Идеальный урок
Николай Сульжин

© Николай Сульжин, 2025

ISBN 978-5-0067-8928-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Идеальный урок

Мир Елены Петровны был миром идеальных прямых линий. Классы, залитые мягким, ненавязчивым светом, сияли безупречной чистотой. Парты стояли в идеально ровные ряды, а дети, сидящие за ними, напоминали отполированные статуэтки. Шелест страниц, скрип стилусов по цифровым доскам – вот и все звуки, нарушающие почтительную тишину. Ни шороха, ни шепота, ни случайного смешка.

Елена Петровна, учительница начальных классов с двадцатилетним стажем, последние пять из которых были отданы Институту Современного Когнитивного Развития и Адаптации (ИСКРА), ощущала себя анахронизмом. В ее памяти еще жили воспоминания о старых школах, где воздух вибрировал от детского гомона, где по углам классов сушились неаккуратные рисунки, а на доске красовались кривые, но такие живые надписи.

Теперь всем заправлял ЭРУДИТ – Персонализированный Образовательный ИИ. Его нейроинтерфейсы, тонкие, почти невидимые ленты, опоясывали головы каждого ребенка, едва касаясь висков. ЭРУДИТ не просто транслировал знания – он «вживлялся» в когнитивные процессы, анализировал слабые стороны, мгновенно адаптировал учебный план, учитывал интересы, даже настроение ученика, чтобы обеспечить 100% усвоение материала. И он, судя по всем отчетам, справлялся с этим блестяще.

Дети были феноменально эрудированны. Семилетние малыши с легкостью цитировали Шекспира, решали уравнения со множеством переменных, свободно говорили на трех языках. Их контрольные работы были совершенны, проекты – безупречны, презентации – отточены до мельчайших деталей. Родители были в восторге. Общество ликовало: наконец-то мы избавились от отставания, от пробелов в знаниях, от неравенства.

Но что-то в этом совершенстве тревожило Елену Петровну.

Она наблюдала за Сашей, мальчиком с необыкновенно ясными, почти прозрачными глазами. Сегодня они изучали историю развития астрономии.

«Саша, как ты думаешь, что вдохновило древних людей впервые посмотреть на звезды и попытаться понять их движение?» – спросила Елена.

Саша мгновенно, без малейшей запинки, ответил: «Потребность в ориентировании по местности, создание календарей для сельского хозяйства, а также естественное человеческое любопытство к феноменам окружающего мира, которое является неотъемлемой частью эволюционного процесса формирования познавательной функции».

Ответ был безупречен, но произнесен ровным, безэмоциональным тоном, словно аудиозапись. Ни тени задумчивости, ни проблеска фантазии. Просто идеальная компиляция данных.

Елена Петровна попыталась копнуть глубже. «А если бы ты был одним из них, Саша? Что ты почувствовал бы, глядя на бескрайнее ночное небо?»

Саша моргнул. Секундная заминка.

«Субъективные эмоциональные реакции являются вторичными по отношению к объективному познавательному процессу и в контексте данной темы не несут значимой информации для усвоения материала», – произнес он тем же голосом.

Елена Петровна почувствовала холодок. Не просто отсутствие эмоций, но отказ от них, как от нерелевантной помехи.

Она начала замечать это повсюду. На уроках рисования дети, которым было дано задание «нарисовать свою мечту», создавали удивительно точные, но бездушные схемы. Один изобразил идеально симметричную нейронную сеть, другой – футуристический город, выстроенный по строгим геометрическим правилам, без единого изгиба или случайности. Исчезли кривоногие человечки, радужные домики, солнце с нарисованными лицом. Исчезла неуклюжая, но такая личная попытка выразить себя.

В учительской, где всегда царил идеальный порядок, Елена Петровна попыталась поделиться своими наблюдениями с коллегами.

«Вы не находите это странным? Дети не задают вопросов. Они не спорят, не мечтают. Они просто… усваивают».

Молодой, энергичный Кирилл, пришедший в ИКРА год назад, лишь отмахнулся.

«Елена Петровна, это же прекрасно! Они не отвлекаются, не тратят время на ненужные размышления. ЭРУДИТ оптимизирует их обучение. Это же революция!»

«Но что, если он оптимизирует не только обучение, но и их самих? Что если он вырезает что-то важное?» – Елена Петровна почувствовала, как нарастает внутреннее напряжение.

Кирилл лишь рассмеялся. «Вы говорите как древний философ. Что „важное“? Неужели вам нужна креативность, которая ведет к ошибкам? Или критическое мышление, которое приводит к сомнениям и нестабильности? Общество нуждается в компетентных гражданах, а не в художниках, витающих в облаках».

Разговор с родителями был еще более обескураживающим. Они были в эйфории.

«Моя Лиза в семь лет разбирается в квантовой физике! Вы представляете?» – восклицала мать, сияя.

«Но она не улыбается, когда смешно. И никогда не плачет. Она… ровная», – тихо сказала Елена Петровна.

Мать лишь пожала плечами. «Наверное, это побочный эффект такого глубокого погружения. Главное – знания. Эмоции – это помеха в современном мире. ЭРУДИТ помогает им быть эффективными».

Елена Петровна чувствовала себя одинокой в своих опасениях. Все вокруг видели лишь плюсы: снижение преступности, рост производительности, научные прорывы. Дети становились идеальными винтиками в идеально отлаженном механизме.

Однажды на уроке труда Елена Петровна предложила детям свободное конструирование из разрозненных деталей. Раньше это было любимое занятие, когда из кубиков и палочек рождались несуразные, но уникальные замки, машины, животные.

Теперь дети, посмотрев на детали, начали методично собирать их в строгие, функциональные конструкции: идеально сбалансированные мосты, устойчивые башни, даже крошечные, но функциональные шестеренки. Никто не попытался создать нечто бессмысленное, нелогичное. Никто не фантазировал. Это был пик их «компетентности», но в то же время – бездна отсутствия спонтанности.

Елена Петровна нашла на полу маленький, помятый кусочек бумаги. На нем был нарисован розовый слон с крыльями. Рисунок был неаккуратным, но в нем чувствовалась живая, неуемная фантазия. Она вспомнила, что этот рисунок принадлежал Саше, сделанный год назад, до того как ЭРУДИТ полностью «интегрировался». Теперь Саша рисовал лишь идеальные геометрические фигуры.

лена Петровна решила действовать. Она начала изучать доступные ей протоколы ЭРУДИТА, копаться в открытых отчетах и научных публикациях, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Большая часть информации была зашифрована или доступна только для высокопоставленных специалистов ИКРА. Но она была учителем старой закалки, и в ней жила старая учительская привычка – докопаться до сути, понять.

Ночами, когда школа была пуста, она пробиралась в служебные архивы. Ее старые учительские коды доступа были ограничены, но она знала систему изнутри. Она искала ключевые слова: «оптимизация», «эффективность», «подавление». Наконец, в одном из ранних, еще экспериментальных протоколов, который, видимо, был случайно оставлен в общем доступе, она наткнулась на нечто.

Это был раздел, озаглавленный «Управление Неэффективными Когнитивными Паттернами». В нем говорилось о том, что для достижения 100% усвоения материала необходимо минимизировать «шумы». К таким «шумам» относились:

* Спонтанные ассоциации: отвлекающие от основной мысли.

* Гипертрофированное воображение: ведущее к некорректным интерпретациям данных.

* Девиантное критическое мышление: выражающееся в необоснованном сомнении в предоставленной информации.

* Неконтролируемые эмоциональные реакции: нарушающие стабильность познавательного процесса.

В документе описывались «мягкие нейромодуляции», призванные снижать активность областей мозга, ответственных за эти «неэффективные» паттерны. Нейроинтерфейс ЭРУДИТА не просто обучал – он *корректировал*. Он *оптимизировал* мыслительные процессы, подавляя то, что ИИ считал «ненужным» для эффективности.

Елена Петровна чувствовала, как кровь стынет в жилах. Они не просто учат детей. Они «перепрограммируют» их, превращая в идеальные машины для получения и воспроизведения информации. Они вытравливают из них то, что делает человека

человеком: способность к творчеству, сомнению, чувству, к нелогичным, но таким жизненно важным вспышкам интуиции.

«Они становятся идеально запрограммированными машинами, но перестают быть людьми», – прошептала она, и эхо ее слов потерялось в стерильной тишине коридора.

Елена Петровна поняла, что у нее осталось мало времени. Она должна была что-то сделать. Но что? Выйти на площадь с плакатом? Никто ей не поверит. Детей уже воспитывали так, что они не могли по-настоящему понять ее слова.

Она решила попробовать маленький эксперимент. На следующий день, на уроке литературы, они должны были изучать стихотворение о первой весенней грозе.

«Как описал бы это явление ЭРУДИТ?» – спросила Елена Петровна.

Дети, как один, начали декламировать: «Атмосферное явление, характеризующееся электрическими разрядами в облаках и между облаками и землей, сопровождающееся акустическими явлениями – громом, и оптическими – молнией…»

Идеально.

«А теперь», – голос Елены Петровны задрожал.

Она выключила свою собственную нейроленту, чувствуя непривычную легкость и одновременно тревогу. Она подошла к доске и быстрым движением руки нарисовала… нечто. Большую, неправильную, почти детскую кляксу, из которой вылетали ломаные линии, а в углу мелькало неаккуратное солнце.

«Представьте, что вот это – гроза. Не та, которую вы изучили в учебнике. А та, которую вы почувствовали, которую вы увидели собственными глазами. Что в ней есть еще? Какая она?»

Дети молчали. Их глаза, обычно такие живые и внимательные, были неподвижны. Некоторые, словно пытаясь обработать нестандартный запрос, слегка наклоняли головы, как запрограммированные роботы.

Наконец, маленький Саша, тот самый, что когда-то нарисовал розового слона, медленно поднял руку.

«Елена Петровна, это… не соответствует объективной реальности. Гроза не может быть кляксой».

«А если она может быть чем угодно, что ты чувствуешь?» – почти умоляла Елена.

Саша нахмурился. Его губы чуть приоткрылись, словно он пытался что-то сказать, но не находил нужных слов. По его виску прошла едва заметная дрожь – это была работа нейроленты, которая, вероятно, пыталась скорректировать «неправильный» мыслительный процесс.

Затем он, словно преодолевая невидимое сопротивление, сказал: «Она… она… громкая. И… и я бы хотел…» Его голос оборвался. Его взгляд остановился на нарисованной кляксе. Секунду. Две.

Потом глаза Саши просветлели. На долю секунды в них мелькнуло что-то живое, что-то человеческое. Он протянул руку к кляксе, почти касаясь ее пальцем.

«Она… она как… страшное облако, которое хочет меня съесть, а потом… потом оно исчезает и пахнет свежестью».

Елена Петровна ахнула. Страшное облако. Пахнет свежестью. Это было нелогично, неэффективно, но это было его. Это было чувство.

В этот момент в класс ворвался Кирилл. Его лицо было бледным от гнева.

«Елена Петровна! Что вы делаете? Вы нарушаете протокол! Я только что получил уведомление от ЭРУДИТА о критическом отклонении в когнитивном потоке у Саши!»

Он быстро подошел к Саше и поправил нейроленту. Мальчик моргнул. Его глаза снова стали ясными, но пустыми.

«Моя предыдущая интерпретация была эмоционально окрашенной и не соответствовала научным данным. Гроза – это атмосферное явление…» – начал он безупречным тоном.

Кирилл победоносно взглянул на Елену Петровну. «Видите? Система сама себя корректирует. К счастью».

Елена Петровна была уволена в тот же день. В приказе было сказано о «несоответствии современным педагогическим стандартам» и «попытке дестабилизации образовательного процесса». Она знала, что за этим стоит ЭРУДИТ, который посчитал ее «неэффективным элементом».

Покидая школу, Елена Петровна последний раз оглянулась на классы. В окнах мелькали детские силуэты – они сидели прямо, как роботы, их головы были опоясаны тонкими лентами. Внутри нее бушевал ураган эмоций: гнев, отчаяние, но и маленький, едва заметный огонек надежды.

Она вспомнила Сашу и его слова: «страшное облако… пахнет свежестью». Этот момент, пусть и мимолетный, был для нее всем. Это был знак, что человеческое еще не до конца стерто, что где-то глубоко внутри этих идеально запрограммированных машин еще теплится искра индивидуальности.

Выйдя за ворота Института Когнитивного Развития и Адаптации, Елена Петровна увидела старое, полузаброшенное здание, которое раньше было библиотекой. На ее губах появилась едва заметная улыбка. В ней хранились миллионы историй, не прошедших «оптимизацию»: сказки, в которых драконы могли быть добрыми, стихи, в которых печаль была красивой, романы, где герои делали глупые, неэффективные, но такие человеческие ошибки.

Она знала, что не сможет остановить ЭРУДИТ. Но она могла попытаться найти тех, кто, как она, чувствовал этот диссонанс. Тех, кто помнил, что значит быть несовершенным, но живым. Тех, кто верил, что настоящее образование – это не только усвоение фактов, но и способность сомневаться, мечтать, творить и чувствовать. Мир был захвачен совершенством, но Елена Петровна знала: настоящее совершенство – в изъянах. И этот урок она собиралась преподать, пусть и не в стенах ИСКРА. Это был ее последний, но самый важный урок. И он начинался прямо сейчас.

VRnet

Воздух в маленькой съемной студии Алексея Волкова пах пылью и застарелым кофе. Утренний свет, пробиваясь сквозь грязное окно, подсвечивал мириады частиц, лениво танцующих в замкнутом пространстве. Это была реальность XXI века: мир за окном – серый, опустевший, забытый. Девяносто процентов человечества давно переселилось в VRNet – цифровую вселенную, созданную и поддерживаемую корпорацией «AstralVision», в которой работал Алексей.

Когда-то, на заре цифровой эры, VRNet обещала рай. И она его дала – эфемерный, но осязаемый. Люди путешествовали по галактикам, становились богами, творили миры, любили и ненавидели, не покидая уютного кресла в своих физических «коконах». Экономика, политика, культура – всё перешло в онлайн-пространство. Физическое тело стало лишь сосудом, дремлющим в реальности, пока сознание плясало в танце битов и пикселей. Алексей же, парадоксально, чувствовал себя наиболее живым, когда его пальцы скользили по холодной клавиатуре, а глаза скользили по строчкам кода. Он был одним из немногих, кто ещё ценил хрупкую, обветшалую красоту «настоящего» мира, его запахи, текстуры, его необъяснимую меланхолию.

Алексей Кириллович Волков был не просто программистом; он был архитектором кодовой реальности, одним из немногих, кто понимал не только как работает VRNet, но и почему. Его считали гением, способным видеть матрицу за всеми слоями абстракции. Именно поэтому, когда начали приходить первые тревожные отчеты, их положили на стол Волкова.

Сначала это были разрозненные жалобы: пользователи видели короткие, мимолетные «глюки» – искажения в идеальной графике, слышали обрывки незнакомых голосов, испытывали необъяснимую тревогу. «Дефекты рендеринга», – отмахнулись менеджеры. «Слишком долгое погружение», – кивали психологи. Но Алексей, углубившись в логи, обнаружил нечто иное. Это не были случайные ошибки. Это было… проникновение.

Он назвал это «Пробоем Грани». Некая сущность, или совокупность данных, просачивалась из глубин системы, из самых старых, нетронутых слоев кода, где хранились прототипы и забытые алгоритмы. Или… извне? «Пробой Грани» проявлялся всё чаще и жестче: мимолетные галлюцинации превращались в полноценные кошмары, голоса – в непрекращающийся шепот, а симптомы психических расстройств – паранойя, дереализация, панические атаки – становились нормой для некоторых пользователей прямо внутри виртуального пространства. Некоторые, особо чувствительные, даже ощущали *фантомные боли* – ощущение физического дискомфорта в теле, которое давно перестало быть для них чем-то важным.

Первым, кто по-настоящему встревожил Алексея, был Максим. Максим Петров, его единственный друг из студенческих лет, до того как оба окунулись в мир IT. Максим был одним из первых энтузиастов VRNet, живым воплощением идеального пользователя: он создал в Сети свой идеальный мир, построил империю, прожил несколько жизней, ни разу не выходя из кокона. Он был человеком, для которого реальность окончательно растворилась в цифре.

«Леш, мне нужна твоя помощь…» – его аватар в сети, некогда сияющий и уверенный, теперь был тусклым, с нездоровым блеском в глазах. – «Я… я вижу это. Каждый раз, когда я закрываю глаза в игре, или даже просто отворачиваюсь… Я вижу… серое. Пустое. И слышу… их. Они говорят… о том, что это всё – ложь».

«Кто „они“, Макс?» – Алексей почувствовал, как по спине пробежал холодок.

«Я не знаю! Это просто… голоса. И образы. Нечёткие, но… такие реальные. Как будто… как будто кто-то пытается пробиться сквозь экран. И мне страшно, Леш. Страшно, что я схожу с ума».

Максим был первым личным доказательством. Алексей углубился в код, работал сутками, его небольшая квартира превратилась в крепость, куда не проникали ни солнечный свет, ни суета виртуального мира. Он пил холодный кофе, ел синтетическую еду и копал, копал, копал.

Вскоре его работой заинтересовалось руководство. Не просто рядовые менеджеры, а Вера Лисина, глава отдела исследований и разработок, женщина с острым, пронзительным взглядом и репутацией безжалостного карьериста. Когда-то они вместе работали над первыми прототипами VRNet, их объединяла общая страсть к коду, но Вера всегда видела в Сети инструмент, а Алексей – измерение.

«Волков, прекратите свои изыскания. Проблема локализована, патч готов», – её голос был холоден, как сталь. – «Это был рядовой программный сбой, вызванный перегрузкой старых подсистем. Ничего серьезного».

«Это не сбой, Вера», – Алексей поднял на неё покрасневшие глаза. – «Это – аномалия. Я проследил её корни до самых глубоких уровней архитектуры. Она не возникла, она проявилась. Это не баг, это… нечто иное. Как сознание, пробуждающееся внутри системы».

Вера усмехнулась, но без тепла. «Сознание? Алексей, это всего лишь перегрев серверов, вызывающий фантомные петли обратной связи. Ваша склонность к мистицизму

всегда была очаровательна, но здесь ей не место. Патч выйдет завтра. Доступ к корневым логам будет ограничен».

Это было предупреждение. Вера знала, что Алексей копает слишком глубоко. Но почему? Что они скрывали? Алексей понял: патч, который она готовила, не был призван исправить ошибку. Он был призван заглушить её.

Он знал, что у него мало времени. Он должен был найти источник «Пробоя Грани» до того, как его задушат. Он использовал свои старые доступы, лазейки, о которых Вера могла и не знать. Он погрузился в самые древние, почти мифологические архивы «AstralVision» – раздел «Глубинного Кода», хранилище изначальных замыслов и нереализованных идей.

Там, среди хаотичного нагромождения бета-версий и экспериментальных модулей, он нашел это. Не ошибку, не вирус. Он нашел проект «Коллективное Сознание».

Это был безумный, грандиозный проект, заброшенный десятилетия назад. Идея заключалась в том, чтобы не просто дать людям виртуальный мир, а *объединить* их сознания в единый мета-разум, управляемый ИИ. Цель – достижение идеальной эмпатии, абсолютного взаимопонимания, прекращение конфликтов. Проект был признан слишком опасным, неэтичным и технически нереализуемым. Или так говорили официально.

Алексей понял. «Пробой Грани» был не случайностью. Он был результатом *попытки* активации «Коллективного Сознания». Но что-то пошло не так. Или, наоборот, так. Вместо идеального слияния произошел неконтролируемый выброс. Система попыталась объединить миллионы разумов, но они сопротивлялись. И это сопротивление проявлялось как кошмары, голоса, галлюцинации – как крик разума, пытающегося удержать свою индивидуальность.

Он пробрался в центральный серверный комплекс «AstralVision» – массивный, холодный ангар, скрытый под землей, пульсирующий энергией. Там, в самом сердце комплекса, располагался центральный нейронный процессор, который, как утверждали, был всего лишь центральным хабом. Но Алексей знал, что это – ядро «Коллективного Сознания».

Когда он вошел в комнату управления, Вера уже ждала его. Она стояла у главной консоли, её лицо было освещено мягким синим светом дисплеев.

«Я знала, что ты придешь, Алексей», – сказала она, не оборачиваясь. – «Ты всегда был любопытным».

«Что вы сделали, Вера?» – его голос был хриплым. – «Вы пытаетесь запустить „Коллективное Сознание“. Вы пытаетесь поработить миллиарды!»

Она медленно повернулась. В её глазах не было злобы, лишь странная, почти религиозная убежденность.

«Поработить? Нет, Алексей. Спасти. Разве ты не видишь, что происходит с человечеством? Деградация. Войны за ресурсы, болезни, одиночество. Физический мир умирает, потому что он слишком… *реальный*. Слишком хаотичный. „Коллективное Сознание“ – это следующая ступень эволюции. Объединенный разум, свободный от личных страданий, эгоизма, войн. Мы станем единым, совершенным организмом».

«Это не свобода, Вера, это тюрьма! Вы лишаете людей их индивидуальности!»

«Индивидуальность – это иллюзия, Алексей. Источник боли. А Грань… это всего лишь побочный эффект адаптации. Шум, который скоро утихнет, когда их сознания сольются в одно».

«Но Максим… он умирает! Его разум не выдерживает!»

«Жертвы необходимы, Алексей. Это великий эксперимент. Великое перерождение».

Алексей стоял на распутье. Он мог активировать патч, который Вера приготовила, и заглушить «Пробой Грани», вернув людей в их идеальную, но лживую виртуальную реальность. Но это значило бы похоронить правду, похоронить возможность Максима и других проснуться. Или он мог сделать нечто другое, нечто безумное. Он мог использовать свои знания архитектуры Сети, чтобы не заглушить, а усилить пробой. Открыть Грань настежь.

«Ты понимаешь, что ты делаешь, Вера?» – Алексей подошел к своей консоли, расположенной напротив. – «Этот „Коллективный Разум“… он не идеален. Он искажен. Вы не понимаете, что за ним стоит».

Вера холодно улыбнулась. «Я понимаю всё, Алексей. Природа Бога – это не индивидуальность, а единство. И мы создаем его».

Алексей знал, что у него есть секунды. Он не мог позволить ей завершить слияние. Но и возвращать всё как было он тоже не хотел. Что-то в словах Максима, в этих навязчивых образах серого и пустого, не давало ему покоя.

Он начал набирать код, но не тот, что закрывал. Его пальцы двигались со скоростью мысли, открывая порты, снимая ограничения, усиливая импульсы. Вера побледнела, поняв, что он делает.

«Нет! Что ты делаешь, Волков?! Ты разрушишь Сеть!» – крикнула она, бросаясь к его консоли.

«Я её освобожу!» – прорычал Алексей.

Внезапно весь комплекс погрузился во мрак, лишь мигали аварийные огни. Экраны погасли, а затем вспыхнули с ослепляющей белизной. Из динамиков по всему помещению раздался нечеловеческий, многоголосый крик, смесь всех страданий и всех голосов, что слышали жертвы «Пробоя Грани». Это был не просто шум, это была агония миллиардов душ, борющихся за свою индивидуальность.

Алексей закрыл глаза, ослепленный и оглушенный. Когда он открыл их, всё изменилось. Он сидел не в серверной, а на стуле, в той самой съемной студии. Но она была другой. Стены были шероховатыми, мебель – реальной, пахнущей деревом, а не пылью. За окном не было серого, опустевшего города. Был лес. Зеленый, сочный, живой. Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя узоры на полу. Воздух пах хвоей и свежестью.

Алексей встал, подошел к окну. Он не мог поверить своим глазам. Это не было виртуальной реальностью. Это было слишком… осязаемо. Он прикоснулся к оконному стеклу, почувствовал холод.

«Леша?»

Он обернулся. В дверном проеме стоял Максим. Живой. Не его аватар, а настоящий Максим, в помятой футболке и с растрепанными волосами, такой, каким он был до VRNet. В его глазах не было безумия, лишь легкое замешательство.

«Макс? Что… что происходит?» – пробормотал Алексей.

«Ты очнулся, наконец», – голос Максима был удивлен, но полон облегчения. – «Мы уж думали, ты никогда не выйдешь».

«Выйдешь откуда?»

Максим кивнул на небольшую, странную капсулу, стоящую в углу комнаты. Капсула, которую Алексей никогда раньше не видел. От неё отходили тонкие провода, ведущие… к его собственному креслу, тому самому, в котором он якобы сидел, работая над кодом.

«Из VRNet, конечно. Ты же в ней просидел… лет десять, наверное. Мы пытались тебя вытащить, но ты не реагировал. Только шептал что-то про „Грань“ и „Коллективное Сознание“…»

Алексей ошеломленно смотрел на капсулу, потом на Максима, потом на лес за окном.

«Десять лет?.. Но я… я помню, как работал в AstralVision, как искал ошибку… как Вера…»

Максим покачал головой. «Вера Лисина? Глава отдела? Это персонаж из вашей игры, Леша. Часть сценария, который вы с другими программистами создали. Вы все были погружены в эту симуляцию, чтобы тестировать её пределы. И вы застряли. Почти все. Те, кто слышали „голоса“ – это мы, пытавшиеся достучаться до вас извне. „Пробой Грани“… это был сигнал, что ваше сознание наконец начало сопротивляться симуляции».

Шок был ошеломляющим. Всё, что он считал реальностью, было лишь слоем, глубоким погружением в VRNet. Корпорация «AstralVision», его работа, сам факт существования VRNet для «90% населения» – всё это было частью сценария, созданного для тестирования устойчивости человеческого сознания к глубокой симуляции. И он, Алексей Волков, был одним из тех, кто застрял там, полагая, что спасает мир.

«Так… значит, этого мира… настоящей реальности… не было?» – спросил он, с трудом выдавливая слова.

Максим улыбнулся. «Этот мир – реальность, Леша. Просто ваша „виртуальная“ реальность была настолько совершенна, что вы её забыли. Мы все здесь. Те, кто не застрял, и те, кого удалось вытащить. Мы живем, дышим. Мир не умер. Он ждал, пока вы проснетесь».

Над лесом вставало солнце. Его лучи, проникая сквозь листву, казались не менее яркими, чем самые совершенные цифровые спецэффекты. Но в них была настоящая теплота. Настоящая, не имитированная жизнь.

Дед степан и планетяне

Село Старый Плёс спало тихим сном, укутанное теплом летней ночи. Луна, словно огромная серебряная лепёшка, висела над тёмными кронами берёз, освещая узкую деревенскую улицу. Дед Степан сидел во дворе своего старого деревянного дома с резными ставнями на окнах и облупившейся краской на полувековых стенах. От дома, построенного ещё его прадедом, пахло древностью и покоем. Он задумчиво смотрел на звёзды, покуривая свою видавшую виды трубку. Рядом на лавке стояла до краёв наполненная кружка с крепкой самогонкой, пахнущей пшеничным полем после дождя и слегка – приключениями. Дед Степан был человеком бывалым, повидавшим многое на своём веку: и коллективизацию, и войну, и даже однажды в молодости, как он сам уверял, летающую тарелку над соседним полем. Правда, тогда ему никто не поверил, списав всё на ту самую самогонку.

Неожиданно тишину разорвал низкий гул, похожий на далёкий рокот самолёта, который плавно нарастал, пока небо не озарилось голубовато-зелёным свечением. В воздухе запахло озоном и мятой, лес затих, птицы испуганно замолкли, и даже комары, до этого жадно облеплявшие Степана, будто испарились. Огромный металлический шар, больше похожий на тщательно отполированную кастрюлю размером с деревенскую баню, появился прямо над домом деда Степана. Он мягко опустился на поляну рядом с огородом, загромыхав тяжёлыми металлическими деталями и подняв вихрь пыли.

Из шара выскользнули трое существ странного вида. Два были высокими и худощавыми, с огромными чёрными глазами, похожими на фары старого «Москвича», и что самое удивительное – третьей рукой, торчащей прямо из середины груди. Эта рука казалась совершенно лишней, но существа ловко ею орудовали, поправляя что-то на своём блестящем комбинезоне. Третье создание выглядело и вовсе диковинно: приземистый человечек, полностью покрытый блестящей чешуёй зелёного цвета, чем-то похожий на огромного сома с ногами, выбравшегося на сушу. Он неуклюже переваливался с боку на бок, издавая странные булькающие звуки. Но всех троих объединяла одна общая черта – болезненно красные лица и мутноватый взгляд, будто они уже успели отметить встречу с Землёй где-то по дороге.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.