учитель, довольный успехами ученика.

– Она придет, – говорит старуха. – Скоро. Очень скоро. Придет посмотреть на брата. На его эксперимент. На его последний танец со смертью. И на нас. На свои инвестиции. На свои будущие экспонаты.

Вера чувствует холодок, пробегающий по спине. Будущие экспонаты. Как будто после смерти Виктора коллекция не прекратит существование. Как будто кто-то продолжит его дело. Его безумный музей.

– Вы думаете, она не отпустит нас? – спрашивает Вера. – После смерти Виктора?

Алла берет Веру за руку. Ее пальцы – сухие, морщинистые, но неожиданно сильные. Она притягивает Веру ближе, шепчет ей прямо в ухо:

– Что случается с коллекцией, когда умирает коллекционер? Она переходит к наследникам. К тем, кто ценит ее так же, как он. К тем, кто продолжит его дело. Его миссию. Его безумие.

Вера отстраняется. Смотрит в глаза Аллы. Ищет в них бред. Паранойю. Безумие. Но видит только ясность. Прозрачность. Понимание.

– Когда? – спрашивает Вера. – Когда придет Ирина?

– Завтра, – отвечает Алла без колебаний. – На закрытый показ. На демонстрацию нового формата музея. Нового главного экспоната. И она будет не одна. Приведет других. Ценителей искусства. Покровителей науки. Тех, кто платит за билеты в театр смерти.

Вера встает. Ей нужно предупредить Михаила. Нужно подготовиться. Нужно разработать новый план. План, учитывающий не только Виктора, но и его сестру. И тех, кто придет с ней.

– Спасибо, – говорит она Алле. – За предупреждение. За информацию.

Алла кивает. Возвращается к своей Библии. Открывает ее на какой-то странице. Находит нужный стих.

– "И познаете истину, и истина сделает вас свободными", – цитирует она. – Евангелие от Иоанна, глава восьмая, стих тридцать второй.

Вера идет к двери. Останавливается. Оборачивается.

– Алла Петровна, – говорит она. – Еще один вопрос. Вы сказали, что метка на лице Виктора – это дар, а не оружие. Что вы имели в виду?

Алла поднимает глаза от Библии. Смотрит на Веру с той же знающей улыбкой.

– Оружие убивает тело, – говорит она. – Дар спасает душу. Ты дала ему шанс закончить то, что он начал. Завершить круг. Вернуться к началу. К причине. К корню его безумия.

Вера хмурится. Снова метафоры. Снова символы. Снова загадки без ясных ответов.

– Я не понимаю, – признается она.

– Поймешь, – обещает Алла. – Очень скоро. Когда придет время. Когда все маски будут сняты. Когда все двери откроются. Когда все секреты станут явными.

Вера кивает. Не уверенная, что когда-нибудь действительно поймет эту странную женщину с ее пророчествами и притчами. Не уверенная, что хочет понимать.

Она выходит из комнаты Аллы. Идет искать Михаила. Нужно предупредить его. Нужно подготовиться. Нужно быть готовыми к завтрашнему дню. К закрытому показу. К визиту Ирины и ее гостей.

К новому повороту в этой странной, пугающей истории подземного музея живых экспонатов.

День закрытого показа начинается с суеты. Необычной, лихорадочной суеты, которая охватывает весь подземный комплекс.

Охранники в новой, более презентабельной форме, проверяют каждую камеру, каждый коридор, каждое техническое помещение. Уборщицы, которых Вера никогда раньше не видела, драят полы, стены, даже потолки. Техники настраивают освещение, проверяют аппаратуру, устанавливают дополнительные камеры и мониторы.

А посреди всего этого – Виктор. В новом костюме цвета антрацита. С идеальной прической. С блеском в глазах, который становится все более лихорадочным с каждым днем. Он руководит процессом. Отдает указания. Проверяет детали. Готовится к главному выступлению своей жизни.

Вера наблюдает за всем этим из столовой, где собрались все "экспонаты". Все, кроме Андрея, который все еще под седацией для его же безопасности. Все они ждут. Нервничают. Готовятся к визиту "ценителей искусства", как назвал их Виктор.

– Что нам делать? – спрашивает Лиза, теребя край своего розового платья. Сегодня она – принцесса из волшебного королевства, заколдованная злой ведьмой и помещенная в подземный замок. По крайней мере, так она верит. – Как нам себя вести?

– Естественно, – отвечает Михаил. Его глаза красные от бессонницы, но взгляд ясный. Сосредоточенный. – Просто будьте собой. Покажите свои… особенности. Свои таланты. Свои патологии. То, за что вас здесь держат.

Вера сидит рядом с ним. После разговора с Аллой она рассказала Михаилу о сестре Виктора. О ее возможных планах на коллекцию после смерти брата. О том, что свобода, обещанная через тридцать дней, может оказаться иллюзией.

Михаил не был удивлен. Как будто всегда подозревал что-то подобное. Как будто никогда по-настоящему не верил в обещание Виктора.

– Что мы будем делать? – спрашивает Вера тихо, так, чтобы только он мог слышать. – Если Ирина действительно планирует продолжить эксперименты? Если она не отпустит нас после смерти Виктора?

Михаил смотрит на нее своими усталыми глазами. В них – мудрость десяти лет в подземной тюрьме. Десяти лет наблюдений, анализа, планирования.

– Мы будем наблюдать, – говорит он. – Изучать. Искать слабые места. В ней. В системе. В плане. И когда найдем – ударим. Все вместе. Одновременно. Используя наши… особенности. Наши таланты. Наши патологии.

Вера кивает. Это звучит как план. Не идеальный. Не конкретный. Но лучше, чем ничего. Лучше, чем слепая надежда на обещание умирающего безумца.

Дверь столовой открывается. Входит Виктор. За ним – Олег, главный охранник. И еще один человек. Женщина. Высокая. Элегантная. В черном деловом костюме. С короткими светлыми волосами. С холодными голубыми глазами. С лицом, похожим на лицо Виктора, но более утонченным. Более… хищным.

Ирина Нейман. Сестра. Змея в райском саду, как назвала ее Алла.

– Дамы и господа, – объявляет Виктор с энтузиазмом шоумена. – Позвольте представить вам мою сестру и деловую партнера – Ирину Андреевну Нейман. Владелицу галереи современного искусства "Нейман Арт". Нашего главного спонсора и покровителя.

Ирина обводит взглядом столовую. Изучает каждого "экспоната". Оценивает. Анализирует. Каталогизирует. Совсем как ее брат, но с другим оттенком. Не с научным интересом, а с… коммерческим. Как торговец, оценивающий товар.

– Рада наконец познакомиться с вами лично, – говорит она. Ее голос – мелодичный, профессионально дружелюбный. Голос галеристки, привыкшей общаться с художниками и клиентами. – Виктор так много рассказывал о каждом из вас. О ваших уникальных талантах. О вашем вкладе в науку и искусство.

Никто не отвечает. Все смотрят на нее с разной степенью настороженности, страха, любопытства.

– Сегодня вечером, – продолжает Ирина, не смущаясь молчанием, – к нам приедут особые гости. Меценаты. Коллекционеры. Ценители нестандартного искусства. Люди, которые поддерживают наш проект финансово и организационно. Они хотят увидеть вас. Познакомиться с вами. Оценить прогресс нашего эксперимента.

Она улыбается. Профессиональной, отрепетированной улыбкой, которая не достигает глаз.

– Я знаю, что для вас это необычная ситуация. Возможно, стрессовая. Но уверяю вас – бояться нечего. Никаких инвазивных процедур. Никаких неприятных тестов. Просто разговор. Наблюдение. Знакомство.

Вера смотрит на метку на лице Виктора. Она становится все отчетливее. Все чернее. Двадцать шесть дней. Осталось двадцать шесть дней.

Потом переводит взгляд на Ирину. И замирает.

На лице Ирины нет метки. Нет тени смерти. Нет предзнаменования конца. Она будет жить. Долго. После смерти брата. После его "величайшего эксперимента". После его обещания освободить "экспонаты".

И это подтверждает слова Аллы. Подтверждает опасения Михаила. Подтверждает интуитивное чувство самой Веры.

Коллекция не закончится со смертью коллекционера. Она перейдет к наследнице. К той, кто ценит ее так же, как он. К той, кто продолжит его дело. Его миссию. Его безумие.

– Приготовления начнутся через час, – объявляет Виктор, не замечая реакции Веры. – Каждый из вас получит индивидуальные инструкции. Каждый будет представлен в наилучшем свете. Каждый станет частью величайшей инсталляции в истории современного искусства.

Он улыбается. Широко. Неестественно. С тем же лихорадочным блеском в глазах, который становится все ярче с каждым днем.

– Вы готовы стать звездами? – спрашивает он с энтузиазмом телевизионного ведущего. – Готовы войти в историю? Готовы изменить представление человечества о грани между нормой и патологией? Между искусством и безумием? Между жизнью и смертью?

Никто не отвечает. Но это не смущает Виктора. Он уже живет в своем собственном мире. В мире своего последнего эксперимента. Своего главного шедевра. Своей каталогизированной смерти.

– Чудесно! – восклицает он. – Тогда начнем. Шоу должно продолжаться!

Вечер наступает быстрее, чем хотелось бы Вере. Час суматошных приготовлений. Час индивидуальных инструкций. Час нервного ожидания.

Ее подготовили особым образом. Одели в белое платье, простое, но элегантное. Уложили волосы. Нанесли легкий макияж. Превратили из "экспоната" в экспонат. Из человека в произведение искусства.

Теперь она стоит в специально оборудованной комнате. Белые стены. Яркий направленный свет. Подиум в центре. На подиуме – кресло. В кресле – Вера. Как живая скульптура. Как центральный элемент инсталляции под названием "Пророчица".

Вокруг нее – зеркала. Много зеркал, расположенных под разными углами. Создающих бесконечный коридор отражений. Бесконечную череду Вер, уходящих в вечность. И на каждом отражении – одна и та же метка. Метка смерти. Видимая только ей. Только Вере. Только пророчице.

Она слышит голоса. Приглушенные, но различимые. Приближающиеся. Виктор. Ирина. И другие. Незнакомые голоса. Мужские. Женские. Голоса "ценителей искусства". Гостей закрытого показа.

Дверь открывается. Входят люди. Виктор впереди. За ним – Ирина. За ней – группа из шести человек. Трое мужчин. Три женщины. Все в дорогой одежде. С уверенными лицами. С холодными глазами. Люди, привыкшие к власти. К деньгам. К тому, что все можно купить. Даже человеческие жизни. Даже человеческие души.

– А вот и главная жемчужина нашей коллекции, – объявляет Виктор, указывая на Веру. – Вера Алексеевна. Медсестра с уникальным даром. Она видит метку смерти на лицах людей. За несколько дней до того, как это произойдет. С точностью до часа.

Гости рассматривают Веру. Кто-то с любопытством. Кто-то с недоверием. Кто-то – с тем же оценивающим взглядом, что и Ирина. Взглядом коллекционера. Покупателя. Инвестора.

– Впечатляет, – говорит один из мужчин. Высокий. Седой. С военной выправкой. – Но как вы проверили эту способность? Как убедились, что это не обман? Не самовнушение?

– Отличный вопрос, Геннадий Павлович, – отвечает Виктор с энтузиазмом профессора, радующегося интересу студента. – Мы провели серию тестов. Контролируемых экспериментов. Вера предсказала смерть нескольких пациентов в городской больнице, где работала. С точностью до нескольких часов. Статистика стопроцентная.

Мужчина кивает. Не совсем убежденный, но заинтересованный.

– А каков механизм? – спрашивает одна из женщин. Молодая. Стильная. С острым, аналитическим взглядом. – Физиологический? Психологический? Парапсихологический?

– Еще один отличный вопрос, Анна Сергеевна, – говорит Виктор. – Мы исследуем это. Проводим МРТ, ЭЭГ, анализы крови. Пока нет однозначного ответа. Но есть интересные корреляции с активностью в определенных отделах мозга. С изменениями в нейрохимии. С возможностью восприятия на квантовом уровне.

Женщина кивает. Явно не удовлетворенная таким расплывчатым ответом, но достаточно вежливая, чтобы не настаивать.

– А что именно она видит? – спрашивает еще один гость. Полный мужчина средних лет с лицом, красным от алкоголя или высокого давления. – Как выглядит эта… метка смерти?

Виктор оборачивается к Вере. Его глаза горят лихорадочным блеском.

– Вера Алексеевна, будьте добры, опишите нашим гостям, что вы видите. Как проявляется ваш дар.

Вера смотрит на лица гостей. Ищет метки. Не находит. Никто из них не умрет в ближайшие дни. Никто не носит тень смерти на своем лице.

Только Виктор. Только на нем метка. Все отчетливее. Все чернее. Двадцать шесть дней. Осталось двадцать шесть дней.

– Я вижу тень, – говорит она тихо. – Не физическую. Не материальную. Тень смерти. Она появляется на лицах людей за два-три дня до их смерти. Сначала слабая, едва заметная. Потом становится все отчетливее. В последние часы она почти черная. Почти осязаемая.

Гости слушают с разной степенью интереса, скептицизма, любопытства.

– И вы можете сказать, кто из нас скоро умрет? – спрашивает полный мужчина с нервным смешком. – Кто носит эту… тень смерти?

Вера смотрит на него. Потом на других гостей. Потом на Ирину. И наконец – на Виктора. Ее взгляд задерживается на нем дольше, чем на остальных.

– Только один человек в этой комнате умрет в ближайшее время, – говорит она. – Только на одном лице я вижу метку смерти.

Все взгляды обращаются к Виктору. Он улыбается. Широко. Радостно. Как ребенок, получивший долгожданный подарок.

– Именно так, дамы и господа, – объявляет он с театральным жестом. – Я умру через двадцать шесть дней. Не от болезни. Не от несчастного случая. Просто… умру. Это факт. Подтвержденный уникальным даром Веры Алексеевны.

Гости переглядываются. Кто-то с недоумением. Кто-то с беспокойством. Кто-то – с тем же оценивающим взглядом, что и раньше.

– И вы… рады этому? – спрашивает седой мужчина с военной выправкой.

– Рад? – Виктор смеется. Неестественно. Нервно. – Я в восторге! Это величайшая возможность в истории науки. Возможность изучить процесс умирания изнутри. Задокументировать его. Каталогизировать. Сделать его доступным для понимания. Для анализа. Для… преодоления.

Он делает паузу. Драматическую паузу, как актер на сцене.

– Это и есть цель нашего проекта, дамы и господа. Цель нашего музея живых экспонатов. Понять смерть. Приручить ее. Может быть, даже победить ее. И благодаря Вере Алексеевне, я могу стать первым человеком, который сделает это. Первым, кто встретит смерть с полным осознанием. С научной точностью. С аналитическим подходом.

Гости слушают с растущим интересом. Кто-то кивает. Кто-то делает заметки в телефоне. Кто-то смотрит на Веру с новым выражением – не просто любопытство или недоверие, а… уважение. Признание. Оценка.

– И каков план? – спрашивает молодая женщина с аналитическим взглядом. – Как именно вы будете документировать этот… процесс?

– Отличный вопрос, Анна Сергеевна, – говорит Виктор с энтузиазмом. – У нас есть команда. Уникальная команда. Каждый из наших экспонатов будет участвовать в эксперименте. Каждый внесет свой вклад. Михаил с его совершенной памятью будет документировать каждую секунду. Глеб с его гиперэмпатией будет отслеживать эмоциональные изменения. Алла с ее пророческими видениями будет интерпретировать духовный аспект. И так далее.

Он обводит рукой комнату, как будто указывая на невидимых помощников.

– А после моей смерти – потому что я не питаю иллюзий относительно возможности избежать ее – все данные будут систематизированы. Проанализированы. Опубликованы. Мое последнее и величайшее произведение. Мой вклад в науку. В искусство. В понимание самой сути человеческого существования.

Гости впечатлены. Даже те, кто сначала выглядел скептически, теперь слушают с интересом. С уважением. С признанием того, что перед ними – если не гений, то по крайней мере человек, одержимый грандиозной идеей.

– А что потом? – спрашивает полный мужчина. – Что будет с музеем? С коллекцией? С… экспонатами?

Виктор улыбается. Но прежде чем он успевает ответить, вмешивается Ирина.

– Проект продолжится, – говорит она своим профессиональным, уверенным голосом. – В новом формате. С новыми акцентами. Но с той же целью – изучение человеческого разума в его крайних проявлениях. В его граничных состояниях. В его уникальных вариациях.

Она обводит взглядом гостей. Оценивает их реакцию. Их интерес. Их потенциальную готовность продолжать финансирование.

– Мы планируем расширение, – продолжает она. – Новые экспонаты. Новые исследования. Новые выставки. Возможно, даже выход на более широкую аудиторию. На международный уровень.

Вера слушает с растущим ужасом. Вот оно. Подтверждение ее опасений. Подтверждение слов Аллы. Подтверждение интуитивного чувства, которое не давало ей поверить в обещание Виктора.

Коллекция не закончится со смертью коллекционера. Она расширится. Увеличится. Станет еще более амбициозной. Еще более безумной.

И свобода, обещанная через двадцать шесть дней, останется иллюзией. Мечтой. Несбыточной надеждой.

Вера смотрит на метку на лице Виктора. Она пульсирует. Меняется. Становится то ярче, то тусклее. Как будто сама смерть колеблется. Сомневается. Выбирает момент.

Двадцать шесть дней. Осталось двадцать шесть дней до того, как все изменится. До того, как иллюзия свободы исчезнет. До того, как музей живых экспонатов перейдет под новое руководство.

Под руководство Ирины Нейман. Сестры. Змеи в райском саду. Той, что нашептывает грехи. Той, что собирает плоды с древа познания.

После того, как гости уходят, осмотрев других "экспонатов" и выразив свое восхищение "амбициозным проектом" и "новаторским подходом", Вера возвращается в свою комнату. Больше не камеру. Но все еще тюрьму.

Она сидит на кровати. Думает. Анализирует. Планирует.

Стук в дверь. Тихий. Осторожный. Не похожий на стук охранника или Виктора.

– Войдите, – говорит Вера.

Дверь открывается. На пороге – Михаил. Его глаза еще более красные, чем обычно. Но взгляд ясный. Сосредоточенный. Решительный.

– Ты слышала? – спрашивает он, входя и закрывая за собой дверь. – Слышала, что сказала Ирина? О продолжении проекта? О расширении коллекции?

Вера кивает. Конечно, слышала. Стояла там. Наблюдала. Анализировала. Так же, как и он.

– Алла была права, – говорит она. – Коллекция не закончится со смертью коллекционера. Она перейдет к наследнице. К той, кто ценит ее так же, как он.

Михаил садится рядом с Верой на кровать. Близко. Интимно. Как союзник. Как соучастник. Как товарищ по несчастью.

– Мы должны действовать, – говорит он тихо, но твердо. – Должны использовать эти двадцать шесть дней. Должны найти способ выбраться отсюда. До того, как Виктор умрет. До того, как Ирина возьмет полный контроль.

Вера думает об этом. О побеге. О свободе. О жизни за пределами подземного бункера. Жизни без меток смерти. Без экспериментов. Без страха и боли.

– Как? – спрашивает она. – Охрана все еще на месте. Двери все еще заперты. Выход на поверхность все еще недоступен.

Михаил наклоняется ближе. Его голос становится еще тише. Почти шепот.

– У меня есть план, – говорит он. – План, который формировался десять лет. План, который ждал подходящего момента. И этот момент настал.

Вера слушает с растущим интересом. С растущей надеждой. С растущей верой в возможность другого будущего. Будущего без белых стен. Без красных огоньков камер. Без безумных коллекционеров человеческих аномалий.

– Но мне нужна твоя помощь, – продолжает Михаил. – Твой дар. Твое знание о метке на лице Виктора. И помощь других. Всех других экспонатов. Каждого со своей уникальной способностью. Каждого со своей ролью в плане.

Вера кивает. Она готова. Готова рискнуть. Готова бороться. Готова использовать свой дар не как проклятие, а как инструмент освобождения.

– Что нужно делать? – спрашивает она.

Михаил улыбается. Впервые за все время, что Вера знает его. Улыбается по-настоящему. С надеждой. С решимостью. С верой в возможность победы.

– Слушай внимательно, – говорит он. – Вот что мы сделаем…

И в тишине подземного бункера, под прицелом невидимых камер, под тенью близкой смерти Виктора Неймана, рождается план. План освобождения. План восстания. План, который может изменить все.

Или не изменить ничего.

Двадцать шесть дней. Осталось всего двадцать шесть дней.

Глава 6: "Предсказание"

Утро после закрытого показа. Вера просыпается не от яркого света, как обычно, а от тихого стука в дверь. Настойчивого. Ритмичного. Не похожего на стук охранника или другого "экспоната".

Она садится на кровати. Прислушивается. Стук повторяется.

– Войдите, – говорит она, натягивая одеяло до подбородка, хотя полностью одета в больничную пижаму.

Дверь открывается. На пороге – Виктор. Но не такой, каким она видела его на закрытом показе. Не в элегантном костюме. Не с идеальной прической. Не с маской уверенности и контроля.

Он выглядит… измотанным. Растрепанные волосы. Покрасневшие глаза. Мятая рубашка. Как будто не спал всю ночь. Как будто провел часы в лихорадочной работе. В мыслях. В планах. В мечтах о своем последнем эксперименте.

– Доброе утро, Вера Алексеевна, – говорит он, и его голос звучит хрипло. Надтреснуто. – Простите за раннее вторжение. Но у меня есть срочный вопрос. Важный вопрос.

Вера настораживается. Что-то в его тоне. В его взгляде. В его позе говорит о срочности. О важности. О критичности того, что он хочет спросить.

– Какой вопрос? – спрашивает она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. Нейтрально. Без тревоги, которую она чувствует.

Виктор входит в комнату. Закрывает за собой дверь. Подходит к кровати. Садится на край, слишком близко для комфорта Веры. Она отодвигается. Он не замечает. Или делает вид, что не замечает.

– Вчера, – начинает он, глядя не на Веру, а куда-то сквозь нее. В пространство. В пустоту. – Вчера после вашего… выступления. После вашего подтверждения о метке на моем лице. Один из гостей… умер.

Вера вздрагивает. Это неожиданно. Шокирующе. Невозможно.

– Умер? – переспрашивает она. – Кто? Как?

– Геннадий Павлович Соколов, – отвечает Виктор. – Седой мужчина с военной выправкой. Бывший генерал. Коллекционер современного искусства. Один из наших главных спонсоров.

Он делает паузу. Смотрит на Веру с странным выражением. Смесью недоумения, подозрения и… надежды?

– Сердечный приступ, – продолжает он. – В машине, по дороге домой. Водитель попытался помочь. Вызвал скорую. Но было уже поздно.

Вера качает головой. Не понимает. Не может понять.

– Но я не видела на нем метки, – говорит она. – Никакой метки. Я бы заметила. Я всегда замечаю.

Виктор кивает. Как будто ожидал этого ответа. Как будто надеялся на него.

– Именно это меня и интересует, – говорит он, и его голос становится более оживленным. Более энергичным. – Вы не видели метку. Не предвидели его смерть. Впервые ваша способность… дала сбой.

Вера хмурится. Это невозможно. Ее дар – или проклятие, как она часто его называет – никогда не подводил ее. Никогда не ошибался. Если она видела метку – человек умирал. Если не видела – человек жил. Всегда. Без исключений.

– Может быть, это был не сердечный приступ, – предполагает она. – Может быть, что-то другое. Что-то… неестественное.

Виктор наклоняет голову. Изучает ее с новым интересом.

– Вы намекаете на убийство? – спрашивает он. – На преднамеренное действие? На внешнее вмешательство?

Вера не отвечает. Не знает, что ответить. Но что-то в этой ситуации не складывается. Что-то не имеет смысла. Что-то… неправильно.

– Я проверил все записи с камер, – продолжает Виктор, не дожидаясь ее ответа. – Просмотрел весь визит. Каждое взаимодействие. Каждый разговор. Никаких подозрительных действий. Никаких угроз. Никаких возможностей для отравления или другого вмешательства.

Он встает. Начинает ходить по комнате. Взад-вперед. Как маятник. Как человек, не находящий покоя.

– И это открывает новые горизонты для исследования, – говорит он, и его голос становится более возбужденным. Более лихорадочным. – Возможно, ваша способность имеет ограничения. Возможно, она работает только для определенных типов смерти. Или только в определенных условиях. Или только для людей с определенной… связью с вами.

Вера слушает с растущим беспокойством. Это звучит как начало нового эксперимента. Нового исследования. Нового погружения в безумие Виктора Неймана.

– Или, – продолжает он, останавливаясь и поворачиваясь к Вере. – Или это была случайность. Статистическая аномалия. Единичный сбой в иначе совершенной системе.

Он возвращается к кровати. Садится ближе, чем раньше. Его глаза горят лихорадочным блеском.

– Но что, если это не так? – спрашивает он, и его голос становится почти шепотом. – Что, если ваша способность не абсолютна? Что, если метка, которую вы видите на моем лице, не означает неизбежную смерть? Что, если ее можно… изменить? Отменить? Переписать?

Вот оно. Настоящая причина его визита. Настоящий вопрос, который мучает его. Надежда. Иллюзия надежды на то, что смерть можно обмануть. Обойти. Избежать.

– Это невозможно, – говорит Вера твердо. – Метка всегда означает одно и то же. Всегда ведет к одному и тому же финалу. Всегда.

– Но Геннадий Павлович… – начинает Виктор.

– Я не знаю, что произошло с Геннадием Павловичем, – перебивает его Вера. – Не знаю, почему я не видела метку. Не знаю, как он умер. Но знаю одно – если я вижу метку, смерть неизбежна. Если вижу ее на вашем лице, значит, через двадцать пять дней вас не станет. Это факт. Не предположение. Не догадка. Факт.

Виктор смотрит на нее долго. Изучающе. Как будто пытается найти в ее глазах, в ее лице, в ее позе признаки лжи. Признаки сомнения. Признаки неуверенности.

Но Вера непоколебима. Она знает свой дар. Знает его силу. Знает его ограничения. И знает, что метка на лице Виктора – настоящая. Четкая. Неизменная.

– Я понимаю, – говорит наконец Виктор, и его голос звучит тише. Спокойнее. Смиреннее. – Просто… хотел уточнить. Для полноты исследования. Для точности эксперимента.

Он встает. Идет к двери. Останавливается. Оборачивается.

– Еще один вопрос, Вера Алексеевна. Последний. Метка… она изменилась? Стала отчетливее? Чернее? Ближе?

Вера смотрит на его лицо. На метку, которая действительно стала немного отчетливее. Немного чернее. Немного… неизбежнее.

– Да, – отвечает она честно. – Немного. Как и должно быть. Как происходит всегда, когда смерть приближается.

Виктор кивает. Как будто ожидал этого ответа. Как будто смирился с ним. Как будто принял его как часть своего эксперимента. Своего исследования. Своей каталогизированной смерти.

– Спасибо за вашу честность, – говорит он. – За вашу точность. За ваш вклад в науку.

Он выходит. Дверь закрывается за ним. Вера остается одна. С мыслями о смерти Геннадия Павловича. О метке на лице Виктора. О плане, который они с Михаилом начали формировать вчера вечером. Плане побега. Плане освобождения. Плане, который может изменить все.

Или не изменить ничего.

Днем Вера встречается с Михаилом в столовой. Они сидят в своем обычном углу, вдали от камер и микрофонов. Говорят тихо. Осторожно. О смерти Геннадия Павловича. О реакции Виктора. О планах Ирины.

– Странно, что ты не видела метку, – говорит Михаил, помешивая остывший чай в кружке. – Впервые твой дар дал сбой.

Вера качает головой.

– Не думаю, что это сбой, – говорит она. – Что-то случилось с этим человеком. Что-то, чего я не могла предвидеть. Что-то… неестественное.

Михаил наклоняется ближе. Его глаза, как всегда красные от бессонницы, сужаются.

– Ты думаешь, его убили? – спрашивает он шепотом. – Но кто? Зачем?

Вера оглядывается. Убеждается, что никто не подслушивает. Что они действительно одни в своем углу столовой.

– Не знаю, – отвечает она. – Но что-то в этой ситуации не складывается. Что-то не имеет смысла. Что-то… неправильно.

Михаил думает об этом. Его взгляд становится отсутствующим, как всегда, когда он погружается в архивы своей идеальной памяти. Ищет связи. Закономерности. Ключи к разгадке.

– Геннадий Павлович Соколов, – говорит он медленно. – Бывший генерал ФСБ. Коллекционер современного искусства. Один из главных спонсоров музея. Я видел его раньше. Три раза. На других закрытых показах. Всегда с тем же выражением лица. Всегда с теми же вопросами. Всегда с тем же… интересом.

Вера слушает внимательно. Михаил – идеальный наблюдатель. Идеальный свидетель. Человек, который помнит каждую деталь. Каждый нюанс. Каждую тень на лицах людей.

– Он был близок с Ириной, – продолжает Михаил. – Ближе, чем с Виктором. Часто разговаривал с ней наедине. Часто уходил с ней после показов. Часто… спорил с ней. О чем-то. О направлении проекта. О его финансировании. О его целях.

Вера хмурится. Это интересная информация. Потенциально важная информация. Информация, которая может иметь отношение к смерти генерала. К его внезапному сердечному приступу без предварительной метки смерти.

– Ты думаешь, Ирина могла… – начинает она, но не заканчивает. Слишком страшное предположение. Слишком опасное обвинение.

Михаил пожимает плечами.

– Не знаю, – говорит он честно. – Не могу утверждать. Не хватает данных. Но это… возможность. Вариант. Гипотеза, которую нельзя исключать.

Вера думает об этом. О возможности того, что Ирина Нейман – не просто галеристка. Не просто сестра безумного коллекционера. Не просто наследница музея живых экспонатов. Но и… убийца. Человек, способный устранить препятствие на своем пути. Человека, который, возможно, стоял между ней и ее планами на будущее коллекции.

– Если это так, – говорит Вера тихо, – то мы в большей опасности, чем думали. Если Ирина способна на убийство…

– То она способна на все, – заканчивает за нее Михаил. – На любую жестокость. На любую манипуляцию. На любое преступление ради своих целей.

Они сидят в тишине. Обдумывая эту новую, пугающую возможность. Эту новую, опасную переменную в их уравнении. В их плане побега. В их надежде на свободу.

– Это не меняет нашего плана, – говорит наконец Михаил. – Только делает его более срочным. Более необходимым. Более… критичным.

Вера кивает. Он прав. Если Ирина действительно убила Геннадия Павловича, если она действительно способна на такое действие, то их время ограничено не только смертью Виктора. Но и возможностью того, что Ирина решит избавиться от них. От ненужных свидетелей. От потенциально опасных "экспонатов", знающих слишком много.

– Что насчет других? – спрашивает Вера. – Ты говорил с ними? Объяснил план? Получил их согласие?

Михаил кивает. Его лицо становится серьезнее. Сосредоточеннее. Решительнее.

– Глеб согласился сразу, – говорит он. – Его гиперэмпатия делает пребывание здесь невыносимым. Он чувствует боль и страх каждого из нас. Каждую секунду. Каждый день.

Он делает паузу. Отпивает холодный чай.

– Алла тоже согласилась. Сказала, что ангелы велели ей помочь нам. Что это часть божественного плана. Часть пророчества, которое она видела в своих… видениях.

Вера не удивлена. Алла, с ее странными метафорами и пророческими высказываниями, всегда казалась более осознающей, более понимающей, чем предполагал ее диагноз. Более… связанной с какой-то высшей истиной. Пусть и через призму религиозного бреда.

– Лиза в своем мире, – продолжает Михаил. – Воспринимает все как очередное приключение. Как новую главу своей выдуманной жизни. Но она согласилась помочь. В своей манере. В своем стиле.

Он хмурится.

– Сергей сложнее. Его ипохондрия делает его… паранойиком. Он видит опасность везде. В каждом шаге плана. В каждом повороте коридора. В каждом вдохе воздуха. Но он тоже понимает необходимость действовать. Необходимость рискнуть.

Вера кивает. Она встречала Сергея. Говорила с ним. Видела его страх. Его убежденность в том, что он умирает от десятка разных болезней одновременно. Его постоянную проверку пульса, давления, температуры. Его панические атаки при малейшем дискомфорте.

– Эдуард в своем мире формул и чертежей, – говорит Михаил. – Но и он согласился. Сказал, что его вечный двигатель почти готов. Что ему нужна только свобода, чтобы закончить работу. Чтобы изменить мир. Чтобы доказать всем, что он не сумасшедший, а гений.

Он делает паузу. Самую долгую паузу.

– Николай… сложнее всех. Его абулия делает его… пассивным. Неспособным принимать решения. Действовать по собственной воле. Но он согласился следовать указаниям. Делать то, что ему скажут. Когда ему скажут. Как ему скажут.

Вера думает об этой странной команде. Об этом необычном отряде. Людях с психическими отклонениями. С уникальными способностями. С собственными страхами, надеждами, мечтами. Людях, объединенных только одним – желанием свободы. Желанием выбраться из подземного бункера. Из музея живых экспонатов. Из коллекции безумного ученого.

– А Андрей? – спрашивает она. – Он все еще под седацией?

Михаил кивает.

– Да, – говорит он. – Виктор считает его слишком опасным. Для себя и для других. Из-за его неспособности чувствовать боль. Из-за его… саморазрушительных тенденций.

Он делает паузу. Задумывается.

– Но это может быть… преимуществом. В определенных обстоятельствах. В определенный момент плана.

Вера не спрашивает, что он имеет в виду. Не хочет знать детали. Не хочет думать о возможности насилия. О необходимости причинять боль. О вероятности… жертв.

– Когда? – спрашивает она вместо этого. – Когда мы начнем?

Михаил смотрит на нее своими усталыми глазами. В них – решимость десяти лет в подземной тюрьме. Десяти лет планирования. Десяти лет ожидания подходящего момента.

– Скоро, – говорит он. – Очень скоро. Нам нужно только дождаться правильного момента. Правильных обстоятельств. Правильного… катализатора.

Вера кивает. Она доверяет Михаилу. Доверяет его памяти. Его наблюдательности. Его способности видеть закономерности там, где другие видят только хаос. Его способности планировать, анализировать, предвидеть.

– И еще одно, – говорит Михаил, понижая голос до шепота. – Я нашел кое-что. В вентиляционной системе. Возможность связи с внешним миром. Способ… передать сообщение. Попросить о помощи.

Вера вздрагивает. Это неожиданно. Шокирующе. Потенциально… революционное для их плана.

– Как? – спрашивает она. – Что ты нашел?

Михаил оглядывается. Убеждается, что никто не подслушивает. Что они действительно одни в своем углу столовой.

– Старый телефон, – говорит он шепотом. – Забытый техником, который обслуживал вентиляцию несколько лет назад. Спрятанный в шахте между третьим и четвертым уровнем бункера.

Вера не верит своим ушам. Это звучит как чудо. Как спасение. Как… слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Он работает? – спрашивает она. – Он может связаться с внешним миром?

Михаил качает головой.

– Не знаю, – признается он. – Не проверял. Слишком рискованно. Слишком заметно. Слишком… преждевременно.

Он делает паузу. Задумывается.

– Но если работает… если может… то это меняет все. Меняет план. Меняет возможности. Меняет… шансы на успех.

Вера думает об этом. О возможности связи с внешним миром. О возможности попросить о помощи. О возможности раскрыть тайну подземного музея. Тайну живых экспонатов. Тайну безумного коллекционера и его сестры.

– Кому мы можем позвонить? – спрашивает она. – Кто поверит нам? Кто поможет нам?

Михаил смотрит на нее долго. Изучающе. Как будто оценивая ее готовность услышать ответ. Ее способность принять правду. Ее силу духа перед лицом реальности.

– Никто, – говорит он наконец. – Никто не поверит нам. Никто не поможет нам. Никто не рискнет противостоять людям, стоящим за этим музеем. Людям с деньгами. С властью. С связями.

Вера чувствует, как надежда, вспыхнувшая на мгновение, гаснет. Как возможность, показавшаяся такой реальной, растворяется.

– Тогда зачем… – начинает она.

– Но мы можем использовать телефон иначе, – перебивает ее Михаил. – Не для звонка в полицию. Не для просьбы о помощи. А для… другого. Для создания свидетельства. Для записи правды. Для сохранения… доказательств.

Вера не понимает. Не полностью. Но чувствует важность этой идеи. Этого плана. Этой возможности.

– Как? – спрашивает она.

Михаил наклоняется еще ближе. Его голос становится еще тише. Почти неслышным.

– У телефона есть камера, – говорит он. – И память. И возможность записи. И возможность отправки данных. Не сейчас. Не здесь. Но позже. Когда мы выберемся. Если выберемся.

Вера понимает. Понимает его план. Его идею. Его надежду.

– Доказательства, – повторяет она. – Доказательства того, что здесь происходит. Того, что делают Виктор и Ирина. Того, что мы… жертвы, а не добровольные участники эксперимента.

Михаил кивает. Его лицо серьезно. Сосредоточенно. Решительно.

– Именно, – говорит он. – Доказательства, которые нельзя будет игнорировать. Нельзя будет опровергнуть. Нельзя будет… замести под ковер.

Вера думает об этом. О возможности не только побега. Но и справедливости. О возможности не только свободы. Но и возмездия. О возможности не только спасения. Но и… правды.

– Я помогу, – говорит она. – Сделаю все, что нужно. Все, что в моих силах.

Михаил улыбается. Снова. Эта редкая, ценная улыбка человека, который видит свет в конце туннеля. Надежду в конце долгого пути. Свободу после десяти лет плена.

– Спасибо, – говорит он. – Твой дар… твоя способность видеть метку смерти… может быть ключом ко всему. Может быть решающим фактором в нашем плане.

Вера не спрашивает, как именно. Не хочет знать детали. Не хочет думать о возможности использовать свой дар как оружие. Как инструмент. Как… смертельный приговор.

Она просто кивает. Принимая свою роль. Свою ответственность. Свое место в плане, который может изменить все.

Или не изменить ничего.

Двадцать пять дней. Осталось всего двадцать пять дней до смерти Виктора Неймана. До возможного начала нового кошмара под руководством его сестры. До момента, когда их план должен сработать.

Или не сработать.

Вечером Вера сидит в своей комнате. Читает книгу, которую принес Олег. Какой-то современный роман о любви и предательстве. Банальный. Предсказуемый. Но все же лучше, чем ничего. Лучше, чем смотреть в потолок. Лучше, чем думать о метке на лице Виктора. О плане Михаила. О смерти Геннадия Павловича.

Стук в дверь. Тихий. Деликатный. Не похожий на стук охранника или Виктора.

– Войдите, – говорит Вера, откладывая книгу.

Дверь открывается. На пороге – Лиза. Экспонат номер три. Девушка с синдромом ложной памяти. Сегодня ее волосы не розовые, как обычно, а синие. Ярко-синие, как небо в ясный день. Как будто она перекрасилась за ночь. Хотя Вера знает, что это невозможно. Что это просто ее восприятие. Ее искаженная реальность. Ее выдуманная жизнь.

– Привет, – говорит Лиза, входя в комнату с грацией танцовщицы. – Можно к тебе? На минутку? Поговорить?

Вера кивает. Указывает на край кровати. Предлагает сесть. Лиза садится. Элегантно. Изящно. Как принцесса, которой она себя считает. В своем выдуманном мире. В своей альтернативной реальности.

– Я давно хотела поговорить с тобой, – говорит Лиза, улыбаясь. Ее улыбка искренняя. Теплая. Дружелюбная. – Ты такая интересная. Такая… загадочная. Единственная, кто видит метки смерти. Кто знает, когда время человека истекает.

Вера напрягается. Не знает, чего ожидать от этого разговора. От этой странной девушки с ее постоянно меняющимися воспоминаниями. С ее флуктуирующей личностью. С ее калейдоскопом выдуманных жизней.

– Чем я могу помочь? – спрашивает Вера нейтрально. Профессионально. Как медсестра, разговаривающая с пациентом.

Лиза наклоняется ближе. Ее глаза, ярко-зеленые, как изумруды, сверкают в полутьме комнаты.

– Ты знаешь о плане, – говорит она, и ее голос становится тише. Серьезнее. Взрослее. – О плане Михаила. О побеге. О свободе.

Вера напрягается еще сильнее. Это опасная тема. Опасный разговор. Опасное… признание.

– Лиза, я не уверена, что… – начинает она.

– Не бойся, – перебивает ее Лиза, кладя руку на руку Веры. Ее пальцы теплые. Успокаивающие. Уверенные. – Я на вашей стороне. На нашей стороне. Я тоже хочу выбраться отсюда. Хочу увидеть мир. Настоящий мир, а не этот подземный бункер.

Вера смотрит на нее с сомнением. Может ли она доверять Лизе? Может ли она верить словам девушки, которая сама не знает, что реально, а что выдумано в ее жизни? Которая сегодня может быть союзником, а завтра – предателем, просто потому, что ее воспоминания, ее личность, ее сама суть изменилась за ночь?

– Я знаю, о чем ты думаешь, – говорит Лиза, как будто читая мысли Веры. – Ты думаешь, что я ненадежная. Нестабильная. Опасная для плана. Но это не так.

Она делает паузу. Ее лицо становится серьезнее. Сосредоточеннее. Взрослее.

– Я знаю о своем… состоянии, – говорит она. – Знаю, что мои воспоминания не всегда реальны. Что моя жизнь не всегда такая, какой я ее помню. Что мои истории не всегда… правдивы.

Вера удивлена. Это не похоже на Лизу, которую она встречала раньше. На беззаботную, легкомысленную девушку, живущую в мире фантазий. На принцессу, шпионку, инопланетянку – в зависимости от дня недели, от настроения, от фазы луны.

– Ты… осознаешь свою конфабуляцию? – спрашивает Вера с профессиональным интересом. С медицинским любопытством. С человеческим удивлением.

Лиза улыбается. Но не своей обычной, солнечной улыбкой. А грустной. Понимающей. Взрослой.

– Иногда, – отвечает она. – В редкие моменты ясности. В промежутках между историями. В паузах между жизнями.

Она делает паузу. Собирается с мыслями.

– Сейчас один из таких моментов, – говорит она. – Момент ясности. Момент истины. Момент, когда я вижу мир таким, какой он есть. Без фильтров. Без иллюзий. Без… сказок.

Вера поражена. Это не просто осознание. Это… прозрение. Это момент, который, по всем медицинским стандартам, не должен существовать при таком состоянии, как у Лизы. Момент самоосознания. Момент самоанализа. Момент самодиагностики.

– И я хочу использовать этот момент, – продолжает Лиза. – Хочу помочь. Хочу сделать что-то… реальное. Что-то значимое. Что-то, что останется после того, как момент ясности пройдет. После того, как я снова стану принцессой, или шпионкой, или кем-то еще из моих выдуманных личностей.

Вера не знает, что сказать. Как реагировать. Что делать с этим неожиданным откровением. С этим неожиданным союзником. С этим неожиданным… чудом.

– Чем ты можешь помочь? – спрашивает она наконец. Практически. Конкретно. По существу.

Лиза наклоняется еще ближе. Ее голос становится еще тише. Почти шепотом.

– Я знаю коды, – говорит она. – Коды от дверей. От всех дверей в бункере. От выхода на поверхность. От сейфа Виктора, где хранятся документы. От компьютера Ирины, где хранятся файлы.

Вера вздрагивает. Это невозможно. Невероятно. Неправдоподобно.

– Откуда? – спрашивает она. – Как ты узнала?

Лиза улыбается. Той же грустной, понимающей, взрослой улыбкой.

– Виктор любит говорить со мной, – отвечает она. – Считает меня безопасной. Безвредной. Неспособной понять или запомнить что-то важное. Он рассказывает мне секреты. Делится мыслями. Доверяет… информацию.

Она делает паузу. Ее глаза становятся задумчивыми. Отстраненными. Как будто она вспоминает что-то давнее. Что-то важное. Что-то… болезненное.

– И он влюблен в меня, – говорит она тихо. – По-своему. По-больному. По-извращенному. Но влюблен. С первого дня моего пребывания здесь. С первого взгляда на меня. На мою… невинность. На мою… другость.

Вера чувствует, как холодеет спина. Это объясняет многое. Особое отношение Виктора к Лизе. Ее особые условия содержания. Ее особые привилегии. Ее особую роль в музее.

– Он… – начинает Вера, не зная, как закончить. Как спросить о том, о чем страшно спрашивать. О том, о чем страшно думать.

– Нет, – отвечает Лиза, понимая невысказанный вопрос. – Не в том смысле, который ты думаешь. Не физически. Не сексуально. Его интерес… другой. Более сложный. Более… абстрактный.

Она делает паузу. Собирается с мыслями.

– Он видит во мне свое спасение, – говорит она. – Свое искупление. Свое… освобождение от страха смерти. От одержимости контролем. От потребности все классифицировать, каталогизировать, упорядочивать.

Вера не понимает. Не полностью. Но чувствует, что Лиза говорит правду. Свою правду. В своем редком моменте ясности. В своем редком моменте самоосознания.

– И эти коды, – говорит Вера, возвращаясь к практическим вопросам. К конкретным деталям. К плану, который может изменить все. – Ты помнишь их? Можешь записать? Можешь поделиться?

Лиза кивает. Достает из кармана маленький клочок бумаги. Протягивает его Вере.

– Здесь все, – говорит она. – Все, что я знаю. Все, что я помню. Все, что может помочь нам выбраться отсюда. Выбраться до того, как станет слишком поздно. До того, как Виктор умрет. До того, как Ирина возьмет полный контроль.

Вера берет бумагу. Разворачивает ее. Видит ряды цифр. Буквы. Символы. Имена. Даты. Информацию, которая может быть ключом к их свободе. Или может быть… выдумкой. Фантазией. Продуктом конфабуляции Лизы.

– Спасибо, – говорит Вера, не зная, верить или нет. Доверять или сомневаться. Надеяться или бояться. – Я передам это Михаилу. Он проверит. Он решит, как использовать.

Лиза кивает. Встает. Идет к двери. Останавливается. Оборачивается.

– Один момент, Вера, – говорит она, и ее голос звучит иначе. Легче. Мягче. Моложе. – Я забыла спросить. Ты придешь на мой день рождения завтра? Будет торт с клубникой. И свечки. И подарки. Виктор обещал подарки.

Вера смотрит на нее с грустью. Момент ясности прошел. Момент самоосознания закончился. Момент истины растворился, как туман под утренним солнцем.

Лиза снова в своем мире. В своей выдуманной жизни. В своей альтернативной реальности, где она – принцесса, или шпионка, или кто-то еще из ее бесконечного калейдоскопа личностей.

– Конечно, – отвечает Вера мягко. Сочувственно. С пониманием. – Я обязательно приду.

Лиза улыбается. Широко. Солнечно. По-детски.

– Чудесно! – восклицает она. – До завтра!

Она выходит. Дверь закрывается за ней. Вера остается одна. С клочком бумаги в руке. С информацией, которая может быть ключом к их свободе. Или может быть выдумкой девушки, живущей в мире фантазий.

Она разворачивает бумагу снова. Смотрит на ряды цифр. Буквы. Символы. Имена. Даты. И среди них – одна строчка, которая привлекает ее внимание больше других. Строчка, которая может быть ключом не только к их свободе. Но и к пониманию всей истории подземного музея. Всей истории Виктора Неймана и его одержимости смертью.

"Код от сейфа Виктора: 09-08-71. День и месяц смерти его матери. Год рождения его отца."

Вера вздрагивает. Вспоминает первый день в бункере. Код от двери в центральный отсек. Те же цифры. То же объяснение. То же… одержимость датами смерти и рождения. Одержимость контролем над временем. Над жизнью. Над смертью.

Она складывает бумагу. Прячет ее под матрас. Завтра отдаст Михаилу. Завтра они решат, как использовать эту информацию. Как включить ее в план. Как превратить ее в ключ к свободе.

Если, конечно, информация верна. Если она не просто выдумка девушки с синдромом ложной памяти. Если она не просто продукт конфабуляции Лизы в ее редкий момент ясности. В ее редкий момент самоосознания. В ее редкий момент истины.

Двадцать пять дней. Осталось всего двадцать пять дней до смерти Виктора Неймана. До возможного начала нового кошмара под руководством его сестры. До момента, когда их план должен сработать.

Или не сработать.

Глава 7: "Метка"

День рождения Лизы начинается с суеты. С украшений в столовой. С торта со свечками. С подарков, завернутых в яркую бумагу. С поздравлений от других "экспонатов", которые уже привыкли к ее постоянно меняющимся историям. К ее выдуманным праздникам. К ее нереальным юбилеям.

Вера участвует. Улыбается. Поздравляет. Дарит маленький подарок – браслет из ниток, который она сплела накануне из материалов, предоставленных Олегом для "арт-терапии". Не много. Не ценно. Но от сердца. От человека к человеку. От пленницы к пленнице. От экспоната к экспонату.

Но ее мысли далеко. С Михаилом, которому она передала информацию от Лизы. С планом, который они продолжают разрабатывать. С надеждой на свободу, которая становится все более реальной. Все более осязаемой. Все более… возможной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.