Паулин Ленц, Pauline Lents
Aurental. Volumen II: Saeculum virti et silentii

"Tacere potestatem est. Sed in silentio – moritur etiam veritas."

– Молчание есть власть. Но в молчании умирает даже истина.

ГЛАВА 1. Век стекла и тишины

Берлин

2024 год

Они несли молчание, как носили когда-то знамена.

Судьба не раздавала прощений. Она лишь отмеряла время до расплаты. И время подошло.

Элара стояла на коленях, волосы падали на лицо, а руки были связаны за спиной. В зале было холодно, хотя огонь в очаге полыхал так, будто должен был спалить весь мрамор. Мордрагон не спешил. Он смотрел на неё, как смотрел когда-то на мятежников – не с ненавистью, а с равнодушием хищника.

– Ты уничтожила не храм, а шанс, – сказал он. – И теперь сама станешь тем, что будет разрушено.

Никто не встал на её защиту. Даже Лирхт. Он был здесь, в тени, но не сказал ни слова. В его взгляде было не презрение – пустота.

Она не кричала, не просила. Только один раз подняла голову, и сказала:

– Она должна была умереть. Это был приказ.

Мордрагон усмехнулся:

– И теперь ты – тоже. Ты знала на что шла. И выбрала молчание.

Пальцы Лирхта сжались, но он не двинулся. Готье стоял поодаль, бледный, с опущенными глазами. Он не простил. Никто не простил.

Когда тело Элары исчезло в огне, ни один голос не дрогнул.

Годы прошли, как проходят только после великой бури – медленно, с болью, но без следов.

Дети выросли. Эстер теперь читала на трёх языках и задавала вопросы, на которые даже жрецы не спешили отвечать. Люси говорила мало, но слушала всех. Она больше не пряталась. Элизиар – сын Паулин и Лирхта – рос замкнутым, но в его молчании была странная зрелость. Он помнил сны, которые никто не объяснял, и тянулся к огню, который никто не учил зажигать. Младшие из новых – те, кто родились после падения Совета – не знали, что значит быть в храме. Они знали только Академию.

Мир изменился. Монархия пала. Альвескарды больше не держали перстней. Люди размножались быстрее, чем их можно было отследить. Те, кто обладал древними силами, снова ушли в тень. И вновь родилось правило: не показывай, кем ты был.

Город утопал в стекле и железе. Машины шумели, вывески мигали, люди спешили туда, где им разрешили быть. В Академии, где когда-то читали молитвы, теперь учили экономику, информационные потоки и «историю древних культов» – как факультатив.

Ориэлла Морель сидела у окна. Её глаза были спокойны. Руки – сложены. На запястье – тонкая нитка чёрного цвета. Почти незаметная. Но она всё ещё там.

Рядом сидела подруга – тонкая, светловолосая, с чуть лисьими глазами. Звали её Тесса. Она жевала кончик карандаша и шептала:

– Если они ещё раз скажут, что Паулин Ленц была сумасшедшей фанатичкой, я встану и брошу в лектора книгу.

Ориэлла не улыбнулась. Но уголок её губ чуть дрогнул.

– Тебя исключат, – ровно сказала она.

– Но это будет эффектно.

На кафедре, меж тем, лектор вещал:

– Согласно записям, Паулин Ленц умерла во время последней битвы. Некоторые верят, что она была реинкарнацией жрицы смерти. Но современные учёные склоняются к версии, что это миф, вызванный коллективной травмой войны.

Тесса шепнула:

– Коллективная травма – это то, что сейчас в моей голове. Эти идиоты правда верят, что кто-то с таким именем мог просто умереть?

Ориэлла посмотрела на стекло. За окном отражение чужого мира – нового, шумного, без веры. Там не было лица. Только призрачный силуэт. И тогда она подумала:

«Скука и только». Потому что иногда легче притворяться пустой, чем вспомнить потом, что говорил лектор.

Лекция закончилась, как заканчиваются все пустые разговоры – без выводов, без смысла. Стук стульев, ропот голосов, шелест бумаг.

Ориэлла медленно поднялась. Тесса уже засовывала тетрадь в рюкзак и ворчала:

– Когда-нибудь я не выдержу. Прямо посреди лекции встану и скажу, что у них мозг, как у гнилой рыбы.

– Пожалей рыбу, – тихо отозвалась Ориэлла.

Они вышли из аудитории. Академия была шумной, но чистой – холлы с белыми стенами, полосы навигации на полу, стеклянные двери, камеры в каждом углу. У входа в библиотеку стоял автомат с водой и столпотворение первокурсников. Вечер опускался на кампус медленно, будто не желал показывать, что день уже уходит.

Они только собирались пройти к выходу, когда экран на стене – один из тех, что круглосуточно транслировали новости и рекламные лозунги Академии – вдруг изменился. Звук стал громче сам по себе, как будто кто-то подкрутил громкость в панике.

– …сообщается о нападении на городской музей истории, – произнёс диктор. – По предварительным данным, пострадали трое посетителей. Нападавших было двое, оба скрылись с места преступления. Мотивы неизвестны, ведётся розыск. Свидетели утверждают, что действия были скоординированы.

Изображение показало обгоревший фасад здания, оцепление, одну из витрин, разбитую ударом. Камера на секунду выхватила девочку лет десяти в белом пальто, которую увозили на носилках. Лица не было видно.

Тесса нахмурилась:

– Опять. Уже третье нападение за месяц.

– Они ищут что-то, – сказала Ориэлла, будто не себе. – Или кого-то.

Они замолчали. Толпа за их спинами рассеивалась – студенты уже отвлеклись, обсуждали вечерние планы и расписание. Но что-то в этом коротком сообщении не отпускало. Ощущение не опасности – скорее, тревожного дежавю.

Ориэлла посмотрела на чёрную нить у себя на запястье. Она не дрожала. Не звала. Просто была.

– Пойдём, – тихо сказала она.

И они вышли из холла, будто за ними никто не следил.

ГЛАВА 2. Те, кто не кланяются

Академия Альвескард не терпела беспорядка. Особенно – в форме.

Каждое утро начиналось с построения: длинный зал с зеркальными стенами, отражающими не студентов, а ожидания. Ноги вместе, руки вдоль тела, галстук ровно по центру. За малейшее отклонение могли отстранить от занятий. За повтор – лишить доступа к архивам.

Над всем этим парила женщина с лицом, вытесанным из мрамора. Не ректор. Не куратор. Её звали Вердиса Эйрхарт. Формально – старший модератор дисциплины. Но все называли её просто: Завуч.

Её каблуки щёлкали по полу, как выстрелы.

– Подол ниже колен. Украшения запрещены. Макияж – только в пределах допустимого. Ты. – Она остановилась у одной из девушек. – Ты это видишь?

Перед ней стояла Ориэлла Морель. Юбка – на ладонь выше нормы. Глаза – подведены, будто шла не на лекцию, а на казнь. Волосы убраны, но не аккуратно – намеренно.

Дождь шёл весь день. Каменные стены впитывали его запах, и теперь даже воздух в галереях был влажным и тяжёлым. Огни в коридорах горели тускло, как будто не хотели светить слишком ярко. Внизу, в арке у библиотеки, Лирхт стоял у окна и смотрел на сад, в котором давно никто не ходил.

Он услышал шаги – лёгкие, отложенные, неуверенные. Но не служанка. Не страж. Он не обернулся сразу. Дождь шёл – и это было важнее. До того момента, пока она не остановилась рядом.

Вижу, – спокойно сказала она.

– Ты нарушаешь кодекс.

– Я дышу.

На секунду повисла тишина. Остальные студенты замерли.

– Прекрасно. Отстраняешься от утренних лекций. Идёшь в модуль пересмотра.

Ориэлла сделала шаг вперёд.

– Не пойду.

– Что?

– У вас нет такой статьи в кодексе. Только если нарушение повторяется трижды – тогда, возможно, модуль пересмотра. Это первое. Лектор может сам выбрать, допускать ли меня к занятию. Ваш контроль – визуальный, но не административный.

Она говорила тихо, почти безэмоционально. Как справочник. Но в этом и был вызов. Потому что каждый в зале понимал: она права.

Вердиса Эйрхарт напряглась.

– Значит, ты выбираешь дерзость.

– Я выбираю точность.

Кто-то в ряду сдержал смешок. Завуч резко повернулась, щёлкнули каблуки. В воздухе завис запах сандала и раздражения.

– Ты – не исключение, Морель.

– Нет. Я – напоминание.

Щелчки каблуков прервались.

Зал на мгновение застыл. Словно кто-то сжал воздух в кулак.

По коридору шёл человек. Не в форме Академии. Не в мантии Совета. В чёрном длинном пальто, с перехваченными перчатками и шагом, которому не нужно было внимание – оно приходило само.

Лирхт.

Его видели только на экранах, в новостных сводках, в старых записях. Говорили, он исчез.

Говорили, мёртв. Но теперь он шёл по академическому коридору, будто и не уходил. Студенты не шептались – они молчали. Это было громче любого вопроса.

Вердиса Эйрхарт ахнула так, что едва не поперхнулась собственным контролем.

– Представитель Совета по наблюдению… – только и выдохнула она.

Он не остановился. Только взглянул на неё – коротко, холодно. Она сразу отступила, словно этот взгляд был приказом.

– Дисциплина страдает, – сказал он. Голос его был негромким, но каждый в зале услышал.

– Я… я немедленно навожу порядок, – торопливо проговорила Эйрхарт и резко обернулась к Ориэлле. – Ты. Уходи. Сейчас же.

Но Ориэлла не двинулась. Не отступила. Только выпрямилась чуть сильнее.

И тогда Лирхт остановился. Повернул голову – и посмотрел прямо на неё.

Не на нарушение. Не на форму. А на неё.

В этот миг всё вокруг перестало существовать. Как будто два мира столкнулись в одном взгляде – молча, без взрыва. Ледяная грань, которую никто не мог понять, пересеклась с другой тишиной – не менее опасной.

Ориэлла не отвела глаз.

Лирхт тоже не говорил.

Он просто прошёл мимо. Ни слова. Ни приказа. Ни угрозы. Он пришёл не за этим.

Когда его фигура скрылась за стеклянной дверью, Вердиса сжала ладони так, что побелели костяшки. На лбу блестел пот.

– По занятиям! Все! Немедленно!

Толпа снова зашевелилась, как проснувшийся улей. Но все шли тише обычного. А те, кто шли мимо Ориэллы, украдкой на неё поглядывали. Уже не как на нарушительницу. А как на ту, на кого посмотрел он.

Тесса подбежала, едва успевая за ней:

– Почему он так на тебя смотрел?

Ориэлла пожала плечами:

– Не знаю. Видимо, понравилась.

Она усмехнулась. Тесса с возмущённым лицом попыталась стукнуть её по плечу, но в тот же миг Ориэлла перехватила её запястье – быстро, почти автоматически. Взгляд стал мгновенно серьёзным. Почти опасным.

Они обе замерли.

Ориэлла медленно отпустила руку.

– Извини, – тихо сказала она. Почти шёпотом.

Тесса растерялась. Потом кивнула.

– Ты странная, Ори.

Все мы странные, просто кто-то делает это красивее.

И пошла вперёд, будто ничего не было.

В кабинете было темно, несмотря на дневной свет. Жалюзи закрыты, лампа включена – тёплая, тусклая. На столе – папки, отчёты, схемы. Грифы допуска. Цифровой планшет моргал статусами.

Лирхт сидел, склонившись над документами, будто искал в них не данные – смысл. Его пальцы едва касались бумаги, но взгляд был сосредоточен. Он не отрывался даже тогда, когда дверь открылась.

– Вызывали, господин куратор? – спросила Вердиса Эйрхарт, робко переступая порог.

– Входите.

Она вошла. Встала по стойке, будто перед старшим офицером, хотя здесь уже не было армии. Лирхт отложил планшет, наконец взглянув на неё.

– Девушка в третьем секторе. Нарушение формы. Резкий словесный ответ. Кто она?

– Морель. Ориэлла Морель. Прибыла год назад по общей программе. Сирота. Родственников не указано. Поведенческий код стабильный, но есть жалобы на отстранённость, пренебрежение к правилам. По оценкам – выше среднего. По дисциплине…

– она замялась, – вызывающая.

Лирхт не моргнул.

– Не вмешиваться. Только наблюдать.

Вердиса напряглась:

– Простите, но если она продолжит…

– Никаких мер. Ни вызовов, ни дисциплинарных протоколов. Всё, что она сделает, должно быть зафиксировано. Но не остановлено. Я ясно выражаюсь?

– Да, господин куратор.

Он вновь посмотрел в бумаги. Она поняла, что разговор окончен, и медленно вышла, не оборачиваясь.

Когда дверь закрылась, Лирхт долго сидел неподвижно. Потом снова посмотрел в планшет. Развернул запись утреннего наблюдения. Пауза. Приближение.

Кадр: Ориэлла. Смотрит прямо в камеру. Как будто знает.

Он выключил экран.

ГЛАВА 3. За столом, где не прощают

Комната была старой, как и все в этом доме. Потолок – высоко. Потолок молчал.

Дубовый стол тянулся почти до стены. Стулья скрипели – слишком редко их касались.

Накрыто было аккуратно. Без излишества. Чай, хлеб, тушёные овощи. Кто-то принес вино – скорее по памяти, чем из желания. Вечера не случались здесь давно.

Эстер сидела, подперев щеку. Она выросла – но всё ещё хранила в лице ту самую девочку, что однажды сказала Мордрагону «я тебя вижу».

Элизиар был рядом. В тени. Он не любил говорить, но всегда слышал.

Люси – с прямой спиной, синяк почти исчез, но внутри – ни капли тепла. Мириэль – её волосы были цвета полированного золота, лицо – спокойное, почти безмятежное, как у тех, кто ещё не научился бояться. Она что-то рисовала пальцем по ободу чашки, делая вид, что скучает. Но взгляд – краем – ловил каждую эмоцию за столом.

Готье вошёл последним, даже не извинившись.

Лирхт уже сидел. Он, как всегда, – был первым.

Молчали. Потому что никто не знал, с чего начать.

Вино плеснулось в бокал. Кто-то кивнул. Кто-то отвернулся. Тарелки зашумели, но никто не ел с аппетитом.

Только когда прошёл почти час, когда разлили чай, когда казалось, что всё уже будет постарому, Лирхт поднял взгляд.

– Я думаю, я нашёл её.

Слова прозвучали не громко. Но стол застыл. Всё замерло.

Готье резко поставил бокал.

Элизиар напряг руку.

Эстер приподняла бровь, будто услышав старую песню.

Люси побледнела, но не из страха – из того, что не хотела вспоминать. Мириэль опустила взгляд в чашку, будто в пророчество.

– Где? – спросил Готье.

– Академия. Альвескард.

– Это невозможно, – отозвалась Люси. – Она…

– Я не говорю, что это она, – перебил Лирхт. – Я говорю: возможно.

Эстер посмотрела на него пристально:

– Ты видел?

– Взгляд. Поведение. Жесты. Она бросает вызов – точно так, как это делала она. Только молодая. Только… будто без памяти.

Готье рассмеялся. Горько.

– Может, тебе хочется, чтобы это была она. Но таких слишком много. Они копируют всё, даже фанатизм.

Не копия, – тихо сказал Лирхт. – Не она. Но что-то от неё.

– Ты говоришь о реинкарнации? – уточнила Элизиар. – Я говорю о возможности.

Опять молчание. Но теперь оно было другим. Острым. В комнате пахло старым огнём и несказанным.

– И что ты собираешься делать? – спросила Мириэль. Лирхт посмотрел прямо на неё:

– Ничего. Пока – только наблюдать.

И это “ничего” прозвучало страшнее, чем любой приказ.

Общежитие западного крыла дышало тишиной.

Шторы закрыты, лампа – в полнакала. На полу – пустая бутылка, две чашки. На кровати – Ориэлла, в растрёпанной форме, с расстёгнутым воротником и бледным лицом. Губы – винного цвета. Смотрела в потолок.

Тесса стояла у окна, разочарованная и уставшая:

– Я не понимаю. Зачем ты это делаешь? Ты же сильнее всех здесь, ты это знаешь. Так зачем?

Ориэлла молчала.

– Ты могла бы просто жить. Просто быть. Не играть в эти странные игры с униформой, с лектором, с этой… сдержанностью, которая больше пугает, чем если бы ты кричала.

– А ты не замечаешь? – тихо сказала Ориэлла. – Всё, что они называют порядком, держится только потому, что никто не дёргается. Стоит один раз – и весь фасад падает.

– Это не повод заливать в себя бутылку вина.

– А может, повод – единственный способ вспомнить, как дышать.

Тесса фыркнула:

– Звучит поэтично. Но ты не поэт. Ты странная, Ори. Иногда я смотрю на тебя – и не понимаю, ты здесь вообще зачем?

Ориэлла приподнялась, улыбнулась чуть криво:

– Может быть, чтобы кто-то наконец задал этот вопрос.

Шаги в коридоре.

Ровные. Чёткие. Остановились у двери.

Тесса всполошилась:

– Вот и прекрасно. Теперь ещё проверка дисциплины. И что мне им сказать?

Ориэлла медленно поднялась и прошла в сторону ванной. – Скажи, что мы читаем. Что я сплю. Что ты здесь одна. – Вечно ты исчезаешь, как тень.

– Лучше тень, чем пустое лицо, – тихо отозвалась Ориэлла и скрылась за дверью.

Стук.

Вердиса Эйрхарт стояла в проёме, строгая, с планшетом.

– Морель в комнате?

Тесса кивнула слишком быстро:

– Она спит. Устала после лекций. Я только убираю кружки.

– В комнате пахнет вином.

– Это старое. Мы не пили. Я просто… я протирала полку, и бутылка упала.

Вердиса посмотрела на неё долго. Потом – шаг назад.

– В следующий раз убедитесь, что “полки” не оставляют следов.

И ушла.

Тесса закрыла дверь и выдохнула.

Ориэлла вышла из ванной, как будто и не пряталась.

– Слишком уверенно, – сказала Тесса. – У тебя это… почти привычка?

– Нет, – ответила она. – Просто я хорошо учусь.

На следующее утро Академия гудела, как потревоженный улей.

Официальное сообщение появилось на внутренней доске в 07:45:

“Урок химии сегодня ведёт приглашённый специалист – доктор Готье Альвескард.” И всё. Ни объяснений. Ни причин.

Те, кто знал имя – уже не могли говорить. Те, кто не знал – чувствовали: это важно.

Когда он вошёл в аудиторию, тишина наступила сама собой.

Высокий, одетый строго, но не в униформу. Тёмные волосы собраны, перчатки в руке.

Глаза – спокойные, тяжёлые. Почти уставшие.

Он не представился. Просто подошёл к доске и написал:

Органическая нестабильность: теория саморазрушения.

И повернулся к аудитории.

– У вас есть мнение, что химия – это предсказуемо. Это ошибка. В любой формуле всегда есть доля хаоса. И вопрос не в том, произойдёт ли реакция. А в том, кто её переживёт.

Он говорил тихо. Без пафоса. Но с такой интонацией, будто говорит лично каждому.

Именно в этот момент дверь скрипнула.

Ориэлла вошла. Поздно. С чуть растрёпанными волосами, без макияжа, с явными следами недосыпа. Осанка – всё та же: ровная, без извинений.

Все повернулись. Но Готье не взглянул. Ни тени удивления.

Она заняла место в третьем ряду. Достала тетрадь. Он продолжил:

– Любая система может быть приведена в точку перегрева. Даже та, что кажется стабильной. Вопрос – в катализаторе.

Он сделал паузу.

И тогда впервые посмотрел прямо на неё.

Не как на студентку. Не как на нарушителя.

Как химик смотрит на вещество, которое он когда-то сам разрушил.

Ориэлла держала его взгляд.

Спокойно.

Не вызов – но и не подчинение.

Готье склонил голову.

– Вы опоздали.

– Не привыкла к утрам, – ответила она ровно. – Тогда постарайтесь не проспать взрыв.

Над аудиторией повис странный смех – короткий, нервный. Но они оба уже больше не улыбались.

В воздухе всё ещё витало эхо слов Готье.

«Постарайтесь не проспать взрыв».

Некоторые нервно переглянулись. Другие записывали дословно – будто от этого зависела стипендия.

Тишину нарушил голос из первого ряда.

– Простите, доктор Альвескард. Но я считаю недопустимым подобное поведение. – Староста группы, – добавил он чётко. – Устин Даллер. И я не потерплю, чтобы ктото срывал урок и проявлял неуважение к вам.

Он повернулся к Ориэлле, уверенный, что все взгляды – на его стороне:

– Прошу вас выйти из аудитории.

Пауза.

Ориэлла даже не подняла головы от тетради. Только сказала:

– Заткнись.

В зале повисло оцепенение. Кто-то выронил ручку.

Устин побагровел.

– Что ты сказала?..

– Ты услышал, – медленно подняла на него глаза Ориэлла. – Или тебе это тоже нужно записать?

Он обернулся к Готье, в надежде на поддержку.

Но Готье смотрел не на него.

Он смотрел на неё.

И в этом взгляде была не злость. Не раздражение. А заинтересованность. Как будто он только что получил ответ на незаданный вопрос.

Он отложил мел.

– Устин, присаживайтесь.

– Но…

– Система измеряется не строгостью правил, а тем, кто их нарушает, – сказал он. – Сегодня вы увидели катализатор. – А теперь – продолжим.

Ориэлла вернулась к тетради.

На лице – ни капли победы.

Просто пустая, спокойная тень.

ГЛАВА 4. Тень над Асквевальдом

Ночь медленно опускалась на Академию Асквевальд. Здания, отлитые холодным стеклом и бетонным камнем, отражали огни уличных фонарей, словно напоминая о своей невозмутимой мощи. Но внутри этих стен царила тревога – тревога, которую не могли скрыть даже хладнокровные лица охраны и преподавателей.

Внезапно раздался оглушительный взрыв – один из складских корпусов, хранивший материалы и редкие артефакты, был охвачен огнём. Пламя заливало небо, а клубы чёрного дыма рвались вверх, вырываясь из разрушенных окон. Паника мгновенно охватила всех, кто находился на территории.

Посреди хаоса стояли две фигуры – Ориэлла Морель и её лучшая подруга Тесса. Лица их были спокойны, а глаза светились решимостью. Рядом слышались крики,

шум бегущих шагов, но они будто находились в другом мире – в мире, где давно привыкли к войнам и взрывам.

Из темноты появилось двое в капюшонах, лица которых скрывали тени. Они приблизились к девушкам без страха, будто пришли за тем, что давно было обещано.

Ориэлла, не моргнув, улыбнулась с лёгкой насмешкой и сказала:

Опять решили устроить шоу? Скучно, ребята. Придумайте что-то получше, или хотя бы маски поменяйте – а то уже как дежавю.

Второй из нападавших хмыкнул, оглядываясь: – Ты уверена, что хочешь продолжать этот разговор?

– Не обижайся, – ответила Ориэлла, повернувшись к Тессе, – но вы, похоже, вообще не умеете выбирать цели. Намекаю – выберите кого-нибудь, кто хоть немного боится.

Мгновение – и холодный голос прервал напряжённость:

– Ну что, снова встретимся.

– Ещё увидимся, – спокойно кивнула Ориэлла. – И постарайтесь в следующий раз не разочаровать.

Тени скрылись так же внезапно, как и появились, оставляя после себя запах дыма и лёгкое послевкусие угрозы.

На следующее утро в комнате для допросов военного сектора Академии царил холод и тишина. Тяжёлый воздух сгущался под тяжестью вопросов, которые ещё предстояло задать.

Лирхт сидел напротив, неподвижный и бескомпромиссный. Его взгляд был острым, как лезвие, он внимательно изучал каждую мелочь – каждую тень на лице Ориэллы и каждое дрожание в жестах Тессы.

– Взрыв, пострадавшие, разрушения… – его голос был тих, но каждому слову придавалась сила приговора. – Почему вы были так близко к эпицентру? Что вы знаете о тех, кто это сделал?

Ориэлла подняла глаза, спокойная и уверенная:

– Мы – не виновники. Мы были там, как и все остальные. Мы – жертвы.

Лирхт улыбнулся, но это была не улыбка радости, а холодный приговор:

– Жертвы, которые оказались слишком близко к разрушению. Совпадение? Или судьба?

Тесса молчала, сжимая руки в кулаки, ощущая тяжесть момента.

– Кто эти люди? – снова спросил Лирхт, голос его стал глубже, глухой. – Те двое, что пробрались сюда среди ночи?

Ориэлла встретила его взгляд и сказала:

– Мы не знаем. Только фанатики, что решили сделать шум. Вероятно, кто-то с манией величия и острым желанием внимания.

Лирхт нахмурился:

– И вы решили не предупреждать? Или считаете, что это – не ваша забота?

Тесса заговорила тихо:

Мы – студенты, не разведка. Ваша задача – разобраться с этим.

Лирхт долго смотрел на них, словно взвешивал слова и лица.

– Вы оказались слишком близко к взрыву, – наконец сказал он. – И это не случайность.

Ориэлла спокойно ответила:

– Тогда найдите виновных. Мы – здесь, чтобы учиться. Не больше.

Лирхт взглянул на девушек с холодом.

– На вас наложены санкции. До выяснения обстоятельств – ни шагу с территории Академии. Поняли?

Тесса быстро повернулась к Ориэлле и тихо сказала: – Лучше не спорь с ним сейчас, это серьёзно.

Но Ориэлла перебила её ледяным тоном: – Заткнись.

Тесса замерла, взгляд её смешался с удивлением и страхом.

Ориэлла, глядя прямо в глаза Лирхту, спокойно произнесла: – Прекрасно. Значит, никуда и не свалим.

Лирхт не улыбнулся, но в его взгляде мелькнула тень уважения – хотя и предупреждения.

Слухи о взрыве быстро затихли, и Академия вновь погрузилась в учебный ритм. Экзамены стали неизбежной проверкой для всех. Но Ориэлла вела себя иначе.

Она избегала занятий, исчезала в своих комнатах и возвращалась поздно, словно охваченная внутренним смятением. Временами её глаза горели необычным блеском – смесью возбуждения и скрытой злости. Она говорила мало, но в каждом её жесте чувствовалась напряжённая энергия, которую Тесса не могла понять.

– Ты совсем не похожа на себя, – однажды тихо сказала Тесса, пытаясь заглянуть под маску равнодушия. – Что с тобой?

Ориэлла лишь отмахнулась и, не глядя, бросила в неё учебник.

– Учись сама. Я вечно рядом не буду.

Тесса осталась стоять, ошеломлённая таким отказом. В её душе росло непонимание и тревога. Что скрывает Ориэлла? И почему ей так трудно приблизиться?

Аудитория была наполнена шелестом страниц и напряжённым дыханием студентов, готовящихся к экзамену. Тесса сидела на одном из последних рядов, пытаясь сосредоточиться, но мысли её были далеко – о поведении Ориэллы, о тайнах, которые та прячет.

Внезапно к ней подошли двое – строгого вида студенты из старших курсов, которых знали как людей, отвечающих за дисциплину и контроль.

Тесса, – сказал один из них низким голосом, – расскажи, где сейчас Ориэлла? Почему её нет на занятиях?

Тесса покраснела и покрутилась на месте, стараясь найти оправдание.

– Я… она… иногда остаётся в комнате, – сбивчиво ответила она.

– Иногда? – хмуро спросил другой. – Ты знаешь, что её отсутствие вызывает вопросы? Что-то не так.

– Я не знаю, – почти шепотом призналась Тесса, – просто она странная. Она замкнута, не разговаривает со всеми, но… я стараюсь помочь ей.

– Помочь? – усмехнулся первый. – Не думай, что все так наивны. Нам нужна информация. Где она? Что делает?

Тесса замялась, чувствуя, как давление усиливается.

– Она… иногда работает над… каким-то заданием, – выдохнула наконец. – Она не хочет говорить, что именно. Но она очень устала, и кажется, что что-то её мучает.

– Значит, не просто пропадает, – сказал второй, – а скрывает что-то. Это уже интересно.

Они обменялись взглядами, затем с угрозой в голосе добавили:

– Нам нужна правда. И ты её дашь.

Тесса кивнула, осознавая, что другого выхода нет. В её душе поселился страх и растущее чувство вины.

Комната для совещаний была небольшой и закрытой. На столе лежали документы, планшеты и чашки с едва остывшим кофе. Сквозь жалюзи пробивался дневной свет, но атмосфера оставалась напряжённой, словно в воздухе висела невидимая угроза.

Вердиса Эйрхарт, словно накатанная машина, докладывала:

– По информации от Тессы Морель, студентки группы Ориэллы, ситуация вызывает тревогу. Ориэлла регулярно отсутствует на занятиях, ведёт себя замкнуто и странно. В своих ответах она уклончива, а задания выполняет выборочно и с явной усталостью.

Лирхт, не отрывая взгляда от планшета, тихо произнёс:

– Всё совпадает с наблюдениями. Она – загадка, но и источник нестабильности.

Готье, сидящий напротив, склонил голову в сторону, задумчиво почесывая подбородок: – Её поведение… напоминает мне знакомую структуру. Слишком много скрытого потенциала и… тревожной энергии. Как будто химическая реакция, которая ещё не перешла в фазу взрыва, но находится на пределе.

Лирхт поднял глаза, устало улыбнувшись:

– Какова цель? Наблюдать? Или контролировать?

– Пока наблюдать, – ответил Готье. – Но контролировать – значит вмешиваться. А вмешательство может изменить всё.

Вердиса кивнула:

– Требуется усиленный мониторинг. И, возможно, подготовить меры реагирования, если ситуация выйдет из-под контроля.

Лирхт задумчиво вздохнул:

– Паулин всегда была искрой, что может либо осветить путь, либо сжечь всё вокруг. Если это действительно она… нам предстоит быть готовы ко всему.

Лирхт встал из-за стола, откинулся назад и взглянул в окно – на холодный город, который казался таким же непредсказуемым, как и та тайна, что плелась вокруг Ориэллы.

– Пусть будет так, – произнёс он тихо. – Пока наблюдаем. Но если она сыграет не по правилам – мы сдержим её.

Готье молча кивнул. В его глазах вспыхивала смесь уважения и беспокойства – перед лицом старой силы, которая не хочет раскрывать своих карт.

Вердиса, собрав бумаги, сделала шаг к двери:

– Я приступаю к подготовке отчётов и усилению контроля.

– Хорошо, – согласился Лирхт. – Мы на грани. Время – наш враг и союзник одновременно.

Все трое замолчали, погружённые в собственные мысли.

В воздухе витала тишина, которую могла разорвать только одна вещь – движение фигур, что уже шли по их следам.

ГЛАВА 5. Тени предстоящей бури

Ориэлла сидела в полутёмной комнате своей квартиры в Академии, её глаза блестели от напряжённого сосредоточения. Перед ней лежала карта территории, на которой красными метками были отмечены уязвимые места – склады, входы, маршруты патрулей. Она перебирала последние сведения, пытаясь разложить по полочкам цепочку недавних нападений.

Тесса вошла тихо, чуть нервничая:

– Что ты ищешь? Ты выглядишь… будто пытаешься разгадать сложную загадку.

Ориэлла не поднимала головы, её голос был спокойным, уверенным:

– Они не просто фанатики, Тесса. Это организованная группа. Они изучают нас, ищут слабые места. И у них есть план.

Тесса села рядом:

– Какой?

– Они хотят не просто нанести урон – они хотят сломать систему, заставить нас дрогнуть. Взрывы – это только начало. Следующий шаг – блокировка коммуникаций, отключение охраны. Они хотят взять Академию в осаду.

– Ты думаешь, они вернутся?

Ориэлла наконец посмотрела на подругу:

– Вернутся. И будут ждать ошибки. Мы должны быть готовы.

Тесса вздохнула:

– И что мы будем делать?

Ориэлла улыбнулась, но в её глазах сверкнул холод:

– Мы будем ждать. И играть по своим правилам.

Тесса сидела на краю кровати, глаза её блестели, словно в них отражались огни далеких пожаров.

– Знаешь, – начала она тихо, – мне кажется, среди этих нападавших есть кто-то особенный. Кто-то… не просто фанатик. Кто-то, кто ведёт их за собой. Я не знаю, почему, но меня словно тянет к этому человеку.

Ориэлла посмотрела на неё с холодной усмешкой.

– Романтизация опасности – это слабость, Тесса, – спокойно сказала она. – Кишка тонка, чтобы участвовать в таких играх. Или, что ещё хуже, чтобы позволить себе верить в них.

Тесса отводила взгляд, пытаясь оправдаться:

– Они опасные… и это неправильно. Но всё равно… меня что-то к ним притягивает. Это словно… запретный плод.

– Запретный плод, – повторила Ориэлла, – сладок, пока не отравит тебя. Не позволяй себе заблуждаться. Это не игра. Это война.

Тесса молчала, задумчиво глядя в пол.

Ориэлла перевела взгляд к окну, где ночь уже сгущалась над Академией.

– Помни, – тихо добавила она, – любовь к врагу – это самый быстрый путь к поражению.

– Знаешь, – с улыбкой сказала Тесса, – ты бы была отличной преступницей. Холодная, хитрая, с таким взглядом… Весь этот мир тебе к лицу.

Ориэлла вдруг рассмеялась – тихо, почти шёпотом, но с искрой, что заставила комнату немного потеплеть.

– Преступницей? – повторила она, улыбаясь. – Может, это моя истинная роль. Кто знает, может, война – это всего лишь игра для тех, кто не боится играть по своим правилам.

Ориэлла внезапно наклонилась и крепко схватила Тессу за майку, приподняв её чуть ближе к себе. Глаза её горели холодным огнём.

– Так, – тихо произнесла она, – может, стоит подыграть им? Или ты просто боишься последствий?

Тесса замерла, почувствовав неожиданное давление, и встретила взгляд подруги – такой серьёзный, что промолчала.

Тесса глубоко вздохнула, отступая под тяжестью взгляда Ориэллы. Она опустила глаза и тихо сказала:

– Может, ты права. Я боюсь. Боишься того, что может случиться, если переступить черту.

Она отстранилась, отпуская майку, и добавила уже мягче:

– Просто… я не знаю, готова ли я идти так далеко.

Ориэлла внимательно посмотрела на неё, затем кивнула:

– Тогда держись рядом. Но помни – страх не может управлять тобой.

Тесса кивнула в ответ и оба молча разошлись по своим мыслям.

Большой зал Академии был наполнен лёгким гулом – учащиеся готовились к своему экзамену, приглушённый свет мерцал от старинных канделябров, а стены отражали едва слышные шорохи и вздохи волнения.

На сцену вышла Ориэлла Морель – она казалась погружённой в собственный мир. Её глаза были полны глубокой сосредоточенности и тихой боли, будто она несла внутри тяжесть невыразимых воспоминаний.

С первых же звуков – тонких, прозрачных – зазвучала "Lacrimosa". Клавиши под её пальцами пели печаль и надежду одновременно. Музыка окутывала зал словно лёгкая дымка, наполняя пространство тонкой грустью.

Звуки струились, переплетаясь и рождались заново в каждом прикосновении. Вся атмосфера замерла – слушатели забыли о времени, о своих заботах. Ориэлла отдавала музыке всё сердце, и в этот момент она была не просто студенткой, а живым голосом, соединяющим прошлое и настоящее.

Когда последний аккорд растворился в тишине, зал наполнился лёгким вздохом. Некоторые не могли сдержать слёз, другие, наоборот, прятали эмоции за сдержанными лицами.

Ориэлла тихо поклонилась и вышла со сцены, оставляя после себя шлейф магии и тайны.

Зал вздохнул, словно очнувшись от глубокого сна.

Однокурсники Ориэллы обменивались взглядами – одни поражённые, другие растерянные, многие не могли понять, что только что услышали. Это было больше, чем просто музыка – это была история, рассказанная без слов.

Тесса стояла неподвижно, глаза её блестели от волнения и гордости. Она знала, что перед ними была не просто студентка – перед ними была загадка.

Среди зрителей преподаватели пытались сохранить спокойствие, но в их взглядах читалось признание. В глазах Готье мелькнула искра – глубокое, почти болезненное понимание. Он задержался на одном из кадров камеры – на Ориэлле, на её руках, на том, как она коснулась клавиш.

Лирхт, наблюдая через другую камеру, нахмурился. Взгляд его стал пронзительным, словно пытался проникнуть в самые глубины этой мелодии и найти там ответ на вопрос, который мучил его многие годы.

– Она играет с огнём, – тихо произнёс Лирхт. – Это не просто музыка. Это послание. И нам нужно понять, что оно значит.

Готье лишь кивнул в ответ, сжав губы.

Ночь была тихой, но в комнате Ориэллы стояла напряжённая атмосфера. Тесса собиралась остаться, чтобы помочь подруге, но Ориэлла уже решила иначе.

– Тесса, – сказала она холодно, не поднимая головы от бумаг, – тебе лучше пойти к подружкам. Ночь – не время для учебы. Плюс, иногда ты слишком много мешаешь.

Тесса замялась, не понимая причины такого резкого отказа.

– Я просто хочу помочь, – прошептала она.

– Помощь – это хорошо, – усмехнулась Ориэлла, – но иногда нужна дистанция. Мне нужно больше пространства.

На следующий день Вердиса Эйрхарт подошла к Ориэлле с вопросом:

– Ты часто отправляешь Тессу прочь. Это странно. Не кажется ли тебе, что она – твоя единственная связь с этим местом? Может, стоит перестать прятаться?

Ориэлла откинулась на спинку стула, бросив на завучиху холодный взгляд.

– Возможно, тебе стоит понять, что я здесь не для дружбы и поддержки. И иногда каждому нужно пространство, чтобы заниматься своими делами.

– Это не похоже на обычное поведение студента, – отметила Вердиса.

– Может быть, – ответила Ориэлла, – но я не обычная студентка.

Следующее утро в Академии началось не так, как обычно.

Линейка – традиционное построение, строгие ряды студентов, безупречные формы и выверенная дисциплина.

Но вдруг на поле появился неожиданный силуэт. Ориэлла.

Не в форме. Не в привычном строгом одеянии.

На ней была одежда, словно вырванная из мрака самой ночи – почти точная копия тех, что носили нападавшие. Капюшон, тяжелые ботинки, а по груди – нарукавная повязка с символом, который моментально вызвал шок и мурашки по коже у всех присутствующих.

Студенты застыл в ступоре. Некоторые невольно отступили назад.

Шёпот и возгласы понемногу поднимались, пока не дошли до ушей Лирхта.

Он быстро подошёл, остановился напротив Ориэллы и голосом, холодным как сталь, произнёс:

– Морель, ты что здесь творишь?

Она посмотрела прямо на него, глаза сверкающие вызовом:

– Пародия. Отражение. Мысль, которая не даёт спать.

Лирхт нахмурился, сжав кулаки:

– Ты роешь себе яму. Это не игра. Не сцена для самовыражения.

Он шагнул ближе, голос стал тише, но от этого не менее грозен:

– Если хочешь выжить здесь – научись играть по правилам. Иначе Академия проглотит тебя без остатка.

Ориэлла лишь улыбнулась в ответ и, не сказав больше ни слова, повернулась и ушла, оставляя после себя растерянных и встревоженных.

Ориэлла встретила взгляд Лирхта с холодной усмешкой и тихо ответила:

– Ты хочешь сказать, что роешь мне яму? На самом деле, это ты копаешь снизу, пытаясь меня погребсти. Пока же публика наслаждается шоу – и я не против.

Лирхт на мгновение дрогнул – удивление мелькнуло в его глазах. Его рука взмыла в воздух – резкий удар прозвучал в тишине.

Ориэлла отшатнулась, но в её глазах не было страха. Был вызов – как будто она ожидала этого.

Взрыв напряжения разразился в мгновение – звук удара эхом прокатился по линейке, заставляя головы студентов вздрогнуть и обернуться. Тишина повисла густой паутиной, в которой каждый ловил дыхание.

Студенты застылли, не веря своим глазам. Кто-то стиснул кулаки, другие опустили взгляды, боясь нарушить мгновенное безмолвие. Из уст некоторых прорвалось тихое, ошеломлённое шептание.

Вердиса Эйрхарт шагнула вперёд, её лицо побледнело, но голос остался твёрдым и решительным:

– Это недопустимо! Мы не можем позволить себе подобное на территории Академии.

Лирхт, ещё дыша тяжело, осмотрел Ориэллу – в её глазах не было ни боли, ни страха. Был лишь вызов, холодный и бескомпромиссный.

– Пусть это будет последним разом, – сказал он тихо, но с угрозой. – Академия – не сцена для спектаклей и бунтов.

Ориэлла, сдерживая улыбку, кивнула, как будто признавая условие игры. Затем повернулась и, бросив последний взгляд на собравшихся, ушла, оставляя за собой шлейф напряжения и неизвестности.

ГЛАВА 6. Тени возвращаются

Сквозь приглушённый свет академического двора тихо пробирались две фигуры – Ориэлла и Тесса. Воздух был густым от ожидания, и каждое движение отдавалось эхом.

– Держи это, – тихо сказала Ориэлла, протягивая Тессе тяжёлое, холодное оружие, – но не бери его внутрь Академии. Там за нами следят, и любое движение заметят.

Тесса посмотрела на предмет, ощупала рукоять, и хотя внутри что-то сопротивлялось, она кивнула.

– Ты уверена? Я не знаю, смогу ли…

– Если хочешь играть в эту игру – придётся. И скоро они вернутся.

Тесса сделала вид, что не согласна, слегка покачала головой:

– Я не хочу ввязываться, но… ладно. Возьму.

Они обменялись взглядами – в них было больше, чем слова могли сказать. Это было обещание – и предупреждение.

Прошла ровно неделя с тех пор, как Ориэлла и Тесса спрятали оружие за пределами Академии. Ночь вновь окутала её стены холодом и предчувствием беды.

Внезапно среди тишины раздался грохот – враги вернулись. Несколько фигур в тёмных одеждах пронеслись через ворота Академии, их лица скрывала тьма и решимость.

Студенты и охрана растерялись, но среди хаоса на свет вышла Ориэлла. Её движения были быстры и точны – она помогала отбиваться, направляла и поддерживала. Враги, увидев такую решимость и холодную меткость, остановились в изумлении, но потом согласились – сопротивление было слишком сильным.

Появилась и Тесса, держа в руках оружие, которое Ориэлла ей доверила. Ориэлла повернулась к ней с едва заметной улыбкой:

– Всё-таки пришла.

Тесса, хотя и напряжённая, кивнула, обретая уверенность.

Тесса, вооружённая и напряжённая, шла рядом с Ориэллой. Сердце её билось учащённо, но решимость не покидала.

Внезапно раздались выстрелы, крики, звон разбитого стекла. Нападавшие вступили в схватку с охраной.

Ориэлла была как тень, быстро и метко нейтрализуя противников.

Но когда один из нападавших приблизился к Тессе, Ориэлла резко оттолкнула подругу, шепнув:

– Не подведи.

В этот момент с темноты вылетел дротик – беззвучный, точный – и поразил Ориэллу. Её глаза закрылись, тело рухнуло на землю.

В это время подъехала полиция и военные. Они попытались схватить Тессу, но она вырвалась и побежала прочь.

Свет прожекторов и крики разорвали ночную тьму.

Свет в помещении был резким и холодным – безжалостный, как сама реальность, в которую Ориэлла очнулась. Глаза слипались от яркости, тело болело, каждое движение давалось с усилием.

Она лежала на жесткой койке в безликой комнате, стены которой казались холоднее самой ночи за окном. Звуки шагов, металлический скрежет и приглушённые голоса проникали сквозь двери.

Дверь резко распахнулась, и внутрь вошёл Лирхт. Его взгляд был холоден и пронзителен, без всякой жалости.

– Проснулась, – сказал он, почти без эмоций. – Думаю, теперь всё стало яснее. Ориэлла молчала, не спеша открывать глаза полностью.

– Ты не жертва, – продолжил Лирхт, – а преступница. Тот, кто играет по своим правилам, не считаясь с чужими жизнями.

Он шагнул ближе, голос стал резче:

– Кто ты на самом деле? Что ты хочешь?

Ориэлла, чувствуя холод в голосе, наконец подняла взгляд. В её глазах – не страх, а вызов.

– Ты думаешь, что можешь меня сломать? – тихо сказала она. – Я не здесь, чтобы просить прощения.

Лирхт сделал шаг назад, оценивая противника, который перед ним.

– Тогда начнём игру, – произнёс он. – И посмотрим, кто из нас победит.

Лирхт приблизился, его голос стал холодным и насмешливым:

– Интересно, – сказал он, – а в тюрьме, пока ты будешь ждать казнь, когда с тобой захотят поразвлекаться заключённые… ты всё ещё будешь такой же острой?

Ориэлла лишь улыбнулась в ответ – не покоряясь, не отступая.

Лирхт кивнул охранникам, стоявшим в дверях.

– Уводите её в камеру. Пусть отдохнёт… перед тем, как начнётся настоящее.

Ориэллу поставили на ноги и крепко схватили под руки. Она шла с ровной спиной, не показывая ни страха, ни сомнения.

Дверь камеры с глухим щелчком захлопнулась за ней. Внутри было темно и тесно, холодно и пусто.

Она опёрлась спиной о холодную стену и закрыла глаза. В её душе загоралась искра – не покорности, а предстоящей борьбы.

ГЛАВА 7. Сделка в тени

Дни в камере протекали однообразно, но для Ориэллы каждое утро начиналось с одного и того же – с холодного взгляда Лирхта, в котором смешивались вызов и безжалостный расчёт.

Он приходил, садился напротив, задавал вопросы, выжимал слова из неё, словно воду из камня. Но ответов Лирхт не получал. Тишина, скрытая за молчанием, была его самым опасным противником.

Пока не наступил тот день.

Дверь камеры открылась. Лирхт вошёл без прежней строгости, голос его звучал иначе – твердо, но с оттенком делового расчёта.

– Вставай, – сказал он. – Мы тебя выпускаем. Но при одном условии.

Ориэлла поднялась, не выражая ни надежды, ни страха.

– Поможешь поймать свою подругу – и её новых друзей. Это смягчит твой приговор.

Она встретила его взгляд. В её глазах не было доверия, но и не было отказа. – Ты играешь со мной, – тихо сказала она. – Но я слушаю.

Лирхт провёл Ориэллу по длинному коридору военной базы – холодному, стерильному и заполненному гулом техники и шагов солдат.

– Ты не выйдешь на свободу, – спокойно сказал он, – но получишь шанс. Шанс вернуться в строй. Только под другим именем. И новой ролью.

Он остановился перед дверью с табличкой:

Военное училище «Вольфгард» – Курс для будущих офицеров.

– Ты будешь студенткой, – продолжил Лирхт, – под именем Мира Норд. Никто не будет знать о твоём прошлом. Ты – новобранец. Твоя задача – учиться, наблюдать и работать на меня.

Ориэлла кивнула, приняв условия. Она знала, что это – новая партия в игре, где ставка – её жизнь и свобода.

– Ты знаешь, что если попытаешься бежать или раскрыться – последствия будут самыми жёсткими.

– Я играю по своим правилам, – ответила она с лёгкой усмешкой.

Лирхт улыбнулся в ответ, но в глазах его горел холодный огонь – он не собирался упускать контроль.

Лирхт проводил Ориэллу по длинному коридору военной базы, стены которого были украшены строгими графиками и портретами прославленных офицеров. В конце пути стояла дверь с табличкой:

Психиатрический кабинет – Доктор Шион Бернсайд.

– Это Шион, – сказал Лирхт, открывая дверь. – Она будет твоим психиатром и оценщиком. Проведи с ней анализ, – добавил он строго. – Нам нужно знать, с кем имеем дело.

За столом сидела женщина с проницательным взглядом – Шион. Её глаза казались холодными, но внимательными, словно она могла заглянуть в самую суть души.

– Приветствую, Мира, – сказала она ровным голосом. – Расслабься, это просто беседа. Расскажи немного о себе.

Ориэлла взглянула на Лирхта, потом на Шион и, словно решив, что игра начинается, ответила:

– Начнём.

Она посмотрела на Ориэллу с лёгкой усмешкой, полной понимания. Её глаза блестели – в них не было удивления, а была уверенность.

– Мира, – начала она тихо, – я знаю, кто ты на самом деле.

Ориэлла остановилась, не выказывая ни малейшей реакции.

– Но здесь игра, – продолжила Шион, – и ты играешь её блестяще.

Шион жестом пригласила сесть, но её взгляд не отпускал.

– Расскажи мне, почему ты здесь? И зачем пытаешься скрыть то, что не может быть скрыто.

В воздухе повисла тяжелая пауза, где каждый мог прочесть слова, не произнесённые вслух.

Ориэлла наконец улыбнулась – тихо, но с оттенком вызова:

– Потому что я не хочу быть пленницей прошлого.

Шион кивнула, словно принимая вызов.

– Тогда начнём. Игра только начинается.

Ориэлла, не отрывая взгляда от Шион, медленно улыбнулась и сказала с холодной иронией: – Я не люблю женщин-змей, когда они пытаются казаться умнее, и мужчин-ледышек, которые обжигают.

Она сделала паузу, позволив этим словам повиснуть в воздухе, а затем тихо добавила: – А теперь можно мне назад в камеру?

В комнате воцарилась оглушающая тишина. Никто не решался сразу нарушить это напряжение. Все взгляды устремились на Ориэллу – сильную, дерзкую и неподдающуюся.

Шион сдержанно кивнула, словно отметив нечто важное, а Лирхт на мгновение сжал губы, понимая, что перед ним не просто пленница, а противник.

Ориэллу проводили через длинные коридоры и тяжёлые двери, пока не привели в новую камеру – просторную, но без излишеств, с тусклым светом и холодными стенами. Здесь она будет жить дальше – под пристальным наблюдением и без права на ошибки.

Она огляделась, приняла ситуацию с привычным спокойствием, словно уже привыкла к таким переменам.

Тем временем в соседнем кабинете Лирхт с шумом влетел в помещение, его лицо было искажено яростью.

– Что, чёрт возьми, было?! – проревел он, обращаясь к Шион. – Как ты могла позволить ей так говорить? Позволить ей сбросить нам вызов? Ты потеряла контроль!

Шион спокойно посмотрела на него, но голос её был твёрд и ровен:

– Я не потеряла контроль. Я просто дала ей понять, что мы знаем, кто она. И теперь всё зависит от того, кто кого перехитрит.

Лирхт тяжело вздохнул, напряжение медленно спало, но угроза в его голосе осталась.

– Следи за ней ещё тщательнее. И не дай ей шанса сбежать из-под контроля.

Лирхт опустился в кресло, лицо его оставалось напряжённым, но голос приобрёл иной оттенок – спокойный, словно он говорил сам с собой, пытаясь упорядочить мысли.

– Кто она? – задумчиво произнёс он. – Реинкарнация… или просто девочка с манией величия?

Он провёл рукой по лбу, глубоко вздохнул.

– Мы не можем просчитаться.

– Если ошибёмся… – добавил он, чуть тише, – последствия будут катастрофическими.

Шион молча слушала, её взгляд не отрывался от Лирхта, словно пытаясь прочесть его страхи и сомнения.

ГЛАВА 8. Нечистота формулы

Ночь спустилась на базу Вольфгард медленно, как тень, что стелется по полу пустой лаборатории. Свет над рабочим столом был слишком белым – как мёртвое молоко. Ориэлла сидела, не мигая, перед аккуратно разложенными пробирками. Руки пахли спиртом и медью.

Формула лежала в её голове как заноза. Она помнила последовательность, дозировку, температуру пальцами, а не цифрами. Но каждый шаг – провал.

Колба снова потрескалась, жидкость свернулась в мутную вязь. Не было ни вспышки, ни тепла, ни дрожи в груди. Только тусклый пар и вонь неудачи.

– Слишком чисто, – прошептала она. – Слишком правильно.

Она откинулась назад, стиснув зубы. Бессильный смех слился с горлом, пересохшим от попыток. В этом месте нельзя было ошибаться – но именно ошибка давала жизнь. Формула Готье никогда не была точной. Она была живой. Она создавалась в безумии, боли, жажде. А здесь – стекло, камеры, тишина.

Ориэлла ударила по столу. Пробирка с треском разлетелась. Стекло рассекло кожу, но она не моргнула.

– Без тьмы он бы никогда не добился идеала, – выдохнула она, – а у меня – нет ничего. Ни страха, ни хаоса. Ни даже боли.

Она медленно встала, подошла к раковине, смыла кровь. Но смотрела не на воду, а в своё отражение.

– Я не он. И я не та, кем была. А значит, это… не сработает.

Лаборатория осталась за её спиной – пустая, мёртвая, безопасная.

Звук шагов – чётких, размеренных, приближающихся – ударил по сознанию, как по натянутой струне.

Ориэлла замерла.

Мгновение – и она уже в движении.

Пробирки – в раковину. Осколки – в ткань, ткань – в карман. Форма – чуть взъерошена, но она быстро приглаживает складки. Кровь на пальцах – смыта. Запах – прикрыт антисептиком.

Её лицо – идеально пустое. Как у тех, кто родился, чтобы лгать.

Дверь открылась.

– Мира Норд? – прозвучал ровный мужской голос.

Офицер с планшетом вошёл внутрь, глядя строго, но без особой враждебности. Просто один из тех, кто привык следить за порядком.

– Я, – коротко ответила она, обернувшись.

Он провёл взглядом по комнате. Ничего. Ни следа. Только одна перегретая лампа, кипяток в воздухе и запах резины от перчаток.

– У вас… была внеурочная активность? – спросил он, чуть склонив голову.

Ориэлла улыбнулась – быстро, по-военному.

Подготовка к тесту по биохимии, – отозвалась она. – Думаю, мне надо лучше справляться с графиком.

– Учёт за вами, – отрезал он. – И не забывайте, что базовые материалы не выдаются дважды без разрешения. Камеры пишут всё.

– Конечно, – сказала она спокойно, не мигая.

Он постоял ещё секунду, затем кивнул и вышел.

Дверь закрылась.

Ориэлла осталась в тишине. Только теперь позволила себе выдох – неглубокий, сдержанный, как у раненого зверя, который знает, что кровь может привлечь хищников.

Она посмотрела на руки.

– Больше нельзя. Не здесь. Не так.

Это место было слишком стерильным, слишком прозрачным. Любая ошибка – и всё рухнет. Если кто-то увидит, если они узнают, что она не просто студентка, а создаёт это, – всё кончено.

Она присела на край стола, зажала рану на ладони и прошептала, почти беззвучно:

– Мне нужно другое место. Мне нужен… хаос.

Комната Шион была такой же, как в первый раз – нейтральной, стерильной, выкрашенной в серо-бежевую пустоту. Воздух пах лекарствами и пыльными бумагами, а на столе – всё та же чашка, в которой никогда не бывало чая.

Ориэлла вошла молча. Ни стука, ни приветствия. Села. Сложила руки. Смотрела в пол.

Шион, не поднимая головы от планшета, произнесла:

– У тебя сегодня запах стерилизующего геля, сгоревшей резины… и крови. Ты хочешь, чтобы я задала вопрос?

Ориэлла молчала. Лицо её было как маска: ни вызова, ни усталости. Только тень в уголках губ.

– Или хочешь, чтобы я сделала вид, что ничего не чувствую?

Тишина. Несколько секунд.

– Что ты хочешь, Ориэлла?

Имя упало в воздух с тихим звоном. Оно было как выстрел – не по телу, а по прошлому.

Паулин подняла глаза. Медленно. В её взгляде не было паники. Лишь отголосок чегото старого, почти вымершего.

– Ты хочешь честность, Шион? – спросила она тихо. – Я… пыталась сделать то, что раньше делала с лёгкостью. Баланду. Вещество. Ты знаешь, какое.

Шион кивнула.

– И?

Ориэлла склонила голову набок.

– Не получилось. Слишком чисто. Слишком безопасно. Всё вокруг… как витрина. Без боли. Без тьмы. Без живого.

Шион не перебивала. Только слушала. Это было редкое искусство – слышать то, что говорят, не задавая ненужных вопросов.

– Я думала, смогу повторить путь. Разобрать на части. Но формула – это не химия.

Это я. А я теперь… другая.

Она замолчала.

Шион наклонилась вперёд:

– Тогда скажи – кто ты?

Ориэлла усмехнулась, чуть склонив голову вбок:

– Ты думаешь, ты мне поверишь? Что я скажу – и всё встанет на места?

– Нет, – отозвалась Шион. – Но я хочу услышать, как ты сама это сформулируешь.

Паулин на мгновение закрыла глаза. Затем открыла их – и они были другими: глубже, старше, спокойнее.

– Я – человек, который больше не чувствует страха. Но ощущает, как его хотят заставить бояться.

– А тебе страшно? – спросила Шион мягко.

– Только от мысли, – прошептала она, – что я забуду, ради чего я жива.

Шион замолчала, впервые не зная, что сказать.

Шион встала. Слишком резко.

Планшет на столе качнулся. Она схватилась за край стола, как будто только сейчас вспомнила, где находится.

– Мне тяжело, – прошептала она. – Тяжело держаться между мирами. Я… Я не успеваю перестраиваться.

Ориэлла не ответила. Лишь наклонила голову чуть в сторону – слушала.

– Ты говоришь с моим прошлым, Паулин. А я должна смотреть на тебя и звать тебя иначе. "Ориэлла"… "Мира"… – Шион обернулась к окну. – Всё путается. И ты, и он. Лирхт. Имя есть, а лицо… прежнее.

Она прошлась по кабинету, сдерживая дрожь в голосе.

Когда ты сидишь передо мной… я снова слышу Советы. Тот зал. Гул. Запах крови и света. И ты – там. А теперь – здесь. Как будто это всё не закончилось.

Ориэлла спокойно смотрела в лицо женщине, которая всё ещё пыталась дышать сквозь прошлое.

– Значит, ты всё ещё злишься, – тихо сказала она. – Не на меня. На то, что тебя не предупредили. Что не спасли. Что ты выжила, когда остальным не дали шанса.

Шион села на край кресла. Руки сжаты.

– Я злюсь, потому что вижу в тебе живую память. И мне страшно. Потому что если ты действительно вернулась – значит, всё это было не зря.

Она подняла глаза. Глухо добавила:

– И значит, всё может повториться.

Ориэлла ответила не сразу. Потом – с лёгкой иронией, но без насмешки:

– Тогда не забывай, Шион. Лучше помнить, чем снова гореть.

Шион молчала. Лицо её было выжженным внутри, будто каждое слово Ориэллы вырезало новый символ на сердце. Она пыталась сохранить контроль, но руки снова дрожали. Слова Паулин звучали слишком точно. Слишком узнаваемо.

Ориэлла смотрела на неё – без злобы, но и без прощения. Словно судила. Или, что хуже, – просто запоминала.

– Значит, ты всё ещё веришь, что сможешь остаться в стороне? – спокойно произнесла она.

Шион чуть повернулась. Тихо.

Словно на исповеди.

– Я… я связана клятвами. Я врач. Я не участвую.

Ориэлла прищурилась.

– Так, значит, твои клятвы – пустые? Или ты теперь с ним заодно?

Шион вздрогнула. – Нет.

– Нет? – переспросила Ориэлла. – Но ты же слушаешь его приказы. Смотришь мне в глаза и пытаешься назвать это анализом. Ты же знаешь, кто я. Но молчишь. Почему?

Пауза. Тяжёлая. Глубокая.

Шион хотела что-то сказать, но не смогла. И тогда Ориэлла сделала шаг вперёд.

Один.

И ещё один.

Тень её тела изменилась.

Контуры стали мягче. Волосы – чуть длиннее.

В глазах исчезло равнодушие, и вспыхнуло пламя – то самое, древнее, бессмертное. Появилась Паулин.

Без слов.

На одно дыхание.

Прямо перед Шион.

– Я здесь, – прошептала она. – Но только ты это знаешь.

Облик вернулся к прежнему. Тень Ориэллы вновь стала гладкой, строгой, дисциплинированной.

– Ты скажешь им? – спросила она.

Шион опустила глаза. – Нет.

– Почему?

– Потому что если я скажу… они начнут войну.

Паулин – Ориэлла – тихо улыбнулась. – Они её уже начали.

Шион стояла, не шевелясь. Казалось, даже воздух в комнате стал плотным, как вода – густой от правды, которую нельзя было выговорить.

– Но как? – прошептала она наконец. – Как ты выжила? Мы видели, как тебя разрывает… Ты должна была погибнуть.

Ориэлла молчала. Потом медленно подошла к окну, повернувшись к нему спиной, будто говорить проще, когда не нужно смотреть в глаза.

– Я должна была, – отозвалась она. – Но не захотела.

Пауза. Затем – чуть тише, с оттенком усталости:

– Когда Элара… когда её свет рванул мне в грудь, я поняла, что это конец. Что она пришла не ради приговора – а ради казни. Не публичной. Не формальной. Окончательной. Без остатка.

Шион медленно опустилась в кресло, не сводя с неё взгляда.

– Но у тебя не было времени… Не было сил…

– Именно поэтому, – перебила Ориэлла, – я использовала то, что не должна была использовать. Последнее из запретных заклинаний. Слова, которые я сохранила в памяти ещё до падения Храма. Слова, которые даже Безымянная называла слишком дорогими.

Она повернулась.

Голос её был сух, ровен, но глаза… в них плескалась невыносимая глубина:

Это не телепортация. Это разрыв. Я разорвала себя на фрагменты и рассеяла в пустоте. Мой дух, моё тело, моя суть – всё разошлось, как пепел. Если бы хоть одна из нитей оборвалась – я бы не вернулась.

– И где ты была?

– Вне мира. Вне себя. – Она отвела взгляд. – Полтысячелетия, проведённые между дыханиями. Без времени. Без тела. Без имени. Я собирала себя обратно по крохам. Шаг за шагом. Пока вы – вы считали, что я исчезла. Или умерла. Или просто проиграла.

Шион прикрыла глаза.

– Мы не считали. Мы надеялись. А потом… мы боялись, что если ты вернёшься – ты станешь тем, что хотела уничтожить.

Паулин – впервые за всё время – чуть усмехнулась.

– Ты права бояться. Я вернулась не для того, чтобы возглавить старое. Я вернулась, чтобы разрушить всё, что осталось.

Пауза.

Шион смотрела на неё долго. Потом, почти шёпотом:

– Почему сейчас?

– Потому что я снова могу. Потому что Лирхт жив. Потому что Мордрагон бродит за границей миров, и потому что… – она замолчала, затем почти беззвучно – …всётаки остались те, кого стоит защищать.

Шион долго сидела молча. В её взгляде боролись страх, сомнение и что-то ещё – возможно, усталость. Усталость от всех сторон, которые вечно требуют, чтобы она выбрала одну из них.

– Тогда скажи, – наконец произнесла она, – чего ты хочешь от меня?

Паулин подошла ближе, присела на край стола. На лице – никакого высокомерия, только странное, хрупкое спокойствие.

– Мне нужно к Готье, – спокойно ответила она. – Не для побега. Не для шантажа. Для разговора. Для встречи, которую никто другой не должен видеть. И он не должен знать, что это я – до самого конца.

Шион сжала пальцы, приподняла подбородок.

– Это невозможно. Он даже не в Академии. Он перемещается между базами – по приказу Лирхта. Если я выведу тебя из-под наблюдения – всё посыплется. Он не поверит.

Паулин покачала головой.

– Не нужно выводить. Мне нужно, чтобы он сам инициировал это. Чтобы Лирхт обратил внимание. Чтобы он сам захотел провести Готье мимо меня – под предлогом наблюдения, испытания, даже случайности.

Шион непонимающе нахмурилась:

– Лирхт не поверит совпадениям.

– Значит, не надо совпадений. – Паулин встала и прошлась по комнате, руки сложены за спиной. – Я дам ему повод. Я сделаю то, что заставит его посмотреть на меня, как на аномалию. Как на возможную уязвимость. И ты поможешь, Шион. Ты – ключевой фактор доверия. Ты скажешь ему, что видишь во мне признаки нестабильности. Укажешь на несоответствие психотипов. На сдвиг. На обострение.

Шион поднялась, голос её стал чуть тише:

– Ты хочешь, чтобы я солгала?

Паулин посмотрела прямо в глаза.

– Нет. Просто скажи, что ты заметила что-то. Намёк. Тень. Эхо. Внуши Лирхту идею – что облик Ориэллы начинает… проседать. Пусть он думает, что я трещу по швам. Пусть боится. Он сам позовёт Готье, чтобы «сравнить материал».

– А потом?

– А потом я попаду туда, куда должна. – Голос Паулин стал почти шёпотом. – В дом, где меня когда-то убивали. В дом, где я жила. И в дом, откуда я выйду – либо с ответом… либо с приговором.

Шион медлила. Очень долго. Потом тихо сказала:

– Я сделаю это. Но если ты солжёшь мне – я не пожалею. Ни себя, ни тебя.

Паулин кивнула:

– Ты всё ещё веришь в верность. Это красиво.

Через несколько минут после того, как Шион осталась одна, дверь снова приоткрылась. В проёме возник Лирхт. Он не вошёл, просто стоял, опершись плечом о дверной косяк, с тем напряжённым выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда речь шла о Паулин.

– Ну? Как она? – коротко бросил он.

Шион медленно подняла взгляд, оторвавшись от своих записей.

– Прекрасно, – ответила она без тени иронии.

Лирхт нахмурился, пытаясь распознать в голосе ложь или сарказм. Но Шион была пуста, как белый лист. Абсолютно профессиональна.

– Прекрасно? – переспросил он, сделав шаг ближе. – Ты уверена?

Шион кивнула.

– Более чем. Она стабильна. Хладнокровна. Осторожна. И абсолютно опасна.

Они встретились взглядами.

Она играет в эту игру лучше, чем мы с тобой, Лирхт.

Он ничего не сказал. Лишь закрыл дверь и ушёл, оставив Шион в тишине, где снова шевельнулись призраки старых ошибок.

ГЛАВА 9. Материал нестабильный

День начинался медленно. Осеннее солнце едва пробивалось сквозь жалюзи, отбрасывая на стены полосатые тени – тени решёток, нарисованных светом.

Ориэлла стояла у окна казармы, на ней была форма Вольфгарда – идеально выглаженная, без единой складки, но слишком чуждая. Словно на манекене, а не на живом теле. Взгляд – стеклянный, отстранённый. Она наблюдала за тренировочной площадкой, где новобранцы проходили утренний марш-бросок.

Кто-то выронил автомат. Кто-то споткнулся. Кто-то засмеялся.

– Шумные, – прошептала она. – Неповоротливые. Обычные.

В этот момент дверь распахнулась – без стука, без предупреждения. Один из офицеров, сухоплечий, с квадратной челюстью, сделал шаг внутрь.

– Норд, – сказал он, – вас вызывает капитан Вельт. Прямо сейчас. Идёте?

Она обернулась. Лицо оставалось ровным.

– Иду.

Комната допросов была непривычно пустой. Ни камер, ни лишних бумаг. Только стол, два стула, и один – для наблюдения.

Лирхт сидел в полумраке, в тени, не спеша заглядывая в бумаги, будто ждал сигнала.

Ориэллу усадили напротив. Она не стала задавать вопросов. Молчала. Вглядывалась в его профиль, в резкий изгиб скулы, в морщину между бровями – всё то, что когда-то казалось почти священным.

– Тебя заметили, – произнёс он, не отрываясь от документов.

Она не ответила.

– Ты не реагируешь на дисциплину. Не теряешь самообладание. Даже когда вызываешь страх у сверстников. Старшие считают тебя «материалом нестабильным».

Он поднял взгляд.

– А я считаю – материалом интересным.

Ориэлла чуть склонила голову.

– Это диагноз или приглашение?

Лирхт смотрел долго. Словно пытался достать иглой до самой сути её молчания.

– Это наблюдение, – наконец произнёс он. – Слишком хладнокровна. Слишком отчуждённая. Не студент. Структура сознания больше похожа на бывшего боевого агента или… – он замялся. – Или фанатика.

Она усмехнулась. Почти ласково.

– Спасибо. Я приму это за комплимент.

– Это не комплимент, – резко сказал он. – Это тревожный отчёт. Потому что такие, как ты, либо ломаются, либо… что хуже – управляют чужими поломками.

Он встал. Подошёл ближе.

– Поэтому тебе назначен внешний наблюдатель. Эксперт. Мы вызвали его с другой базы.

– Кто он?

– Специалист по формированию девиантного поведения. Его зовут доктор Альвескард. Он приедет сегодня. Устроим вам встречу. Академический разбор.

Она не вздрогнула. Ни одним мускулом.

Лишь кивнула:

– Убедительно.

– Это не просьба, – тихо добавил он. – Это – приказ.

Он вышел. Ориэлла осталась одна в комнате.

И только тогда позволила себе закрыть глаза – на полсекунды – и прошептать:

Готье.

База Вольфгард притихла к вечеру. Воздух стал плотнее, как будто чувствовал напряжение. Казалось, само здание сдерживает дыхание.

Чёрная машина с затемнёнными стёклами въехала на территорию, не издав ни лишнего шума, ни сигнала. Только сопровождающие солдаты на мгновение переглянулись – слишком узнаваемый номер, слишком редкий визитёр.

Дверь открылась, и из машины вышел мужчина. Высокий. В меру хрупкий, но точный в движениях. Костюм безупречный. Перчатки – чёрные. Взгляд – обжигающе холодный.

Доктор Готье Альвескард.

Он шёл по коридорам, как будто помнил каждый шаг, каждую плитку. Хотя здесь он не был много лет. Или был – но не как гость, а как тот, кто ищет слабости в системе.

Офицер остановился у двери и произнёс:

– Она ждёт внизу. Комната допроса номер четыре. По поручению капитана.

Готье кивнул. Ни благодарности. Ни раздражения. Только сухое:

– Хорошо.

В комнате было тихо. Слишком тихо.

Ориэлла сидела, сложив руки, как образцовая студентка. Формально. Но в её теле не было ни покорности, ни страха.

Дверь открылась.

Он вошёл.

Она не подняла взгляда.

– Здравствуйте, – произнесла она холодно, как будто видела перед собой обычного наблюдателя.

– Здравствуй, – ответил он, оглядывая её как вещество, с которым работал раньше. – Удивительно, что тебе дали шанс. После всего.

– После чего именно?

– После того, как ты оказалась в центре двух нападений. После того, как одна из твоих подруг исчезла. И после того, как ты… слишком спокойно молчала.

Она приподняла бровь, наконец глядя ему в глаза.

– Может, потому что мне нечего сказать. Или потому что вы задаёте не те вопросы.

Готье молчал, и это молчание было опаснее слов. Он обошёл её, взглянул на её плечи, волосы, на то, как ровно она дышит.

– Ты похожа на… очень старую формулу, – наконец сказал он. – Не идеальную. Но такую, которую я когда-то пытался повторить. Безуспешно.

Ориэлла усмехнулась.

– Может, формула пыталась повторить себя без вас.

Он застыл.

Они встретились взглядами. Впервые.

Он ещё не знал. Но ощущение, что знает – пронзило его, как яд в вене.

– Кто ты? – тихо произнёс он.

– Материал. Нестабильный, – ответила она.

За стеклом наблюдали двое. Лирхт и Шион.

– Ты видишь? – сказал Лирхт, не отрываясь. – Он колеблется. Он чувствует. Значит – она что-то значит.

Иначе бы он уже ушёл, – отозвалась Шион.

Они молчали.

А внизу – началась новая партия. И если раньше это была симуляция, теперь всё было понастоящему.

Паулин вернулась домой.

Под другим именем. В другой оболочке.

Но формула внутри снова начинала дрожать.

Первый разговор закончился в тишине. Ни признания. Ни вывода. Ни вопросов, которые могли бы проломить стену между ними.

Готье ушёл, не попрощавшись. Его шаги стихли в коридоре так же, как и начинались – идеально ровно. За ним захлопнулась дверь, оставив Ориэллу в полумраке бетонной комнаты, наполненной эхом несказанного.

Шион наблюдала за Лирхтом, но он не проронил ни слова. Только взглянул на монитор и, не комментируя, выключил запись. Что-то не сложилось. Что-то не вышло наружу. Что-то сдерживалось.

Ночь. Глубокая, вязкая. С застывшими окнами и глухим холодом в стенах.

Ориэлла сидела в своём новом жилье – то ли комната, то ли клетка. Слишком чисто, слишком ровно, слишком безопасно. Она привыкала к этим краям – как зверь привыкает к ошейнику, пока не научится душить самого дрессировщика.

Стук. Один. Второй.

Неофициальный. Простой.

Она не поднялась – просто посмотрела в сторону двери.

– Открыто, – бросила.

Дверь медленно открылась, и в проёме появился он.

Готье.

Без сопровождения. Без формы. В простом сером пальто, чуть влажном от ночной прохлады. На лице – сдержанность. В глазах – то, что не должен был показывать.

Она не двинулась. Только подняла взгляд и сказала спокойно, почти ласково:

– Здравствуйте, доктор.

(пауза)

– Я скучала.

(ещё пауза)

Иди же ко мне.

Он замер. Привычный взгляд – холодный, научный – дрогнул. Одно движение ресниц – и он стал не врачом, а кем-то, кто пришёл на зов.

– Ты знаешь, что я не должен быть здесь, – сказал он. Голос его был ровным, но дыхание – нет.

Она медленно поднялась, не торопясь поправляя складки тонкой ткани на плечах. Ни капли страха. Ни тени притворства.

– Ты пришёл. Значит, уже должен. Значит, что-то внутри тебя гниёт и требует ответа. Или воспоминания.

Он закрыл за собой дверь. Остался стоять у стены, словно дистанция могла спасти его.

– Это ловушка? – спросил он. – Или игра?

– А ты в ней разве не с самого начала?

Ориэлла прошла к столику и налила себе воды. Поставила вторую чашку рядом – молча, без приглашения, но с подтекстом.

– Скажи мне, доктор, – произнесла она, глядя через плечо, – что ты думаешь, когда видишь меня в полутьме? В этой клетке? Ты боишься? Или…

Он шагнул ближе. Неосознанно. Рука прошла по краю стола. Он не садился.

– Я думаю, – медленно сказал он, – что в тебе слишком много неправды. Что ты можешь быть кем угодно. Но даже когда врёшь – ты настоящая.

Она развернулась. Смотрела прямо в глаза. Говорила шёпотом, но каждый слог был выверен:

– А ты ведь скучал, да?

(молчание)

– Так скучал, что не спишь. Что бреешься слишком аккуратно. Что приходишь ночью – без цели, без приказа.

Он напрягся. Но не ушёл.

– Хочешь знать правду? – добавила она. – Я не узнаю тебя. Ты стал… мягким. Или просто научился носить броню под кожей.

– А ты? – резко спросил он. – Ты кем стала?

Она подошла ближе. Почти вплотную.

– Тем, кого ты боишься. Тем, кого ты любил. Тем, кого ты уничтожил.

Он не выдержал – отступил.

Завтра я приду снова, – бросил глухо. – Но не один.

– Приведи кого хочешь, – отозвалась она, опускаясь обратно на кровать. – Всё равно говорить будем мы.

Дверь уже почти закрылась за ним, когда её голос прозвучал чётко – низко, без просьбы, но с той нотой, которую он не мог игнорировать:

– Готье.

Он замер. Его рука всё ещё лежала на ручке, но пальцы сжались.

– Мне нужна твоя помощь.

Несколько секунд – тишина. Только слабый гул вентиляции напоминал, что они всё ещё в настоящем мире, где нельзя повернуть время вспять.

Он медленно повернулся. Глаза прищурены, губы – в насмешке, но взгляд… Взгляд был на грани дрожи.

– О, вот это я понимаю, – произнёс он, заходя обратно и аккуратно закрывая дверь. – Великая Паулин. Не успела вернуться – уже что-то просит.

– Не просит, – резко ответила она. – Требует. Потому что иначе не осталось ни одного способа добраться до сути.

Он рассмеялся. Глухо, как будто в горле застрял яд.

– Ты не изменилась. Всё так же думаешь, что можешь приказывать. Всё так же смотришь, будто держишь меня на поводке.

Она подошла ближе. Ни угрозы, ни флирта – только неумолимость. Как будто сама тьма пришла за ним, но с лицом той, кого он знал до боли.

– Потому что я тебя знаю, Готье. До костей. Я знаю, что ты не спал. Я знаю, что ты хотел увидеть меня, чтобы понять – правда это или нет. А теперь стоишь здесь и цепляешься за язвительность, как за щит.

– Я пришёл посмотреть на "аномалию", – процедил он. – Не для того, чтобы снова…

– Чтобы снова начать чувствовать? – перебила она. – Поздно. Это уже началось.

Он подошёл вплотную. Их разделяло только дыхание.

– Что тебе нужно, Паулин?

Она смотрела в глаза. И впервые – без иронии.

– Мне нужен ты. Но не как мужчина. Не как прошлое. А как создатель. Мне нужен тот, кто знает, как сделать невозможное.

Он хотел сказать что-то резкое. Хотел уйти. Но не смог.

Потому что в её голосе была не слабость.

А вера. В него.

Готье молчал. Его пальцы дрожали так слабо, что, возможно, никто бы и не заметил – но она заметила. Она чувствовала каждую вибрацию воздуха между ними, как будто стены снова начинали дышать.

– Я скучала по тебе, – прошептала она. – Но не по тебе… внешне.

Он отступил на полшага – она не позволила. Один шаг – и она уже рядом.

Контуры её тела начали растворяться, как дым. Плавно, без звука. Волосы удлинились, черты лица заострились, взгляд – углубился. Возвращалась Паулин. Та, чьё имя нельзя было произносить. Та, которую он сам разрушал.

Она провела рукой по его шее – медленно, не как женщина, а как жрица, прикасающаяся к реликвии. Её пальцы были холодными, как омовение перед ритуалом.

– Верни мне это, – шепнула она прямо в его ухо. – Это чувство насыщения. Когда формула горела в крови. Когда ты держал моё тело так, будто оно – последний сосуд. Когда каждый вдох рядом с тобой был как вспышка.

Готье не двигался. Только моргнул.

– Я пыталась, – продолжила она, – я создавала. Я крушила. Я вдыхала химикаты и варила грязь, чтобы догнать тебя. Но всё – мёртвое. Даже формула умирает, когда в ней нет тебя.

Она посмотрела ему в глаза.

– Потому что ты слишком особенный. Ты не повторяешься. Ты не объясняешься. Ты заражаешь.

Он стиснул челюсть, отступая снова. Вдох – хриплый.

– Прекрати… – прошептал он. – Я не…

– Ты не хочешь помнить? Или не хочешь начать снова? – перебила она. – Но ты уже начал. Просто шагнул не туда.

Она всё ещё гладила его шею – будто касалась не кожи, а старого пульса, закопанного под слоями лет.

– Скажи только одно, Готье. Скажи, что ты всё ещё хочешь чувствовать.

Он не отвечал. Только стоял – будто его сердце замуровали в стеклянный купол, и всё внутри билось без звука.

Паулин приблизилась вплотную. Лицо её было спокойным, почти нежным, но в этом спокойствии сквозила власть – такая, от которой не отводят глаз, даже если она разрушает.

Её губы скользнули к его уху. Голос – почти выдох, почти исповедь:

– Ты так нужен мне. Маленькая пауза.

– Я знаю, ты мечтал об этих словах.

Тишина между ними затрещала – слишком интимная, слишком честная.

– И они искренние, – добавила она, прижимаясь ближе. – Я не лгу. Не сейчас. Не тебе.

Она знала, что он слышит каждую вибрацию её дыхания. Что внутри него всё уже горит, но он всё ещё держит форму – как перегретое стекло перед трещиной.

Пальцы Паулин скользнули по его затылку, медленно, осторожно, почти ласково. Не с желанием, а с властью.

– Готье, – шепнула она, – ты всё ещё веришь, что сила – это быть одному? Он дрогнул. Она уловила это.

– Нет, – продолжила она. – Сила – это когда ты выбираешь, кого подпустить ближе. Я тебя уже выбрала. А ты?

Он не шелохнулся. Но что-то в нём треснуло – не сломалось, нет. Просто дало трещину, которую ни один научный язык не опишет, ни одна формула не удержит.

Паулин провела пальцами по его шее, наклоняясь чуть ближе, будто отмеряя дыханием ту же границу, что когда-то разделяла их.

– Это как тогда, – прошептала она, её голос был нежен, как яд, от которого не умирают сразу. – Когда он закрыл меня в той комнате. Помнишь?

Он сжал челюсть, но не отодвинулся.

– Мы оба стояли у порога, – продолжила она, – и никто не решился переступить. Ни я. Ни ты.

Она провела ладонью по его спине, не как женщина, а как та, кто знает, где у него болит.

– Но сейчас, – произнесла она тише, почти с благоговейной ясностью, – ты уже внутри.

Пауза была оглушающей. Он не двигался. Но воздух между ними был натянут, как нервы в канун казни.

– Я впустила тебя. – Последняя фраза прозвучала просто. Не как признание. Как приговор.

И в эту секунду, когда в комнате стало слишком тихо, он всё ещё стоял – великий алхимик, главный из аналитиков, мужчина, что выжил среди хаоса. Но перед ней он был просто Готье. Тот, кто однажды не сделал шаг – и теперь всё ещё стоял в том же месте. Только на этот раз дверь была открыта.

Он медленно поднял руку и, не отрывая от неё взгляда, осторожно взял её за лицо – ладони обхватили щёки, как будто он боялся, что она снова исчезнет, снова станет иллюзией. Его пальцы дрожали. Совсем немного, почти незаметно. Но дрожь была.

– Я тоже скучал, Паулин, – выдохнул он, глядя в глаза, в самую её глубину. – Каждый раз, когда думал, что ты умерла, я ненавидел всё, что жило во мне.

Она не двинулась. Даже дыхание её стало тише.

Но я не могу дать тебе это… – он чуть сжал её лицо в ладонях, подступив ближе, как будто хотел запомнить её черты, углы, тепло. – Не так легко.

Он наклонился, их лбы почти соприкоснулись.

– Ты вернулась не за этим. И я знаю – ты хочешь меня не только ради воспоминаний.

Паулин смотрела на него, и в этом взгляде не было лжи.

Только голод, древний, хищный, знакомый им обоим.

И тишина между ними стала темнее, чем ночь за окном.

Она чуть склонила голову, как будто дразнила, как будто пробовала на вкус каждое слово, прежде чем произнести:

– Что же ты хочешь, любимый? – прошептала она, так близко, что её дыхание скользнуло по его щеке. – Скажи. Я здесь. Я больше не призрак.

Готье вздрогнул.

Не от страха – от того, как звучало это слово в её устах. От того, как естественно оно вернулось между ними, словно не прошло ни лет, ни крови, ни предательств.

«Любимый».

Он опустил взгляд, как будто эти два слога ожгли его изнутри, как будто в них была правда, которой он боялся больше всего.

– Не говори так, – тихо выдохнул он. – Ты не имеешь права.

Но пальцы всё ещё были на её лице. И дрожали сильнее.

Он чуть склонился, голос стал ниже, почти шепотом:

– Договор, Паулин. На крови. Как с жрицей. Ты помнишь, как это работает. Один обмен. Одно обязательство. Я даю тебе то, чего ты просишь. Ты даёшь мне право на желание. Не сейчас. Не завтра. Но когда я решу. Ты его исполнишь. Без вопросов.

Она склонила голову, словно обдумывая.

– Без пошлятины, – сказала наконец. – Без твоих кривых намёков. Без грязи.

Он усмехнулся. Тонко, даже горько.

– Разумеется, – тихо ответил он. – С тобой… всегда только добровольнопринудительно. Всегда с уважением. Всегда с оглядкой на боль, которую мы оба заслужили.

И она рассмеялась. Впервые – открыто. Звонко. Почти по-доброму.

–

– Заключено, – кивнула. – Договор подписан. Ты получаешь право на желание. Я – доступ к формуле.

Она провела пальцем по его щеке – почти ласково, почти по-домашнему. – Уходи, Готье. И возвращайся с личинками. Мне нужно работать.

И, не давая ему задержаться ни на секунду, она поднялась, легко коснулась губами его щеки – мягко, почти как прощание – и резко отстранилась, повернувшись к окну. Так, будто он никогда не приходил.

А он… остался стоять.

С этой каплей тепла на щеке.

И с новой каплей ярости в груди.

ГЛАВА 10. Жар в сосуде

Помещение для работы выделили внизу, под техническим крылом. Там, где стены ещё пахли бетоном, где лампы мигали, как дыхание забытого механизма. Здесь даже камеры писали в полурежиме – Готье настоял, чтобы "не мешать фокусировке".

Паулин стояла у стола, склонившись над реагентами. Волосы собраны, лицо – маска. Но внутри… внутри всё кипело.

Контейнеры были закрыты, но она уже знала, что в них: остатки старого вещества, фрагменты его новых формул, которые он хранил как артефакты. Рядом лежала металлическая капсула с гравировкой – её символ, только искажённый. Он изменил её знамя. Он построил свою алхимию на руинах её дара.

Она сняла перчатки.

– Ты ведь останешься? – не обернулась. Голос – ровный, будто ветер в лаборатории.

Готье, сидящий у стены, только кивнул.

– Я не доверяю техникам, – отозвался он. – А ты не доверяешь себе.

Паулин усмехнулась, открывая первый контейнер.

Запах ударил сразу – как ржавый металл, смешанный с амброй и горечью. Он был слишком знаком. Он был Готье.

Она влила каплю в чистую колбу, потом – ещё одну. Прочертила ножом по стеклу символ, слегка колебнувшись. Он всё ещё горел в её памяти.

– Ты используешь мой метод, – заметил он с интересом. – Без катализатора.

– Катализатор – это ты, – ответила она. – Но мне надо научиться без тебя.

Он медленно встал, подошёл ближе. Смотрел, как она работает. Руки её дрожали чуть – не от страха, от жара. Внутри что-то шло по кругу. Пульс ускорялся. Ладони стали влажными. Уши заложило.

Ты чувствуешь? – спросил он мягко.

Она кивнула. Лоб покрылся испариной.

– Формула узнаёт меня. Но теперь она… сопротивляется. Как будто просит прежнего сосуда.

Он стоял рядом. Смотрел на её спину.

– Потому что тогда ты не была одна, – сказал он почти шёпотом. – Тогда ты была с нами. Со мной. С ним.

Её рука сорвалась. Стекло надломилось. Реакция остановилась.

– Мне нужен ты, – сказала она, не оборачиваясь. – Но не как зритель.

Он приблизился. Его дыхание стало частью воздуха.

– Тогда зови. Когда будешь готова. Я подойду к огню – даже если сгорю.

Она накрыла контейнер. Закрыла глаза.

Всё, что получилось – этого было мало. Но достаточно, чтобы пробудить старое пламя.

Температура в лаборатории не поднималась выше шестнадцати. Но на лбу Паулин блестели капли пота – не от жары, а от напряжения. Она выжидала. Колба медленно оседала, густеющий пар клубился вдоль стекла. Готье молчал. Он готовил шприц.

Она видела это движение сотни раз – точное, без пафоса. Всё, что касалось инъекций, в его руках было сродни искусству: плавно, холодно, будто не в кожу – а в саму сущность.

– Готова? – спросил он, подойдя ближе.

Она не ответила. Просто откинула волосы вбок и обнажила шею.

Готье подошёл сзади. Коснулся кожи. Игла вошла почти без боли – но её тело дёрнулось, будто внутри что-то откликнулось. Словно щёлкнул выключатель, и все чувства – вкус, слух, кожа – стали вдвое острее.

Густая формула впитывалась в кровь, как масло в ткань. Мягко, но неумолимо. Веки дрогнули. Грудь судорожно вздохнула. Пальцы сжались в ткань халата.

– Ну? – его голос был у уха, низкий, тягучий. – Каково это – когда ты снова работаешь со мной?

–

Она не ответила сразу. Стояла, медленно касаясь рукой стены – как будто пространство стало зыбким. Потом обернулась.

– А не с Люси? – тихо добавила она, уже смотря прямо в глаза. – Чувствуешь разницу?

Он моргнул. Лёгкая тень прошла по лицу, но он выдержал. Ответил не сразу. И это молчание – уже было признанием.

Люси… – выдохнул он, словно хотел взять себя в руки. – У неё другой метаболизм. Она послушна. Принимает всё, что я даю. Без сопротивления.

– Да. Она – сосуд. – Паулин усмехнулась. – А я – горнило.

Она подошла ближе, игнорируя правила, границы, статус. Снова прошлась пальцем по его груди.

– Как она? – спросила спокойно. – Люси. И как Мириэль? Всё ещё дрожит при виде пепельных теней?

Готье отвёл взгляд. Она не дала ему шанса.

– А мои дети? – прошептала. – Эстер? Элизиар? Ты ещё кормишь их ложью? Или они уже научились видеть сквозь неё?

Он напрягся. Но она продолжала:

– Потому что я чувствую. Они где-то рядом. Даже если не помнят. Даже если думают, что я – мертва.

Она улыбнулась. Почти нежно.

– Но я вернулась, Готье. И теперь это снова игра на выживание. Только я – помню всех. А они – не знают, кого ждут.

Он не двинулся, но пальцы на перчатке сжались – будто хотел вырвать из себя то, что начинало пробуждаться.

– Я… – голос предал его. Он выдохнул, как будто наконец сдался перед тем, что знал с самого начала. – Как же я скучал, Паулин.

Эти слова вырвались не как признание. Как исповедь. Он произнёс их с такой болью и тишиной, что даже воздух в комнате перестал двигаться.

Паулин вздрогнула.

– Ты… – начала она, но голос её сорвался. Она ожидала колкости, гнева, манипуляции. Но не этого. Никогда – не этого.

– Скучал по твоей жестокости, по твоей логике, по тому, как ты смотришь сквозь меня, – продолжал он. – По всему, что делало тебя… мной. Я думал, что убил это чувство. Но оно лежало под кожей всё это время.

Он провёл пальцами по её щеке, почти невесомо, как будто боялся разрушить иллюзию.

– Я скучал так сильно, что теперь не могу поверить, что ты стоишь передо мной. Что ты – это ты.

Паулин посмотрела на него, но что-то в ней дрогнуло. Она не знала, как реагировать. Она не верила. Не ему – себе. Не своему ответу – своей слабости.

И всё, что она смогла сказать, было:

Тогда держись за это. Потому что дальше – будет больнее.

Позже, в штабе, он стоял напротив Лирхта – спокоен, выровнен, как всегда, но с каким-то новым электричеством в голосе.

– Ты говорил, что она – нестабильный материал, – тихо начал Готье, глядя на панель с записями. – Но это не так.

Лирхт молчал, не вмешиваясь.

– Она… возвращается к себе. Не к Ориэлле, не к этой фарфоровой кукле, которую ты пытался встроить в свою систему, – продолжал Готье. – А к Паулин. И я чувствую это. Как по венам что-то движется. Как будто в ней снова пульсирует то, что не должно было выжить.

Он прошёлся по кабинету, не глядя в глаза собеседнику.

– Я не понимаю её. Я не могу просчитать, зачем она вернулась именно сейчас. Но я чувствую.

– Что именно ты чувствуешь? – спокойно спросил Лирхт.

Готье остановился. Долго смотрел в пол. Затем коротко:

– Жажду.

– Чью?

– Обоюдную.

Наступила тишина. В ней был огонь – не вспышка, а жара, от которой начинают плавиться старые убеждения.

– Если она сорвётся, – произнёс Лирхт, – ты не сможешь её остановить.

Готье впервые за долгое время улыбнулся. Горько. Почти с нежностью.

– Если она сорвётся, – тихо сказал он, – я пойду за ней.

Лирхт резко обернулся, его голос – не просто гнев, а выброс ярости, будто на мгновение исчез офицер и заговорил тот, кто слишком долго молчал:

– Ты что, вколол ей свою дрянь?

Готье не отреагировал сразу. Просто поднял на него глаза – спокойные, тяжёлые, с блеском, который давно был запретным.

– Да, – тихо произнёс он. – Вколол.

– ТЫ ВКОЛОЛ ЕЙ ФОРМУЛУ?! – Лирхт шагнул вперёд, кулаки сжаты, как будто хотел ударить. – После всего?! После Совета?! После того, ЧТО БЫЛО?!

– Да, – повторил Готье, уже не отворачиваясь. – И она… чувствовала.

Он подошёл ближе, но теперь уже его голос стал ниже – сталь под кожей.

И знаешь, что она сказала?

Лирхт молчал, только дышал тяжело, грудь ходила волной.

Готье наклонился чуть вперёд:

– Что я ей нужен. Что ты всю свою систему можешь выстроить на наблюдении, на угрозах, на изоляции, но она откроется только мне. Потому что во мне – пульс.

– Ты идиот, – прошипел Лирхт. – Ты думаешь, она играет в честную игру?

– Нет. – Готье усмехнулся. – Я знаю, что она играет. Но теперь она играет со мной.

Он развернулся и подошёл к двери, не оборачиваясь.

– И если ты попытаешься вмешаться… ты потеряешь не её.

– А кого? – холодно бросил Лирхт.

Готье замер у выхода.

– Себя.

И ушёл, оставив Лирхта в комнате, где воздух стал таким тяжёлым, что, казалось, стены вотвот начнут трескаться.

Лирхт влетел в помещение, дверь даже не хлопнула – она отскочила от стены, и только потом догнала себя с глухим ударом.

Он шёл быстро, как шторм. Как гнев, которому не нужен повод. Рука в перчатке схватила Паулин за горло, прижимая её к стене.

– Кто ты такая? – прошипел он в упор. – Что ты с ним сделала, а? Что ты с Готье сделала, тварь?

Паулин не моргнула. Не вздрогнула. Она смотрела снизу вверх, дыхание ровное, взгляд – как лезвие.

– Тихо ты.

(короткая пауза – и вполголоса, почти без эмоций)

– Этот болван совсем язык за зубами держать не умеет?

Лирхт отшатнулся, будто его ударили по лицу. Он замер, а потом резко отпустил её, но не отступил – просто стоял, стискивая кулаки.

– Ты играешь с огнём, – сказал он, и голос у него дрожал не от страха, а от того, что внутри него всё кипело. – Один раз ошибёшься – и я не остановлюсь.

Паулин, чуть потерев шею, хмыкнула.

– Ошибусь? – повторила она с усмешкой. – Ты опоздал лет на сто.

Она прошла мимо него, не глядя. Просто бросила через плечо:

Если тебя трясёт – значит, правда рядом. А это плохо. Особенно для тех, кто верит, что всё ещё держит поводок.

Лирхт остался стоять, как вкопанный. Её слова – «Тихо ты. Этот болван совсем язык за зубами держать не умеет?» – прозвучали слишком точно. Слишком интимно. Он уже хотел рвануть снова, вцепиться, вытащить из неё признание – но не смог.

Что-то внутри дрогнуло.

Голос сорвался. Он открыл рот, чтобы крикнуть, но не выдохнул ни звука. Гортань сжалась. Всё напряжение, вся ярость вдруг застряли где-то под кожей, где-то рядом с сердцем. Как будто она словом сжала его связки, не магией – воспоминанием.

Паулин смотрела на него спокойно. Как на кого-то, кто слишком долго держал себя за шкуру зверя – и вот теперь он дрогнул.

– Ну вот, – прошептала она. – Дыши. Я не кусаю. Пока.

Она шагнула вперёд. Медленно. Без страха. И с каждым её шагом облик Ориэллы начинал распадаться – не вспышкой, не трансформацией. Просто… осыпаться, как шелуха.

Цвет кожи потемнел. Волосы стали гуще, чернее, мягче – как у неё. Лицо вытянулось, взгляд стал тяжелее, глубже, старше. Ориэллы не осталось. Только Паулин. В чёрном, в том теле, в том голосе, в той тени, что заставляет дыхание замирать.

– Успокойся, сын дракона, – произнесла она, глядя ему прямо в глаза. Голос был чуть ниже, чем раньше. Сдержанный. Словно храм шептал.

(пауза)

– Я тебя тоже люблю.

Три секунды – и тишина звенит, как колокол после удара.

Он не двигается. Он не может.

Она подошла ещё ближе, почти вплотную, и шепнула:

– А теперь найди, кем ты был до того, как стал льдом.

Он не шелохнулся.

Её голос, как яд, прошёлся по горлу, но вместо боли оставил пепел. «Успокойся, сын дракона… Я тебя тоже люблю.»

Он смотрел на неё – и не мог моргнуть. Как будто его собственное имя, забытое и утонувшее, вернулось из глубины веков. Как будто вся броня, которую он выковывал годами – из стали, из долга, из холода – лопнула с одним её словом.

Он сделал шаг назад – не потому что испугался. Потому что дрогнул. Потому что сердце, которое давно не билось по-настоящему, врезалось в грудную клетку, как зверь.

Губы его разомкнулись, но голос всё ещё не шёл. Только тяжёлое, горячее дыхание, как у зверя, которого загнали в угол – и он не знает, хочет ли убежать… или сдаться.

– Ты… – прохрипел он наконец, почти беззвучно.

Но не закончил.

Он посмотрел в её лицо – не в облик, а в неё. И понял: это правда. Это не акт. Не прикрытие. Это она. Его Паулин. Вернувшаяся. Словами, взглядом, телом – до боли настоящая.

Он шагнул к ней – резко, как будто хотел снова схватить, ударить, что-то доказать. Но руки… дрожали. Пальцы не слушались. Он опустил их, будто признал поражение. Или победу. Трудно было различить.

– Ты… не имеешь… – выдавил он.

Она кивнула. Тихо. Почти ласково.

– Имею. Потому что ты дрожишь. Потому что ты знал. Потому что ты ждал.

Он стоял перед ней – командир, судья, палач. И в эту секунду – никто. Только мальчик, который однажды не смог удержать самое важное.

Он отвернулся.

Резко.

Как будто, если не уйдёт – всё рухнет.

Он не ушёл.

Остался стоять. Как камень. Как глыба ярости, которую сдерживает только дыхание. Глаза горели, пальцы сжимались в кулаки – и всё же он не двигался. Она стояла перед ним – тише, чем любой призрак, реальнее, чем сама смерть.

И вдруг – движение.

Она подошла. Не боясь. Без слов. Осторожно, почти как в те времена, когда ещё была теплота, была вера. Обняла его – медленно, как будто каждый миллиметр этого прикосновения отзывался где-то глубже, чем кожа.

Он не оттолкнул.

Только дыхание стало неровным. Только губы дрогнули.

– Смотри, – прошептала она у самого его уха. – Я всё ещё ношу кольцо, которое ты мне подарил.

Она подняла ладонь между ними. На пальце – то самое тонкое кольцо. Знак, который должен был исчезнуть. Но не исчез.

Он посмотрел.

И весь его гнев… застыл. Как лава, которую резко охладили. В груди всё сжалось – не от боли, от предательства надежды, которую он так долго хоронил.

– Я бы разорвал тебя, – хрипло выдохнул он, глядя на неё так, будто мог это сделать. – Вырвал бы из тебя то, как ты не умерла. И почему ты ушла. Я бы… хотел знать.

Он замолчал.

И добавил, опуская взгляд:

– Но я не хочу всего этого знать.

Пауза. Молчащая. Горящая.

– Потому что тогда мне придётся понять, – выдохнул он, – что я всё это время… ждал.

Она не двигалась. Только обняла крепче.

А потом прошептала:

– Значит, мы оба не простили.

Он не ответил. Но не отпустил.

Он шагнул ближе. Одна секунда – и всё: память, ненависть, голод, любовь, всё сошлось в одном движении. Он целовал её. Не страстно. Жадно. Глухо. Как кто-то, кто долго жил без дыхания. Шея. Скулы. Губы. Лоб. Её лоб. Он касался каждого миллиметра – не как любовник, а как преданный, утративший веру.

Он касался её, будто проверял: жива ли. Существовала ли всё это время – или только в его изломанной памяти.

– Ты… – выдохнул он, прижимаясь лбом к её виску. – Ты же была прахом. Я чувствовал, как ты рассыпалась у меня в руках. Я ждал, что останется только шрам. А ты…

Паулин подняла руки и мягко обвила его шею. Её пальцы скользнули по затылку – там, где у него всегда начиналось напряжение. Там, где он был настоящим.

– Я не исчезла, – прошептала она. – Просто больше не хотела принадлежать.

Он снова поцеловал – резко, глухо, почти грубо. Не требовательно, но словно в попытке заткнуть ей рот. Чтобы она не говорила больше. Чтобы не дразнила прошлым, в котором он проиграл.

Она не отстранялась. Наоборот – будто позволяла себе снова стать телом, а не оружием, кожей, а не тенью. Она стянула с него пальто, легко, без надрыва, и уронила его на пол. Его руки скользнули под ткань её формы, нащупали кожу – горячую, живую. Слишком живую.

– Ты дрожишь, – сказала она, прикасаясь к его груди.

Потому что не верю, – прошептал он, – что ты снова моя.

– Я не твоя, – усмехнулась она. – Я твоя катастрофа.

Они сплелись в медленном падении – не на кровать, не на пол. В себя. В свою трещину. В ту самую комнату, где однажды не перешли порог.

Теперь они переступили.

Он держал её за талию, будто боялся, что она исчезнет, если отпустит. Она гладила его плечи, как будто за каждую линию отвечала лично. Их движения были не торопливыми – будто вспоминали, будто всё ещё не были уверены, что имеют право.

– Скажи мне, – прошептал он, прижимаясь к её ключице, – ты всё ещё умеешь гореть?

– А ты всё ещё умеешь тушить? – ответила она, провела ладонью вниз, туда, где его дыхание оборвалось.

– Только если ты первая загоришься.

И она загорелась.

Без шума. Без крика. В полном молчании. Только дыхание, только кожа, только вечная тяжесть тел, которые знали друг друга слишком хорошо.

Они не занимались любовью.

Они восстанавливали союз. Переписывали формулу.

Он был точен. Она – требовательна.

Он стонал – тихо, как мужчина, который больше не может лгать телом.

Она шептала – коротко, как женщина, которая больше не молчит о боли.

В финале он рухнул на неё, почти без сил, с закрытыми глазами, как будто наконец обрёл место, где можно умереть и воскреснуть.

А она гладила его волосы и впервые за много лет прошептала без злости, без игры, без шипов:

– Добро пожаловать домой, любовь моя.

ГЛАВА 11. Пепел на ладони

Она проснулась не от движения – от того, что воздух сгустился.

Лёгкий жар по спине, пустота рядом. Готье ещё спал, но её уже не было. Она вышла – медленно, как выходят из хирургии, не из постели. На ней снова было чёрное. Закрытая шея.

Закрытая грудь. Открытые руки.

В коридоре – он.

Лирхт.

Он не постучал. Просто стоял, как неизбежность. – Пора, – сказал он.

– Куда?

– Туда, где тебя ждали слишком долго.

Они шли молча. Лестницы под ними стонали. Свет мигал, стены дышали. Что-то за гранью просыпалось.

– Ты хочешь показать меня им? – спросила она.

– Я хочу посмотреть, выживут ли они, когда увидят, кто ты.

Они подошли к двери. Лирхт не открыл её – просто посмотрел, и та сама дрогнула. Паулин вошла первой.

Воздух внутри хрустнул.

Двое стояли в круге. Эстер. Элизиар.

Они не смотрели. Они чувствовали.

Люси – в углу, белая как стена, руками сжимала подол, будто пыталась остаться.

Паулин сделала шаг. Второй. На третьем – температура упала. Из стены вышел он.

Мордрагон. Без предупреждения. Без звука. Без разрешения.

– Ну здравствуй, – сказал он, как будто встречал взрослую дочь на похоронах.

– Здравствуй, отец, – ответила она. Голос – чуть ниже, чем нужно, чуть опаснее, чем хотелось бы.

Он склонил голову.

– Вижу, ты вернулась.

– Твоя тень никогда не уходила.

Он усмехнулся.

– Но вот ты снова в теле.

Он посмотрел на детей. – И снова с плодами.

Эстер вздрогнула. Глаза остались неподвижны. Только пальцы начали двигаться – будто писали что-то на воздухе.

Паулин сделала шаг к ней. Лирхт дернулся – но не остановил. Мордрагон остался. Он смотрел, как хирург перед вскрытием.

Как тебя зовут? – спросила Паулин.

– Эстер, – ответила девочка. Но голос… он дрожал. Или был слишком тих. Или… был чужим.

– Повтори, – прошептала Паулин.

– Эстер.

– Не имя. Ты. Кто ты?

Девочка распахнула глаза. Губы задрожали. Она выдохнула:

– Ars in sanguine. Voco te. Mater ignis.

И пол загудел.

Элизиар закрыл уши. Люси вскрикнула. Мордрагон усмехнулся – как будто услышал детский плач.

– Она… – прошептал Лирхт.

Паулин закрыла глаза.

– Это не молитва. Это память.

Она коснулась лба Эстер. Та не отшатнулась.

– Ты держала моё имя, – прошептала Паулин. – И теперь я держу твоё.

Из её руки поднялся пепел. Тёплый. Мягкий. Как кровь, высохшая на алтаре. Он коснулся Эстер, и та зашаталась, как будто кто-то позвал её из-под пола.

– Я знаю, кто ты, – прошептала девочка.

– Тогда скажи. – Мама.

Это было не признание. Это была трещина в реальности.

Мордрагон вышел вперёд.

– Вот и всё. Принятие. Твоя тень взошла.

Лирхт сжал кулаки.

– Это не ритуал. Это дети.

– Нет, – сказал Мордрагон. – Это наследие.

Он посмотрел на Паулин.

– Твоя линия дышит. Я чувствую. Значит, я не ошибся.

Он подошёл к Элизиару.

– А ты? Что ты помнишь?

Мальчик молчал. Губы сжаты. Взгляд – не на Паулин, не на Мордрагона. Внутрь. Куда-то глубже.

– Он упрям, – заметил Мордрагон. – Но это пройдёт.

Паулин подошла ближе. Наклонилась, не касаясь.

– Я не заставлю тебя признать. Я просто спрошу:

Ты когда-нибудь слышал голос, зовущий тебя сквозь сон?

Элизиар дрогнул. Ресницы дрогнули. Но он не ответил.

Тогда Паулин подняла руку. И вложила в его ладонь то, что не горело, не сияло, не пульсировало. Просто – пепел.

Он сжал его, как будто боялся, что тот исчезнет.

Мордрагон отступил. Улыбнулся. Тихо.

– Они твои. Но не полностью. Значит, будет борьба.

Паулин выпрямилась.

– Я не против. Пусть запомнят с детства, что никто не владеет мной. Даже мать.

Лирхт подошёл ближе. Смотрел не на детей – на неё. – Всё изменилось. Они теперь знают.

Паулин кивнула.

– Знают. Но не поняли. Пока.

Она обернулась на Эстер. Та молчала. Но в её глазах уже не было ребёнка. Был огонь. Узнавание. И – тревога.

– Теперь вы видели. Теперь я не прячусь. Остальное – на вас.

Она развернулась и вышла.

Мордрагон исчез, не попрощавшись.

Лирхт остался с детьми. Но не подошёл. Просто стоял.

И в этой тишине, среди золы, Эстер прошептала:

– Ignis in sanguine. Oculus matris vivit.

Мордрагон подошёл к Элизиару.

– Ты чувствуешь?

Мальчик отпрянул, как от огня. Но взгляд был прямой.

– Не трогай её, – прошептал он.

Ты слаб, – произнёс Мордрагон спокойно. – Но не пуст. Она заполнила тебя, как заполняют сосуд.

– Я не сосуд. Я – сын.

– Ошибаешься, – ответила Паулин. – Ты – эхо.

– Тогда почему я помню боль, которую никто не объяснил? Почему каждый раз, когда мне снится огонь, я слышу твой голос?

Она подошла ближе. Между ними не было ничего, кроме воздуха. – Потому что ты рождён в пепле. А пепел всегда помнит огонь.

Рука Элизиара дрогнула.

Мордрагон чуть наклонил голову.

– Если они оба пробудились… значит, счёт пошёл.

Лирхт шагнул вперёд.

– Пока они здесь, никто не смеет приближаться. Ни ты. Ни даже ты, – он взглянул на Паулин.

– И что ты сделаешь? – спросила она.

– Заберу.

– Попробуй.

В этот момент Эстер заговорила снова. Голос её стал глубже.

– Ignis latent in carne. Et mater dormit.

Пламя прошлось по полу. Не горячее. Узнающее.

Паулин выдохнула.

– Это значит: «Огонь спит в теле. И мать спит с ним».

– Ты правда думаешь, что можешь сдержать то, что сама родила? – спросил Мордрагон. – Я не сдерживаю. Я предупреждаю.

Элизиар медленно подошёл к сестре.

– Я всё ещё не верю. Но…

– Но ты чувствуешь, – закончила Паулин. Он кивнул.

Тишина стала почти физической.

И тогда Мордрагон улыбнулся.

– Хорошо. Они активированы. Ты сделала ход.

Он развернулся к Лирхту. – Теперь твоя очередь.

Паулин не двигалась.

Мордрагон скользнул мимо неё, и, не глядя, добавил: – Только помни. Счёт пошёл не в твою пользу.

Он исчез – как дым, как звук, как угроза, которая не нуждается в повторении.

Остались только они.

Паулин. Лирхт. И дети.

– Что ты будешь делать? – спросила она.

– Смотреть.

– А если они сгорят?

– Тогда ты будешь гореть первой. – Справедливо.

И она пошла вперёд, мимо Лирхта. Он не остановил.

Тишина была неестественной. Не убаюкивающей – тревожной, как затишье перед падением сосуда. Никто не говорил. Даже ложки не скребли дно тарелок.

Люси подняла голову – медленно, будто шея не слушалась.

Мириэль – рядом, молчаливая, с волосами цвета янтаря и взглядом слишком взрослым для её возраста – первая встала. Поднялась без резкости. Почти – с благоговением.

Паулин остановилась напротив Люси. Ни сантиметра ближе.

– Ты… – прошептала Люси. – Ты правда… – Да. – Паулин не улыбалась. – Я здесь.

Люси не заплакала. Не вскрикнула. Только губы задрожали – как будто внутри не осталось ни голоса, ни слов. Она встала, неловко, и вдруг – по-детски, резко – кинулась вперёд, обняла Паулин, сжалась в ней, как в последнем якоре.

Паулин не ответила на объятие. Но не отстранилась.

– Я думала, ты умерла. Я… я молилась. Хоть кто-то должен был остаться. Хоть ты… Мириэль наблюдала сбоку. Спокойно. Не как ребёнок – как хранительница чьей-то тайны.

– Я слышала, как она зовёт тебя во сне, – сказала Мириэль. – Всю зиму. – Тсс, – Люси прижалась сильнее. – Пожалуйста. Не сейчас.

И именно в этот момент раздался голос.

– Какая картина. Наконец-то… семья полная.

Все обернулись.

Готье стоял в проёме.

В чёрном. Как всегда – вычищенный до идеала. Только на лице – усталость, затянутая сверху насмешкой.

– Без тебя, Паулин, всё это было… слишком горько.

Паулин подняла голову. Взгляд – в него. Прямо. Без злости. Без любви. Как в пустое зеркало.

– Неужели ты скучал?

– Не по тебе. – Он вошёл. – По равновесию. По боли, которую можно было назвать по имени.

– А теперь? – спросила она.

– А теперь снова есть с кем спорить. С кем воевать. С кем… сжигать.

Он подошёл ближе. Люси тут же отпустила Паулин – отшатнулась, будто его присутствие мешало даже дышать.

Мириэль чуть придвинулась к Люси. В её глазах – ни страха, ни наивности. Только настороженность.

– Ты всё такая же, – сказал Готье. – Только глубже. Только опаснее. – А ты всё такой же. Только старше. Только горький.

Он усмехнулся.

– Добро пожаловать домой, Паулин.

*Ars in sanguine. Voco te. Mater ignis. – Искусство в крови. Я зову тебя. Мать огня.

*Ignis in sanguine. Oculus matris vivit. – Огонь в крови. Глаз матери жив.

ГЛАВА 12. Ужин без вкуса

Зал был холодным. Не по температуре – по смыслу.

Металл, стекло, ровные лампы. Никаких свечей. Никаких слуг.

Только сотрудники в униформе – молча расставляли приборы, следили за температурой, не задавали вопросов.

В центре – длинный стол, как операционный. На нём – филе, салаты, овощи, отвар, хлеб. Всё чисто. Всё безопасно. Всё безвкусно.

Когда Паулин вошла, никто не сказал ни слова. Только приборы перестали звенеть. Одна из работниц уронила салфетку – не подняла.

На Паулин – чёрное пальто, открытое. Под ним – простая одежда. Волосы распущены, лицо – гладкое, глаза – нет.

Она прошла вдоль стола, не присаживаясь. Остановилась у торца. Посмотрела на мясо. На посуду. На людей.

– А еда будет? – спросила она негромко. Словно в пустоту.

Тишина.

– Я так устала есть эти человеческие помои.

Один из сотрудников – мужчина в жилете – резко обернулся. Потом вспомнил, кто говорит, и опустил взгляд. Люси вздрогнула. Эстер медленно накрыла ладонью ладонь.

Готье, не отрывая взгляда от бокала, тихо усмехнулся:

– Ты вернулась голодной.

– Я вернулась честной, – ответила Паулин.

Она взяла вилку с серебристой ручкой, подцепила кусок филе, понюхала. Поморщилась.

– Раньше хотя бы знали, что подают. Сейчас это называют "органическое"?

– Фермерское, – подсказал кто-то из персонала. – Это не пища. Это нейтральный корм.

Лирхт заговорил из дальней стороны стола:

– У нас нет слуг. Только контрактники.

– Тогда пусть один из них залезет на стол.

Пауза.

– Может, хоть у него будет вкус.

Молчание. Эстер ухмыльнулась, будто вспомнила какой была мать.

Паулин села. Ровно.

Пальцы положила на столешницу. Не на приборы. Не на еду. Смотрела поочерёдно на всех.

– Когда мы потеряли вкус? – произнесла она в никуда. – С того момента, как перестали приносить жертвы? Или когда решили, что цивилизованность – это есть в тишине?

Мордрагон появился, как запах дыма – никто не видел, как он вошёл. Он был здесь. Просто – был.

– Тогда тебе лучше пойти со мной, – сказал он. – В моё царство.

Он остановился рядом.

– Ты же знаешь, Паулин. У нас чтут традиции.

Она не удивилась.

– У вас всё ещё подают сердца свежими?

– И горячими, – ответил он. С лёгкой усмешкой, без шутки.

Лирхт поднялся.

– Ты не смеешь вторгаться в протокол.

– Протокол? – Мордрагон повернулся к нему. – Я создал его.

Паулин встала. Одна рука легла на край стола, другая – на живот.

– Я не уйду. Не сегодня.

– Потому что боишься?

– Потому что голодна, – прошептала она. – И в этот раз… я хочу съесть их всех живыми. Прямо здесь.

Она обвела взглядом комнату.

– Без выезда. Без церемоний.

Сотрудники окаменели. Один поднос упал, звонко. Никто не нагнулся. Паулин повернулась к ним.

– Кто из вас – волонтёр? Или мне выбрать?

Мордрагон наклонился к ней:

– Тогда не забудь. Когда все отвернутся – я всё ещё жду.

Он заглянул ей в лицо.

– И когда сорвёшься – ты закричишь моим именем.

Паулин осталась встала и обошла всех, сидящих. Медленно опустила взгляд на стол. Взяла бокал. Вращала его. Смотрела на Готье.

– Дай руку, – сказала она.

– Что?

– Руку дай. Правую.

Он не спорил. Протянул.

Паулин взяла. Поднесла к губам. Сжала чуть крепче, чем надо.

– А можно… я укушу?

Он не ответил. Губы дрогнули.

Она замолчала. Пауза.

– Шучу, – сказала она.

Отпустила. Медленно.

– Или нет.

Она вернулась на своё место.

Села. Взяла вилку, ткнула в мясо – не съела.

– В следующий раз приготовьте что-нибудь живое, – произнесла она. – Или я приду раньше, чем вы подадите.

Лирхт сжал руки в замок. Элизиар молчал. Мириэль смотрела прямо. Люси опустила глаза. Готье не улыбался.

А Паулин подняла бокал и сказала:

– Ну что ж. Приятного аппетита.

Мордрагон стоял в тени колонны.

Он не исчез, как раньше. Он ждал.

Паулин повернулась к нему. – Папенька, постой.

Его бровь едва приподнялась – так, будто её тон был неуместен. Но он не ответил.

– Раз уж я на самом деле не умерла, – продолжила она, – то и жертвы, выходит, ни к чему.

Она сделала шаг вперёд.

Вся её спина будто затвердела, как броня.

В зале задрожал воздух.

Кто-то поднёс руку к груди – началась вибрация.

Паулин подняла ладонь.

Пальцы сомкнуты, как будто она держит что-то.

И вдруг – прорезается свет. Но не белый – мёртвый, бледно-золотой, как от пепла в лунном мареве.

Из её груди – прямо из центра – начинает подниматься нечто. Поток пепла.

Звуки, как будто кто-то всхлипывает внутри черепа.

И она выдёргивает.

Медленно.

С усилием. Душу.

Она держит её. Элару.

Ту самую. Презренную. Бежавшую. Предавшую.

И теперь та – принимает тело. Не мгновенно, как у бессмертных. А со скрежетом. С болью. С унижением.

Когда Элара упала на пол – она задохнулась. Кашляла прахом.

Готье отшатнулся. Лирхт – сжал зубы. Люси – вскрикнула. Эстер и Мириэль не шелохнулись. Они знали.

Паулин наклонилась.

– Ну? Теперь ты точно должна знать своё место.

Элара подняла голову. Вся дрожала. Губы потрескались.

– Ты… ты…

– Я – та, кто не дал тебе умереть. – Голос Паулин не был громким. Но его слышали кости. – Вы думали, что убили её ради меня? Глупцы. Это было бы слишком просто.

Мордрагон смотрел, не вмешиваясь. Только угол его рта дрогнул.

Паулин выпрямилась.

– Я не позволила ей умереть. Даже не имея тела – я держала её в себе. Внутри.

И теперь…

– Я возвращаю её.

Элара пыталась подняться. Но ноги не держали.

Паулин опустила руку – и Элара упала обратно.

– Смотри, папенька, – сказала она. – Я не жгу. Я воскрешаю. Но не как акт милости – как приговор.

Она повернулась к остальным.

– Её тело вернулось. Но душа – теперь знает, кому принадлежит.

– И если кто-то ещё решит сбежать – пусть запомнит: моя смерть – это не конец. Это инструмент.

Мордрагон шагнул ближе. – Урок завершён?

Паулин улыбнулась. – Только начало.

Элара пыталась отдышаться.

Её тело дрожало, но дыхание возвращалось.

Губы шептали что-то – то ли имя, то ли мольбу, то ли проклятие.

Паулин стояла над ней.

– Всё справедливо. Я сохранила тебя. Я вернула тебя.

Она наклонилась.

– И я позволила тебе пасть перед тем, кого ты предала. Перед отцом.

Мордрагон молчал.

Но его тень – выросла. Раздвинулась по полу, будто живая.

Он протянул руку. Не физически – силой.

Пепел на полу дрогнул.

Элара задохнулась.

Её тело – всё ещё здесь.

Но душа… душа – задёргалась, как зверёныш, почуяв ловушку.

– Она не твоя, – сказал он. Тихо. Как будто знал, что услышит только Паулин.

– Нет. Она – моя слабость, которую я пережгла. – А значит – моя пища, – ответил он.

Душа Элары начала тянуться к нему.

Сначала медленно, затем – резким движением, как лоскут, сорванный с иглы.

Она заскулила. Глаза её тела расширились, как будто она чувствовала разрыв. Но он не тронул тело.

Он забрал душу.

Полностью.

Без остатка.

– Она будет мне служить, – сказал Мордрагон, – пока не искупит всё.

Паулин не ответила.

Он повернулся к ней.

– Не думай, что ты одна теперь умеешь возвращать.

Его голос был сух. Не угрожающий – просто напоминание:

– Я – смерть, которая не уходит.

Он исчез.

Не телом – временем.

Словно разворот времени проглотил его.

Остались тишина.

Тело Элары.

И Паулин – одна, с чужой оболочкой у ног и собственной яростью в груди.

Она не села.

Не дрогнула.

Только сказала, глядя в стену:

– Теперь ужин окончен.

ГЛАВА 13. Грёбанные игры

Она не твоя. Я – да. Но ты это забудешь.

Он вошёл без стука.

Как в старые времена. Как в её дом.

Но это уже не был её дом. Это был её смех – на его языке.

Паулин сидела, склонив голову, как будто рассматривала нож в руке – но в руках была только чашка.

И он уже чувствовал: приближение не даст ему власти.

– Ты играешь, – сказал он.

– Я всегда играю. Только теперь – в открытую.

Он медленно подошёл.

– Я не за этим.

– А за чем? За подтверждением того, что ты снова не контролируешь?

Он сжал челюсть. Не ответил.

Она встала.

Медленно. Без грации. Только с точностью человека, который знает, что за ним будут смотреть.

– Ты хочешь, чтобы я помогла тебе поймать Тессу? – спросила она.

Он кивнул.

– Конечно же нет, – ответила она.

И добавила – с таким спокойствием, что у него подкожный жар сжался:

– Но спасибо, что напомнил.

Пауза.

– Я ещё поиграю в Ориэллу.

Он не сдвинулся. Но внутри – что-то пошло трещинами.

Он ведь знал, что она способна.

Но сейчас… она не угрожала.

Она вошла в его поле – и начала сдвигать фигуры.

– Это вызов?

– Это ласка. Ты просто не привык, что я могу ласкать через боль.

Он подошёл ближе. Слишком. Почти касаясь. – Если ты сорвёшь всё – я не прощу.

– Ты уже не прощаешь. Ты ждёшь, чтобы я сорвала. Тогда будет за что прикасаться. Тогда – будет разрешение.

Он хотел сказать "заткнись", но её взгляд уже прошёл сквозь него, как нож, и нашёл ту часть Лирхта, которая всё ещё дрожит от того, что она знает его настоящего.

– Я не Тесса, Лирхт.

– Знаю.

– Она – фигура. – А ты?

Она наклонилась.

Губы – рядом с его ухом.

Голос – шёпотом, как пощечина:

– Я – доска.

И если ты не умеешь играть – я погребу тебя на себе.

И ушла.

А он остался.

В ней. До следующего хода.

Он хотел сказать ещё что-то.

Может быть – прижать её. Может быть – приказать. Но она уже уходила.

Почти у порога, она остановилась.

Ни обернуться, ни улыбнуться. Только голос.

Холодный, без эмоций, но такой, что кожа содрогается:

– Тот, кто первым найдёт её, тот и выиграл.

И ушла.

А он остался.

Со сжатыми пальцами, с пониманием, что отныне не он ведёт.

Она играет так, будто не проигрывала Он сидел за монитором.

Рассматривал карту распределения.

Пальцы – на столе.

Сознание – где-то в другом месте.

Он не спал. Вторые сутки. Не потому, что не мог. Потому что не имел права.

Сообщение пришло в 06:43.

Молча.

Без метки "срочно". Без тревоги.

Объект: Морель, О.

Статус: вернулась.

Поведение: в пределах нормы.

Допуск: подтверждён.

Место нахождения: корпус С, аудитория 4.

Он не отреагировал сразу.

Только посмотрел.

Долго.

Как на призрак, появившийся в рапорте.

Потом – встал.

Медленно.

Как будто понимал: всё, что он знал о правилах, уже устарело.

Дверь открылась, не скрипнув.

В коридоре – офицер. Молодой. Растерянный.

– Подтвердите. Морель…

– Вернулась, – сказал Лирхт.

– Но… её не было. Она пропала. Диагностическая запись… – Я знаю.

Пауза.

Офицер не уходил.

Он хотел спросить. Хотел что-то… Но не смог.

– Что вас смущает? – тихо спросил Лирхт.

– Она… слишком… нормальная. Слишком… Ориэлла.

Он кивнул.

– Именно.

И ушёл.

Не бегом. Не тревожно. А как человек, который понял: партия началась – и первый ход уже сделан.

ГЛАВА 14. Без команды

Она не участвовала ни в одном построении.

Не вставала по сигналу, не носила маркировок, не подавала руку старшим по звену. На плацу её не было. В списках – значилась. В структуре – нет. Она ходила по коридорам, будто стены сдвигались под её шаг. И никто не знал, откуда она взялась, кроме одного человека – и тот теперь жалел.

Ориэлла Морель сидела на парапете, поджав ноги, в расстёгнутой куртке, от которой ветер поднимал подол и показывал, что у неё даже нет военного нижнего слоя. Волосы собраны тяп-ляп, взгляд – рассеянный, лицо – скучающее. Она наблюдала за тренировками, как зритель за боем животных: без включения, без интереса. Только с лёгким намёком на брезгливость.

Команды звучали внизу. Курсанты выстраивались в тройки, отрабатывали захваты, движения, выброс энергии. Всё по уставу. Всё по линии. А она сидела над этим – как будто вообще не отсюда. И ни один наставник не посмел сказать ничего. Они знали: за её присутствием стоит приказ. Тот самый приказ, который подписал лично он.

Он – Лирхт.

– Ты подрываешь структуру.

– Я подрываю твоё терпение.

Она стояла, облокотившись о стену, руки в карманах, корпус расслаблен. Лирхт – напротив, с прямой спиной и выверенной паузой между словами. Он не кричал. Кричать было бы слишком дешёво.

– Каждый день, что ты здесь, без подчинения, рушит то, что мы строили. Они смотрят на тебя и думают: «Можно».

– Пусть пробуют. Посмотрим, на что хватит.

– Это не игра.

– Тогда не строй из этого церемонию. Я уже здесь. Меня не стереть.

Он шагнул ближе, и воздух в комнате стал плотным. Слишком узким для двоих.

– В первый день, – сказал он тихо, – я показал тебе, где живут мои. Я провёл тебя туда не потому, что ты была особенной. А потому что думал, что ты готова снова быть частью. – Ошибся.

– Да. Ошибся.

Тишина была не молчанием. Это был расчёт: кто скажет первым – проиграет.

– Ты не победила, – произнёс он наконец. – Ты просто не умерла.

– Этого достаточно, чтобы вернуться.

– Нет. Этого достаточно, чтобы пройти мимо. А ты осталась. Значит, теперь – по правилам. Или ты выходишь из строя. Окончательно.

– Если хочешь – выведи.

– Не дам тебе такой чести.

Он развернулся и вышел. Без угроз. Без приказа. Только с тем напряжением в плечах, которое бывает перед срывом.

Это случилось на третий день после разговора. Утром. Плац был залит светом, влажным от росы. Все были на своих местах, кроме неё.

Она снова сидела в стороне, теперь уже прямо на краю бетонной ступени, облокотившись на колено, глядя на отработку второго звена. Демонстративно.

Равноудалённо. Остальным казалось, что её не касается происходящее. Но каждый знал: именно её взгляд убивает концентрацию.

И тогда кто-то не выдержал.

Он был из четвёртого блока. Ростом с дверь, с руками, как плети. Умел бить. Не умел думать.

– Эй. Морель.

Она не ответила.

– Может, если ты такая хрупкая, тебе швабру в руки, а не пропуск на плац?

Некто в звене хмыкнул. Ещё кто-то дернулся, отводя глаза. Наставник молчал. Все ждали.

Ориэлла даже не повернулась.

– Ты глухая, сучка?

Теперь он подошёл вплотную. Стоял прямо перед ней, с тенью на лице. Ждал реакции. Ждал взрыва. Ждал хоть чего-то.

И она подняла взгляд.

– У тебя есть семья? – спросила она ровно.

Он нахмурился.

– Что?

– Мать. Отец. Кто будет получать твоё тело, если я сейчас его сломаю?

Он двинулся резко, хватая за плечо, и в этот момент всё закончилось.

Пальцы – в горло.

Колено – в солнечное сплетение.

Сила – не грубая, а точная.

Он не успел вдохнуть. Не успел закричать. Только рухнул, захрипев, с грязью на губах и мокрым страхом в штанах.

Она стояла над ним. Не торопясь. Не дыша чаще, чем нужно. В руке – его жетон, срезанный одним движением. Она даже не посмотрела, жив ли он.

– Второй раз, – произнесла она в тишину, – я не оставлю лица.

Жетон упал ему на грудь с глухим звуком.

Никто не шелохнулся.

Наставник отвёл взгляд. Звено – рассыпалось. А Лирхт, стоящий на балконе корпуса, смотрел на неё долго, без выражения. Как на трещину в фундаменте, которую сам же и допустил.

Она вернулась на ступень.

Села.

С тем же выражением, с которого всё началось.

Никто больше не пытался с ней говорить.

Потому что теперь это была не странная девушка без допуска. Теперь это была смерть, сидящая рядом.

Будни начали сворачиваться.

Они больше не были равны друг другу. Не несли устойчивости. Не предлагали предсказуемости. День сменялся не ночью, а сигналом, экстренной рассылкой, отчётом о потерях. Сначала – один инцидент. Взрыв на втором этаже административного корпуса. Официально: перегрев аккумуляторов. Неофициально: подрыв конструкции с направленным плазменным импульсом.

Потом – ещё один. Исчезновение курсанта. Камеры глохнут. Доступ замирает. Его находят через два дня – тело белое, как соль. Из глаз и ушей – следы внутреннего воспламенения. Кто-то шепчет про внутреннее оружие. Кто-то – про ритуал.

Никто не смеет сказать это вслух, но террор уже внутри периметра. И не находит ни лица, ни формы. Только последствия. Только осадок. Только страх.

Лирхт проводит расследование.

Он не доверяет техникам – отключает логгеры вручную. Не доверяет оперативникам – пересматривает плёнки сам. Комната, где он работает, похожа на сердце раненой машины: экраны, графики, пульсации. Он вычерчивает маршруты, сверяет дыхание теней, ищет тех, кто шёл не по прямой. Он почти не спит. Почти не ест. Но запоминает каждый кадр.

Ориэлла – тоже ведёт своё.

Не с ним. Никогда с ним. Она ходит, говорит, исчезает. Разговаривает с тишиной, наблюдает за теми, кто дышит иначе. Она знает, кто врёт. Кто прячет. Кто чувствует себя живым – слишком живым. Этих она отмечает. Иногда говорит с ними. Иногда – просто исчезает, и они потом надолго выпадают из системы. Она не играет с уставами. Её расследование – это допрос без слов.

И каждый день – она идёт в корпус B.

Готье встречает её ровно.

Без улыбок. Без тёплых слов. В лаборатории пахнет металлом, спиртом и чем-то ещё

– сладким, чуть кислотным, как будто весь воздух здесь пронизан памятью об ошибке.

Она садится в кресло. Закатывает рукав. Он вводит дозу. Паурель входит в кровь, как вино – с тишиной, с отдачей, с жаром.

Он ни о чём не спрашивает. И она не благодарит.

Всё это – часть нового ритуала: возвращение к власти через зависимость.

Лирхт знает.

Он не говорит. Он не спрашивает. Он просто стоит, каждый раз, когда она выходит оттуда – и смотрит ей в спину. Ни осуждения. Ни злобы. Только то самое глухое напряжение, от которого трескаются зеркала.

Он знает, что Готье даёт ей не просто обезболивающее, и она знает, что он знает.

Но он молчит.

Потому что если он скажет – она исчезнет снова. А он этого больше не выдержит.

Так и продолжается.

Теракты множатся. Убийства становятся точечными.

Ложь – постоянной.

И между ними – двое, которые не верят друг другу, но не могут уйти.

Потому что здесь, в Академии, идёт не обучение.

А война за то, кто первым даст слабину.

И пока она получает свою дозу – он теряет свою.

ГЛАВА 15. Ни приказа, ни допуска

Кампус опустел.

Сначала – лекционные залы. Потом – тренировочные поля. Один за другим исчезали голоса, сбивались маршруты, дезактивировались доступы. Те, кто выжил, кто остался в живых, получили неделю каникул – официально, по приказу Высшего совета. Формулировка была стандартной: «психоэмоциональная разрядка на фоне повышенной нагрузки».

На деле – это была пауза.

Между атаками. Между телами. Между вопросами без ответов.

Курсанты уезжали. В основном – к семьям, если они были. Или – в отведённые зоны восстановления. Внутри Академии оставались только трое. И каждый – по причинам, которые не были прописаны в уставе.

Она сидела на скамье в тени внутреннего двора, пила воду, не торопясь. Волосы заплетены небрежно, лицо – почти без маски, взгляд – не то усталый, не то окончательно освобождённый. Рядом лежала куртка, в карманах которой не было ни жетона, ни пропуска.

Он подошёл без тени. Просто возник, как всегда – слишком точно, чтобы случайно.

– Каникулы, – сказал он, не приближаясь ближе, чем нужно.

Она не ответила. Только поставила бутылку на колено и посмотрела в небо.

– Академия очищается. Корпуса закрываются. Необходимость твоего нахождения здесь – закончилась.

Слова были сказаны спокойно. Без угрозы. Но с той железной фиксацией, с которой забивают последний гвоздь.

Она молчала. Лицо не дрогнуло.

Он позволил себе усмешку. Почти невесомую.

– Теперь ты здесь быть не можешь.

Она посмотрела на него. Ни возражения. Ни демонстрации боли. Только короткий кивок. И в голосе – не ответ, а напоминание:

– Значит, есть время провести с семьёй.

Он не среагировал сразу. Пауза длилась долю секунды, но этого хватило.

Потому что в этих словах не было благодарности.

Не было уступки.

И главное – не было его.

Он понял: она говорила не о нём.

Утром её уже не было.

Комната – чиста.

Карта доступа – обнулена.

На столе – ничего. Даже воздуха.

Лирхт стоял в дверях, смотрел на пустое пространство и знал: она ушла не в отпуск. Не в бегство.

Она ушла – дальше.

И он не знал, куда.

Город не знал, что она вернулась.

Мимо проходили школьники. Пары. Дроны. Машины с эмблемами местной власти. Всё было как раньше – но иначе. Она шла по улочкам, где когда-то звучал смех.

Теперь – только ветер. Только реклама на экранах. Только чужие голоса, которые не могли её узнать.

На ней была гражданская куртка, шарф, натянутый на подбородок, и мягкая походка человека, который не хочет запомниться. В руке – телефон, в памяти – план.

Она останавливалась у каждого угла. Вглядывалась в окна. Слушала. Не потому что боялась – потому что слышала другое.

Атаки не были случайны.

Сначала она думала, что всё это просто расчистка. Пугающие вспышки без адресата. Но потом – выстроила. На карте. Красным. Точками. Один, два, три, четыре…

Пятно в центре.

Затем – лучи.

Система была слишком точной, чтобы быть импульсивной. Слишком симметричной, чтобы быть просто болью. Всё, что происходило в кампусе – было началом фигуры. Не круга. Не спирали. Звезды. Пятиконечной. С обязательным финалом в центре.

– Они вычерчивают что-то, – произнесла она вслух.

Прохожий рядом не услышал.

В это же время – в другом конце города – Лирхт держал ту же карту.

Карта была выжжена на экране – старая тактическая сетка над наложенными координатами. Он просматривал кадры камер, цифровые отчёты о сбоях, схемы доступа. И снова, и снова – одни и те же точки. Он вычёркивал тех, кто не был связан. Исключал версии. Удалял шум. И потом – увидел.

Простая фигура. Пугающая – в своей правильности. Как будто кто-то не просто убивал. А рисовал.

– Нет… – прошептал он. – Это не рандом. Это метка.

Он встал. Облокотился на стол. Закрыл глаза.

Внутри – сжалось.

Если он прав – центр ещё не поражён. Но готовится. И тогда… Паулин остановилась на перекрёстке. Села на лавку. Достала карту снова.

Она уже не смотрела на детали. Она чувствовала их.

– Следующий будет здесь, – произнесла она. Голос – тихий. Грудной. Безэмоциональный.

Внутри – улица между старым банком и медицинским блоком.

Точка схождения линий. Глаз у звезды.

Она знала.

Она пришла сюда не гулять.

Она пришла – встретить следующий шаг.

И тот, кто рисует этот узор, уже знает, что она видит его руку.

Ветер усилился.

Она стояла на перекрёстке, всматриваясь в здание напротив. Старый банк. Слишком пустой для этого часа. Слишком тихий. Рядом – медицинский блок, окна которого отражали свет не от солнца, а от чего-то иного, более искусственного. Воздух – стал плотным, как перед бурей.

И в этом воздухе – она увидела его.

Он шёл вдоль противоположного тротуара. Спокойно. Плечи напряжены, взгляд вперёд. Не смотрел по сторонам. Но она знала: он тоже понял.

Паулин сорвалась с места.

Бежала через улицу, не замечая сигнала, машин, прохожих. Всё исчезло. Осталась только эта точка. Только этот момент.

Он повернулся в тот самый миг, когда она оказалась в десяти метрах.

Они смотрели друг на друга, как будто весь мир обнажился, остался только голый нерв.

– Это центр, – сказал он. – Я знаю.

Они не шевелились.

Между ними было ещё несколько шагов.

Но никто не делал их. Потому что сейчас шаг – это спуск курка.

– Всё уже началось, – произнёс он.

– Нет, – ответила она. – Всё только свернулось в точку.

Пауза.

И в этой паузе – они оба поняли.

Отсчёт пошёл.

– В любом случае, – сказал он, не отводя взгляда, – Ориэлла окажется в тюрьме.

Она ничего не ответила.

– Это неизбежно. – Знаю.

Он медленно выдохнул.

– Но то, что она исчезнет оттуда – это уже совсем другой вопрос.

И теперь она посмотрела на него по-настоящему. Без усмешки. Без защиты. Почти с уважением. Как на того, кто впервые сказал вслух то, что не осмеливались даже подумать.

– Значит, ты всё ещё веришь, что меня можно посадить?

– Нет. Я верю, что система попробует.

– Система умрёт.

– Возможно. Но до этого – она попытается.

Он подошёл ближе. Один шаг. Достаточно, чтобы ветер с его стороны смешался с её.

– Когда всё начнётся, – произнёс он, – не вставай у меня за спиной.

– Не волнуйся, – сказала она спокойно. – Я не буду за твоей спиной.

Она чуть наклонилась.

– Я буду смотреть тебе в лицо, когда ты примешь решение.

И тогда – треснуло. Уже по-настоящему.

Где-то над зданием. Или внутри. Или в них обоих. Они оба развернулись одновременно.

Счёт обнулился.

ГЛАВА 16. Кто ведёт – тот несёт

Подготовка началась без приказа.

Лирхт знал: формальные указы в таких делах приходят слишком поздно. Он просто вошёл в зал оперативного планирования и стал отдавать распоряжения. Без лишних вступлений. Без протокола.

В течение дня сменили карты допуска. Выключили камеры в трёх блоках.

Дублирующие точки связи были переведены на ручной режим. Те, кто понимал – не спрашивали. Те, кто не понимал – просто исчезли из ротации.

Официально – тренировочные сборы. Неофициально – последняя проверка перед внутренним ударом.

– Мы не ловим цель, – сказал он. – Мы ловим руку.

Паулин строила своё молча.

Она не собирала людей, не назначала схем, не чертила границы. Её работа шла без следов.

В лаборатории Готье, в архивных тоннелях, в старых лифтах, которые давно не открывались. В каждом месте, куда никто не заглядывал – она оставляла метку. Не сигнал. Предупреждение.

Ей не нужна была помощь.

Ни от Лирхта.

Ни от Готье.

Ни даже от собственной семьи.

– Это мой долг, – сказала она однажды. – И моё право.

В один из вечеров она стояла на крыше.

Город под ней гудел – как машина с перегретым двигателем.

Глаза смотрели вниз, но мысли были в другом месте. В центре. В том, что начнётся.

Сзади послышались шаги. Она не обернулась. Узнала сразу.

– Я думаю, тебе нужен помощник, – сказал Лирхт, с лёгкой усмешкой.

Она повернула голову, чуть нахмурившись.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно, – он кивнул в сторону выхода. – Входи.

В дверном проёме появился Максвелл Арденс.

Молодой. Неуверенный. Чистый настолько, что на его фоне город выглядел исписанным архивом.

Паулин закатила глаза.

– Господи… этот что ли?

Она повернулась к Лирхту, как будто он продал её за мелочь.

– И зачем мне вообще помощник?

Максвелл, не сбившись с дыхания, шагнул ближе.

– Ты мне кое-что должна. Помнишь?

Она замерла.

Ненадолго. Но тишина стала другой.

– Да, – сказала она наконец. – Да, я помню.

И добавила, уже почти с сожалением:

– Извини, мальчик.

Из неё вырвалось нечто.

Не свет. Не дым. А нечто, что пахло металлом и старой болью. Тень – мужская. Узкая, высокая. Без лица. Но с узнаваемым силуэтом.

Максвелл не двинулся. Только прошептал:

– Папа?

Тень кивнула. Не по-человечески. Медленно, как если бы время больше не принадлежало плоти.

Паулин стояла спокойно. Не дрожала.

– Я не разрушила его, – сказала она. – Просто удержала. Он был не готов уйти. А ты был не готов остаться без него.

Максвелл закрыл глаза.

– Спасибо, – сказал он.

И в этом голосе было не облегчение, а тяжесть.

Тень посмотрела на сына в последний раз. Потом – отступила. И вернулась в Паулин.

Без сопротивления.

Без вспышки.

Как будто всегда жила там.

Позже, когда Максвелл ушёл, Лирхт остался.

– Ты могла отдать ему душу.

– Нет, – ответила она. – Душа – не плата. Душа – это якорь. Он бы потонул.

– Он теперь будет рядом.

– Но уже не за отца. А за себя.

– Он всё равно не готов.

– Никто не готов, – сказала она. – И никто не получает второй шанс просто так.

Они разошлись в разное время.

Он – на юг.

Она – в центр.

Там, где будет удар.

Где не будет пощады.

Где всё станет видно.

Он задержался. Не ушёл сразу, как другие.

Максвелл стоял на пороге, словно колебался, но в голосе звучало уже не мальчишество, а чтото, почти взрослое:

– Слишком много времени прошло. Ты не знаешь больше этот мир.

Паулин прищурилась. Не злобно – устало. Как смотрят на человека, который надел чужую форму и думает, что стал солдатом.

– Думаешь, ты знаешь?

– Я здесь. Я внутри. Я вижу, как всё изменилось. Ты – нет. Ты играешь по старым правилам. А тут уже никто не играет. Тут просто выживают.

– Красиво сказано, – хмыкнула она. – Но ты всё ещё говоришь не со мной.

– Тогда с кем?

– С ним, – голос её стал жёстким. – Ты не мой помощник. Ты помощник моего мужа. А это значит – ты всегда будешь стоять не напротив меня, а чуть сбоку. Чтобы в нужный момент вонзить иглу.

Максвелл побледнел.

– Это несправедливо.

– Жизнь вообще не подписывала с тобой контракт на честность.

Она прошла мимо, но он поймал её взгляд.

– Я не прошу быть рядом. Но я – здесь. И я буду помогать.

– Нет, – сказала она тихо. – Ты будешь наблюдать. Это максимум, что я разрешаю. Я слишком устала от союзников с двойной лояльностью.

Он сжал кулаки.

– Тебе не обязательно всё делать одной.

Паулин повернулась. Глаза – холодные, как отражение стали.

– А если обязательно?

Он замолчал.

Пауза. Воздух между ними – острый, как перед грозой.

– В следующий раз, когда решишь быть героем, – сказала она, – вспомни, что твой отец умер не за то, чтобы ты был рядом со мной. Он умер за то, чтобы я осталась одна. И не сломалась.

– Это… жестоко.

– Это правда.

Она пошла прочь, не оборачиваясь.

Максвелл остался стоять – и, впервые, не знал, на чьей он стороне.

Внизу город шептал.

Схемы были расставлены.

Контуры выгорели на стекле.

Паула возвращалась к себе – не в общежитие, не в казарму, не в дом.

К себе – туда, где хранились чертежи. Схемы. Местоположения. Где всё складывалось в звезду.

Оставалось сделать только последний шаг.

Но и Лирхт уже чувствовал – она близко.

Следующий удар мог случиться в любой момент.

И вопрос больше не в том, кто первым схватит тень. А в том, кто из них готов убивать раньше.

ГЛАВА 17. Переговорщик вне плана

Операция началась в 04:32.

Южный сектор.

Старое административное здание, построенное ещё до войны. Три этажа, восемь лестничных шахт, один внешний лифт. Сейчас – глухая крепость. Внутри – группа боевиков. Во главе – Тесса. Лирхт вёл операцию лично.

В тени бетонных стен, без флага, без обозначений. Только с картой, на которой красным маркером были обведены этажи, заминированные узлы и вентиляционные люки.

Окна затемнены. Электросеть отключена. Связь – ручная, сегментированная. Все знали: если не успеют – здание обрушат.

Они ждали выхода.

Но не дождались.

Вместо этого пришло сообщение:

«У нас – шестеро. Этого достаточно. В здании – девять живых. Пять из них – ваши. Один – с кодовым знаком. Если попытаетесь войти – начнём с него. У вас триста секунд.»

Он сжал челюсть.

– Тесса, – произнёс тихо.

– Подтверждено, – кивнул стоящий рядом офицер. – Она внутри. Лицо опознано через тепловизор.

– И заложники?

– Четверо – связные. Один – офицер канцелярии. Остальные не из наших. Возможно, местные подрядчики.

Он молчал.

Открыл таймер. 297. 296. 295.

– Группа «Три» – контроль периметра. Никто не стреляет без сигнала.

– Сэр, они вооружены. Если они начнут…

– Я знаю, что будет, если начнут. Именно поэтому вы ждёте. Это не бой. Это шахматы.

В этот момент послышался звук. Шорох шин. Гуд двигателя.

На границе периметра остановился чёрный мотоцикл.

Она приехала.

Паулин сбросила шлем, не глядя на солдат. Кожа на ней – как броня. Лицо закрыто очками, но походка узнавалась сразу.

Она шла к Лирхту, как будто именно он был здесь второстепенным.

– Долго ещё собираетесь пялиться в здание?

– Не твой сектор, – холодно сказал он.

– Мой город.

– Здесь операция.

– Здесь – мои метки. Я оставила их неделей раньше, чем ты сюда пришёл. Просто ты не заметил.

Он знал, что это правда. И от этого злился сильнее.

– У нас заложники. У нас Тесса. У нас триста секунд.

– У вас – слишком много «у нас».

Она остановилась.

– Я пойду внутрь.

Он сделал шаг вперёд.

– Ты даже не знаешь, как они устроили оборону.

– Я не собираюсь прятаться.

– Они стреляют без предупреждения.

– А я – разговариваю без разрешения.

Он схватил её за плечо.

– Это не твоя роль.

– Ошибаешься, – ответила она. – Я – переговорщик. Просто вне плана.

Паулин подошла к внешнему входу. Солдаты расступились. Кто-то попытался было остановить, но Лирхт поднял руку – не сейчас.

– Открыть шлюз.

– Но…

– Она идёт туда одна. Мы не мешаем. Пока.

Металл скрежетнул.

Дверь открылась.

Тишина внутри – вязкая, как кровь в замкнутом сосуде.

Она шагнула в темноту.

Таймер на запястье Лирхта продолжал считать.

241.

240.

239.

Он смотрел в узкий проём.

И впервые за день подумал:

Если она не выйдет – я сожгу всё здание. С заложниками. С Тессой. С собой.

Потому что если Паулин погибнет – никакой операции уже не будет. Будет только чистка.

Тишина внутри здания была глухой. Не как в бункере – как в гробу.

Паулин шла уверенно, не прикрываясь. Каждый шаг звучал громче, чем должен. Стены впитывали звук. Воздух тянулся гарию – не свежей, не острой, а застоявшейся. Остатки последнего штурма.

Она прошла первый коридор. Второй. Мимо выбитого терминала, мимо граффити на стене:

символы, которых здесь не должно быть. Метки, оставленные чужими. И чужими же не понятые.

Повернула в боковой зал.

Не замерла. Не сбавила темп. Просто позволила – случиться.

Из тени вынырнул силуэт. Резкий, с заточкой в руке. Молодой. Слишком юный для убийцы, но уже не мальчик. Он прыгнул в глухую тишину, целясь ей в горло.

Она развернулась не резко – технично. Коленом вперёд, корпусом в сторону. Перехватила руку, вонзила локоть под ребро. Затем – движение шеей, как будто вздохнула, и нож оказался у неё.

– Ты бы мог быть лучше, – сказала она.

И вонзила лезвие под подбородок.

Тело рухнуло на пол, как мешок с кровью.

Она подошла к окну, распахнула его и – не маша, не делая пафоса – просто подняла руку. Одна секунда. Один жест. Затем исчезла в глубине здания.

Лирхт увидел.

И не сказал ни слова.

На третьем этаже было теплее. Там сидели двое.

Тесса – облокотившись на спинку сломанного кресла. Лицо – не как у ученицы, не как у солдата. Лицо того, кто всё понял слишком рано и слишком глубоко. И рядом с ней – второй. Старше. Взгляд – тяжёлый, спина напряжённая. Брат убитого.

Они услышали шаги.

Паулин вошла спокойно, руки свободны. На сапогах – кровь. Не пыталась её скрыть.

– Вы поздно, – сказала Тесса, без приветствия.

– Я вовремя.

– Мы убьём их, если они войдут. – Они не будут входить.

Тесса прищурилась.

– Почему?

Паулин посмотрела на второго.

– Потому что я только что убила твоего брата.

Он сжал кулак.

– Ложь.

– Нет, – сказала она. – Просто не трагедия. Он напал первым. Я ответила.

Пауза.

Тесса резко встала.

– Ты пришла сдаваться?

– Нет. Я пришла дать вам шанс. – Какой ещё шанс?

Паулин подошла ближе. Остановилась у стола. Поставила ладони на поверхность. Голос стал тише, но холоднее.

– Твою группу собираются штурмовать через чёрный ход. Вычислили схему вентиляции, отключили датчики. Сигнал уже ушёл. Через три минуты вас разорвут.

Вторая пауза. Длиннее.

Секунда напряжения. Потом:

– Откуда ты знаешь? – тихо спросил брат.

– Потому что я стою здесь, а не бегаю по крыше. Потому что я говорю с вами, а не кричу в динамик.

Тесса закусила губу.

– Это блеф.

– Возможно, – кивнула Паулин. – Но ты не узнаешь до тех пор, пока не станет слишком поздно.

Она выпрямилась.

– У тебя есть минута. Или ты выходишь сама – и я гарантирую, что тебя не убьют.

Или ты остаёшься – и умираешь так же, как он. Без имени. Без таблички. Без смысла.

Брат вскочил.

– Это ловушка.

– Всё – ловушка, – сказала она. – Добро пожаловать в игру.

Тесса не ответила.

Но взгляд её дрогнул.

Тесса опустила глаза.

Они говорили правду – не потому что были честны, а потому что были усталые. Уставшие от игры, в которой никто не выигрывает. Она посмотрела на брата, затем – на Паулин.

– Хорошо, – выдохнула. – Мы выйдем.

Брат вцепился в её руку.

– Ты не понимаешь…

– Я всё понимаю, – перебила она. – Он был моим. И он умер. Мне не нужно больше одного мертвеца.

Они медленно поднялись. Без оружия. Без защиты. Паулин не торопила. Не давила. Только смотрела – как хирург на операционном столе: без отвращения, но и без сочувствия.

– Вниз. Первое крыло. Окно у лестницы откроют через пять секунд. Медленно. Без слов.

Тесса кивнула. Они пошли.

Когда они вышли – тишина вокруг была такой, будто весь сектор затаил дыхание.

Лирхт смотрел на них, не поднимая оружия.

Солдаты – тоже. Никто не двинулся, пока обе фигуры не прошли границу внутреннего кольца.

Только тогда он поднял гарнитуру.

– Захват подтверждён. Четвёртый и шестой – зачистка. Без шума.

Из здания вышла Паулин.

Спокойно. Как будто просто шла за кофе.

Подошла к нему.

Сняла перчатки.

Вытерла руки о куртку. И – с самым безучастным выражением – сказала:

– Опять не поесть. Он нахмурился.

– Что?

Она хмыкнула.

– Опять человеческие отходы. А я так надеялась.

На фоне гудел город.

Где-то за линией горизонта вспыхнул свет. Мир возвращался в рутину.

Но в этот раз – не совсем.

Потому что теперь они знали: Паулин – не часть операции. Она – то, что приходит после.

ГЛАВА 18. Тот, кто разрешил

Камера была узкой.

Не тёмной – светлой. До боли.

Белые стены. Белый стол. Одна камера под потолком.

И два стула. Один – с привязками. Второй – свободный.

Лирхт сидел на свободном.

– Ты знала, что взорвёте северный вход?

Тесса молчала.

Губы сжаты, взгляд упрямый. В крови – остатки чужих идей.

Он не повышал голос.

Он не давил грубо. Только повторял.

– Ты знала?

– Я видела, как вы убивали своих, – выдохнула она. – Значит, я не должна молчать?

– Значит, ты должна быть мертва, – ровно ответил он. – Но почему-то не мертва. Почему?

Пауза.

– Потому что тебя вывела она?

Она не ответила.

Он медленно откинулся на спинку.

– Ты же знаешь, кто она. Правда?

– Это не важно.

– Это всё, что важно.

Он наклонился ближе.

– Она пришла туда не чтобы спасти тебя. А чтобы посмотреть, как ты сломаешься.

Тесса дёрнулась. Он продолжал:

– Я видел, как ты смотрела на неё. Сначала – как на спасение. Потом – как на судью.

– Она…

– Да. Она.

– Она не из вас.

– Нет, – сказал он. – Она – над нами.

Он открыл папку. На стол лёг снимок.

Замершее лицо. Шлем. Кровь на губах.

– Ты видела, как она убила твоего?

Тесса не ответила. Только посмотрела – в сторону. Почти в себя.

– Знаешь, – сказал Лирхт. – Я не думаю, что ты плохая. Я думаю, ты – ребёнок, которому дали слишком много огня.

Он собрал папку. Встал.

– Но теперь тебе придётся сидеть рядом с углями.

Он направился к двери.

И в этот момент она открылась.

Она вошла легко.

Как будто сцена уже принадлежала ей.

Ориэлла Морель.

Форма чуть расстёгнута. Волосы – как у выжившей после пожара. Взгляд – будто после трёх войн.

– Простите, можно?

Голос – льётся, как яд в меду.

Лирхт остановился.

– Здесь допрос.

– Здесь скука, – ответила она. – Я пришла добавить немного драмы.

Она подошла к нему.

Без пафоса. Без слов.

И поцеловала его.

Не нежно. Не агрессивно. Просто – как метку. Как то, что ставят на дверь перед штурмом.

Он не двинулся. Только выдохнул сквозь зубы:

– Не здесь.

– Где же ещё?

Тесса вскочила. Насколько позволяли ремни.

– Ты… сука.

Ориэлла повернулась.

– Здравствуй.

– Вот как ты на свободе? Через постель?

Паулин-Ориэлла рассмеялась.

Голос – низкий, спокойный, режущий.

– О нет. Я на свободе не из-за него. Я на свободе потому, что могу входить туда, где тебя уже похоронили. И выходить – не объясняясь.

Она подошла ближе.

– А ты – всё ещё спрашиваешь разрешения.

Тесса пыталась дышать спокойно.

Плечи дрожали, но голос оставался злым.

– Ты думаешь, он спасёт тебя? – прошипела она. – Он просто следующий. Все вы – пепел под ногтями.

Ориэлла чуть склонила голову.

– Нет. Он – просто свидетель.

Она обошла стол. Медленно. Как хищник, который знает, что жертва уже не убежит.

– А ты знаешь, что самое обидное?

Тесса молчала. Сжимала зубы.

– Что тебе всё равно никто не поверит.

– Что?

– Даже если ты будешь кричать, даже если выцарапаешь правду кровью по стенам. Все скажут: она – сумасшедшая. Предатель. Жалкая собака, которая лает, чтобы не слышать собственный страх.

Ориэлла остановилась напротив.

Склонилась к ней.

Сказала почти шёпотом:

– Но помнишь… мы сидели на лекции.

В третьем ряду. Осенний семестр.

Ты тогда встала – и яростно защищала Паулин.

Говорила, что её действия были оправданы. Что она не марионетка, а стена. Говорила, что она жива.

Тесса резко вскинула голову.

– Так вот.

Ориэлла выпрямилась.

На мгновение в комнате погас свет. Не буквально – внутренне. Что-то дрогнуло в воздухе.

Плечи женщины будто расправились, осанка изменилась. Голос – тот же. Но теперь в нём звучало настоящее:

– Ты не ошиблась.

И она сбросила облик.

Как кожу. Как маску. Без огня, без вспышек – просто исчез один взгляд, и появился другой.

Перед Тессой стояла Паулин.

Та самая.

С ледяными глазами. С насмешкой на губах. С голосом, который не надо было доказывать.

– Привет, – сказала она. И засмеялась.

Не громко. Не истерично. А так, как смеются боги, глядя на театральную постановку.

Тесса застыла.

На лице – не ужас. Не отвращение.

А то, что приходит после. Когда вера заканчивается.

– Ты…

– Да, – перебила Паулин. – Та самая. Та, кого ты защищала. Та, кого ты предала. Та, кто не умер.

И та, кто теперь будет рядом – пока ты гниёшь здесь.

Тесса не могла пошевелиться.

Словно внутри всё рухнуло – не от ужаса, а от осознания.

Паулин смотрела на неё, не приближаясь. Не нужно было. Всё уже было сказано.

Сзади послышалось движение.

Лирхт подошёл ближе. Скользнул взглядом от одной к другой. Молчал.

И наконец сказал: – Ты… шут.

Паулин обернулась.

В глазах – ни гнева, ни вызова. Только лёгкая, почти нежная насмешка.

– А ты… всё ещё зритель.

Она сделала шаг к нему.

Рука – почти невесомая – коснулась его плеча.

– Пойдём, любимый. Эта партия окончена.

Она наклонилась ближе, так, чтобы только он слышал:

– Предлагаю честную ничью. Пока ты всё ещё дышишь.

Он не ответил.

Но не оттолкнул.

Паулин снова склонила голову. В последний раз посмотрела на Тессу:

– И не вздумай умереть слишком рано. Мне ещё нужно посмотреть, как ты будешь молчать.

Затем – легко, как будто ничего не было, – она вернулась в облик Ориэллы.

Шелк волос. Уголки губ. Выражение лица – снова пустое, как у идеального клона.

– Пошли, – сказала она.

И потянула Лирхта за руку за собой, будто всё это был просто визит.

Прогулка. Игра. Очередной эпизод странной пьесы, в которой зрители всегда остаются без аплодисментов.

Камера снова наполнилась светом. Белым. Слишком белым.

Тесса сидела в тишине.

И впервые – не знала, кого она предала.

ГЛАВА 19. В тишине, где не прощают

Темнота была не пустотой – плотью.

Она спускалась медленно. Каменные своды дрожали под шагами, как если бы сами стены узнавали. Воздух – густой, с привкусом железа и глубокой древности.

Паулин прошла через зал факелов. Через арку, над которой была выгравирована фраза на языке, которого никто не учил: Noli ignoscere. Noli servare.

В комнате не было света. Только кровь.

Целый бассейн, вытесанный в камне. Тёмная, вязкая, почти неподвижная.

Она сбросила одежду, не торопясь.

Не как жрица. Как существо, которому уже не нужно быть человеком.

Ступила в воду.

Сквозь неё прошёл рябью шёпот. Не голос. Не зов. Просто: он знает.

Она погрузилась по шею. Закрыла глаза.

Сначала – тишина. Затем – прикосновение.

Как будто сам камень гладил плечо. Как будто её отец снова был рядом.

– Голодна, – произнесла она тихо. И он дал ей то, что просила.

Мясо.

Человеческое. Не освящённое. Не приправленное. Жёсткое, как правда. Горячее, как предательство.

Она ела медленно.

Без церемоний. Без оглядки.

Вышла из бассейна. Кровь стекала по коже.

Подошла к зеркалу – старому, с ржавыми краями.

На секунду увидела в нём Ориэллу. Потом – Паулин. Потом – Безымянную.

Она улыбнулась.

– Скоро, – произнесла.

– Скоро суд над Ориэллой. И этими… как их там. Плебеями.

Затем – повернулась.

В темноте появился силуэт. Высокий. Молчаливый. С глазами, которые не светились – а жгли.

– Спасибо, отец, – сказала она.

И поклонилась. Не как дочь.

Как наследница трона, на который не ступает свет.

Она стояла обнажённой, покрытая кровью, в центре чертога.

Силуэт отца возник не сразу. Он не выходит – он появляется, как если бы всегда был здесь.

Мордрагон.

Высокий. Безликий. В плаще, сотканном из теней.

Голос его – не голос. Давление. Камень, упавший в сердце.

– Ты вкушаешь плоть, как наследница.

Он смотрел на неё сквозь дым, сквозь вечность.

– Но не забывай: ты не выше боли. Ты – её орудие.

Пауза.

– Ориэлла была только маской.

Они – только крик. Суд – не для них.

Он сделал шаг ближе. И произнёс:

– Суд – для тебя.

Она не дрогнула. Только выдохнула. И прошептала:

– Тогда пусть будет честным.

Он коснулся её лба. Пальцем, которого не было.

И в этом касании – не благословение. Напоминание.

Однажды ты войдёшь сюда – не в одежде, а в прахе. Не с именем, а с приговором.

Но пока – он позволит ей уйти.

ГЛАВА 20. Суд, которого не будет

Зал был вычищен до предела. Камень, стекло, прямой свет, отсекающий тени. Ни гербов, ни флагов, ни знаков отличия. Только порядок, только линии. За столом – Лирхт, Шион, Вердиса и наблюдательница от Совета: женщина с лицом без возраста, без выражения, без признаков присутствия. Перед ними – трое: Ориэлла Морель, Тесса Эльм и Объект №17, обезличенный, связанный, с повязкой на глазах и пересушенными губами. Он был жив, но его дыхание уже звучало как отказ.

– Вы обвиняетесь в содействии подрыву безопасности, участии в террористической ячейке, уклонении от дисциплинарных предписаний и сопротивлении административному контролю, – проговорила наблюдательница, перелистывая бумаги, будто протокол был важнее самих фигур. – Сведения подтверждены. Идентификация установлена. Ответ ожидается.

Ориэлла сидела прямо. Тесса сжималась в кресле, как в капкане. Третий – молчал.

Когда Паулин вошла, зал не шелохнулся. Она не произнесла ни слова. Шла медленно, чёрное платье тянулось по полу, ожог на шее выглядел как клеймо. Она остановилась между обвиняемыми. Повернулась к Тессе. И не произнесла приговора – только фразу: «Скажи им. Пока можно».

И мир рухнул.

– Она не та, за кого себя выдаёт! – Тесса закричала, вскакивая. – Это не Ориэлла! Это… нечто! Она… говорит со мной ночью! Входит в сны! ВЫ СЛЕПЫЕ! Это не человек! Она манипулирует! Это она подстроила всё!

В зале запахло потом, жаром, хаосом. Один из охранников двинулся – укол наготове. Наблюдательница только кивнула.

– Тесса Эльм, – произнесла она, – на основании признаков нестабильности и угрозы общей безопасности – помещение в блок N, изоляция, с ограничением контактов. Без возможности обжалования до заключения экспертной комиссии.

– НЕТ! – визг, ломящийся через хрип. – Это ПАУЛИН! Она всё знала! Она – огонь! Она СМОТРИТ!

Ориэлла смотрела. Без улыбки. Без сожаления.

– Морель, – продолжила наблюдательница, – в связи с зафиксированными случаями атипичного поведения, диагностического рассогласования личности и фактом самоповреждений – госпитализация. Блок S. Отдел нейроизоляции. Без связи.

Ориэлла не ответила. Не моргнула. Только отвела взгляд в сторону – и встретилась глазами с Паулин. Тишина между ними была слишком человеческой, чтобы быть случайной.

Третьему не дали слова. Его казнь была уже подписана. Через 24 часа. Без имён. Без объяснений.

– Это не суд, – бросила Шион, не поднимая глаз от протокола. – Это ритуал.

Наблюдательница не ответила. Только сложила бумаги, как будто всё – закончено. Как будто никто не видел, что рядом стояла Паулин, молча, в полном сознании происходящего.

И тогда она повернула голову. Медленно. В сторону того, кто всё это позволил. Кто сидел спокойно. Кто не шевелил ни мускулом.

Лирхт.

Он поднялся. Не грубо. Не угрожающе. Подошёл к ней, медленно, как будто это был личный разговор, не сцена. Склонился чуть ближе, так, чтобы никто не слышал. И прошептал прямо в ухо:

– На ничью я не согласен. Я победил.

Он выпрямился и ушёл. Без оглядки. Без пафоса. Просто – как победитель.

А Паулин осталась стоять. С криками Тессы в ушах. С холодом на коже. С осознанием: он всё видел. Он не остановил. Он знал, что она придёт. И он устроил так, чтобы она проиграла – на глазах у всех.

И в этот раз – она действительно проиграла.

Он поднялся. Не грубо. Не угрожающе. Подошёл к ней – к Ориэлле – медленно, с выражением почти уважения. Как будто собирался поблагодарить. Он склонился, и никто не услышал, кроме неё. Его голос был тихим, шершавым, не громче шёпота, но именно он вонзился под кожу. Он на секунду задержался, глядя в её глаза. Не в Ориэллы – в её.

– На ничью я не согласен. Я победил.

И он ушёл.

Не с триумфом. Не спиной к залу. Просто – как тот, кто больше ничего не должен.

А она осталась. В теле Ориэллы. С расправленным плечом, с застывшей улыбкой, с криками Тессы, захлёбывающейся в собственной правде.

И с тем знанием, которое сожгло горло: он видел. он знал. и он позволил.

Палата была белой. Не как снег. Как больница.

Без окон. С подсветкой под потолком. Даже стены – не стены, а звукопоглощающая ткань. Слово, сказанное громко, в этом месте звучало как предательство.

Тесса сидела на полу. Платье пациента. Резинка на руке. Пластырь на шее. Пустой взгляд.

Ломкие ногти.

Она не кричала. Уже нет. Она шептала. Снова и снова:

– Она не та. Она не та. Она не та…

Когда дверь открылась, она не сразу повернула голову. Тени не должно было быть – ни визитов, ни гостей. Но фигура появилась. В белом халате. Ориэлла.

Тесса вздрогнула. Потом поползла назад, до самой стены. – Не трогай меня.

– Я не собираюсь, – голос был спокойным. Очень ровным.

Ориэлла подошла ближе. Села на край кровати. Смотрела на Тессу, как будто видела не испуганную девочку, а сломанную структуру.

Что-то в лице начало меняться. Медленно. Как сброшенный слой краски. Как тепло, сползающее с кожи.

Глаза стали другими. Темнее. Резче.

Черты – холоднее. Тоньше. Голос – чуть глубже.

– Ты была права, – произнесла она наконец. – Я не Ориэлла.

Тесса замерла.

– Тогда… кто ты?..

Паулин улыбнулась.

– Сегодня – ассистент. Медицинский.

Она встала.

– Сейчас запишу, что пациент идёт на поправку. Выходит в фазу адаптации. И нуждается в отдыхе.

– Нет… подожди…

– Мне нельзя здесь находиться. Я только проверяю уровень тревожности, – спокойно проговорила Паулин, надевая на себя халат, как маску. – Ваша реакция стабильна. Не агрессивна. Не опасна. Вы очень послушная, Тесса.

Дверь открылась снова. Надзирательша с планшетом посмотрела на Паулин, оценила, кивнула.

– Новая?

– Да. Я ассистент доктора Верди. Он просил проверить уровень когнитивной активности.

– А, хорошо. Только не задерживайтесь. У неё ночные всплески.

– Уже ухожу.

Паулин вышла. Ни капли спешки. Легко, точно, сдержанно. Как будто никогда не заходила.

Она вернулась вечером. В семейный сектор. Дом Альвескардов больше не пугал – он ждал.

Лирхт стоял у окна. Пальцы сжимали тонкую перчатку, не надетую – словно всё ещё выбирал, надевать ли маску. Он не обернулся, когда услышал шаги.

– Ты пришла.

– А ты меня ждал?

Он медленно развернулся.

– Нет. Я просто знал, что ты не удержишься.

Паулин подошла. На ней уже не было ничего от Ориэллы. Ни походки, ни взгляда, ни веса.

Она смотрела открыто – не как маска, а как я. Остановилась близко. Совсем. Почти касаясь.

– Хорошо, – сказала она. – Ты победил.

Он не ответил. Только выждал.

И тогда она наклонилась.

Поцеловала его. Тихо, без наигранности. Почти как отметку на металле.

– Мне это даже нравится, – прошептала она. – Ты так искусно отобрал у меня её лицо. Мне интересно, как долго они будут её искать.

Он смотрел. Молча. В его глазах не было ликования. Только сухое подтверждение факта.

– А ты? – спросил он. – Долго будешь прятаться?

Паулин улыбнулась.

– Нет. Я выйду. В собственном теле. С собственной историей. И тогда – начнётся следующий раунд.

И она ушла. Не по-женски. Не по-семейному. По-своему.

Паулин не ждала разрешения. Она просто пришла. Открыла дверь. Села.

На шее – тонкая полоска от предыдущего укола. Он даже не зажил до конца.

Готье был готов.

Ампула – на столе. Шприц – чист. Его руки – в перчатках. Но он никогда не был аккуратен. Он был точен. И в точности была власть.

– В шею снова? – спросил он.

– Да. Только не медли.

Он подошёл сзади. Откатил ворот платья. Его пальцы коснулись кожи.

Слишком нежно. Слишком интимно. Паулин молчала.

– Я скучал по этому, – прошептал он, медленно вводя иглу. – Когда ты снова стала собой, всё стало правильно. Это – я даю тебе силу. Не кто-то там. Не Лирхт.

– Ты даёшь мне яд, – ответила она. – Но иногда я хочу гореть.

Он усмехнулся.

– Вот за это я тебя и люблю.

Он не убирал пальцев. Даже после укола.

– Я чувствую, как оно входит в тебя. Каждый раз. Словно ты снова под моей кожей. Внутри.

Паулин встала. Обернулась.

– Ты слишком радуешься, что теперь ставишь не маске.

– А ты слишком молчишь, когда я делаю это. Не потому что слаба. А потому что хочешь, чтобы я продолжал.

Она подошла ближе.

– Ты не лекарь. Ты – тень, которую я кормлю. Пока не решу сжечь.

Он снова усмехнулся.

– Ты снова пришла. Добровольно. Это всё, что мне нужно.

Он не постучал. Просто вошёл.

Паулин стояла у зеркала. На шее – след, красный, свежий. Она не прятала.

– Он всё ещё вводит тебе это дерьмо, – произнёс Лирхт.

– Он знает дозировку. – Она не повернулась.

– Он трогает тебя. Систематически. Без разрешения. Он вгоняет в тебя своё вещество – и ты позволяешь. Знаешь, что это?

Контроль?

– Владение. В чистом виде. Только под видом медицины.

Паулин молчала. Он стоял сзади – близко, но не дотрагивался. Он не смел. Не позволял себе.

– Ты знаешь, что он это делает не ради стабилизации. Не ради уравновешивания. Он делает это, чтобы быть внутри тебя, – сказал Лирхт тихо. – Чтобы ты не забыла, чьё имя было первым в твоих венах.

Паулин обернулась.

– Ты слишком поздно пришёл, чтобы что-то остановить.

– Я не остановлю. Я заберу.

– Кого?

Он смотрел на неё долго. Без выражения. Но в глазах – напряжение, как у лезвия в момент удара.

– Тебя. Его. Всё. По очереди. Без пафоса.

– Поздно, – прошептала она.

– Нет, – ответил он. – Только началось.

Кто-то засмеялся.

Низко. Тихо. Но достаточно громко, чтобы быть услышанным.

Готье.

Он стоял, прислонившись к стене, как будто просто оказался рядом. Но он ждал. И слышал. Каждое слово.

– Заберёшь? – бросил он сквозь смех. – Попробуй. Только сначала вырежи моё имя из её крови.

Лирхт обернулся.

Глаза – острые, как лёд перед трещиной.

– Или ты думаешь, что я просто ставлю уколы? – продолжал Готье. – Я в ней. Постоянно. Я – её тепло, её ломка, её точка баланса. А ты – всё ещё стоишь снаружи.

Он улыбался. Без радости. Просто – демонстрируя.

– Она возвращается ко мне не потому, что хочет забыть. А потому что помнит. Меня.

Лирхт не двинулся. Только сжал кулак так, что хрустнули кости.

Паулин подошла к двери. Остановилась между ними. Взгляд – холодный.

Готье, – произнесла она спокойно, – ты не в ней. Ты под ней. Внутри – только я. И ты не знаешь, что я с этим сделаю.

И всё-таки она не остановила его. И не подошла к Лирхту.

А просто ушла. Без оглядки.

Лирхт остался.

С его яростью.

Готье – со своим смехом.

А она – с выбором, который был сделан ещё до того, как они вошли.

В коридоре стало тише. Тяжелее. Воздух сгустился. Лёгкие не наполнялись.

И тогда она её услышала.

– Паулин…

Шёпот. Тонкий. Как разрез.

– Он не любит тебя так, как я.

Паулин не двинулась. Не моргнула.

– Он смотрит – но не прикасается. А этот – трогает. Но чужой. Все они чужие.

Голос стал ближе. За ухом. Не изнутри. Не снаружи. Сбоку.

– А я – я вся из тебя. И я всегда рядом. Даже когда ты не хочешь. Особенно – когда не хочешь.

Паулин села. На подоконник. Спина прямая. Дыхание ровное. Но внутри – холод.

– Ему больно, – шептала Симба. – Сделай ещё. Сделай, чтобы болело больше. Я люблю, когда мужчины ломаются. Они потом слаще.

Тишина затянулась.

– Уйди, – прошептала Паулин.

– Уже внутри, – сказала она. – Я же часть тебя. Ты сама позволила.

– Нет.

– А кто принял укол с улыбкой? Кто поднял голову, когда игла вошла в кожу? Кто смотрел в глаза тому, кто хотел тебя забрать, и сказал – мне это нравится?

Паулин зажмурилась.

– Ты горишь, Паулин, – прошептала Симба. – Я чувствую. И мне так хорошо рядом.

Паулин открыла глаза.

Тогда смотри внимательно. Я сожгу и тебя. Если захочу.

Тишина. Только тень у зеркала дрогнула. Как будто кто-то уходил. Не проиграв – но затаившись.

Паулин осталась одна.

Снова.

Но теперь – уже не до конца.

ГЛАВА 21. Наследие

Готье работал молча. В лаборатории не было ни звуков, кроме тихого постукивания стекла, шума капель и дыхания, которое он сдерживал. Перед ним – расплавленные компоненты, стабилизатор, фильтр из серебряных нитей и кристаллизатор, который он модифицировал сам. Стеклянные пробирки стояли в ряд, как солдаты. Одну за другой он наполнял новым раствором: прозрачным на первый взгляд, но с оттенком зелёного света, который появлялся лишь под определённым углом. Paurel – формула, которую он совершенствовал годами. На этот раз он добавил связующий реагент – вещество, способное активировать участки мозга, отвечающие за эмоциональную зависимость. Связь. Привязанность. Подчинение. Всё, что невозможно было вырвать без боли. Он даже не улыбался. Только отмечал – дозы, реакции, задержки. Уравнения складывались в формулу власти.

Когда дверь открылась, он не удивился. Паулин вошла, как буря, без стука. С ногтями, окрашенными в чёрное. С лицом, на котором не было ни тени доверия. Только расчёт.

– Я чувствую, – сказала она сразу, – что ты что-то изменил.

Он повернулся. Его лицо было спокойно. Но рука – дрогнула.

– Прогресс, – ответил он. – Формула требует адаптации. Ты стала сильнее – её надо усилить.

Паулин подошла ближе.

– Ты усиливаешь не вещество. Ты усиливаешь то, что оно вызывает. Привязку. – Я не твой питомец, Готье. Не твоя кукла.

– Ты никогда не была куклой, – прошептал он. – Но ты же пришла. Значит, хочешь.

Она подошла к столу. Взяла одну из ампул. Держала в пальцах, как оружие.

– У тебя же целая армия. Обычные люди, ожившие куклы в царстве твоего отца. Твои братья. Твои сёстры. Играешься с ними сколько хочешь. – Зачем тебе я?

Он молчал. Взгляд – стеклянный. Внутри – пульсация.

– Ты ведь не закончил, – сказала она. Голос стал жёстким. – Не можешь. Ты всё ещё химичишь. Всё ещё хочешь добавить что-то новое. Даже сюда.

Она смахнула со стола три пробирки. Стекло разбилось, жидкость растеклась по полу. Готье вздрогнул – так, как не дрогнул бы от удара. Вскочил, схватил её за запястье.

– Не смей. Это результат месяцев. Это вещество, которое могло бы…

– Сделать меня твоей, – оборвала она. – Вещью. С зависимостью на твоё прикосновение.

Он смотрел на неё, дыхание рваное, взгляд – бешеный.

– Я не закончил, – прошипел он. – Ты не дала мне закончить.

Паулин вырвала руку. Сделала шаг назад.

– Я могу убить тебя. Прямо сейчас. И никто даже не вздрогнет.

– Тогда почему не убиваешь? – бросил он. – Почему стоишь?

Пауза.

– Потому что не хочу, – произнесла она наконец. И в этом голосе было не прощение. Не слабость. А признание – тяжёлое, ломающее. Побеждённая – впервые.

Он усмехнулся. Нервно.

– Вот и всё. Вот она – привязка.

Но Паулин вдруг остановилась у дверей.

– И что ты хотел туда добавить, Готье? – спросила она, не оборачиваясь. – В новый состав? Что ещё? Что бы сделало меня полностью твоей?

Он не ответил. Пауза стала ножом.

– А Люси? – спросила она. – Ты убрал из неё остатки моего вещества?

Тишина.

– Или она всё ещё ходит с фрагментом меня внутри? Сложенной дозой, привязкой, нуждой?

Он сжал челюсть. Лицо стало белым. – Я… дал ей другую формулу.

– Без моего следа?

Он не ответил. Она кивнула – медленно, с почти печальной ясностью. – Боишься, что уйдёт. Если забрать мой след – останется пустота.

Она взяла в руки последнюю ампулу. Поднесла к свету.

– Значит, всё, что ты строишь, – держится на осколке меня.

Она положила ампулу на край стола.

– Ты создал армию. Целый мир. А не можешь убрать одно: моё имя.

Она остановилась на полпути к двери. Повернулась, глядя прямо в него – как хирург в изъеденное опухолью тело.

– Ты не хочешь меня. Ты хочешь привязать к себе всех. Всех и сразу. Как будто боишься, что кто-то уйдёт первым.

Он хмыкнул. Смешок – почти детский.

– Ты что, ревнуешь?

Паулин подошла ближе. Лицо её стало ледяным.

– Мне мерзко. Даже не от того, что ты используешь меня. А от того, что ты используешь всех. Без разбору. Без меры.

Как будто если в тебя не смотрят – ты исчезаешь.

Он впервые отвёл взгляд.

– Я не ревную, Готье, – продолжила она. – Я просто впервые вижу, насколько ты пустой.

Ты не хочешь любви. Ты хочешь удержания. В любой форме. Даже в самой отвратительной.

Он хотел что-то сказать. Оправдаться. Возразить. Но не успел.

Паулин наклонилась – так, что он почувствовал её дыхание. – А я не вещь. Не капсула. И не трофей.

Она выпрямилась.

– Я ушла, Готье. И ты даже не заметил, когда.

Она уже повернулась к двери, когда он сказал:

– Нет. Ты не ушла.

Она остановилась. Молча. Без жестов.

– Мы подписали договор, Паулин. На крови. Не на эмоциях. Не на памяти. На том, что не смывается.

Он сделал шаг ближе, не угрожая – утверждая.

– Ты бы не согласилась на это просто так. Не поддалась бы. Не поставила бы печать – если бы не хотела остаться.

Значит, ты всё ещё здесь.

Она не повернулась. Только тихо засмеялась. Горько. Без радости.

– Ты путаешь след с решением, – произнесла она. – Я оставила кровь, да. Но не душу. Ты держишь только её – вещество. Но я уже не в нём. Не с тобой.

– А я вижу по глазам, – ответил он, – ты всё ещё помнишь, каково это – быть моей.

Паулин развернулась.

– Я помню. Чтобы больше не повторить.

Паулин остановилась у лабораторного стола. На его краю – новая ампула, чуть мутнее предыдущих, будто в ней уже скрывалось намерение. Она взяла её, поднесла к свету, посмотрела – не на формулу, на суть.

– Ты что, хочешь, чтобы твоё новое желание было вколоть мне ещё одну дрянь?

Он не ответил сразу. В глазах – колебание. Почти игра. Почти честность.

– Нет, – выдохнул он. – Не совсем.

Пауза.

– Но желание я придумал.

Готье вытащил из внутреннего кармана старый футляр. Кожа поцарапана, застёжка треснута. Открыл. Внутри – браслет. Тонкий, из чёрного металла с мерцанием. Наследный. Как кольцо на пальце Паулин.

– Отец дарил каждому из нас что-то своё, – сказал он. – Ты носишь кольцо Лирхта. А это – моё. Моё от него.

Он посмотрел на браслет, потом на неё.

– Я долго думал, что с ним делать. И вот – решил.

Он протянул браслет.

– Надень. Это моё желание.

Паулин приподняла бровь. Насмешка в глазах – как лезвие.

– Думаешь, я соглашусь, потому что это реликвия? Или потому что ты сейчас смотришь, как будто это обещание?

– Мне плевать, – произнёс он. – Это моё желание.

Я хочу, чтобы на тебе было не только его кольцо. Но и мой знак. Хоть где-то. Хоть как-то.

Она молча взяла браслет. Повертела в пальцах. В нём – тяжесть. Настоящая. Вещь не из сентиментов, а из воли.

Затем – медленно надела. Не на руку с кольцом.

На другую.

– Вот, – сказала она. – Твоя метка. Там, где я позволила.

Он не двинулся. Только смотрел. Слишком пристально.

– Ты не снимешь, – произнёс он.

– Возможно, – ответила она. – Или подарю его следующему, кто захочет навязать мне свою волю.

Он выдохнул. Горько. Тихо. Но в глазах – жила слабая искра победы.

– Это всё, что я могу от тебя получить?

– Нет, – сказала Паулин. – Это всё, что я решаю дать.

И ушла.

На левой руке – его браслет. На правой – кольцо Лирхта.

Наследие одного отца.

Но два разных подхода: дар и оковы.

Столовая встретила их холодным светом и гулом пустоты. За столом сидела только Шион – сосредоточенно перебирала бумаги. Люси – рядом. Глаза в тарелке, руки сложены. Лирхт – у окна. Как всегда.

Паулин вошла молча. Шла как всегда – будто всё под контролем. Но браслет на левой руке невозможно было не заметить. Он блестел в свете лампы, отражая не металл – власть.

Лирхт обернулся сразу. Его взгляд упал не на лицо, не на походку – на запястье.

– Что это?

Паулин не притормозила. Только села. Спокойно. Положила руки на стол. Браслет – на виду.

– Наследие, – произнесла она. – От отца. Через Готье.

Люси подняла голову. Замерла. Взгляд – сначала на Паулин, потом на Готье. И наконец – на Лирхта.

Он подошёл ближе. Медленно. Голос стал твёрже:

– Ты приняла?

– Да.

– Зачем?

– Потому что у нас один отец. Потому что это – долг крови.

Тишина. Плотная, как сжатый воздух. Люси зашевелилась. В голосе – дрожь:

– Ты… носишь то, что он дал тебе?

– Да, – спокойно ответила Паулин.

– А как же мы? – голос Люси стал выше. – Как же я?

Никто не ответил. Лирхт сжал челюсть. Он подошёл к Готье, резко, но не вытащив оружия – только голосом:

– Ты дал ей браслет. После того, как вколол своё вещество. После того, как пытался разрушить её. Ты думаешь, это – про привязанность?

Готье встал.

– Нет. Это про наследие. То, что ты слишком долго называл своим, было всегда общим. Она знала. Она не отрекается.

– Она отказывается говорить, что ненавидит тебя – но это не значит, что любит! – выпалил Лирхт.

– А ты? – Готье усмехнулся. – Хочешь, чтобы она надела кольцо – и забыла, кто ещё держал её в руках?

Люси резко вскочила.

– Хватит! Хватит! Вы оба смотрите на неё, как будто она – центр мира. А я? А мы? Я тоже была рядом! Я тоже…

Она осеклась. Взгляд упал. Потом – снова на браслет.

– Ты могла хотя бы спрятать его.

Паулин ответила:

– Я не прячу то, что приняла. Я не стыжусь наследия. Ты – можешь.

Люси дрожала. Губы побелели. Она вылетела из зала – быстро, почти не касаясь пола.

А Паулин осталась.

Браслет – на левой.

Кольцо – на правой.

И ни одно из них не дрожало.

Лирхт стоял напротив неё, лицо затянулось тенью. Он не кричал – он сгорал.

– Ты могла отказаться, – сказал он глухо. – Это не было обязательным.

Паулин отложила бокал. Медленно. Без театра.

– Ты ошибаешься. Это было обязательным. С самого начала.

– Почему?

– Потому что долг крови нерушим.

В зале похолодело. Не от ветра – от слов.

– Это древнее, – продолжила она. – То, что подписано не чернилами, а происхождением. Ты сам действуешь по тем же правилам. Только забываешь, когда речь обо мне.

Он шагнул ближе.

– Ты – не долг. Ты – выбор.

– Я ничего не выбираю. Я фиксирую. Вашу жадность. Ваше наследие. Ваши клейма. И ни одно из них не определяет меня – но я их не прячу.

– Потому что боишься?

– Потому что знаю цену.

Он молчал. Но в теле всё напряглось: руки, шея, дыхание – как перед рывком. Но он не двинулся. Не посмел.

Паулин посмотрела в глаза. Спокойно. И произнесла:

– Если хочешь быть тем, кто разорвёт долг крови, – будь. Но не заставляй меня делать это за тебя.

Он отвернулся. Не потому что сдался. Потому что понял: в этом раунде он проиграл не Готье. А обряду, старшему любого желания.

ГЛАВА 22. Без права на очищение

Он снова всё приготовил. Стол блестел стерильным блеском, ампула сияла в серебре, а шприц уже лежал в подогретом лотке. Готье стоял спиной, но слышал шаги – не торопливые, не тяжёлые. Выверенные.

Паулин вошла без стука.

Ни слова. Ни взгляда. Только подход – прямой, как лезвие. Она остановилась у стола, на секунду задержалась – и откинула волосы. Левой рукой. Браслет мягко заскользил по коже, звякнул о кость.

Готье поднял глаза. Она стояла с приподнятым подбородком, с обнажённой шеей, с безмолвным приказом в каждом движении.

– В шею, как всегда? – произнёс он, уже зная ответ.

– Да. – Она коротко кивнула. – Левую использую, чтобы держать волосы.

Он замер.

– А правую? – Голос был осторожным, почти интимным.

Паулин не улыбнулась.

– Не хочу марать её.

Он медленно подошёл. Его пальцы дрогнули, когда коснулись её кожи. Лёгкий холод, дрожание под гортанью. Он знал, что она слышит, как он дышит. Он знал, что это – не просто укол. Это – напоминание. И допуск.

Игла вошла почти без боли. Она не моргнула. Только выдохнула коротко. Как будто это – плата.

– Ты специально, – прошептал он. – Именно этой рукой. С браслетом. Чтобы я знал, кому ты позволила.

– Нет, – ответила Паулин. – Чтобы ты не забыл, чему ты принадлежишь.

Он медленно убрал шприц. Капля крови – одна – застывала у прокола. Он потянулся за салфеткой, но она уже опустила волосы – тем же плавным движением, тем же браслетом. – Спасибо, – холодно произнесла она. – В следующий раз – дозу не меняй. Я чую даже оттенки.

И ушла. Не поправляя платье. Не смотря на него. А он остался. Как всегда.

С её иглой. С её спиной. С её шеей – и невозможностью коснуться правой руки.

Он не должен был двигаться.

Не должен был хватать.

Но сделал.

В тот миг, когда она повернулась к двери, когда волосы уже закрыли прокол, а браслет мягко заскользил обратно на запястье – он шагнул вперёд. Резко. Неестественно. Как ломка. Как боль, превратившаяся в действие.

Схватил за локоть – правой рукой, без перчатки. Развернул. Ловко. Быстро. Почти грубо. Паулин даже не успела выдохнуть – только взглянуть.

В другой руке уже был шприц. Не тот. Новый. Ампула внутри – темнее. Не зелёная. Почти чёрная. Он не дал ей времени. Не дал ей понять.

Удар – точный. В вену на правой.

– Вот так, – прошептал он. – Теперь ты будешь использовать обе руки.

Он смотрел ей в глаза, пока вгонял вещество. Не отводил взгляда. И впервые – там не было игры.

Паулин не отпрянула. Не закричала. Только замирание. Мгновение. Молчание. Как перед обрушением.

Она медленно отняла руку. Смотрела – не на него. На шприц. Как будто в нём было имя, написанное не чернилами, а кровью.

– Ты… – голос был без эмоций. Ровный. Жёсткий. – Только что перешёл черту.

Он молчал.

– Что это было?

– Связка, – выдохнул он. – Не контроль. Не зависимость. Только закрепление. Новая формула. Ты почувствуешь позже.

Она медленно выпрямилась. Посмотрела на браслет. Потом – на руку с кольцом.

– Теперь они обе заражены, – произнесла она тихо. – Обе отмечены.

– Нет, – ответил он. – Теперь они обе твои.

Пауза. Лёд. Стекло.

Она не ударила. Не прокляла. Просто вышла.

Но в её походке была тяжесть. Как будто за ней теперь тянулось не два символа – а два капкана.

Он снова ждал у окна. Пальцы – напряжены, дыхание – ровное, будто всю себя он загнал в режим выжидания. Паулин вошла молча. На ней не было гнева, не было гордости. Только следы. Один – на шее, свежий. Второй – глубже, и всё ещё пульсирующий.

– Он сделал две, – произнесла она. – Первую – обычную. Вторую – новую. Без предупреждения.

Лирхт не понял сразу. Только посмотрел. Слишком долго. Слишком тихо.

– Что?

– Я сидела спокойно, – продолжила она. – Держала волосы, чтобы не марать руку с кольцом. Он ввёл первую. А потом – просто схватил. И вогнал ещё одну. Новую. Я даже не сразу почувствовала. Только потом – волна. Как холод, как ожог изнутри.

Он стоял неподвижно. Дыхание – уже неровное. Глаза – чёрные, как стекло перед ударом.

Он не ответил. Не задал ни одного вопроса. Только шагнул – к двери. Без жестов. Без слов. Открыл. Вышел.

Паулин не остановила. Только прошептала:

– Он в лаборатории.

Стекло треснуло первым. Потом – удар. Глухой. Точный. Без слов. Готье не успел обернуться. Лирхт влетел в лабораторию, как шторм, и в первый же миг разбил ему губу.

Кровь – мгновенно. Рука – на горле. Стол – перевёрнут. Пробирки – хруст под ногами.

– Две дозы? – прошипел Лирхт. – Без её согласия?

Готье отбился. Локтем – в рёбра. Подсечка – в ответ. Они упали оба. Без магии. Только сила. Только тела. Грязная, некрасивая драка. Всё, что между ними копилось, вышло в мышцах, в ударах, в срыве дыхания.

– Это не твоё дело! – выдохнул Готье, оттолкнув его. – Это между мной и ею.

– Она сказала – ты не спрашивал! – голос Лирхта был уже не голосом. Хрип. Боль. Удар в челюсть.

Паулин стояла в дверях. Не вмешивалась. В глазах – сталь. Она не пришла, чтобы спасать. Она пришла, чтобы удостовериться: ни один из них больше не забудет, чья шея была между их решениями.

Готье рухнул на пол. Лирхт – над ним. Кулак – снова занесён.

– Ещё одна доза – и я сломаю тебе руку, которой ты её держишь.

– Поздно угрожать, – выдохнул Готье. – Она уже с браслетом.

– Тогда теперь – с последствиями.

Лирхт поднялся. Повернулся. Ушёл, не оборачиваясь. С кулаками, красными от чужого лица. А в глазах – не победа. Только обещание.

А Паулин подошла к Готье. Присела на корточки. Смотрела сверху.

– Теперь ты использовал обе. И теперь – обе тебе ответят.

Готье с трудом перевернулся на спину. Кровь заливала подбородок, дыхание рвалось сквозь хрип. Его руки дрожали – не от страха, от ярости. От унижения. Но Паулин смотрела на него не с жалостью. Даже не с презрением. С тем тихим, знакомым холодом, который приходит, когда больше нечего бояться.

– Ты хотел привязать меня, – тихо произнесла она. – Через кожу, через металл, через тошнотворную иллюзию контроля. Но ты забыл главное. Я не забываю, кому позволила остаться рядом.

Она вытерла кровь с его губ подолом своей рубашки. Жест был не мягкий – хозяйственный, почти отстранённый.

– Теперь ты используешь всё, что у тебя осталось, чтобы почувствовать, что имеешь власть. Но Готье… – она склонилась ближе, – даже кольцо, которое мне подарил Лирхт, – я всё ещё ношу на той руке. А твой браслет – на другой. И знаешь почему?

Он едва выдавил:

– Потому что ты ненавидишь нас обоих.

Она усмехнулась. Губами, не глазами.

– Потому что я свободна. Даже сейчас. Даже здесь.

Она поднялась, прошла мимо перевёрнутого стола, мимо разбитых ампул и следов чужой драки, словно всё это было просто пылью. Прежде чем выйти, она остановилась в дверях.

– В следующий раз, прежде чем решишь что-то «вколоть» – спроси себя, не вгоняешь ли ты это в самого себя.

И ушла.

Позади остался только хруст стекла и тишина, в которой никто не был победителем.

Ночь наступила без звуков. Ни сов, ни ветра. Только странная тяжесть в воздухе. Лирхт лежал рядом, как всегда – сдержанный, напряжённый даже во сне. Его рука – на спине Паулин, почти незаметная, как точка опоры.

Она лежала молча, глядя в потолок. Свет не горел. Только бледное отражение луны вырезало их силуэты из темноты. Паулин не спала. Что-то тянуло изнутри. Не боль – но и не привычная ломка. Тело будто бы не принадлежало ей до конца. Слишком лёгкое. Слишком плотное. Внутри – словно что-то дышало отдельно.

Она пошевелилась. Осторожно. Лирхт вздохнул, но не проснулся. Тогда Паулин медленно откинула одеяло, села на постели, закрыв лицо ладонью.

И тут – почувствовала. Во рту. Что-то мелкое. Живое.

Она резко выдохнула – и не смогла. Воздух вышел с влажным шорохом. Пальцы поднесла к губам – и увидела: на коже, в слюне – крошечные, извивающиеся личинки. Белые. Прозрачные. Полупрозрачные.

Тело скрутило. Рвота подступила мгновенно, но не отравление – как будто изнутри что-то вырывалось.

Она упала на колени прямо на пол спальни. Дрожь прошла по спине. Из горла хлынула тёмная слизь – с ней, снова, личинки. Маленькие. Но живые. Их становилось больше.

– Лирхт… – прохрипела она.

Он проснулся мгновенно. Подскочил. Схватил её за плечи. Увидел – глаза расширились. Он не закричал. Только замер. Потом резко поднял её, перенёс в ванную. Свет – включился сразу. Белый. Яркий. Жестокий.

– Что это? – его голос дрожал. Не от страха. От ужаса, что это внутри неё.

Паулин задыхалась. Она сплюнула – снова личинки. Те, что падали на плитку, извивались, пытаясь уползти в тени. Некоторые сгорали прямо в воздухе, будто не могли жить вне её тела.

Она взглянула в зеркало. На губах – чёрные прожилки. Зрачки – расширены. Кожа – бледнее обычного. Она знала. Это не последствия обычного Paurel.

– Это он, – прохрипела она. – Готье. Вторая доза…

– Я убью его, – выдохнул Лирхт.

– Поздно, – тихо. – Оно уже внутри.

Она потеряла сознание.

Тело осело. Лирхт подхватил её. Горячее. Тяжёлое. Живое – но не только её жизнью.

Он не знал, что это. Но знал одно: она больше не одна. Внутри неё что-то проросло. И оно растёт.

ГЛАВА 23. Без антисептики

Он ворвался в лабораторию, как буря. Дверь ударилась о стену, отскочила, оставив вмятину. В его руках – Паулин. Бледная, без сознания, губы – почерневшие, с тенью слизи. Он не кричал – он рычал.

– Делай что-нибудь. Сейчас же.

Готье обернулся. На полпути между столами, с пробиркой в руке. На нём – не было халата. Только рубашка, закатанные рукава, шея в засохшей крови после драки. Он замер.

– Что с ней?

– Вторая доза. Твоя. Она извергает личинок, Готье. Слышишь? – голос Лирхта сорвался. – Она… сжимается внутри, как будто вынашивает нечто. Не ребёнка. Не жизнь.

Он положил её на холодный металл стола. Аккуратно. Слишком аккуратно – как будто боялся, что касание расколет её. Готье подошёл, взглянул – и впервые отвёл глаза.

– Это не должно было быть так.

– Но стало. – Лирхт схватил его за грудки. – Ты хотел привязать? Теперь попробуй отвязать.

Паулин застонала. Сквозь губы – хрип. Из уголка рта снова потекла слизь. Её руки дёрнулись, как у куклы с разорванными нитями. Кольцо на пальце – потемнело.

– Помоги ей, Готье, – прошептал Лирхт. – Не мне. Не себе. Ей.

– Мне нужна лаборатория. Закрытая. Герметичная. Ты не понимаешь, что она носит.

– Тогда объясни. Пока я не вдавил тебе череп в колбу.

Готье отступил, тяжело дыша. Его глаза – стекло. Внутри – страх. Но не за себя.

– Это была не просто новая формула. Это был… – он замолчал. – Фрагмент. Эмбрион связки. Связь, которую нельзя разорвать.

– Ты внедрил в неё живое?

– Не совсем. Но да. Это существо формируется из её крови. Из её силы. Оно питается ею. И отражает её. Оно… её тень.

Лирхт сжал кулаки. Но не ударил. Только выдохнул.

– Удали её.

– Это не опухоль. Не яд. Это уже часть её. Операция – равна расчленению.

Паулин открыла глаза. На мгновение. Они были не её. Чёрные. Без радужки.

– Готье… – голос был сиплый. – Внутри… оно поёт.

Лирхт отшатнулся. А Готье – замер. Вся кровь ушла с лица.

– Она слышит его, – выдохнул он. – Значит, оно созрело быстрее.

– Что это значит?

– Значит, выбора больше нет. Либо оно… – он не договорил. – Либо она.

Паулин снова пошевелилась. Резко. Вскинулась, будто в теле прорезалось новое звено. Рука – на край стола. Веки – опущены. Дыхание – сбивчивое, но осознанное.

Она села. Медленно. Подняла взгляд.

– Где он?

Готье не успел ответить. Она уже встала. Шатко – но встала. Лирхт потянулся, чтобы удержать, но она отбросила его руку одним движением.

Подошла к Готье. Плотно. На расстояние удара.

– Я предупреждала, – тихо.

Он смотрел на неё, не отводя взгляда. Ни страха. Ни раскаяния. Только усталость. Только странная, дикая связь, натянутая до предела.

И тогда она сделала это.

Ударилась лбом о его лоб – резко, точно, с глухим звуком кости о кость. Он не ожидал. Отшатнулся. Голову отбросило назад.

– Пусть у тебя тоже поболит, – прошептала она. – Как у меня сейчас.

Кровь выступила на её лбу. Едва заметная. Но настоящая.

Он выдохнул. Тихо. И впервые – не ответил.

Паулин стояла, дрожа. И всё же – прямо. Как будто в этот момент тело снова стало её. Хоть на секунду.

– Никогда больше не делай ничего без моего слова, – добавила она. – Даже если это будет последнее, что я скажу.

Готье кивнул. Молча. Но взгляд его был другим. Слишком тихим. Слишком живым.

А Лирхт стоял в тени. И знал: между ними что-то проросло – ещё до вещества, ещё до этой боли. Что-то, что теперь не выжечь.

Паулин зажмурилась. Провела рукой по виску. И вдруг выдохнула – не зло, не в ярости. А с усталой досадой:

– Вот дерьмо… – прошептала. – Этот голос громче, чем Симба и Безымянная вместе взятые.

Она села прямо на лабораторный стол. Кровь с губ уже подсохла, волосы сбились в беспорядок, но глаза – вновь её. Усталые, трезвые, цепкие.

– Только этого мне и не хватало, – добавила. – Новый сосед в голове. Без спроса. С песнями.

Лирхт подошёл ближе. Его рука легла ей на плечо. Осторожно.

– Мы вытащим это, – сказал он. – Что бы это ни было.

Паулин не ответила. Только посмотрела на шприц на полу. Долго.

– Ты создаёшь слишком многое, что не умеешь уничтожать, – произнесла она. – Пора научиться.

Паулин медленно повернула к нему голову. Губы – сухие. Взгляд – чистый, но без прощения.

– Это усиление, да? – произнесла она, почти шёпотом. – Той самой личинки, которую я уже однажды подавила?

Она перевела взгляд на Готье.

– Ты знал, что она осталась. Что она ждёт. И ты… подкормил её. Пробудил. Под предлогом «связки».

Готье молчал. Только пальцы сжались в кулак.

Она резко вдохнула, скривилась. Провела рукой по шее, будто что-то под кожей двигалось. – Господи… – прошептала она с досадой. – Опять этот зуд.

Пальцы – вдавились сильнее. Она почесала кожу чуть ниже уха, словно надеялась выдрать то, что шевелится внутри.

– Он будто специально ждёт, когда я устану, – пробормотала. – Или когда Готье рядом.

Она не посмотрела на него. Только усмехнулась коротко, почти беззвучно. В комнате повисло напряжение, как перед судом.

Лирхт подошёл ближе, сдержанный.

– Мы отрежем это. Любой ценой.

– Поздно, – отозвалась Паулин. – Оно уже не только во мне. Оно – обо мне.

На секунду – тишина. Лишь капля крови на полу, только шум лампы, и сухое дыхание Лирхта.

А потом – Готье рассмеялся.

Тихо. Низко. Сначала – как выдох. Затем громче. Искажённо. С надрывом. Голос сорвался, дрогнул, и вдруг стал похож на треск стекла, через который рвётся восторг.

– О, конечно… Конечно оно о тебе, Паулин. – Он говорил, как будто вкус ощущал.

– Как же иначе? Оно родилось из твоего упрямства, из твоей крови, из всех этих… – он повёл рукой, – подавленных вещей, которых ты не хочешь в себе признавать.

Он сделал шаг вперёд. Усмехнулся.

– Ты думаешь, я – безумен? А может, я просто первый, кто понял: ты – не носитель. Ты – источник. Оно живёт, потому что ты жива. Оно говорит, потому что ты молчишь. Оно царапает изнутри, потому что ты не позволила мне – прикоснуться.

Лирхт резко шагнул вперёд, но Паулин подняла руку, остановила.

– Нет, – тихо. – Пусть выскажется. Это… его исповедь.

Готье тяжело дышал. Волосы сбились, глаза – горели.

– Твоя кожа – пергамент. Твои вены – чернила. Я просто… записал. И теперь ты жалуешься на зуд?

Он снова рассмеялся. Горько. Почти по-детски.

– Дай мне ещё день, Паулин. Один день. И я покажу тебе, что зуд – это было лаской. Что существо внутри – это ещё не монстр. Что ты – давно не одна.

Паулин глубоко вздохнула. В её глазах мелькнула тьма и усталость.

– Если оно победит… – тихо сказала она, – убей меня. Я не хочу стать пленницей этого безумия.

Лирхт напрягся. Его лицо сжалось от боли и решимости.

– Нет, – твёрдо ответил он. – Пока дышишь – мы боремся. Пока есть жизнь – есть шанс.

– Ты не понимаешь… – её голос дрогнул. – Это не просто болезнь. Это конец.

– Это начало, – сказал он. – Я не дам тебе уйти. Не сейчас. Не так.

Паулин закрыла глаза. На миг. Потом открыла. Взгляд был полон тихого вызова.

– Тогда помоги мне остаться собой. Помоги не потерять себя.

Лирхт кивнул, сжимая её руку.

– Я не оставлю тебя одну.

Готье, стоящий в углу лаборатории, усмехнулся, с холодным блеском в глазах.

– Поцелуйтесь уже, – произнёс он с едкой насмешкой. – Вы любите делать это при мне, сладкие такие.

Паулин и Лирхт на мгновение замерли, не зная, как реагировать на этот выплеск цинизма.

– Ты вообще понимаешь, что сейчас происходит? – тихо спросила Паулин, не скрывая раздражения.

– О, конечно, – ответил Готье, – просто наслаждаюсь зрелищем.

Готье ещё раз усмехнулся, но в его взгляде уже не было шуток – только холод и безумие, которое страшно осознавать.

Паулин отступила на шаг, усталая, но несломленная.

– Эта война внутри меня – не только моя, – сказала она. – Ты создал врага, которого не победить одной силой. И нам всем придётся платить цену.

Она кивнула. Взгляд встретился с его – и на мгновение в темноте лаборатории вспыхнул слабый огонёк надежды.

За окнами уже начало светать. Мир за пределами этих стен не знал, что зарождается новая буря.

Но внутри неё – и внутри них – война только начиналась.

ГЛАВА 24. Изоляция

– Герметичная комната. С подавлением звука и температурной стабилизацией, – холодно произнёс Готье, вытирая руки. – Иначе ты сам не узнаешь, где она закончится, а где начнётся… оно.

Лирхт стоял у стены. Сквозь его пальцы скользала капля крови, оставшаяся от недавней драки. Он не ответил сразу.

Паулин сидела на краю стола, молча. Глаза – потухшие, но следящие. Она ничего не сказала. Даже не вздохнула. Она просто ждала. Как будто это было не о ней.

– Изолируй её, пока можно, – повторил Готье. – Ты же знаешь, что она не выдержит. Это не просто паразит. Это пробуждённая структура. Я дал ей всего один фрагмент, а она уже…

– Нет, – сказал Лирхт.

Готье замер. Мгновение – пауза. Как будто не расслышал.

– Что?

– Я сказал: нет.

Он шагнул ближе. Его голос стал тише. Опаснее.

– Ты хочешь, чтобы оно прорвалось в Академии? Ты хочешь, чтобы оно заговорило не только с ней?

– Я хочу, чтобы ты перестал думать, что всё это – твой проект, – бросил Лирхт. – Это не лаборатория. Это не игры, Готье. Это Паулин.

– Именно, – рявкнул тот. – Это Паулин. А значит, на кону всё. Потому что если она проиграет себе, ты не удержишь её взглядом. Не закроешь на ночь. Она вырвется. Она уничтожит. Не потому что захочет. Потому что не останется собой.

– А если она уже не собой? – спросил Лирхт жёстко. – Если ты сам это сделал?

Готье сжал челюсть. Скрип зубов стал слышен. Он посмотрел на Паулин – и впервые за долгое время не смог встретиться с её глазами.

– Она просила меня убить её, – тихо сказал Лирхт. – А я отказался. Не для того, чтобы потом закрыть её в камере, как животное.

Готье шагнул к нему. Близко. Глаза в глаза.

– Если ты не изолируешь её, ты потеряешь её.

Лирхт не отступил.

– Если я изолирую её – я потеряю себя.

Пауза.

Но Паулин их больше не слушала.

Она уже встала. Молча. Не глядя на них.

Пальцы прошли по стене, скользнули по краю стола. Шаг – один. Второй. Спина прямая, движения – текучие, словно она просто выходит в коридор подышать.

Они оба не сразу заметили. Только когда дверь закрылась.

– Паулин?

Ответа не было.

Коридор. Пустой. Запах железа. Свет – холодный.

Она шла. Неспешно. Но взгляд – как у зверя. Внутри – пульсация. Что-то царапалось под кожей, двигалось между лопаток, сползало по рёбрам.

Она свернула за угол. Там – техник. Молодой. Усталый. Несёт ящик с оборудованием.

Он не успел сказать "здравствуйте".

Её рука – на горле. Рывок. Он захрипел. Ящик упал. Металл – звонко. Глаза – в ужасе.

Она шептала что-то, но слов не было.

Просто жажда.

Просто инстинкт.

Зубы – в плоть. Гортань – хрустнула. Он дёрнулся, но слабо. Тело осело. Кровь – на полу. На её губах. На шее.

Она подняла взгляд.

Второй рабочий застыл в конце коридора.

– Не… – прошептал он. – Не надо…

Паулин смотрела на него. Молча. Всё лицо – в крови. Рука дрожит.

Но он не стал кричать.

Потому что знал: это уже не она.

Она вернулась сама.

Дверь в лабораторию отворилась медленно. Ни шума. Ни страха. Только капающая с пальцев кровь. Только шаги босых ног по линолеуму – влажный след, за которым шёл запах сырого железа.

Готье замер первым. Лирхт – позже. Они обернулись. И увидели.

Паулин стояла в проёме. На ней не было раны. Только чужая кровь. По губам, по шее, по груди. Глаза – потемневшие. В руке – что-то оторванное. Механическое. Похоже, она выдрала его из ящика техника.

Она бросила это на пол.

– Он не закричал, – сказала она. Голос – ровный. Как констатация. – Он просто… смотрел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.