Так умри как мужчина
И другие семейные чудеса
Нана Чарквиани

© Нана Чарквиани, 2025

ISBN 978-5-0067-9142-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Название этой книги – семейная реплика. «Так умри как мужчина» у нас означало не прощание, а короткий способ выключить нытьё и включить опору: встань, сделай нужное и живи. Не важно, кто ты по паспорту – это про хребет, а не про пол.

Перед вами не исповедь и не учебник. Это живые истории – смешные и нежные, временами абсурдные, но всегда правдивые. Городок девяностых, пятитысячная библиотека, папа, играющий Чайковского как последний аргумент миру, бабушка-майор с даром видеть наперёд, сосед Роби, который «умер, но не сразу», брат, прошедший через минное поле с букетом, дети, которые случайной табличкой «Осторожно: заминировано» отпугнули воров, и Испания, где на балконах кричат «Хотим спать!», а снизу отвечают «Хотим работать!». Чудеса тут упрямые: приходят в бытовых декорациях – как шоколадка «с неба» или «рука Божья» из резиновой перчатки над бродящим вином.

Я никого не учу жить. Я просто показываю, как мы справлялись: юмором, прямотой, любовью и способностью вставать после падений. Эти истории можно открывать в любом месте – как карманные фонарики: подсветил, улыбнулся, сделал один конкретный шаг. Если ищете оправдания, книга вряд ли пригодится. Если ищете опору – берите.

Имена где-то изменены, интонация – нет. Смейтесь вслух, если захочется. Плачьте – тоже можно. Главное – жить. А если вдруг накроет драмой, вспомните наш семейный рецепт: «Так умри как мужчина». То есть перестань умирать – и начни, наконец, жить. Начнём?

Глава 1. Нодар звонил

Я жила жизнью уставшей журналистки, из тех, что ночью редактируют, днём выживают, а по выходным размышляют о смысле жизни с чаем и отвращением. Газеты выходили, исчезали, и, как мне казалось, оставляли после себя только влажные следы на дешёвой туалетной бумаге времён дефицита.

Но однажды, когда я в очередной раз рухнула на кровать после долгого, как ощущение бессмысленности, дня, я услышала голос. Он был внутри меня, но звучал так отчётливо, как будто говорил кто-то рядом:

– Какого чёрта не звонит этот Нодар?

Я приподнялась на локтях и зависла в паузе. Нодар? Кто, прости господи, такой Нодар? Я ни с кем с таким именем не знакома. Никого не жду. Я, конечно, уставшая, но не до галлюцинаций…

Через день или два – всё повторилось. То же самое: усталость, диван, почти кома, и снова этот внутренний голос:

– Нодар! Ну где ты?!

На третий раз я уже в голос спросила у потолка:

– Да кто ты, НОДАР, мать твою, и чего ты мне не звонишь?!

И тут, как в греческой трагедии, вмешалась моя дочь. С милашной улыбкой и странной интонацией она встретила меня словами:

– Мам, а кто такой Нодар?

Я замерла. Жилы натянулись, как в момент перед взрывом.

– Что, прости?

– Ну… он тебе звонил. Сказал, чтобы я передала, что звонил Нодар.

Мир пошатнулся. Вселенная моргнула. Я села. Тихо. Медленно. Как персонаж, осознавший, что вся его жизнь – завязка романа с непредсказуемым финалом…

Глава 2. Минное поле, бабочки и портянки

У моего брата Резошки была душа лирика и тело солдата. В армии, где он служил медбратом где-то под Караязами, между уколами и маршировками, он умудрялся оставаться романтиком. Пока другие бегали с автоматами, он – собирал цветы и смотрел на небо, как будто оно когда-нибудь решит ему подмигнуть.

Однажды в выходной он пошёл на речку. Просто искупаться. Просто собрать маргаритки. Просто – как всегда. На его пути лежало огромное поле, но Резошка не унывал: он не ленился, он был одержим порывом. Пока шёл, собирал букет, увлекался бабочками, наблюдал за грызунами, а под конец даже встретил лису. Классика – «Колобок: ремейк».

Он добрался до реки, искупался, постирал портянки, развесил их у костра и, высушив душу на солнце, двинулся обратно.

Вернувшись в часть, не успел он переступить порог казармы, как на него налетел майор Перегуда – гроза всех форм и инструкций:

– Где ты был, Резо?!

– На речке, товарищ майор, – ответил он спокойно.

– Как ты туда добрался?

– Пешком, конечно. Пока летать не научился.

– ПО ПОЛЮ?!

– Ну да. А как же ещё?

И тут прозвучало:

– ЭТО ЖЕ ПОЛЕ ЗАМИНИРОВАНО!

И что ты скажешь тут? Резошка просто прошёл по заминированному полю. С букетом маргариток. С чистыми портянками. С лисой в памяти.

История, которую мы вспоминали годами. Но особенно она пригодилась моей средней дочери, когда преподаватель в университете дал задание – снять ролик по реальной истории.

Софья, вспомнив рассказ Резошки, сняла сцену и заказала настоящую вывеску: «ОСТОРОЖНО: ЗАМИНИРОВАНО».

Она получила высший балл. А табличка осталась дома.

И в тот день, когда воры вломились в наш дом и бросили всё, не взяв ни телевизора, ни даже столового серебра, на полу лежала та самая табличка.

Осторожно. Заминировано.

Клянусь – они в это поверили.

Глава 3. Подсвечник и печь

У нас был дом – не совсем дом, скорее крепость, наполненная родственниками, книгами и противоречиями. В нём жило всё: от философских кроликов до учителей иностранных языков. В доме был папа – угрюмый, своенравный и трагически одержимый своими ножницами. Он орал, как каракатица в панике, и играл Чайковского так, как будто в этом было его последнее слово миру.

Однажды он решил смастерить нечто великое. Весь двор превратился в «Мосфильм»: гвозди, доски, железяки, пыль, вдохновение. Мы думали, он строит как минимум космический аппарат. Но к вечеру он с гордым видом водрузил на пианино… подсвечник. Да, обыкновенный, деревянный, тяжёлый, неказистый подсвечник. И отправился спать – уставший, как только может быть человек, создавший предмет из ничего.

К этому времени проснулась мамина сестра. Она, как обычно, ругалась на отсутствие жара в печке и пошла её растопить. Печка задышала. Стало тепло.

Спустя пару часов отец вылез из комнаты, желая продемонстрировать миру своё творение. Он стал искать подсвечник, но не нашёл. А потом…

– ГДЕ МОЙ ПОДСВЕЧНИК?!

Оказалось, тётя, не подозревая, что держит в руках произведение гения, сунула его в печку – сжечь. И именно он так весело горел в тот вечер, создавая уют.

Отец молчал. Долго. Очень долго. Дольше, чем любая беременная пауза в драматургии.

Он объявил обет молчания и носил пластырь на губах. Его никто не просил. Но он был последовательный, как настоящий монах печального ордена.

Глава 4. Синтомицин и правда жизни

У нас в доме было много книг – пять тысяч. Полки до потолка, от пола до дивана. Когда мои дочки были маленькими, они использовали их как строительный материал для своих игр. Их любимая шалость – ловушки для взрослых.

У папиной сестры на тумбочке всегда стоял флакон синтомицина – она верила в его святость. Им лечили всё: от ожогов до душевной боли. Это была её личная мазь-панацея, и дети это знали.

И вот однажды они вылили содержимое тюбика, а вместо лекарства налили… клей ПВА. Цвет совпадал. Вязкость – тоже. Всё идеально.

И ночью тётя проснулась от приступа геморроя. Схватила драгоценный тюбик и, не включая свет, намазала, что полагается.

И тут… всё СЛИПЛОСЬ.

Серьёзно.

Как советская бюрократия. Как дверь, которая никогда больше не откроется.

Но – внимание! – геморрой прошёл!

С тех пор она не решалась ничего мазать, но веру в синтомицин потеряла не до конца. Просто на всякий случай держала ещё йод и уксус.

Глава 5. Умри как мужчина

Мой отец, Гурам, был человеком экзальтированным. Его любимый жанр – драматизация всего. Даже простуды.

В один прекрасный день у него поднялась температура – 37.2. Всё. Трагедия. Апокалипсис. Он лёг в кровать, закутался в шарфы и начал стонать, как древнегреческий герой, раненый в область души.

– Валюша… – звал он маму с такой интонацией, будто в этом призыве заключена последняя просьба умирающего.

– Принеси чаю… подушку… открой окно… закрой окно… вызови попа… нет, лучше музыканта…

А потом, когда уже все на стенку лезли от его стенаний, спустилась его сестра – та самая, с приклеенной задницей в прошлом.

– Гурам, что с тобой?

– Я умираю, Медея… Скоро ты будешь рыдать над моим телом…

– Умираешь? – переспросила она, закатывая глаза. – Так умри как мужчина.

И ушла.

Он лежал молча ещё час.

Температура, к слову, спала сама.

Глава 6. Интервью века

Редактор дал мне задание – взять интервью у полковника. Но не простого. У него в машине, в Мцхете, застрелили заместителя ЦРУ. Это звучало как начало романа Ле Карре, только с хинкали и пробками на трассе.

Я достала его телефон, уговаривала почти неделю, и он согласился.

– Приеду в 7. Белая машина. Жду у редакции.

Я, при параде, выхожу из редакции. Вижу белую машину. Сажусь на заднее сиденье. Мужчина поворачивается и говорит:

– Куда едем?

Я, полная профессионального вдохновения:

– Куда скажете!

Я же думала – сейчас поедем в кафе, поговорим, раскрою заговор века…

– И сколько мне это удовольствие обойдётся? – спрашивает он с ноткой скуки.

Я возмутилась:

– Вы что себе позволяете?! Я взяток не беру!

Он замолчал. Подумал.

– Серьёзно? Вы правда не берёте деньги?

Тут у меня зазвонил телефон.

– Калбатоно¹ Нана, – услышала я в трубке. – Я ждал полчаса. И уехал. – Это был полковник.

А я… сидела в такси. Просто в такси. Готовая раскрыть мировую аферу.

Глава 7. Шоколад с небес

Я была молодой и жутко уставшей от того, что мир не спешит сбывать мои мечты. Мне хотелось чудес. Не просто хотелось – я требовала чудес, как уставший посетитель требует вернуть деньги за билет в театр жизни.

Мне дали три дня отдыха. Я поехала домой, в город детства – туда, где всё ещё были мама, папа, тёти, брат, Роми Шнайдер – собака с глазами, как у актрисы, и кролик-философ Тяпа. Всё родное, всё слегка запылённое, как прошлое в альбоме без обложки.

Сидела я во дворике, читала Камю, думала о бессмысленности всего – и захотелось шоколадки. Такой, простой, чтобы хоть какая-то радость. Я подняла глаза к небу и тихо сказала:

– Если ты есть… ну скинь мне шоколадку. Я поверю.

И не успела я сомкнуть губы, как – бах! На голову падает маленькая шоколадка. Прямо в темечко.

Я застыла. Пауза. Сердце. Гул. Тишина. И потом – дикий вопль:

– Мамочки! С неба шоколадка упала!

Я уже готова была основать собственную религию. Мне казалось, что сейчас из кустов выйдет бородатый магистр со словами: «Ты достойна».

Но с балкона выглядывает она. Софья. Моя дочь. Разрушительница иллюзий. С лицом, от которого вянут кактусы.

– Мама, ты что, дура или взбесилась? Это мой воздыхатель. Я его к себе не подпускаю, и он кидает подарки со стороны улицы.

Шоколадка в руке. Камю на коленях. Чудо отменяется.

– Съешь и приди в себя, – сказала она.

И ушла. Как редактор судьбы, который вычеркнул абзац божественного вмешательства.

Я съела. И всё равно верила. Потому что даже если небо ошиблось адресом – оно откликнулось.

Глава 8. Я умер, но не сразу

В нашем квартале жил Роби. Красавчик, бабник, лжец, программист и полуангел. Из тех, кто мог бы взломать базу Пентагона и при этом спросить:

– Ну а что, если любовь – это просто плохой алгоритм?

Он звал всех в ЗАГС. Каждую. Это был у него жест рыцарский, символический – и совершенно не обязывающий. Все смазливые девчонки квартала хотя бы раз побывали у него в неофициальных невестах.

Он пил яростно, любил компьютер так же нежно, как и выпивку, и регулярно проигрывался в слоты. Но соседом был неплохим: если был трезв – помогал сразу, если пьян – полз в нужном направлении. Упорно, как герой на закате.

И вот однажды он пропал. А потом появился – и с гордостью заявил, что у него было видение.

– Напился я, – говорит, – один, дома. В стельку. Уснул. Просыпаюсь – кто-то в дверь стучит. Я, с похмелья, еле живой. Подкрался к двери, смотрю в глазок – а там… крышка от гроба. Напротив. На стене. Я подумал: всё. Я помер.

А потом думаю – стучат. Зачем стучат? Я же дух, бестелесный! Что, по-вашему, мне отвечать? «Покойник дома»? Или это пришли – днём, чтобы в гроб меня затолкать, как вампира? Не-е-е. Я не сдамся! – решил он и пополз обратно в спальню. Но… жажда. Не жизни. Алкоголя. Он собрался, как мог. Доплёлся до двери. И открыл её, как Патрик Суэйзи в Привидении.

Влетает очередная его жена – та, что последние дни кричала ему через дверь, а он в ответ орал, что его нет.

– Роби! Господи! Сосед умер, у них поминки! Им стулья нужны! А ты даже в глазок не выглядываешь!

Он, потрясённо:

– Подожди… Я жив?

– ПОКА ЖИВ! – сказала она. И фыркнула так, как будто подписала ему отсрочку от загробного призыва.

Мы эту историю вспоминали каждый раз, когда видели Роби с бутылкой и новым ЗАГСом в глазах.

Он всё ещё жил. Временно. Но уверенно.

Глава 9. «Я Рамблу потерял»

Первый раз я уехала за границу, когда мне уже не было пятнадцать, но сердце билось так, будто я сбежала с урока географии прямо в Европу. Мы ехали на автобусе, пересекали Турцию, Болгарию, Венгрию, Австрию, Германию, Италию, Францию…

У подножья Альп сияли озёра, моросил дождь, а высоко в горах не таял снег. В Италии мы пили кофе в деревушке, где бармены были похожи на святых, только с эспрессо. Всё было новым, невероятным – и я, вышедшая впервые за границу после совка, буквально ощущала, как трещат старые представления о мире.

А потом – Испания. Валенсия. Тёплая, ветреная, яркая, как пощёчина от любви. Мы объездили почти всю страну: мельницы Дон Кихота, музей Эль Греко, дом Гауди, святое семейство, сидр в Астурии. Мы смеялись, дурачились, прыгали в бассейны, купались по очереди, пели, танцевали, ругались, покупали дурацкие вещи для туристов и были счастливы.

В Толедо, прямо на центральной площади, когда я открыв рот любовалась старинным храмом, мальчики из ансамбля стибрили у местных торговцев… брелоки для ключей от машин. Полиция нас задержала. Меня обыскали – нашли только сменные трусики. Нас предупредили, что мы теперь криминальная группа европейского масштаба… и отпустили танцевать. Потому что был концерт.

Руководитель концерта после инцидента собрал всех и заявил:

– Если уж крали – не могли сделать это НЕЗАМЕТНО?!

Через месяц я вернулась домой совершенно другой. Всё внутри было перевернуто – культурный шок, расширенное сознание, и мысль: «Я вернусь. Навсегда.»

Через четыре года я уехала снова. Уже не туристкой, а работать – в маленький городок под Барселоной. Там я познакомилась с Тикой, младше меня на 25 лет. До сих пор зовёт меня «Гого»,² живёт теперь в Аликанте, а тогда… мы были почти без денег и вечно в приключениях.

Однажды, с 12 евро на двоих, мы поехали «развлечься» в Барселону. Купили хамон, хлеб, воду и пиво. Пропустили последний поезд. И остались ночевать у моря, в парке. Сидели под огромным деревом, которое, казалось, росло вниз головой. Пили. Смеялись. Болтали.

И тут к нам подошёл парень.

– Простите, может, кто-то из вас знает русский?

Я, тронутая до глубин, ответила:

– Я знаю. Что случилось?

Он вдруг завопил:

– ПОМОГИТЕ! Я РАМБЛУ ПОТЕРЯЛ!

Я чуть не задохнулась от смеха. Он стоял – потерянный, как надежда на бессмертие. В стране солнца и музыки он – потерял Рамблу. И вот тогда я поняла: всё. Я не просто приехала, я приключилась.

Глава 10. Ту иха из муй гуапа

После второй поездки в Испанию я перебралась в Аликанте, и подруга определила меня работать у пожилой сеньоры Марии. Та жила в деревушке Аспе, весила килограммов 140, ноги её не слушались, но в остальном – была женщина огого! Каждое утро и вечер у нас был целый ритуал: смена памперсов, выбор серёжек и наряда, умывание, макияж – без помады Мария в бар не выходила.

Она сидела в коляске, я её тащила – а я весила треть от её веса. Но мы ехали в бар. Обязательно. Там она угощала меня кофе, а потом отпускала бродить по деревне, пока она обсуждала местные дела с барменами и соседями. Я ходила как потеряшка, язык не знала, чувствовала себя лишней, немой, чужой.

Но Мария догадывалась. Она меня учила: tirar la basura, apagar la luz, muy bien, cuánto vale. Милая, гигантская, решительная – как грузовик, который везёт обаяние и памперсы.

Однажды она сказала:

– Сегодня в баре работает молодая русская девушка, поговоришь с ней!

Я обрадовалась, побежала. Девушка – да, красивая. Но не русская. Полячка. Звали её Сильвия. Но… мы поняли друг друга.

– Тяжко, – сказала я ей.

– Розумею. Родина? – спросила она.

Да, частично. Остальное – это тоска, одиночество и отсутствие нормальных слов.

У Марии было много дочерей и один сын, Антонио. Только он считал, что он – Виктория. Красил губы, носил обтягивающие леггинсы, пел великолепным, сильным голосом. Был очень добрым. И – очень смешливым.

Над ним подшучивали. За спиной называли «мариконе», что меня выводило из себя. И как-то я, вся в испанском как из мешка, сказала Марии:

– Es normal. Es perfecto. Tu hija es muy guapa! No digas así. «Maricone» – es no verdad!³

Мария чуть не прослезилась. Виктория меня полюбила. Всем сердцем. Навсегда.

И когда я уезжала из Аспе – она подошла, молча сняла со своей руки браслетик из натуральных камней и надела мне на запястье:

– Para suerte, – сказала. – На счастье.

И я поехала дальше. С браслетом.

И уже не одна.

Глава 11. Mañana será otra mañana

Это может показаться странным, но я знаю – Испания ждёт меня.

Это страна, которая не даст тебе впасть в депрессию. Где, даже если ты немая, неуклюжая, потерянная – тебя всё равно кто-нибудь возьмёт за руку и отведёт в музей Прадо. Где тебе скажут:

– No te preocupes. Mañana será otra mañana.

Не волнуйся. Завтра будет другое завтра.

Когда я вернулась в Аликанте, меня ждала другая работа. Другая Мария – вторая великая испанская королева на колёсах – и её сын Томас. Томас жил припеваючи на деньги, выигранные в грандиозной лотерее, но тратил их с достоинством и вниманием.

Он платил мне 50 евро в день за готовку – «как в ресторане», как он говорил – и за порядок в доме. Я присматривала за Марией, и у меня была отдельная комната с огромным телевизором, библиотекой и правом на бесконечный кофе. Единственное правило – не трогать последнюю бутылку пива в холодильнике. Это было свято.

По вечерам, когда Мария уходила спать, мы с Томасом сидели на кухне, смотрели футбол и «разговаривали». Он интересовался Грузией, поражался тому, что я не пью и не курю (я курила, но в парке – это ведь не считается, да?).

Днём мы с Марией ездили в Меркадону. Я приносила чеки, а Томас их демонстративно выбрасывал, как будто хотел сказать: не интересует, сколько ты стоила – важно, что ты есть.

На четвёртый день он подошёл ко мне и сказал:

– Останься с нами навсегда.

Но я не могла. У меня был обратный билет. В телефоне. Электронный приговор. Томас не стал уговаривать. Просто не выпил пива в тот вечер. Просто записал мне свой номер. А потом проводил до двери и сказал:

– Если ты когда-нибудь вернёшься в Испанию… знай: у тебя тут есть дом. Mi casa es tu casa⁴.

И я поверила. Потому что это была правда. Потому что он сказал это на языке, который не требует перевода.

Глава 12. 17 лет путешествий с Верленом

У отца был друг детства по прозвищу Пушкин. Не за стихи. А за кудри. Как у арапа царя Петра. И за любовь к поэзии – между делом. Между тюрьмами. Между «экспроприациями».

Он был вором в законе. Отсидел 17 лет. Где-то в Сибири. – Брюлики собирал, – как говорил отец.

Я встретила его впервые, когда мне было 16. Он вышел из машины, высокий, чёрный, кучерявый, как чёрт, и спросил:

– Ты дочка Гурама?

– Да, – сказала я, готовая в случае чего кусаться и звать на помощь.

– Скажи ему, что Пушкин вернулся из 17-летнего путешествия.

Я передала. Отец смеялся так, что в доме дрожали книги. Потом Пушкин стал приходить в гости. Садился в библиотеке. Попивал чефир. Читал Есенина. Иногда Верлена. Реже – Рембо. Всегда грустил. Даже когда улыбался.

Однажды отец сказал:

– Пойдём в кино?

Шёл итальянский двухсерийный фильм: «Признание комиссара полиции прокурору республики.»

– Не могу, Гурам, – вздохнул Пушкин. – Два с половиной часа сидеть на одном месте – это выше моих сил.

Отец посмотрел на него и сказал с той самой ухмылкой:

– А я-то думал, ты умудрился просидеть 17 лет на одном месте…

Глава 13. Майор и ведьма

У моей бабушки с маминой стороны был дар. Точнее – ДАР. Точнее – дар, умноженный на удостоверение майора. В молодости она служила в колонии. Не «детской», не «легкой» – а самой что ни на есть мордоворотской. Там сидели криминальные авторитеты, которые вели себя сдержанно, когда она входила в помещение.

Бабушка могла глазом выстрелить так, что даже татуировка на груди начинала потеть.

А ещё она умела предсказывать будущее. На картах. Серьёзно. Без шарлатанства. Просто смотрела и говорила, как есть. Иногда так, что мурашки ползли до подмышек.

В тот день ко мне пришёл мой друг детства – Миша. Он был влюблён в смазливую украинку и страдал, как все поэты в период размножения. Мы кормили его бабушкиными хачапури, пока он не решился:

– Пусть она погадает. На картах.

Бабушка посмотрела на него. Помолчала. Разложила карты.

– Из-за девушки у тебя будут неприятности, – сказала она. – Оставайся у нас до завтра.

Миша побледнел. Он знал: остаться – значит не покурить травку. Потому что бабушка – майор. Она нюхала воздух, как собака Шерлока, и могла за одно «фу» превратить косяк в признание и перевоспитание.

Он ушёл.

Пропал.

До понедельника.

Когда позвонил – голос был как у человека, который только что вернулся с фронта.

– Помнишь, бабушка сказала?.. – начал он. – Так вот. Она ведьма. В Средние века ей бы гореть на костре.

Оказалось, что у подъезда его поджидали воздыхатели той самой смазливой украинки.

И набили ему морду.

Три раза.

По количеству карт в бабушкиной руке.

Глава 14. Мио белла фратело и великий художник Ренесанс

В первый раз я вышла замуж в 18. Конечно, это было ошибкой. Я была молодой, красивой дурой – но дурой начитанной, как все в нашей семье.

Брат учил итальянский в туалете и выходя, наставлял меня:

– Ну-ка, скажи: мио белла фратело…

Мы играли вместе: он – на фортепиано, как Ван Клайберн, я – на скрипке, как второклассница с похмелья.

Это продолжалось часами.

Отец Гурам даже посвятил нам стихи – на грузинском⁵, конечно:

Дочь моя Вивальди вдруг полюбила страстно,
Сын же Бетховена мучит, не затихая.
К тёще с досадой своей чуть не помчался гневно,
Мира и покоя я так просил, вздыхая.

Мама сидела, уткнувшись в тетради учеников, а бабушка-майор смотрела криминальные фильмы и комментировала:

– Ну вот и подавись своим золотом! Так вам и надо, проклятые! Забудем, да? Как спёрли у нас атомную бомбу, а потом на японцев сбросили! Смотри, целуются! Бесстыдники!

Такой была моя семья.

И вот в этот театр вошёл он.

Мой будущий бывший муж.

Ему было двадцать. Из языков – только родной грузинский и немного армянского – на уровне «дай прикурить» и «вот эта бутылка сколько стоит?»

Книги он не любил. Мысли тоже. Зато любил машины. И всё время выклянчивал у моего отца деньги на новую 09-ку.

Он наблюдал за нами долго. Смотрел, как мы играем Бетховена, ругаем американцев, печём хачапури, спорим о Камю и орём на кролика. И в какой-то момент решил блеснуть интеллектом.

Он встал. Поднял голову. И выдал:

– Нан… Ренесанс – он же был великий художник средневековья, да?

Тишина.

Кролик Тяпа фыркнул.

Отец вышел из комнаты, как будто воздух стал радиоактивным.

Мама машинально поставила не ту оценку в тетради.

Резо перешёл с Моцарта на Бетховена – экстренное переключение.

Бабушка завопила:

– Хачапури в печке!

Собачка Роми Шнайдер завыла.

А я… Я посмотрела на него. На его глаза, в которых светился… ну… свет. Как в коридоре перед сортиром. И сказала себе:

– Развод. Срочно. Пока не стал путать Импрессионизм с бактериями.

Глава 15. У подножья фонаря

Моя старшая дочь вышла замуж по любви. Но любовь, как известно, не всегда идёт с инструкцией. Зять… ну что сказать. Он похож на Гурама. Только артист. Профессиональный. И такой же хмурый, как ноябрь без кофе.

Он молчит. Если говорит – то сразу о тщетности бытия. Никаких «как дела», «что поешь» или «видела фильм?»

Только:

– Мы все обречены.

– Смысл растворён в тумане.

– Жизнь – унылый театр с плохо прописанным третьим актом!

Короче, король Лир без банковской карты.

Иногда, когда смысл не отвечает на звонки, он лакает всё, что найдёт – пиво, вино, водку – и бродит по ночным улицам, как Гамлет в халате.

И вот, в один из таких великих вечеров поиска смысла, он… потерялся. Позвонил жене, моей дочери:

– Помоги! Я не знаю, где я! Потерялся!

Анна, уже привычная к трагедии уровня «ломалась крышка от йогурта», отвечает:

– Хорошо. Скажи, где ты. Назови ориентир.

Он огляделся. Поднял голову. И с пафосом Сенеки:

– Я стою у подножья уличного фонаря.

Пауза.

Анна (в голос):

– У какого?! Это Тбилиси, тут этих фонарей, как грехов у кающегося!

Но мы всё-таки его нашли.

Он пришёл домой, сел рядом со мной. Я как раз переводила юридический текст. С грузинского на русский. Очень тяжёлый. Очень скучный. Очень несовместимый с поэтической истерикой.

Он обиделся:

– Почему ты со мной не разговариваешь?

– Я тебя слушаю, – ответила я. – Сейчас у тебя монолог.

Он начал. Словесный ураган. Предатели. Суки. Мрак. Человечество – мясо без соуса. Все кругом говно.

Я слушала. Молча. Потому что, ну… там не было вопроса.

Он закипел:

– Почему ты ничего не говоришь? У тебя нет своих умозаключений?!

А я в этот момент пыталась перевести одну непереводимую фразу, и когда он перебил меня в третий раз – сорвалась.

Я сказала:

– Конечно есть. Какого хрена ты жалуешься на жизнь? Самого Христа предали. А ты кто такой, твою мать?!

Он замолчал. Потом ушёл… и кажется, пошёл пить чай. С галетами. Без ренессанса.

Глава 16. Автоматы и мята

90-е годы. Мрак, голод, страх и аромат керосина в каждой морщине. На улицах – типы с автоматами и без причин. Вечером начинается комендантский час, чтобы ты, не дай бог, не начал чувствовать себя гражданином. В стране – гражданская война. Люди в основном голодают. Причём с философским выражением лица.

Чтобы достать хлеб, надо встать в очередь с вечера и до утра стоять, как дурак. Иногда стоять – это всё, что ты можешь себе позволить. Света нет. Газ? Ха-ха. Газ был в позапрошлой жизни. Мы с подругой, тоже Нана, сидим в моей однокомнатной квартире, в районе, который даже по меркам 90-х был, скажем мягко, не мечтой.

Пьём чай. Точнее, горячую воду с мятой, которую я отжала у соседа из огорода. Секретная операция. Говорим только о великом: – Вот бы сейчас поесть.

Я вешу 45 кг и чувствую себя воздушной субстанцией. Подруга – 50, но там чисто от отёков, не радуйтесь. И тут… чудо. Влетает наш сотрудник Гия. У него есть машина Москвич и папа-винодел. Значит, он не опух.

– Девочки! Едем есть! За мой счёт! – сияет он, как фонарь, которому всё равно на комендантский час.

И вот мы в лучшем ресторане для иностранцев. Мы едим. Как будто не ели с конца Советского Союза. Заказали всё, кроме мебели. Тарелки пустеют быстрее, чем политические обещания.

Рядом – драка. Серьёзная. Мужики достают оружие. Гия, глядя на наш лимонад, вежливо предлагает: – Может, домой?

Выходим. И попадаем в перестрелку. Настоящую. Очереди. Крики. Паника. Время героизма! Мы ползём по асфальту в сторону машины, как три участницы конкурса «Мисс Антибаллистическая». Прикрываемся всем: сумками, бутылками, Гией. Он – наш бронещит.

Через 20 минут – в машине. Завелась! Гия включает «Осенние листья». Мы достаём пудру и губную помаду. Потому что даже если умираешь – умри достойно.

До комендантского часа остаётся полтора часа. Успеваем. Гия нас высаживает, как настоящий герой эпохи дефицита, подаёт руки, помогает выбраться.

– Ну что, девочки, хороший вечер получился, правда? Спокойный такой… – говорит он, как будто это был пикник.

И, что самое странное, мы с этим абсолютно согласны.

Глава 17. Тенгиз, Лали и преступная группировка из шести друзей

У моего отца была молодость бурная, как чёрное море после дождя. И как у любого достойного участника кавказской хроники, у него была целая команда друзей: вор в законе Пушкин (кудрявый, с поэтическим уклоном), предприниматель Рафик (всегда в делах и тенях), крутой мужик Гено (у которого даже кашель был авторитетный), вечно хохочущий Гоги, таксист без денег Стасик и Артур, страдающий экзистенциально – ежедневно, с утра.

И просто Тенгиз. Без приставок, но с мечтой: найти такую девушку, которая не только никого не целовала до брака, но даже не здоровалась с мужчинами. Чистота должна быть не просто духовной – она должна быть физически подтверждаемой со справкой от соседей.

И нашёл он такую. Где-то в горной деревне, среди облаков и баранов, жил прекрасный цветочек Лали. Она была тиха, прекрасна, и, как выяснилось позже, не умела определять время по часам. Тенгизу это показалось плюсом – меньше знаешь, спокойнее живёшь. Он женился, привёз её в город, и все за них радовались. Пока однажды Лали не захотела холодильник.

Тенгиз, занятый ремонтом чьего-то двигателя, поручил дело друзьям. А зря. Потому что отправились они как на свадьбу – весело, шумно, с идеями.

Купили холодильник. Принесли. Включили. Ушли. А Лали смотрит – а он не холодит. Минута проходит, две. Где лёд? Где мороз? Где ветер из морозилки? Она в панике. Звонит друзьям Тенгиза.

Приезжает делегация, во главе с весёлым Гоги:

– Холодильник не холодит? Пфф… Да всё ясно! НЕТ АНТЕННЫ!

Лали, воспитанная, наивная и обожающая мужа, даёт 25 рублей – это были серьёзные деньги. Те в восторге, бегут, покупают антенну от телевизора. Возвращаются, ставят её НА ХОЛОДИЛЬНИК. Пыхтят, крутят:

– Так, разворачивай к горам, чтоб холод с Кавказа тянул! Нет, отсюда гор не видно – вон туда давай! Поставь – почувствуешь морозок в костях.

А пока они ставили, холодильник, как положено, заработал.

Лали счастлива. Мигом – домашнее вино, шашлык, слёзы радости. Все угощаются, все довольны.

И только через пару дней приходит Тенгиз. Видит антенну на холодильнике. Слышит, что за неё отдали 25 рублей.

– Я их всех УБЬЮ! – заявил он и ушёл из кадра, как джигит в закате.

Друзья прятались две недели. А Лали антенну не сняла. Говорила, что без неё вкус у огурцов не тот.

Глава 18. Рафик и вопрос государственной важности

Рафик был серьёзным человеком. Ну, насколько можно быть серьёзным, если ты в 80-х производишь верхнюю одежду под названием «роллинги» в подпольном цеху и притворяешься, что всё это – просто хобби между делом. Официально предпринимателей тогда не существовало, были «цеховики». Рафик – был король цеховиков.

Дом у него был как у министра эпохи Возрождения: люстры, которые могли убить при падении, ковры, где нога уходила по икры, дубовые стенки, в которых можно было потеряться, и сервизы с Мадоннами на чашках, которых никто не решался использовать даже на Новый год.

Но, как мы знаем, богатые тоже плачут. Жена Рафика – тихая, удобная женщина – ушла из жизни слишком рано. Рафик загрустил, а потом собрался и решил, что жениться надо… с умом. Выбор пал на Тамару Георгиевну – секретаря горкома, женщину властную, уверенную, с походкой политинструктора и голосом как гравий.

Тамара согласилась сразу. Потому что Рафик – это не просто мужчина, это мужчина с холодильником, люстрами и коврами. Свадьба была такая, что даже повара плакали. Пир длился неделю, как положено – с грузинскими тостами, песнями, рюмками и тремя комами риса в животе.

И вот настал момент истины – первая брачная ночь. Всё прошло… ну, скажем так, официально. Потом Тамара Георгиевна уснула, как будто у неё завтра заседание. Рафик остался один, в кровати размером с однокомнатную квартиру.

Он ворочался. Сначала час. Потом два. Он перепробовал всё: включил телевизор – шло фигурное катание, посмотрел. Не помогло. Поел остатков со свадьбы – ничего. Прогулялся по двору – пустота. Даже открыл «Историю Грузии» – но Грузия его тоже не спасла.

И тут он не выдержал. Вернулся в спальню. Постучал по плечу жены, вежливо:

– Калбатоно⁶ Тамар… вы спите?

Тамара не открывая глаз, ответила сухо:

– В чём дело, товарищ?

Рафик посмотрел на неё с тоской, с глубинной болью человека, который построил империю из дуба и шерсти, и произнёс:

– Я вас беспокою… по тому же вопросу.

А что тут скажешь?

Любовь – это не когда огонь. Это когда даже после фигурного катания ты всё ещё надеешься.

Глава 19. Таксист Стасик и новелла «Война и мир»

Таксист Стасик, друг моего отца, был человеком специфического калибра. Его спрашивали:

– Как жизнь?

Он отвечал:

– Разве это жизнь?

Он обожал своё дело, но не зарабатывал ни копейки. Весь наш город его знал, и каждый, кто садился к нему в машину, в конце поездки обнимал, благодарил, но никогда – никогда – не платил.

– Спасибо, брат!

– На здоровье, милый!

Стасику не надо платить – он же как родной!

План по выручке в таксопарке он, естественно, не выполнял. И на очередной выволочке у директора сорвался:

– Все, кого я подвожу, целуют меня и уходят! Что мне, по-твоему, сдавать? Слюни в кассу?!

Директор промолчал. Возможно, подумал о поэзии народного хозяйства.

Стасик дружил с Артуром – человеком с хроническим экзистенциальным сбоем. Тот пил безбожно, но рвано, а в перерывах – ходил в библиотеку. Да-да. Не в рюмочную, а в библиотеку. Там он «погружался». Иногда – на несколько дней.

Однажды пропал. Потом появился, как дух из самогонного небытия. Стасик его увидел и, конечно, спросил:

– Ты где был?

– В библиотеке, – спокойно ответил Артур.

– А чё делал?!

– Читал новеллу «Война и мир».

Стасик завис. Потом взорвался:

– Бля буду! Если это новелла, то рассказ Чехова – телеграмма!

Глава 19. Марковка, или всё в порядке

Мой брат был музыкальным гением. В 17 лет он стал лауреатом премии Чайковского – и всё. На этом, как водится, гений закончился, а жизнь началась. Обычная. Без фанфар. Он работал тапёром в ресторане с рваными скатертями и ещё более рваными мечтами.

Когда гости просили что-нибудь вроде «Пирую с самого утра»⁷, он морщился, как будто ему предлагали сыграть на ложке о порог, и вместо этого играл Эрика Клэптона. Без слов, без объяснений. Просто Клэптон. В грузинском ресторане. В понедельник.

У него был друг – Серёжа Марковкин. Бывший спортсмен, а ныне просто Марковка. Они иногда злились на жизнь так сильно, что исчезали. На несколько дней. Без предупреждений. Без логистики.

Однажды проснулись… в чужой квартире. Не то чтобы они туда кого-то приглашали, просто не могли вспомнить, как туда попали. Хозяев не было. Сигарет – тоже. В холодильнике – килька на грязной тарелке, которую, казалось, уже несколько лет показывали в криминальной хронике как улику. Их передёрнуло от этого бутерброда без надежды, и они вылезли на улицу. Пошли бродить, как два инопланетянина после неудачного эксперимента: гравитация странная, воздух не тот, сигарет нет.

– Марковка, ты как? – спросил Резо, шевелясь, как медвежонок после зимней спячки.

– Чё-то холодно… – пробормотал тот. – А вообще… какой сейчас день, месяц… столетие?

И тут увидели прохожего. Ранний, серьёзный тип – шёл, как будто нес на себе груз культуры и минимальной зарплаты. Они остановили его, поздоровались вежливо, как два потерянных дворянина из XIX века:

– Извините, у вас не будет сигаретки?.. Двух?

Прохожий поморщился, но выдал сигареты, как будто подписывал разрешение на строительство чердака в жилом фонде.

– Это сейчас утро? – спросил Марковка с искренней надеждой.

Прохожий посмотрел на них с участием, как санитар на пациентов без карточек:

– Вечер. Я спешу. В доме культуры концерт. Через час. Лауреат премии Чайковского играет. Реваз. Ну, тот, которого у нас зовут Питерсоном! Вы, наверное, не слышали…

Резо и Марковка переглянулись.

Пауза. Атмосфера сгустилась.

– Ты забыл? – прошипел Марковка. – У тебя сегодня концерт, Резо!

И всё стало на свои места.

И ничего – всё в порядке.

Глава 20. ты мать Олега Кошевого

Весёлый Гоги – тот самый, что ставил антенну на холодильник Тенгиза и Лали, а потом прятался с остальными от разъярённого Механика – был сыном народной артистки Грузии. Да-да, самой настоящей, с орденами, автографами и трагедией в голосе.

Мать играла в местном театре, и каждый вечер уходила на спектакль, оставляя квартиру под ответственность Гоги. Он, как любой уважающий себя сын актрисы, пользовался этим культурным вакуумом – приводил домой подружек «на чай». Чай, как известно, – напиток многофункциональный. Иногда он переходил в шампанское, иногда – в экзистенциальный диалог, а чаще – в бурную деятельность без текста.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

(госпожа – груз.)

Вернуться

2

(девочка – груз.)

Вернуться

3

(Это нормально, твоя дочь прекрасна, не говори так, это неправда – исп.)

Вернуться

4

(Мой дом – твой дом – исп.)

Вернуться

5

(перевод звучит, как мольба о выживании в музыкальном аду)

Вернуться

6

(госпожа – груз.)

Вернуться

7

строчка из популярной застольной грузинской песни

Вернуться