Валерия Державина
Русский кот

© Валерия Державина, 2025

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

может, истинная Монголия

это не здесь

Монголия – ветер и те поля

где мы шли

и пустые дома

в зарослях

(их полы в пыли)

и сухие цветы

и их семена

это когда идешь

и видишь холмы вдали

на холмах высокие крыши

и флаги

и в каждом дворе – цветут персики, вишни

май

начинается лето

Ф. Сваровский

Стамбул, ноябрь, 2022 год

Я – омлет. Повар подбрасывает меня на сковороде без помощи лопатки. Но сначала он приподнимает сковороду с плиты и двигает ею туда-сюда. Вперед-назад. Чтобы омлет отклеился. А после – рывок, низкий полет и сочное приземление обратно на сковородку… Магия. Или мимо, если я уже не омлет, а повар. Но сначала – раз-два, туда-сюда. Сковородка почему-то скрипит, это странно.

Вижу свое беспомощное лицо с закрытыми глазами будто со стороны: оно недовольное, как у ребенка, который вот-вот проснется не по своей воле. Я вижу, как хмурю брови, как отрываю голову от подушки, как откидываю одеяло и сажусь в темноте. Кровать раскачивается вперед-назад и скрипит.

Цепляю телефон с тумбочки: четыре утра. И все бы ничего, но я одна в номере отеля, который находится внутри аэропорта Стамбула, и не могу назвать ни одной причины для такого поведения мебели.

Соседи за стеной? В свете смартфона смотрю на стену. Нет, для того чтобы привести в движение свою кровать, потом стену, а затем мою кровать, нужно приложить явно нечеловеческие усилия. Что еще? Землетрясение же! Точно. В коридоре почти синхронно хлопнули две двери – жидкие овации самому сообразительному человеку в этой комнате.

«Землетрясение в Стамбуле сейчас», – набираю в поисковике. «Сейчас в Стамбуле происходит землетрясение магнитудой 6». Страшно? Страшно. Где-то в море эпицентр равнодушно подмигивает голубой точкой.

Кровать пару раз скрипнула потише и замолчала.

Очень хочется сидеть тут в оцепенении, но все-таки нужно выйти из номера и начать суетиться. Ну или сесть под стол, как там на ОБЖ учили? Выбираю первое. Встаю с кровати, ударившись об угол, включаю свет. Носки, джинсы, футболка… Ступаю по полу так осторожно, будто от моих передвижений зависит, продолжатся толчки или нет.

Выхожу в тихий, пахнущий пылесосом коридор. И где все люди? Останавливаюсь перед соседской дверью. Стучать? Неловко. А остальным? Дверей много. Или людей уже эвакуировали? Цепляюсь за это не выдерживающее никакой критики предположение и, пытаясь договориться с собой, иду на ресепшен. «Она не была спасительницей людей», – проносится мысль. Спасибо за инфо, внутренний критик, как всегда ничего нового, но ты держи в курсе.

Я знаю, что мне всегда не хватает чего-то, чтобы быть спасительницей хоть кого-то. Времени на то, чтобы не просто увидеть худого щенка из окна машины по дороге в аэропорт, а остановиться, найти его и помочь. Удачного момента, чтобы отдать пенсионеру таблетки, на которые ему не хватило денег в аптеке, а я ведь стояла в очереди прямо позади него, и все слышала, и купила эти таблетки, но молодая вялая провизорша еле шевелила своими пальцами-макаронинами, а время текло как кисель и неожиданно резвый пенсионер просто ушел – направо, налево, прямо?.. А теперь все эти люди за закрытыми дверями. Какие могут быть отговорки? Трусость? Наверное. Пожалуй, единственная помощь, которую я в состоянии оказать, – это спасение еды в холодильнике от одиночества.

Фокусируюсь на стене в конце длинного коридора, настолько длинного, что здесь нелишним был бы траволатор или гольф-кар. Люблю гольф-кары, они как игрушечные машинки, которые смогли вырасти.

Двигаюсь по коридору все быстрее и быстрее – болезнь жителя большого города. Графитовый пол, графитовые стены, рябой ковролин цвета тошноты и мертвенно-лиловые лампы, прозрачно-зеркальная стена переговорной – это место хотело выглядеть стильно, но ему не хватило внимания к деталям. На стене – фото Эйфелевой башни… серьезно? Эйфелева башня – и ни звука, неужели правда всех эвакуировали? Ну или, может, я умерла и теперь буду торчать в этих графитовых стенах вечно? Миланский собор, какой-то американский мост, опять Эйфелева башня… Позорище.

Так, лифт.

Лифтом пользоваться нельзя, это я точно помню. Ну а я воспользуюсь. Все равно пока тихо. Захожу, нажимаю, поехали. Пахнет пылью и металлом, тревога неприятно колет затылок. Гудение, стук где-то в шахте, затылок колет сильнее, еще и кишки теперь крутит. Почему так долго? Вспоминаю, как отвлекала во время приступов клаустрофобии в лифте свою подружку Женю. Что мы там делали – пели, дышали, фотографировались в зеркало? Сейчас ситуация, прямо скажем, не располагает. Лифт остановился, дернулся и замер – доехала. Двери открываются прямо напротив двух невозмутимо торчащих за стойкой ресепшена сотрудников отеля.

– Извините, вещь, которая случилась минуты две назад… Вы почувствовали это? – спрашиваю по-английски у брюнетки с ярким макияжем и крупным носом.

– Да, это был небольшой толчок, – отвечает она коротко, подняв глаза от компьютера и тут же опустив их.

– Землетрясение?

– Небольшой толчок, но сейчас все закончилось и мы не ждем толчков больше.

– А что мы должны делать? Я имею в виду… эвакуация, например?

– Нет, эвакуации не будет, мы не ждем толчков больше.

Не ждет она больше толчков, смотрите… Поднимаюсь на лифте и тащусь обратно в номер под скрытое хихиканье десятка Эйфелевых башен. Открыла дверь, села на кровать. Разочарована. Хорошо еще в двери к людям ломиться не стала.

Как я вообще оказалась в Стамбуле? Я летела из Москвы в Мюнхен – в Турции у меня пересадка. Рейс из Москвы задержали на пять часов из-за ледяного дождя. И на один час – из-за идиота, который посчитал, что ледяной дождь – это знак свыше и ему никак нельзя лететь в Турцию на этом самолете. Знаете ли вы, что происходит, когда один из пассажиров, уже сидящий в самолете, отказывается лететь? Как минимум самолет обыскивают с собакой. В общем, я опоздала на стыковой рейс до Мюнхена, а другие билеты были только на утро следующего дня. Я провела неприятный час у билетных касс.

– Извините, мой рейс задержали, и я опоздала на стыковой… Что мне делать? Могу ли я поменять билет? – спросила я по-английски.

Брюнет, глаза которого то и дело норовили нырнуть под верхнее веко (ему стоило больших усилий удерживать их на месте), пообщался с коллегами из соседних окон по телефону и, предположительно, по СМС и, наконец, выдал через губу:

– Поскольку первый рейс делала не наша авиакомпания, я не могу обменять билет. Но вы можете купить другой.

– Хорошо, когда ближайший рейс?

– Завтра в одиннадцать утра.

– А есть ли вылет раньше?

– Нет, не имеется.

– Ближайший рейс в одиннадцать утра, а следующий?

– Сейчас посмотрю, – пауза. – Следующий рейс отправится в час дня.

– Сколько стоит билет на рейс в час дня?

– Четыреста евро. Цена на рейс в одиннадцать утра такая же.

– Отлично, я возьму на час дня, – протягиваю паспорт.

– Он тикет? – спрашивает.

– Что, простите?

– Он тикет?

– Что значит «он тикет»? – не понимаю, чего он хочет от меня. «На билет»? Это какой-то сленг? Что происходит?

– Русская, да? Не говорите по-английски?

– Мы с вами говорили на английском все это время и продолжаем это делать сейчас. Что значит «он тикет»? Это какая-то опция или что?

Брюнет наконец закатил глаза полностью. Должно быть, приятное ощущение, сродни тому, когда долго ходишь в тесных ботинках, а потом надеваешь домашние тапочки. Затем он достал смартфон и что-то там напечатал. Через окошко показал мне экран с переводом на русский язык этого «он тикет». «Он тикет» оказался «ван тикетом». Брюнет спрашивал, нужен ли мне один билет или, может, я хочу купить билет на группу. По одному паспорту.

– Ес, ван тикет, – отвечаю.

– Окей, он тикет.

Я купила билет, сгребла курточно-шапочный ворох, ручную кладь и потащилась искать тот самый отель в здании аэропорта, где несколькими часами позже меня и настигнет землетрясение.

И вот уже после землетрясения я ложусь в постель и выключаю ночник. Главное – не проспать вылет, второй встречи с брюнетом я не выдержу.

Не проспала. В одиннадцать стояла у стойки регистрации, а в двенадцать тридцать, как положено, сидела в самолете.

В самолете обычно: душно, нервно, белые пластиковые стены давят на тебя, кроссовки вдруг становятся тесными, одежда жмет, люди своими руками, ногами, валиками жира с бедер и талии нарушают твои границы.

– Чья это ручная кладь? Я спрашиваю, чья это ручная кладь? – возмущенно чеканит невысокая женщина красным вопрошающим ртом. Ей, очевидно, тоже давит, но не одежда, а чувство несправедливости: кто-то, предусмотрительно пожелавший остаться неизвестным, плотно утрамбовал полку над ее сиденьем своими вещами.

– Ну это просто вообще! – в беспомощной ярости заключает она.

В Мюнхен я лечу на встречу со своим мужем, который гостит там у приятеля. Затем наш путь проходит через Италию, Францию в финальную точку – Испанию, куда я еду работать по приглашению моей подружки Лики. Хотя изначально я планировала ехать в Италию учиться, но мне отказали в визе – об этом я расскажу подробнее чуть позже.

Пожить и поучиться за границей было мечтой детства. Особенно сильным это желание становилось зимой. Серые лица, жидкая грязь, черная пыль, холодотемень, снег, иглами впивающийся в кожу, онемевшие пальцы в перчатках – от климата я была не в восторге. Еще эти чудовищно жестокие американские фильмы, унижающая елка до потолка. А эти рождественские ярмарки и магазины игрушек? Не лучшая история, когда тебе семь, ты живешь с бабушкой в хрущевке и у тебя нет не то что своей комнаты, но даже своей постели. Этот сквозняк из щелей деревянных рам, вечное больное горло, запах щей – это так не похоже на картинку из телевизора, но я не завидовала, нет, я спасалась мыслью о том, что такие фильмы снимают в павильоне, что это не реальность. Щи еще эти, ненавижу. Знала бы я, что через некоторое время мы с Сашей будем обыскивать город за две тысячи километров в поисках привычных блюд, а улица Чехова, расположенная в другой стране, будет одной из немногих моих отдушин в следующие полтора года. Но сейчас я с энтузиазмом смотрю в будущее.

Самолет шумит сильнее, мы покидаем Стамбул, следующая остановка – Мюнхен.

У меня есть техника по преодолению дискомфорта в полете: я включаю в наушниках что-нибудь жизнеутверждающее, даже агрессивное. Чтобы это дало понять мирозданию, что это не я должна бояться полета, а полет меня. Ну, то есть энергии, заключенной в этой рок-звезде (во мне). Такое метафизическое рассуждение, неважно.

Потом у меня будет еще пара часов, чтобы почувствовать себя писательницей: такое у меня новое хобби. Это логично, потому что первым осознанным объектом зависти в моей жизни были именно писатели.

Я люблю разглагольствовать о том, что за всю свою жизнь завидовала всего пару-тройку раз. Во-первых, это возвышает меня над теми, кто нет-нет, да и позавидует коллеге или подружке по мелочи. Во-вторых, люблю дополнительно пояснить, кому именно я завидую, чтобы все поняли, что перед ними человек высокого духовного полета.

Так вот, первый укол я почувствовала лет в одиннадцать. Это не была зависть в полном смысле слова, я читала детские фантастические книжки и чувствовала восхищение со щемящим «почему они, а не я». Ну да, все-таки зависть.

По-настоящему же болезненный укол я почувствовала, когда мне было около шестнадцати. Я пришла в кинотеатр смотреть «Интерстеллар». Вот там меня просто расплющило по креслу, не помню, как пережила титры. Страдала два дня из-за того, что одни люди «вон че», а другие – бездари вроде меня.

В третий раз это случилось не так давно из-за моей подружки Маши. Она посоветовала мне роман в жанре фэнтези, чтобы отвлечься от ковида, так сказать, «занырнуть в книгу». Но тут уже зависти было не так легко до меня добраться. Я читала книгу с мыслью: «Такое реально сделать самой». То есть благоговейный трепет перед мастерством популярных писателей меня покинул.

Идея стать писательницей казалась мне беспроигрышной. Ты успешный писатель – отлично. Не получается? Что ж, разыгрываешь карту непризнанного гения, и неважно, кто что по этому поводу думает.

Писательство не было первым серьезным желанием реализоваться. Я училась на кондитера, полтора сезона играла в гольф (говорят, там можно прославиться даже в тридцать), сменила четыре профессии. На последней работе в известной IT-компании предполагалось, что мы с командой единомышленников будем создавать будущее по будням с 10:00 до 19:00 с часовым перерывом на обед. И поначалу так и было: меня увлекала эта дорога от младшего к ведущему специалисту, да и сама работа нравилась – я проектировала образовательные программы для IT-специалистов.

Но еще больше мне нравилась принадлежность к людям, которые знают, что делают, хотя бы восемь часов в день. Это даже помогало моему личному счастью, но недолго: эффект сравним разве что с браком. Эйфория и от того, и от другого длится год-два, не больше, это вроде научный факт, там что-то связано с гормонами.

После того как в один из дней мне пришло сообщение: «Можешь сейчас подключиться ко встрече?» во время поглощения обеденного бутерброда над клавиатурой (отвечала на рабочие сообщения), я уволилась. Проработала там три года.

Моя бабушка говорила о людях подобного склада: «В поле ветер, в жопе дым». Но некая дама-социолог придумала термин поизящнее: «люди-сканеры» – те, кто как бы сканирует кучу сфер и в итоге остается у разбитого корыта. Лекарства от этого я пока не придумала, поэтому кручусь как флюгер.

Идею писательства, как и любое новое увлечение, я восприняла с энтузиазмом. Даже припомнила какую-то историю из детства, когда клеила книгу из альбомных листов A4. Так и написала на ней: «Книга», а старшая девочка попросила посмотреть и криво вывела на ней «жизни» – под мои крики. Хотела стать писательницей с детства, получается.

На сегодняшний день я написала половину романа про желтоглазых русалок, змееоких гидр и прочих созданий, но продолжать его не спешу, потому что когда перечитываю – от инфаркта в приступе стыда спасает только то, что в этом литературном труде не поет никакой минерал. Но в тот момент я была преисполнена восторга от своей задумки, и дала почитать первую главу подруге Маше.

– Я надеюсь, что подруга главной героини не полностью списана с меня… Потому что вот эта, знаешь ли… ее наивность раздражает! Я бы не сказала, что я наивная. Я бы, конечно, не имела всего того, что у меня есть, к двадцати семи годам, если бы была совсем как она. Может быть, такой, как она, я была в пятнадцать… – Маша рецензировала голосовым сообщением, гордясь тем, что она имеет к двадцати семи годам, а гордиться было чем: карьерой в журналистике, финансовой помощью родителям, родственникам, кошкам и много кому еще.

В тот год мы снимали небольшую квартиру недалеко от центра Москвы, она была тихой и пахла солнечным теплом, а я ходила кругами по комнате и держала телефон возле уха. Зашла в ванную: надо помыть раковину.

– Ну, ей семнадцать! Переборщила, думаешь?

– Ну-у-у…

– Ну списана она не полностью. Никто не сможет списать человека один в один, даже если этот человек – ты сам.

– Слушай, ну мне понравилась глава…

– Не ври, даже мне она не понравилась, – одной рукой записываю голосовое, второй тру белую раковину желтой губкой.

– Протестую! Ты – одна из самых талантливых женщин, что меня окружают!

– Да, но не настолько талантлива, как те, которые пишут рассказы про смерть и страдания. Вот они талантливы по-настоящему, наверное. Чертовы чернушники, конъюнктурщики или кто они… – это я про свой опыт посещения литературных курсов, где ментор отмечал только рассказы про страдания и смерть.

– Те, кто пишет про смерть и страдания, опираются на смерть и страдания, а ты опираешься на свет! Это меня всегда в тебе восхищало. Ты находишь свет во всем. Это настоящая сила!

Неприятная горечь растеклась под языком, раковина засияла чистотой. Маша продолжала:

– Блин, мы живем в России! У нас коллективный код – страдание! Что больше всего меня бесит. Не поддаваться этой фигне – это огромная сила! Радоваться, несмотря на все, – это сила. Твоя сила в том, что ты не сдаешься, ищешь и идешь вперед.

Хорошо, пусть Маша думает обо мне так, какими бы странными ни были ее фантазии. Странная она все-таки.

Захожу в комнату, смотрю на паутинку собачьей шерсти, покрывающей желтый паркет-елочку. Надо вычесать Вилли. Саша, сидящий за столом, поворачивает голову:

– Ты в ванной была? А что такая красная? У тебя расстройство, что ли?

Взяла щетку с комода, села на пол, чешу. Ответила, что не понимаю смысла жизни. Все равно выше головы не прыгнешь, а каждую минуту каждого дня осознавать свое ничтожество – то еще удовольствие. Для людей нашего круга есть только одна роль и одно предназначение – работать, а конец для всех один – драматический. Как в тех самых рассказах про смерть, которые я ненавижу. «Все плохо, но расходиться некуда»? Бред. Особенно сейчас, когда очень хотелось бы посмотреть на жизнь любящими глазами, но пока нет такой возможности.

Взглянула в зеркало шкафа: лицо и правда красное, как помидор. Слезы капают на собаку.

Саша сидит в кресле сдержанно и уверенно, ничего не говорит, и это странно: обычно ему есть что сказать. Признаться, я даже устаю временами от его болтовни. Я сижу на полу и чувствую, что мир вокруг меня не живой – он как алгоритм. Да и я как алгоритм: двигаюсь по заданной функции без возможности изменить траекторию.

– Сделать тебе кофе?

Я помотала головой. Ушла на кухню. Легла на зеленый диван, смотрю на белую занавеску с орнаментом в виде узелков и на серое небо, в голове пусто. Вдруг слышу – цокает, чувствую – запрыгнул на диван – ползет. Шерстяная гусеница. Фыркает, оказывается у лица: принес свою игрушку, положил рядом, чтобы утешить.

– На!

– Это мне?

– Тебе, конечно!

– Я тебя очень люблю, Виллино.

– Давай без соплей уже!

Чихает, я улыбаюсь против воли, щурясь от солнечного луча, который внезапно приподнял край одеяла туч и осветил нас сквозь занавеску.

В общем, как вы поняли, с фантастикой не задалось. С обратной связью тоже, но графомания есть графомания, не так-то просто с ней покончить.

Вернемся в самолет: приземляемся в Мюнхене, никто не хлопает. Впереди паспортный контроль.

Очереди к окошку контроля по прилете в Европу ущемляют меня жутко. Как только вижу это разделение на европейские и неевропейские паспорта, сразу поднимается в отвращении верхняя губа.

Первая очередь – чистая, светлая, ровная, подтянутая, смотрит с легким оттенком вежливого превосходства, которое человек неопытный вполне можно счесть за сдержанное самодостаточное любопытство или не уязвляющее других чувство собственного достоинства. Но меня не проведешь, об этом лицемерии я знаю многое.

Вторая очередь – пестрая, усталая, комковатая от ручной клади, в ней я. Паспорт, распечатки с бронями и обратными билетами между всеми пальцами левой руки, телефон под мышкой, передо мной – человек десять, на правом плече висит тяжелая сумка.

Я стою, согнув одну ногу в колене, лямка сумки продавила плечо до кости, начинает тянуть ту неприятную мышцу, которая идет от плечевого сустава до шеи и которую чувствуешь только тогда, когда что-то не так. Глаза закатываются сами собой, вздохи вырываются тоже сами собой, да еще и спина вся мокрая. Жужжит кондиционер, пахнет карри.

Оглядываю окна пропускного пункта. По ту сторону в наличии: свежий парень с щеками, словно залитыми малиновым вареньем, и смуглая женщина лет сорока, похожая на всех ненакрашенных подтянутых дам разом.

И как выбрать, к кому хотеть попасть? Какие движения и сокращения мышц надо читать, чтобы распознать по ним человека, который не аннулирует мне визу? Читала про такое. Передо мной семеро.

Я давно не сужу людей по внешности. Я знаю, что, например, уютная и добрая на вид мать вполне может писать пассивно-агрессивные (или просто агрессивные) комментарии с анонимных аккаунтов в соцсетях, высмеивающие, например, наряды звезд на ковровых дорожках.

А, скажем, красивый и статный блондин с открытым лицом может с одинаковой долей вероятности оказаться как эмпатичным и надежным партнером, так и любителем пить сок прямо из бутылки, а потом ставить ее (пустую) обратно в холодильник.

Ну и, наконец, есть я. Три языка, бессчетное количество талантов и уникальная работоспособность плюс внешность голливудской кинозвезды. Разумеется, до того момента, как голливудскую киноиндустрию подмял под себя бодипозитив. Хотя нет, внешность голливудских кинозвезд сильно переоценена, скорее можно вести речь о топ-моделях девяностых или русских топ-моделях нулевых, пусть так и будет. Так вот, угадывал ли кто-нибудь по моей внешности хотя бы часть моих талантов? Разумеется, нет: если человек такое угадает, у него от несправедливости случится удар. В общем, три человека передо мной и пожеланий по окошку по-прежнему нет.

И вот момент истины: последние два человека расходятся по женщинам, а я попадаю к румяному. Он берет мой паспорт, будто делает мне одолжение.

– Цель поездки? – спрашивает по-английски.

– Туризм.

– У вас виза Испании. Вы едете в Испанию?

– Да.

– Есть билет из Германии в Испанию?

– Нет, я поеду на машине.

– Сколько вы пробудете в Испании?

– Три недели.

– А обратный билет в Россию есть? – румяный стал напрягаться.

– Нет, я поеду на машине.

– Вы арендуете здесь машину и на ней поедете в Россию?

– Нет, здесь мой муж, и он приехал на машине, и обратно мы поедем тоже на машине.

Румяный моментально покрылся испариной, как вытащенная из холодильника бутылка.

– Почему вы открываете визу в Германии? У вас испанская виза.

– В Германии находится мой муж, он гостит у друзей. Потом мы вместе едем в Испанию. А потом оттуда в Россию.

– На вашей машине?

– На нашей машине, – почему этот очевидно дурацкий и запутанный план кажется мне дурацким и запутанным только сейчас?

Берет мой паспорт в руки, листает. Переговаривается с той самой коллегой без макияжа вполголоса и по-немецки. Я не говорю по-немецки, но общий смысл понимаю. Говорит, мол, едут в Испанию на машине, а потом оттуда в Россию. Отличная идея, да? «Пф-ф… – отзывается она. – Русские!»

– У вас есть брони жилья в Испании?

– Да, есть. Сейчас покажу, – показываю.

– О, это отель… – выдыхает румяный.

– Ну да, отель.

– Можно ваши отпечатки пальцев? – подвигает ко мне сканер для отпечатков.

– Да, конечно, – почему бы и нет? Теперь, если меня не отведут в отдельную комнату для беседы с пристрастием, я даже расстроюсь. Ручная кладь валяется вокруг меня, как опавшие лепестки вокруг умирающего в вазе цветка, очередь позади ширится, но безмолвствует.

– Каждый палец.

– Окей, – прикладываю каждый палец. Говорю, что готово. Он продолжает искать что-то в компьютере, листает мой паспорт.

Наконец вздыхает, грохает штампом, отдает паспорт и, словно сдав какой-то экзамен, прощается:

– Отличного пути!

Выхожу из коридора, а тут сразу и багажная лента. Маленький терминал прилета, высокий потолок, люди мечутся туда-сюда, помещение серое с трех сторон и стеклянное с одной, играет тихая музыка. А мне кажется, что сейчас кто-то подойдет сзади и выведет меня отсюда. Выведет и поведет в комнату для допроса, а потом аннулирует визу, конечно. Хорошо бы, если Саша приедет раньше полиции, вдвоем, может, и отобьемся.

Через стеклянные двери выхода в город вижу улицу: семьдесят процентов асфальта, двадцать процентов машин, десять процентов дорожных знаков.

Зашумел механизм, лента тронулась, плюхнулась первая сумка. Хорошо бы, если мой багаж приедет в числе первых: будет шанс избежать депортации.

К ленте потянулись люди, стали стаскивать свои огромные холодильникообразные чемоданы. Стащили, катят их мимо меня, проходят через стеклянные двери те, кому повезло больше. А у меня – ни Саши, ни чемодана. Надеюсь, хотя бы первым прибудет муж и поможет стащить с ленты второй.

Первым прибыл чемодан, увы.

Зло стаскиваю его с ленты и вижу: идет. Весь устремлен вперед, в глазах – искренняя радость и легкий испуг.

– Зачем ты его волочишь, подождала бы меня! Привет, ну наконец-то! – говорит и обнимает меня.

– Привет! Что так долго?

– Да ждал тебя у другого выхода, потом понял, что вас не в ту сторону выпустили. Устала?

– Очень…

– Еще бы! Так, давай чемодан, сумку, куртку, щас направо, там лифт и парковка.

Саша подхватил вещи и бодро устремился к выходу, я поплелась следом.

– Голодная?

– Спрашиваешь…

– Тут ехать всего ничего, минут сорок. Приедем, я тебе приготовлю.

– Пасту?

– Хочешь – пасту, хочешь – стейк пожарю.

– Слушаю тебя и не верю, что мои мучения с пельменями кончились.

Когда я осталась одна в Москве, я буквально сделалась участницей бытового хоррора. Причем той самой героиней, которую вводят в сюжет, чтобы показать все самые изощренные ловушки.

Вот я беззаботно вытаскиваю стейк из холодильника, разогреваю чугунную сковороду-гриль. Открываю полку, хватаю бутылку подсолнечного масла за бочок. А бутылка пустая! Вот покупаю безалкогольное пиво в бутылке. А открывалки нет! Вот иду в уборную. А туалетной бумаги нет. И этот день становится худшим в жизни салфеток для снятия макияжа.

Но эти сложности закалили меня, и спустя месяц я стала самым тертым хлебобулочным в постапокалиптичных руинах своей квартиры. Теперь я знаю, как вытащить контейнер с пылью из робота-пылесоса. Умею жарить стейк и открывать безалкогольное пиво овощечисткой.

– Здесь, кстати, есть пельмени, я пробовал.

– Ну и как?

– Ты знаешь, мне не очень понравились… Это, во-первых, польские пельмени, поляки делают под брендом «Рус».

– Ого!

– Да. А во-вторых, у них начинка какая-то жидкая. Как вот эти штуки… Детское пюре? Не чувствуется текстура мяса.

Саша продолжает рассуждать про пельмени, а я рассматриваю рекламу о помощи беженцам и немного стесняюсь. Всегда стесняюсь в первые минуты, если давно не видела человека, не знаю почему.

Дальше – паркинг, сырой и шершаво-бетонный, и вот мы уже едем по шоссе, окруженному низкими зелеными холмами, бесшумно скользим по немецкому дорожному полотну. Мимо проносятся холмы, покрытые салатовым вельветом молодой травы. Среди лысых деревьев они смотрятся как человек в шортах в московском феврале. Небо летнее, высокое, акварельное – последний раз видела такое июньским, кажется, вечером в прошлом году.

С тех пор как я ступала по замороженной скорлупе трапа и трогала глазированные льдом поручни, прошло меньше суток. Люблю снег. Как он преломляет свет. Эти искры, зажигающие глаза, лежащие и летящие. Или пусть даже не искры: густой бесшумный рой в желтом свете фонаря. Он заставляет остановиться и дышать огненно-ледяным воздухом, даже если в руке тяжелый пакет из «Пятерочки».

Запрокинешь голову и дышишь, пока не вспомнишь, что такое положение шеи вредно для здоровья. И еще чуть-чуть и перед глазами будут метаться уже не белые мухи, а черные, да и рука онемеет. Однажды я даже подумала, что у меня инсульт: из-за неправильной посадки на работе начала неметь не только рука, но и корень языка. Оказалось, что мышцы шеи были настолько спазмированы, что пережали артерии, которые снабжают мозг кровью. В общем, этим я и объясняю некоторые свои поступки. Так, стоп, я скучаю по снегу? Глупость какая.

Саша молча ведет машину и смотрит строго вперед: наверное, думает о том, как его достала жена. Сто процентов: вечные капризы и недовольство, что тебе еще надо, чудовище? Он встал рано, ехал, ждал, тащил эти сумки, приедет – опять будет торчать у плиты, и сегодня, и завтра, и послезавтра, и всегда, он что, кухарка? А еще рабочая лошадь, жилетка, громоотвод и кто только не. Он хмурится, наверняка проговаривает мысленно слова, которые скажет мне, когда мы приедем. Что я высосала из него всю энергию за эти пять с лишним лет, что он больше не может – вон, даже желудок стал беспокоить. Эх, Саша-Саша, а так хорошо все начиналось… И что теперь? Он довезет меня до дома и скажет все, что было бы малодушно донести в переписке. А начнет он, наверное, так… На этом моменте у меня под кожей на ладонях рассыпались иголки. Я не могу придумать, что именно он скажет, да и думать стало совсем невыносимо, поэтому я спрашиваю:

– Ты меня не любишь?

– Что за глупости? Люблю, конечно!

– И не собираешься меня бросать?

– Нет, конечно, что за вопрос?

– Поклянись, что не бросишь меня.

– Никогда!

Приехали. Коттеджный поселок пах мылом. Одинаковые аккуратные дома в холодных светлых тонах, одинаковые полуметровые заборы (выше нельзя по закону) и, готова поспорить, одинаковые пожилые фрау, дежурящие на верхних этажах и строчащие доносы, если ты неправильно перешел улицу, бросил окурок мимо урны, оставил машину у въезда в дом на минуту, пока выгружал покупки, – что там еще карается? Саша сказал, что нашу машину (с российскими номерными знаками) нужно ставить в гараж. Об этом попросил Стас, друг Саши. Человек, с которым они работали в Москве больше десяти лет и дружат уже, наверное, лет пятнадцать. Человек, который переехал из Москвы в Германию пятнадцать лет назад, а двадцать лет назад – в Москву из Львова.

Я иду по каменной дорожке, вижу дверь, которая открывается при помощи отпечатка пальцев. Саша прикладывает палец, дверь открывается.

– Этот швайнэ рашн! Ты прикинь! Я просто в шоке… – Стас стоит спиной к нам в коридоре и рассказывает что-то гостиной.

– Ты это обо мне? – улыбаюсь.

– Вера! Дорогая! Ну наконец-то!

– Привет, рада видеть…

– И я рад видеть! Представляешь, звонит мне, значит, мой менеджер и говорит: «Он вроде как не собирается выкупать машину, этот русский! Посмотрел, сказал, что подумает, и ушел!» – Стас занимается продажей подержанных машин.

– Так, может, он вернется?

– Да какое там «вернется»! Мне еще партнер говорит: «Стас, ну как так, это все не просто делается, машину надо пригнать, за нее уже отдали задаток…» Вот что мне теперь делать, скажите? А, Вера? Вот что мне делать?

– Да ладно, дай ты людям раздеться… – прерывает Стаса его жена, Ася, выходя в коридор. – Раздевайтесь и проходите, сейчас будем обедать.

– Да, давайте, там Ася уже накрыла, – Стас, что называется, харизматичный человек. И очень энергичный: небольшого роста, разговаривает громко и всегда с нажимом, весь сконцентрирован в своей пухлой, но бойкой фигуре, которая всегда устремлена куда-то, чаще всего вперед, а если он и стоит на месте, то непременно активно жестикулирует или вращается вокруг своей оси.

Ася спокойна, но кажется, что она говорит и двигается медленнее, чем может, будто сдерживает себя. Они гармоничная пара – кинетическая и потенциальная энергия.

Мы заходим в светлую столовую с окнами от пола до потолка. Здесь могла бы поместиться вся наша однокомнатная квартира. Стены, комоды, полки – все в семейных фотографиях, ни у кого столько не видела. Мы обедаем, снова обсуждаем русского, который, по версии Стаса, не приедет за машиной. Саша предлагает подождать до завтра, но до завтра ждать не приходится: уже сегодня вечером русский приедет в салон с сумкой наличных и с большой коробкой зефира, который вручную делает его жена, а Саша скажет мне, что Стас сейчас – это открытая рана.

Мы заканчиваем обед, я, несмотря на протесты Аси, помогаю убрать со стола. Саша уже стоит там и смотрит в окно.

– Ты чего там?

– Иди сюда, иди, смотри!

Подхожу к окну и вижу анекдотично озирающегося мужчину лет сорока.

Он остановился перед фонарным столбом, посмотрел направо и налево (при этом нас в окне первого этажа в нескольких метрах от себя не заметил), быстро налепил на столб наклейку размером меньше ладони и скрылся, едва не срываясь на бег.

– Вот они – европейские бунтари! – резюмирует Саша.

– Если бы вместо смеющихся нас в окне дежурила ледяная нравом немецкая бабка, за ним наверняка бы уже выехала полиция.

– Ну что, собираемся? – сегодня идем на рождественскую ярмарку. У Стаса мы пробудем недолго, послезавтра поедем дальше по своему маршруту. В Германии же мне нужно сделать две вещи: купить несколько книг на немецком, которые я, возможно, никогда не прочитаю, и сходить на рождественскую ярмарку.

В Европе я не первый раз и знаю, что ни один книжный здесь (да и вообще где-либо) не сравнится с моим любимым книжным в Москве. Узкие коридоры букинистического подземелья, барельеф, недовольный лев, читальная келья… Мой любимый замок стоит на Мясницкой улице. Там я долго лавирую между островками бестселлеров в сводчатом холле и в конце концов влетаю в двенадцатый, например, зал, скольжу взглядом вверх-вниз, вправо-влево. Из Москвы из-за перевеса багажа я привезла всего пару-тройку книг на русском языке и теперь буду собирать международную коллекцию.

Мы быстро собрались, попрощались и двинулись пешком в центр города. По дороге Саша показал куда он ходит на спортивную площадку, какое дерево ежедневно доставляет соседке-хозяйке участка кучу хлопот, потому что листья падают прямо на дорожку, и если она не уберет их вовремя, то получит штраф. В Германии деревья живут лучше, чем иные люди: их нельзя просто так выкопать и выбросить со своего участка (получишь штраф), а для того, чтобы обрезать ветку, нужно вызывать только специализированные службы и платить за это около тысячи евро (зависит от размера ветки, наверное).

Книжный оказался закрыт, и чтобы реализовать предвкушение и азарт, пришлось зайти в обувной. Увидела умопомрачительные зеленые ботинки с голубыми пятнами, меряю, смотрюсь в зеркало. Подходит немка и говорит о ботинках что-то на английском, а я не понимаю что конкретно.

– You look so good![1] – по окончанию фразы понимаю.

– Thank you! They are… so weightless[2], – добавляю я.

– Weightless…[3] – повторяет она и кивает. Не знаю, нужно ли продолжать разговор или уже нет, к счастью, от социальной неловкости меня спасает консультант: приносит второй размер.

– А ты знал, что многих немцев отправляют учиться за рубеж, в Англию? У них налажен культурный обмен, отсюда и уровень языка, – говорю Саше, как только мы выходим из магазина.

– Здорово… Здорово! – Саша слегка рассеян, как всегда после списания крупной суммы с его карточки.

– Я даже одно видео на днях смотрела, где парень приехал из Англии! Только вдумайся – из Англии! И не понял, что ему тут говорят.

– Как это?

– Ну, там он типа спрашивает у немца, говорит ли тот по-английски. Немец отвечает, что, мол, немного. И тогда он задает вопрос: «Как мне пройти на ж/д станцию?» – буквально по слогам. А немец отвечает так, что парень сразу теряет нить, а заканчивается все фразой: «А когда вы кинете взгляд на такое-то строение, то это и будет великолепный Банхоф Цофинген!» – и заканчивает спич он уже в одежде Шекспира.

– Понятно, очередные твои Тик-Токи.

Дальше идем на ярмарку: черно-бежевая толпа, темно-коричневые глянцевые домики и узкие барные стойки за ними, где можно сжевать свои крендельки, глинтвейн из металлической кружки с оленем (залог за нее – четыре евро, кстати), запах аниса и бадьяна, связки имбирных пряников в форме сердечек и снежинок на красных ленточках.

– И почему у нас такого нет? – спрашивает Саша.

– Есть! Ты когда последний раз был на ярмарке в центре Москвы?

Саша сделал фото меня на фоне ярмарочной избушки, в руке у меня были засахаренные пончики на палочке. Я улыбалась, но ощущала как что-то тревожно-тяжелое застряло и медленно ворочается змеей в правом подреберье. Да и в пасмурном небе будто зависло что-то невидимое и неведомое, готовое вот-вот сорваться, и это «что-то» заставляло инстинктивно пригибать шею.

Вернулись в дом, когда уже стемнело, я пошла собирать чемоданы, а Саша – готовить ужин.

– Ты прям как мой брат! – заключил Стас, еще раз выслушав о всех моих неприятностях в пути. – Он тоже как из дома ни выйдет, так у него вечно… – он махнул рукой. Шел второй час ужина.

– Есть ли у вас против этого какие-то семейные методы?

– Да, бабушка яйца варила, как-то там их катала, крутила…

– А ты умеешь?

– Ну я могу как-то покрутить! Но чего конкретно от этого ждать, не знаю.

Знала бы я тогда, что меня ждет в поездке по Европе, я бы обязательно попросила провести эту процедуру.

На следующий день после завтрака мы погрузили вещи и торопливо попрощались. Мы едем в Италию, там мы ненадолго остановимся в Комо (городе, не озере) – заглянем в окна моего несостоявшегося университета, потом будет Франция и в конце концов – Испания, там у нас будет некоторое время, чтобы решить формальности, а потом я приступлю к работе.

Я пристегнулась, повернулась, чтобы помахать, и увидела, как Стас быстро перекрестил нас, глядя куда-то поверх макушек деревьев. Ориентировочное время до пункта назначения – пять часов.

Комо, 2022 год

Сумерки сгустились, и зажглись уличные фонари, когда мы, наконец, подъехали к арендованному нами жилью на холме. Я вышла из машины и огляделась. Между двумя зданиями напротив открывался вид на озеро: с высоты его кромка была будто украшена гирляндой из горящих огней, туман шапкой надвигался на вершину холма, а вокруг стояла неестественная тишина, как на курорте в несезон.

Мы разобрались с мини-сейфом, в котором лежали ключи, открыли ворота, припарковали машину и зашли в темное и неожиданное теплое помещение нашей временной квартиры. Плитка на полу, красные обои, какие-то слишком тонкие стены – не сказать, что здесь уютно. Мы легли спать, не разобрав вещей. С первым местным жителем – хозяйкой квартиры – мы встретились только на утро.

Рослая и фигуристая, с ящиком в руках, она неслась к нам навстречу на всех парусах. Это удивляло: в том, чтобы бежать, не было никакой нужды, нас разделял всего десяток метров. Она споткнулась о камешек в метре от нас и остановилась, качнувшись вперед, как груженый самосвал, водитель которого в последний момент увидел красный сигнал светофора.

– Привет! Вы Вера же?

– Да, здравствуйте, Мирослава? – имена друг друга мы узнали на сайте бронирования жилья.

– Да можно просто Мира! – махнула она левой рукой, ловко перехватив ящик в правую.

– Очень приятно!

– Взаимно! Как вы, в порядке? Встали вроде нормально… – это про машину. – Я вот тут бегаю вверх-вниз, у нас два дома, я туда-сюда… Микроволновка! – она потрясла ящиком. – Принесла жильцам, у них на днях сломалась, – говорит по-русски, но с акцентом, похожим, наверное, на южнорусский. – Как первая ночь, все в порядке?

– Да, дом у вас отличный, – признаться, домом наша часть не была: она была переделанным гаражом, как мы заключили утром. Но я не соврала: дом, который не гараж, и правда выглядел неплохо, по крайней мере снаружи.

– Ну, супер! А вы сами откуда, с России?

– Да, из Москвы… А вы?

– Я с Украины, но уже больше пятнадцати лет тут.

– Как вы? – спросила я.

– Да, как… У меня там два брата осталось двоюродных, один погиб в этом году на войне. Они тоже не хотят с вами воевать, но их заставляют… – Мирослава с сожалением повела плечами.

– Мы очень вам соболезнуем…

– Да-а… Я сама давно уже там не была, когда последний раз братьев видела, они совсем маленькие были… А сейчас вон оно как… Ладно! Чего сегодня делать собираетесь?

– Идем в город, – я нерешительно махнула вправо.

– Молодцы… Только идите чуть-чуть направо, там будет дорога более, как бы это… Живописная! Я не очень хорошо говорю по-русски…

– Отлично говорите! Будто вы… Имею в виду, в совершенстве!

– Да у нас как… В те годы, когда я училась, учебников не было… Все везли с России, так и выучили!

– Еще у вас итальянский, полиглот, получается, – вступил Саша.

– Да итальянский – быстро! Я работала няней. Меня, главное, даже в Макдоналдс не взяли, сказали, картошку жарить я старая… Хорошо, няней устроилась.

– Ничего себе… Я слышала, что в Европе иначе расставлены, как бы это сказать… границы молодости… Европейцы дольше остаются молодыми!

– А-а-а… Дольше молодыми они остаются, потому что с родителями живут до сорока лет… За аренду платить нечем!

– Да, аренда – дело такое… Ладно, мы пойдем, не будем вас отвлекать от дел…

– Да-да, заболтала я вас. Вам направо, потом снова направо, а потом чуть вниз по склону – увидите!

– Хорошо, спасибо, до встречи!

– Соседи, кстати, спрашивали, что у меня во дворе делает машина с российскими номерами. Вон с того дома, итальянцы.

– Гав! Гав! Гав! – включилась соседская собака.

– Ничего себе!

– Да, говорят, мол, че это у вас тут. В смысле… какого хрена? – она засмеялась.

– А вы что?

– Я говорю, что приехали ребята, им тоже несладко.

– Да уж…

– Они все тут любопытные такие… Что сказать, деревня! – Мира махнула свободной от ящика рукой.

– Гав-гав!

– Хотите, мы будем оставлять машину на общей парковке?

– Ой, да вы можете оставлять здесь. Но вам, наверное, заезжать сюда неудобно…

– Гав!

– Да, въезд тут не для слабонервных.

– Ну вы смотрите, как сами хотите. Хотите – так, хотите – сяк…

– Мы сегодня никуда выезжать на машине не планируем, завтра тогда поедем и переставим… Ну, мы пойдем…

– Давайте, я тоже побежала… Микроволновка! – она еще раз тряхнула ящиком, безуспешно сдувая прядь волос цвета соломы со влажного лба.

Мы вышли за ворота и пошли вниз, слегка скользя по брусчатке.

– Вот итальянцы, да? – улыбнулся Саша тем самым типом улыбки, которая возникает не от радости.

– Да уж! А ты помнишь, как вчера тот мужик из Швейцарии вылупился, когда мы сидели в машине, и на нас, и на наши номера?

– Может, он просто удивился, что машина на русских номерах делает так далеко?

– Сложно сказать…

– Может, у него вообще живот прихватило!

– Ага, прихватило так, что он чуть не бросился на нас со своим гаечным ключом.

В Черноббьо – так называется это место – мы приехали накануне вечером. Это маленький город на озере Комо на семь тысяч человек. Дорогу, за исключением персонажа с гаечным ключом, ничто не испортило. Путь через Швейцарию радовал: зеленые луга – справа, горы с белыми прожилками у вершин – слева, впереди – выглаженное дорожное полотно. Домики, словно обработанные в фоторедакторе, высокое ясное небо и солнечный свет. Он здесь другой, он словно накладывает фильтр на все окружающие предметы, а воздух не кусает и не бьет, а словно гладит тебя по лицу чем-то теплым и влажным. Ладно, неудачная метафора, воздух просто более мягкий, чем в Москве в это время года.

От московского ноября я не в восторге. В воздухе висит какая-то морось, на небо цвета экрю не хочется лишний раз поднимать глаза, деревья топорщатся унылыми палками. Окна кое-где еще пушатся котами, но эти засранцы попрячутся, как только наступят первые заморозки.

Таков наш последний месяц осени, вы и сами это знаете.

На озере же Комо бьет бликующими на солнце колоколами церковь, дребезжат цепями велосипедов местные, вниз по дороге гордо шествуют пенсионеры с палками, обязательно здороваются при встрече, легкий ветер несет запах неизвестных мне цветов, оранжевая хурма вульгарно торчит на ветках худосочных деревьев. Из здешних жителей хурму едят только птицы. Возмутительное расточительство, я бы уже нарвала полную сумку… Скользнув взглядом вверх по стене из гладких, будто бы дутых камней, я увидела большого рыжего пса, кажется, породы бордер-колли, который с чувством собственного достоинства смотрел вдаль и не обращал на меня никакого внимания.

– Рыжий пес, эй, милашка!

– …

Прохожу мимо, сворачивая шею: листья зеленые, желтые, листья красные, бурые, вьюнок, снова хурма-нахалка, брусчатка! Поскальзываюсь под тоненький хохоток невидимых птиц.

– Пи-пи-пи!

– Да тихо вы! – отвечаю.

Под пристальными взглядами разнокалиберных львов-акротериев мы спустились с холма, прошли еще минут десять по компактным и ставшим вдруг хмурыми улицам (спряталось за тучами солнце) и спустились к озеру, где нас огорошило огромное голубое небо с ошметками облаков, зацепившихся за вершину кислотно-зеленого холма. Мы хрустели мелкими камушками дорожки, смотрели на озеро и бархатные газоны, кто-то тявкал, кто-то кричал, никто не шикал. Вертолет! Вертолет на воде затарахтел и поднялся в небо!

Саша шел по-московски быстро, я делала рваные видео с заваленным горизонтом и отправляла их подружке Жене, на которые она живо реагировала: «Это что, листья? Возмутительно! Офигели совсем в своей Европе». Пишу, что тут еще и температура +5, а ощущается как +15. Женя ничего на это не ответила.

Так дошли до университета, в который я поступила в этом году, но где мне не суждено было учиться из-за отказа в визе. Если бы не предложение Лики о работе, то о мечте пожить за рубежом мне пришлось бы забыть. Ну что ж, светло-бежевое здание начала 1900-х годов, вот я и смотрю неодобрительно на твои колонны и полуколонны. Перед зданием стоит постамент, из него по пояс торчит мужчина по имени Феличе – каменная статуя. Учитывая возмущенное выражение его лица и то, как он тычет в пространство выкинутым вперед указательным пальцем, создается ощущение, будто кто-то воткнул Феличе по пояс в этот постамент и он посылает этому кому-то проклятия.

– Что-то не очень он похож на феличе… – говорит Саша. Он знает несколько итальянских слов, в том числе felice – «счастливый».

– Будешь тут феличе, когда тебя наполовину воткнули в бетон.

– Или наполовину из бетона не вынули.

Потоптались в задумчивости пару минут и пошли дальше, в старый центр. В Москве мне казалось, что если я всем своим видом выкажу университету неуважение, раню его своей улыбкой или оболью равнодушием, то станет легче. Сейчас я не понимаю, почему обиделась именно на университет, если туда я поступила (для этого два года учила итальянский язык и сдавала экзамен), а в визе мне отказало консульство в Москве.

– Напоминает Париж, – говорю Саше, хотя я ни разу не была в Париже.

Всему виной, наверное, снова посмурневшее вдруг небо – не знаю почему, но мне кажется, что Париж всегда окутан каким-то полупрозрачным молочным туманом, не должно там быть солнечно. Пять минут – и мы на Пьяцца Кавур, в центре города. И дождь тут как тут, надо бы сесть куда-то, пообедать.

Самое нелюбимое в новом месте – бестолковое шатание и дергание ручек закрытых дверей заведений, которые открыты на онлайн-картах, но закрыты в реальности – закономерная награда тем, кто не продумал маршрут заранее и уж тем более ничего не бронировал.

– Сейчас скажу по-итальянски, смотри! – я заприметила явно туристическое заведение.

– Здравствуйте, мы хотели бы пообедать! – говорю по-итальянски.

– Здравствуйте… Вы хотите… есть?

– Ну да!

– Вы хотели бы сесть внутри или снаружи?

– Ну конечно, внутри! – я оглядела намокшие скамейки со сложенными зонтиками.

– Минутку, я проверю, что у нас есть, – и ушла внутрь.

Саша вопросительно посмотрел на меня.

– Пойдем поищем что-то еще.

– Почему?

– Говорю – хотим пообедать. Спрашивает – вы хотите есть? Нет, пришли, блин, купить «Ферарри»!

– Ну, может, друг друга не поняли, бывает… Давай еще посмотрим, тут сейчас заведений этих куча будет на каждом шагу, вон смотри!

Спустя минут пятнадцать мы сели под зонтик очередного туристического кафе, и я поназаказывала какие-то блюда – не вкусные и дорогие. Всегда это в Италии расстраивает: казалось бы, великолепно должно быть каждое блюдо (даже в туристическом месте), но пицца на улице Calle dei Fabbri в Венеции слишком сухая, томатная паста на Piazza Navona в Риме слишком кислая, вот и в городе Комо теперь повезло с самой сухой и безвкусной фокаччей. Как вообще можно испортить фокаччу?

– Знаешь, Саш, мне тут пока не особенно нравится.

– В кафе?

– Нет, в этом городе.

– Так ты города еще не видела, мы прошли по двум туристическим улицам.

– Сейчас пройдем еще, и я уверена, что мое мнение не поменяется.

Так оно и вышло.

Нас потянуло в магазин за продуктами, что логично, потому что на горе нет продуктового магазина. Есть ресторан, в котором несколько раз обедал (извините, ел) Джордж Клуни, а нормального магазина нет. Мы купили продукты и две бутылки вина. Итальянское изобилие возмущало. Это, в конце концов, уже просто неприлично! Не могут все живущие здесь люди успеть съесть все представленное в магазине до истечения срока годности! Сыры тянутся бесконечными пахучими рядами – сколько здесь видов обычной моцареллы? А между штабелями шоколадок вряд ли можно просунуть даже лист бумаги. Десятки форм и производителей, холодильники тянутся километрами. Что это такое? Куда это годится? Как это называется? Безобразие.

Кое-как придя в себя, мы взяли аскетичный набор тех, кто голосует за осознанное потребление: две бутылки вина, два вида гриссини, сыр, еще сыр, консервированные перчики, начиненные сыром, мортаделлу, шоколадку, фисташковую пасту, вяленые помидоры, вафли, прошутто, консервированные артишоки, две упаковки пасты и две банки соусов к ним – и, стоя с этими мешками посередине города Комо, поняли, что без такси на гору не залезем. Ха! Понадобилось полчаса, чтобы осознать: «Убер» не приедет.

Но не в наших правилах сдаваться – ждем автобус. Он пожаловал спустя 40 минут. К слову, электронного табло тут не было – как и билетов у водителя. Также у водителя не было страха сбить дорожный знак, почтовый ящик, дерево, остановку, зазевавшегося пенсионера. После десяти минут гонки на выживание мы и сумки оказались у подножья нашей горы – дальше автобус не шел. Мы оглядели глумливые еловые силуэты, вздохнули и нырнули в пахнущий глинтвейном бар прямо у остановки.

– No, no Uber here, – ответил на мой вопрос о такси не слишком заинтересованный бармен, что значит, что «Убера» здесь нет в принципе. Мы неудобно примостились за барной стойкой, ткнули куда-то куртки, заказали напитки. Играла уже третья слабохарактерная американская песня. Ставить такую музыку в итальянском заведении все равно что красить светлые от природы волосы в черный цвет, добавлять кетчуп в пасту и пить капучино после двенадцати (по слухам) дня – это варварство.

Итак, возвращаемся к теме такси. Что нужно сделать, чтобы вызвать его в окрестностях города Комо? Отвечает бармен по имени Давидэ. Вот инструкция, если вдруг окажетесь в таком же затруднительном положении, как и мы.

Нужно выйти из бара «Бикьерино» на улице Чезаре Баттисти, повернуть налево, пройти немного прямо, потом еще повернуть налево – там торчит столб. Да, обычный бетонный столб, не электронный. На столбе будет написан (в каком виде – не сообщается) номер телефона. Набираете номер телефона и аутоматик войс говорит, какие цифры нужно нажать, а затем отвечает оператор.

Что ж, я оставила Сашу с напитками, а сама пошла искать столб и номер телефона на нем – и, к своему удивлению, нашла. Номер был просто написан на столбе краской. Более того, с третьей попытки мне удалось разобраться с кодами страны/города и набрать его верно. Мне действительно ответил итальянский аутоматик войс, и все, что он сказал: «Сервис сейчас недоступен, перезвоните позднее».

Смотрели ли вы соревнования по биатлону? Так вот, этот биатлонист, выплевывающий свои легкие на финише, плашмя падающий на снег, его ходуном ходящие ребра и внутренности, почти просвечивающие через нулевую жировую прослойку, все они – это я тогда. Только вместо лыжных палок в руке у меня была бутылка вина, а вместо снега – брусчатка. Была бы на спине винтовка, я бы, наверное, уже и застрелилась.

Что поделать, я каждый раз попадаю в одну и ту же глупую ситуацию: покупаюсь на вид из окна отеля или дома. И забываю о том, что обратная сторона великолепного вида – это тропа разной степени крутости, а учитывая мою физическую форму переваренной каннеллони, для меня эта степень всегда выше допустимой.

Да, деревни на горе – совсем не мое. Как и маленькие города, где невозможно заказать «Убер». Вычеркиваю их из списка возможных лучших мест для жизни. А о списке расскажу подробнее. Я составила его около года назад, и в нем всего два пункта:

1. Средних размеров город, скажем, триста тысяч жителей, который находится недалеко от моря, недалеко от гор и недалеко от столицы. Город Комо подходил идеально.

2. Милая итальянская деревня, пасторальное небо, оранжевые черепичные крыши, где-то вдалеке виднеется церковь. Каждый день отличная погода, каждый день – произведение искусства! Магазинчики, соседи улыбаются, в барах говоришь: «Как обычно». Красота!

Вычеркиваю второй пункт смело: полная чушь, особенно про соседей – как вы уже могли убедиться, радушны они бывают не всегда. Жизнь в итальянской деревне привлекательна только в мечтах.

На самом деле этот список лучших мест для жизни – часть моей концепции о счастье. Нечестно было бы сказать, что я выдумала ее сама: я, конечно, подглядывала в соцопросы или в то, что там заключили ученые в рамках исследований в Институте счастья (да, такой есть).

Фраза «Счастье внутри» звучит глупо и популистски и напоминает бегство от реальности, думала я в свои пятнадцать. Нет, может быть, оно и есть у кого-то внутри. У блаженных, просветленных, в глуши, но уж точно не у меня: я родилась раненой. В самом деле, какое счастье в хрущевке, где у тебя нет своей комнаты? Можете возразить, что, мол, неважно, какая хрущевка снаружи, важно, какая она внутри. Хорошо рассуждать, когда вам тридцать или хотя бы двадцать пять. Не забывайте, что мы говорим о пятнадцатилетней мне, и я постановила: в хрущевке его нет.

«А где тогда бывает?» – спросите вы. Американские фильмы, на которых я выросла говорят, что в комнате с окнами от пола до потолка, где чтобы охватить елку взглядом до самой блестково-искрящейся звезды на макушке, нужно задирать голову. Еще счастье есть в чувстве, что ты делаешь что-то неоспоримо важное, например, когда ты врач. «Работая по призванию, люди чаще испытывают счастье и удовлетворенность», – сообщает Институт по изучению счастья (уже сомневаюсь, что он так называется, надо перепроверить). Лично мне призвания хватило года на три-четыре. Что еще по списку? «Семья – номер один по результатам опроса населения» – факт. «Удовлетворенность местом, в котором живешь: экономическая стабильность, безопасность, климат». Звучит правдоподобно. Но наслаждаться тем, что имеешь, сложно, когда семь месяцев – зима. «Благополучие и уровень жизни» – тоже соглашусь. Помимо пунктов от ученых, имелись пункты лично от меня: языки, хобби, внешность, потому что счастье с весом семьдесят килограмм вместо пятидесяти девяти девятисот решительно невозможно. И уж точно не с таким носом.

Какую долю, если можно так выразиться, в достижении счастья играет среда обитания? Почему одни люди переезжают в другие страны и жалеют только о том, что не сделали этого раньше, а другие возвращаются? И в конце концов, в какой группе этих людей нахожусь я – в первой, во второй, или во множестве групп между? Это мне и предстоит выяснить.

Поднявшись, мы сразу же уткнулись в Миру: она выносила в общий коридор клетку с довольно упитанной желтой канарейкой.

– Ого, какой хорошенький! Добрый вечер, – говорю. И тяну палец к пушистой желтой груше. Груша таращит глазки-бисеринки и даже начинает что-то начирикивать.

– Добрый! Это она. Вдова! У нее муж был, умер.

– Он был старше ее? Очень жаль.

– Да не, просто клетка стояла на улице, дети забыли закрыть, наверное… Возвращаемся – дверца открыта, а его нет.

– Может, улетел? – Саша, по своему обыкновению, надеется на лучшее или смягчает для меня удар, тоже по своему обыкновению. Он знает, что каждый бездомный кот и каждая мертвая канарейка заставляют дрожать мою нижнюю губу.

– Та не! Они летать не умеют. Выпал, да и кот утащил, наверное.

Я смеюсь почему-то.

Мы вошли, закрыли тонкую дверь, сразу включили телевизор.

«Nostra missione è impegnato nella sostenibilità con un coinvolgimento crescente, sempre più olistico e integrato, sottolineato anche dalla certificazione…»[4] – напевало там.

– Какой красивый все-таки у них язык! Латынь, Саша! Это латынь! Древнейший язык великой цивилизации.

Саша не слушает: он пытается уместить банки и коробки в маленький холодильник фирмы «Горение» максимально эргономично: «Как в тетрисе, ты так не умеешь».

Не знаю языка лучше итальянского. Испанский, на мой взгляд, сильно испортила буква «х». Так почитаемый многими французский – такой же большой парадокс для меня, как конфеты из лакрицы или желание некоторых людей переехать в Америку в двадцатых годах двадцать первого века. Потому что фонетически хуже французского ничего быть не может: «р» звучит так, будто в горле застряла рыбья кость, обилие «ю» в сочетании с разными согласными и куча совершенно омерзительных словечек типа «ку-ку», «о-ля-ля» и прочего… Полный речевых дефектов, какой-то влажный и слюнявый – в общем, нет. Английский вообще обсуждать не вижу смысла: простота хороша, когда дело касается банковского приложения, но не языка или кухни.

Когда «тетрис» оказался позади, мы устроились пить вино в комнате.

– Надеюсь, консулу об этом кто-нибудь доложит, – говорю.

– О том, что ты не придерживаешься осознанного потребления?

– Нет, о том, что я сижу сейчас здесь, несмотря на то, что он этого не хотел. «Меня можно остановить, только отрубив мне голову», – как пели итальянские классики.

– У тебя фисташковая паста на щеке.

– Ага.

* * *

Несколько дней в Комо пролетели незаметно, и каждый из них был похож на предыдущий. Накануне отъезда во Францию мы отправились поужинать в один из двух баров на нашей горе, тот, в котором не ужинал Джордж Клуни. В этом баре не витал тот самый европейский дух, который так умиляет многих наших соотечественников: дух экономии, если не сказать бедности.

И если на Родине этот дух в лучшем случае вызывает жалость, а в худшем – отвращение, презрение, тянущее чувство безысходности и желание поскорее отвернуться, чтобы не видеть, то иностранная, как правило, вызывает восхищение аутентичностью и стариной (даже если аутентичность состоит в том, чтобы не менять много лет назад треснувшую раковину), даже возводится в фешен-культ, как, например, манера британских аристократов двадцатого века ходить в ботинках с дырой и в одних и тех же вещах десятилетиями из соображений, одним им известных, и приобретает масштаб мировых движений, с разговорами «устойчивость», «разумное потребление» и прочее, в этих исканиях западное общество приходит к забытым авоськам, многоразовой таре, а некоторые энтузиасты стирают, например, целлофановые пакеты.

Или, если возвращаться к тем же кафе – аутентичным, с неудобными стульями и пустыми бутылками с воткнутыми туда свечами в качестве декора, где хозяин, он же повар, он же сомелье, он же официант, – такие кафе приятны в первые недели отпуска как туристический аттракцион, но абсолютно не интегрируемы в мою ежедневную современную жизнь, как я пойму позже.

Так вот, в нашем кафе на горе повар, владелец и официант – три разных человека, все раковины целые, а стены и потолок не так давно покрывали свежей краской. Мы приходим сюда уже третий раз, именно здесь я узнала, почему некоторые люди переходят на английский, когда я говорю с ними по-итальянски. На прямой вопрос улыбчивая бледная официантка ответила, что я похожа на голландку, в этом дело. Ничуть не в моем плохом итальянском. Из голландок я знаю только супермодель Даутцен Крус, поэтому восприняла услышанное как комплимент.

Владелец кафе – Луиджи, который выглядит именно так, как должен выглядеть владелец подобного заведения: подвижный, доброжелательный, но сосредоточенный на делах и немного суетливый. Он был приземистый и будто потемневший от времени, как старая винная бочка. Его жена Мария, напротив, высокая и степенная, была здесь поваром – она действительно подготовленный профессионал, работала в ресторанах в Милане, прежде чем они решились на открытие своего дела.

– Вы первые русские за долгое время здесь, – просто и прямо сказал Луиджи.

– Да, такие времена… – ответила я по-итальянски.

– Раньше русские покупали здесь недвижимость, весь берег скупили! Ходили в рестораны, были такие шикарные ужины! А сейчас… В рестораны никто не ходит, – он махнул рукой.

Я оглядела небольшое помещение: за огромным столом по правую руку от нас шумит итальянская семья, человек десять, напротив – пожилая супружеская пара, еще одна пара располагается сзади – нельзя сказать, что в рестораны никто не ходит. О чем говорит Луиджи, я пойму чуть позже, когда итальянцы начнут оставлять чаевые – все как один монетами. Мы оставим на чай 30 евро – не из самолюбования, а просто чтобы поддержать нашу честь (да, из самолюбования).

На выходе мы еще раз обсудим, как было хорошо, когда множество русских путешествовали по Италии, а я увижу на барной стойке круассаны под стеклянным колпаком. Круассаны в Италии невероятные, поэтому я никогда не упускаю возможности.

– А можно ли взять еще два круассана, пожалуйста?

– Конечно, вам какие?

– С лимонным кремом, – самые божественные, на мой взгляд, круассаны именно с лимонным кремом, важно не путать их с круассанами с лимонным вареньем или повидлом, правильные круассаны именно с кремом цвета сливочного масла, ничуть не приторным.

– Пожалуйста, возьмите! – Мария протягивает мне круассаны в крафтовом бумажном пакете и улыбается.

– Сколько с меня?

– О, нет, это бесплатно! – подскакивает Луиджи.

– Пустяки, это вам от нас, возьмите, – добавляет Мария, все так же улыбаясь.

– Я все-таки оставлю! – смеюсь я и кладу на барную стойку купюру в десять евро.

Мы еще раз поблагодарили их за гостеприимство и вышли на улицу, где значительно посвежело.

– Сколько там?

– Десять, – услышала я диалог Марии и Луиджи, проходя мимо открытого окна. Мы поднялись по крутой дороге в последний раз в это время суток, освещаемые рождественскими декорациями из окон низких двух-трехэтажных домиков из серого камня.

На следующее утро мы еще раз обошли квартиру на предмет забытых вещей, погрузили чемоданы в машину, попрощались с Мирой, как всегда многословной, стремительной и с занятыми руками.

– Вы киньте мне в чат, как вас найти в соцсетях. Будем на связи!

– Хорошо, конечно! – ответила я, зная, что ничего не кину.

Только и успели съехать с нашей горы, как тут звонок. Лика. Беру трубку.

– Привет, можешь говорить?

– Привет, да, как дела?

– Очень плохо. Наша компания уходит с российского рынка. Их додавили активисты.

– Что?

– В общем, теперь у нас нет работы.

Москва, 2020–2022 годы

Я захожу во двор, словно открываю любимую книгу. Не знаю, чем он мне так приглянулся: обкусанный бордюрный камень и кружева низкого заборчика из металлических прутьев, зеленые лавочки, желтые вены газовых труб извиваются на теле пятиэтажной хрущевки – всё как обычно. В летний сезон у первого подъезда обычно стоит детский велосипед, а доска объявлений без объявлений свежепокрашена в коричневый. У второго подъезда реет береза, на которую Вилли часто задирает ногу. Напротив третьего подъезда – детская площадка, идем вдоль нее.

У четвертого подъезда мужчины в шортах (надеюсь, это шорты) и майках-алкоголичках выходят покурить на крыльцо, садясь на ступеньках в позу нотрдамской горгульи. Под окнами первого этажа стоит раскладная сушилка с бельем. Веревки для сушки белья между столбами давно не натягивают, но человек хочет сушить белье на улице. Хочет и сушит. Хотя, может, зря романтизирую и в квартире просто нет места.

Проходим вдоль дома и упираюсь в припаркованные авто: копейка с надписью «I love milfs» на рамке номерного знака и мой фаворит – девятка селедочного цвета с надписью «Люблю пельмени» на бампере.

Обхожу дом и в торце на подоконнике вижу старого знакомого: кота цвета персика. Персика со сливками. Каждый раз, когда вижу, как он лежит, свесив куриные ножки, не могу не сфоткать эту изящную безмятежность. Меня за этим делом даже заставала его владелица Наталья, уютная женщина в очках: «А сколько грязи он на лапах приносит, только протру, а он опять тут! Ага, бежит, голос услышал! Пусик! Пойдем домой, нагулялся уже!»

Но ни знакомство с хозяйкой, ни то, что я почти правильно зову его по имени (я звала Персик, а оказалось он Пусик), ни комплименты не помогают. Коту наплевать. Он игнорирует все сигналы. Мне остается только сделать кадр, еще кадр, последний кадр, чтобы было видно велосипед (он добавляет атмосферности), и уйти. Что сказать, я даже посвятила этому коту фантастический рассказ. Покажу как-нибудь.

Бываю здесь часто, пару раз в неделю. Проходим через двор вместе с Вилли, когда идем в парк, как и сейчас. Он этих фотосессий не одобряет, но не из ревности, а из жажды приключений:

– Да пошли уже, пропустим утровое!

– Ща, подожди, еще один кадр…

– Улица! Трава! За-па-хи!

– Идем-идем… Секунда!

– Пчх! Пфрчх! – всегда чихает, когда злится.

Убираю телефон, и мой плюшевый потомок волков подскакивает и устремляется вперед со всей своей полноприводной мощностью. Реют бархатные знамена ушей, покачивается улитка хвоста, перекатываются на спине вельветовые складки. Остановился, нюхает травинку. Потом еще и еще. Я не тороплю: травинки – его социальные сети, он читает новости.

Вдруг вижу – катится колесом, орет. Три руки, пять ног. Хлещет сочным веником об асфальт: темно-серые следы на светло-сером. «Пацан вышел на новый уровень борьбы с крапивой. Я в детстве просто лупила ее палкой», – думаю. Смотрю с уважением и опаской: мальчик лет шести бьет асфальт веником из крапивы и кричит. Кричит не из боевой агрессии, а потому что жжет руки. Глупо? Нет, самоотверженно. По сравнению с шестилеткой моего года выпуска он:

а) более эффективен – будем честны, когда мы били крапиву палкой, моральное удовлетворение значительно превышало пользу;

б) однозначно отчаян – чтобы без страха схватить крапиву голыми руками, нужно пройти определенный путь;

в) яростен в своей борьбе.

А говорят, что молодежь у нас пропащая. Зря!

Я чувствую лето на коже. Зелено-голубой, мягкий день мажет солнечным теплом. Шаркаю по теплому бугристому асфальту шлепками цвета пенки малинового варенья на блюдце, нюхаю солнце, слушаю писк ласточек, смотрю, как подоконники пушатся котами. Проходим по асфальту, по земле, по траве, вот и небольшой советский парк рядом со стадионом, проходим его насквозь и идем мимо ограждения, увитого испачканным в серой краске плющом (его покрасили вместе с забором), по земле-мозаике, усеянной зеленым, коричневым и прозрачным бутылочным стеклом. Из открытых окон доносится тонкий аромат жареной картошки. Ему аккомпанирует звон тарелок – накрывают к обеду. Гуляем долго: только бы не готовиться к экзамену по итальянскому языку.

Тем не менее спустя месяц я успешно его сдала и через две недели получила письмо о зачислении в университет города Комо. Еще несколько недель я собирала оставшиеся документы на визу, подавала их в консульство, а потом получила отказ. Спасибо, что хоть предварительный. Помню тот день.

Понуро гремлю качелями, толкая асфальт правым кроссовком в том же парке у стадиона. Все еще люблю его, несмотря на то, что из фонтана уже убрали золотых дельфинов и вкопали таблички «Выгул собак запрещен». Вилюха чавкает травой и косит на меня влажным коричневым глазом. Он рядом со мной, но тогда я еще не понимаю, насколько мне повезло, насколько я счастлива: я поглощена своими страданиями.

– А панихида раньше была шестьдесят, а сейчас, значит, восемьдесят – заказная и сто – панихида… – женщина с короткой стрижкой и телефоном возле уха кивает и слегка раскачивается на лавке в такт разговору.

– Купи пряник, купи свечки… Ага, да… И получается уже четыреста с лишним!

По парковой тропинке идут женщина и собака: гудят от счастья, вибрируют счастьем. Собака – длинная и лохматая, в нейлоновой черной шлейке с кармашками. В пасти – розовый мячик. Эти трое (включая мячик) – настолько самодостаточная система, что весь мир может провалиться, а они и не заметят. В общем, так оно и вышло. Троица двигается мимо лавки с прихожанкой, пес подбегает, ставит лапы на колени даме. Она, к счастью, смеется. Хозяйка тоже смеется. Я улыбаюсь онемевшими губами.

Что я могла делать дальше? Подала на апелляцию. Загранпаспорт все еще лежал в консульстве, когда Финляндия объявила о закрытии наземных границ. Кое-как вытолкала Сашу одного и с вещами: другого случая уехать на машине не представится. Он, конечно, сопротивлялся, но шансов у него не было: мне было очень важно запрыгнуть в закрывающуюся дверь, сделать так, чтобы мои занятия итальянским четыре раза в неделю не пропали зря, я не была готова отказаться от мечты, тем более я уже уволилась с работы. Тогда я видела себя борцом с обстоятельствами, несгибаемой железной леди, которая идет до конца, невзирая на обстоятельства.

Звонила, конечно, в консульство – трубку тогда поднял какой-то мужик.

– Здравствуйте, неделю назад я повторно подала документы на визу… И до сих пор нет ответа, подскажите, можно ли узнать статус? У меня вылет через три дня.

– Имя, фамилия?

Называю имя и фамилию.

– Сейчас…

– …

– Слушайте, у него стоит статус «На рассмотрении». Больше ничем не могу вам помочь…

– Но у меня через три дня вылет!

– …вообще, мы стараемся отдавать паспорта до вылета, но если не успеваем, то отдаем после! А вы всегда можете поменять билет, это абсолютно нормально.

– С билетами сейчас проблема.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ты так хорошо выглядишь (англ.).

Вернуться

2

Спасибо! Они… очень лёгкие (англ.).

Вернуться

3

Лёгкие… (англ.).

Вернуться

4

Наша миссия стремится к устойчивому развитию с растущим, все более целостным и интегрированным участием, также подчеркивается сертификацией… (итал.).

Вернуться